Немцы перли волнами с самого утра. Эта — шестая, и я был рад новым пачкам патронов, которые принесли после пятой. Я лежал у амбразуры, в каменной щели, которую мы три недели долбили в скале — нормальных окопов выкопать местность не позволяет. Земли нет — один голый известняк, который не берет лопата. Кирка и молотки — вот наши орудия труда. Мы выгрызали позиции в камне, а тот мстил нам за это россыпями осколков в моменты попадания снарядов и пуль.

Петро лежал у соседней амбразуры с биноклем:

— Идут, — заметил он. — Опять по центру.

Я посмотрел в свой: серая цепь поднималась из балки, метрах в трёхстах. Не густо — после шести откатов враги уже не пёрли толпой. Шли грамотно, перекатами, прикрывая друг друга. Учёные.

Под Одессой было жарко, но здесь стало гораздо горячее. Это уже не румыны, это — настоящие немцы. Ученые, промытые пропагандой до точки невозврата, дисциплинированные, на кураже после успешного начала войны. Румыны воевали, потому что приказали. Немцы воевали, потому что умели и хотели. Каждый их накат был выверен. Каждый отход — тоже. Но и мы совсем не те, кем были в начале войны.

Семнадцатое декабря сорок первого. Второй день большого штурма. Они давили на нас уже двое суток, без передышки, волнами. Хотели к Рождеству взять Севастополь — я знал, что не возьмут. В этот раз — не возьмут. Знал и молчал, как всегда.

— Взвод! — крикнул я. — Без команды не стрелять! Подпускаем!

По цепочке передали — влево, к Ревазу, вправо, к Дёмину. Взвод замер. Двадцать шесть человек в каменных щелях, три отделения, растянутые на полтораста метров скалы.

Мой взвод.

Курсы младших лейтенантов при дивизии я закончил с отличием и не узнав ничего нового — два месяца сжали в полтора, потому что командиров не хватает катастрофически. Учили наспех: тактика взвода, уставы, топография, матчасть. Я почти всё это знал и так — из той жизни. Сидел на занятиях, изображал прилежного контуженного, который «вспоминает по ходу». Сдал на отлично. Получил кубарь в петлицу — один, эмалевый, младший лейтенант.

А взвод я унаследовал у Кулика — третий. Родной.

Цепь подошла к двумстам метрам.

— Дёмин! — крикнул я вправо. — Твои по правому склону, по плану!

— Понял, — донесся привычно-спокойный ответ.

Дёмин — командир первого отделения. Зовут Степаном, сам из Тулы. С оружейного завода в войска добровольцем ушел. Не пускали, у станка-то кто-то тоже стоять должен, но «бронь от мобилизации» в случае Степана проиграла желанию воевать. Молчун, каких поискать — говорил мало, веско, будто обтачивая каждое слово на станке. Воевал на Финской, нюхал порох ещё когда я — то есть Васька-реципиент — в детдоме сидел. Будь я просто молодым летёхой, могли бы возникнуть проблемы с субординацией, но моя репутация, полагаю, позволит и ротой начать командовать без сопротивления с ее стороны.

— Реваз! Левый!

— Вах, командир, не учи дорогой, всё сделаю как надо! — донеслось слева, бодро, с акцентом.

Реваз Бараташвили. Командир второго отделения. Грузин из-под Телави, винодел, лет тридцати пяти, чёрный, усатый, громкий. «Вах, дорогой», «слушай, дорогой», байки про родню на полчаса, песни вечерами — весь набор. Поговорил с бойцами, посмотрел — за балагурством у Реваза прятался холодный расчётливый ум. Балачка кавказская была у него вроде маски — удобно, когда тебя считают простаком.

— Реваз, не болтай, работай!

— Уже работаю, командир!

Сто пятьдесят метров.

— Огонь! — заорал я.

Взвод ударил разом. Винтовки, два пулемёта — один у Гонтаренко в третьем, бывшем моем, а ныне — просто третьем отделении, второй в отделении Реваза. У меня — новенький ППШ, Калюжный где-то нашел ППД. Камень вокруг защёлкал — немцы тут же ответили.

Цепь залегла. Часть — за камнями, часть — просто упала на открытом месте. По залёгшим работать сложнее, но мы держали плотность. Я бил короткими очередями. Рядом Калюжный экономно грохотал ППД. За камнем слева Владимир командовал третьим отделением — я слышал его солидный бас:

— Колька, не части! Хасанов, по тому, что за валуном!

Став лейтенантом, я без раздумий назначил мичмана помкомвзвода, а Кравченко присвоил ему сержанта. Помню, как Калюжный смеялся сержантским лычкам:

— Васько, ты глянь! Был мичман, стал ефрейтор. Теперь — старший сержант. Вроде понизился, а перспективы прибавилось. Так и в генералы выбьюсь, махнусь хотя бы с капитан-лейтенантом: у вас тут на суше звания как грибы растут, а на флоте жопу рвать надо.

— А ты щас попробуй, — посоветовал тогда я. — Вон в порту адмирала какого найди, махнешь не глядя.

Командовать родным, третьим отделением я поставил Владимира. Ефрейтор теперь. Колька дулся, но мечты — это потом, а сейчас нужно работать. Владимиру — сорок, он бывалый, основательный, его слушаются без вопросов.

Впереди раздались команды на немецком, и цепь попыталась подняться.

— Пулемет, длинными! — скомандовал я, глядя в бинокль.

Пулемёт Гонтаренко прошёлся длинной. Цепь снова легла. Офицера срезало, он упал назад. Повезло.

— Реваз! Слева обходят, по лощине! — крикнул Калюжный, заметив движение.

— Вижу, дорогой! — и уже без всякого «вах», другим голосом, резким. — Второе отделение, лощина, гранатами! Гоча, давай!

Второе отделение отработало гранатами по лощине. Взрывы, крики. Обход захлебнулся, а я про себя отметил, что и без предупреждения Петро Реваз бы сработал отлично.

Накат отбили за двадцать минут. Немцы откатились в балку, утаскивая раненых. В поле перед нами осталось лежать человек пятнадцать. Седьмой накат за утро, седьмой отбитый.

— Прекратить огонь! — скомандовал я. — Доложить о потерях!

По цепочке пошли доклады. Первое отделение — все целы. Второе — один легко ранен, осколком камня в плечо. Третье — целы.

Легкий накат, и мы легко отделались.

— Калюжный.

— Я.

— Обойди позиции. Патроны, раненые, всё как надо. Реваза с Дёминым проверь лично.

— Сделаю, командир.

К полудню стало тихо — немцы взяли паузу на перегруппировку. Над морем висело холодное, бледное декабрьское солнце. Ледяной, монотонный ветер пробирал до костей. Я обошёл взвод сам. Не потому, что не доверял Калюжному, а потому что такие у меня должностные обязанности.

Родное отделение сидело в каменном гнезде, греясь у крохотного костерка — дров мало, приходится жечь по щепочке. Владимир чистил винтовку. Колька сидел рядом, тянул к огню озябшие руки. Хасанов точил нож, и это вселяло уверенность во всех нас — раз точит, значит все хорошо. Гонтаренко возился с пулемётом.

— Командир, — кивнул Владимир.

— Как люди?

— Целы. Мёрзнут. Дров бы.

— Дров бы, — согласился я, ничего не обещая.

Все три отделения мерзнут, и как бы не хотелось попытаться пробить одному особое положение, делать так нельзя.

— Колька, как ты?

— Нормально, командир, — буркнул Колька.

Дуется. Хер с ним.

— Хорошо отработали, бойцы, — выдал я им похвалу на всех.

Не согреет, но приятно.

— Фрицы, иху мать, — сплюнул Гонтаренко. — Румыны-то похлипче были.

— Были, — согласился я. — Нам выпала редкая историческая удача — сразиться с элитой вермахта, одиннадцатой немецкой армией. Элита вермахта, одно из лучших подразделений нашего врага. Севастополь — главный ключ к Крыму, а тот, в свою очередь, ключ к Черному морю. Цель фашистов — бакинская нефть. Чем дольше мы стоим, тем больше времени выигрываем Родине на сбор сил перед неизбежным контрударом в сердце врага. Командует нашими фашистами немец с подозрительной фамилией Манштейн.

Отделение грохнуло, я продолжил:

— Его называют гением оперативного воинского искусства. Цените, бойцы.

— Да вертел я этого Манштейна, — фыркнул Владимир. — То же мне «гений» — вон, уже с пару сотен только за утро положили.

— И еще положим! — пообещал я. — Это — война на истощение, мужики. Суть — проста: чем больше фашистов убиваем, тем быстрее они кончатся. По-настоящему сильным воином можно стать только в бою с сильным врагом. Нам повезло — никого сильнее у Гитлера для нас сейчас нет, поэтому стараемся на совесть и растем над собой, мужики.

У второго отделения было шумно. Реваз умудрился даже тут, в каменной щели, под немецким обстрелом, организовать что-то вроде стола — положил на плоский камень хлеб, кусок сала, открыл банку тушёнки. Бойцы его сидели вокруг, жевали и слушали — Реваз что-то рассказывал, размахивая руками.

— … и вот, дорогой, мой дед, он говорит: «Реваз, вино — это не питьё. Вино — это душа земли. Кто пьёт вино как воду, тот свинья, а кто понимает — тот человек!». А эти, — Реваз кивнул куда-то в сторону немцев. — Эти шнапс свой глушат как воду. Значит, кто они?

— Свиньи! — ответил боец слева.

— Свиньи! — кивнул Реваз. — А свиней мы режем!

Бойцы засмеялись.

— Командир! — Реваз увидел меня, расплылся. — Садись, дорогой! Сала плохое, хлеб — черствый, зато от всего грузинского сердца!

— Спасибо, — улыбнулся я. — В другой раз. Доклад.

Реваз мгновенно переменился. Встал, лицо стало серьёзным.

— Один лёгкий, командир. Гогоберидзе, камнем в плечо посекло. Перевязал, в строю. Патронов — на два-три наката. Гранат мало, шесть штук на отделение.

— Гранаты достану. Хорошо держишь фланг, Реваз. Лощину вовремя прикрыл, — я окинул взглядом бойцов, распределяя похвалу на всех.

— А как же, дорогой! — он снова расплылся. — Я ж не первый день! Виноградник стеречь опаснее, чем осаду держать. Там кабан придёт — всё съест. Кабана надо ждать там, откуда не ждёшь.

Посмеялись.

— Севастополь, мужики, — посерьезнел я. — До нас Севастополь оборонял сам великий русский писатель Лев Толстой. Читали?

Взгляд отвела всего пара человек, остальные покивали. Работает советское образование.

— Кто не читал, дорогой? — риторически спросил Реваз и развел руками. — Портрет видел — уважаемый человек, слушай, не зря осаду пережил.

Первое отделение — тишина и порядок. Демин сидел на камне, курил трубку, смотрел в сторону немцев. Бойцы вокруг тихо занимались своими делами — чистили винтовки, сапоги, курили, дремали. Дисциплина у Демина железная без всяких криков и наказаний — будто сами собой бойцы замирали и старались исправиться от одного только сержантского взгляда.

— Ну как? — спросил я Демина.

— Командир, — он вынул трубку, выпустил колечко дыма. — Целы все. Патронов в норме. Лёгкий накат был, не растратились.

— Хорошо, — улыбнулся я. — Знаете, кто Севастополь… — подбодрил отделение рассказом про Льва Толстого.

Когда я собирался уходить, из-за угла вышел Мальцев.

— Здравия желаю, товарищ лейтенант, — козырнул первым.

— Здравия желаю, товарищ политрук, — отзеркалил я.

— Как настроение, бойцы? — спросил он, окинув отделение взглядом. — Готовы повторить подвиг великого русского писателя?

Отделение нестройно подтвердило, что готово, и мы с политруком пошли по ходу сообщения.

— Украду у тебя про Толстого, — улыбнулся Мальцев.

— Вы же коммунист, — укоризненно покачал головой я.

Улыбка сузилась, я добавил:

— Не «украду», а «обобществлю».

Политрук рассмеялся и свернул направо, махнув рукой.

К вечеру немцы выдохлись окончательно. Дневной штурм захлебнулся. Завтра попробуют снова — я знал, что будут пробовать до конца декабря, и что к концу декабря выдохнутся совсем, потому что наши высадят десант под Керчью и оттянут немцев туда. Но это будет потом. Сейчас — вечер семнадцатого декабря, и можно час-другой передохнуть.

Я оставил за себя Калюжного и пошёл в тыл — к старшине, выбивать дрова и гранаты. По дороге, за второй линией обороны, лощинка, а в ней — братские могилы. Земля каменистая, копать тяжело. Похороны раз в два дня. Холмики с фанерной звездой наверху и доской, на которой химическим карандашом написаны имена и фамилии.

В той, слева, во втором ряду, похоронили Сашку, Кулика и еще двенадцать человек — тяжело раненых, кто не доплыл до Севастополя. Трехкратный залп холостыми, жменя земли в могилу — последнее «прощай».

У холма стояла знакома, тощая, в великоватой шинели, фигура. Спиной ко мне, не двигался. Колька.

Я остановился за выступом скалы, чтобы не мешать.

Колька стоял перед могилой. Что-то говорил — тихо, я не слышал слов. Может, рассказывал Сашке про сегодняшний бой. Может, повторял слово — то самое, про лейтенанта. Может, просто дышал ртом, а я принял это за речь. Он простоял у могилы минут пять. Потом снял с головы шапку, постоял ещё с непокрытой головой на ледяном ветру. Надел обратно. Положил что-то на холм и пошёл назад, к позициям, так и не заметив меня.

Я подождал, пока он уйдёт и подошел к могиле сам.

На холмике, под фанерной звездой, лежал маленький плоский камешек. Белый, обкатанный морем. Я постоял. Снял шапку, как Колька. Ледяной ветер взъерошил волосы.

— Привет, Саш, — тихо поздоровался. — Держим Севастополь. Помним тебя. Колька растёт.

Я не знал, что еще добавить, а фанерная звезда не ответила. Где-то внизу море било о камни. Я надел шапку и пошёл к старшине за дровами и гранатами.

Восемнадцатое декабря началось в семь утра, когда по нам ударила тяжелая артиллерия. Не как вчера — немножко, для пристрелки и прикрытия штурма, а придавило серьезно, для подготовки полноценного штурма. Снаряды крупнокалиберных гаубиц шли с воем и рвались по всей линии. Скала вокруг брызгала каменной шрапнелью, осколки выли, дым стелился по камню.

Я лежал на дне своей щели, вжавшись в камень и машинально считая прилеты. Интенсивность говорит об очевидном — после подготовки пойдёт пехота, и пойдёт серьёзно.

— Калюжный! — крикнул я в грохоте.

— Тут! — отозвался он из соседней щели.

— После обстрела — полезут плотно! Передай по отделениям — всем в укрытия, головы не поднимать, ждать команды!

— Передаю!

По цепочке пошло — вправо к Дёмину, влево к Ревазу. Залегли, вжались. Обстрел длился двадцать минут — долго, муторно. Один снаряд лёг совсем близко к позиции третьего отделения — я слышал, как Дёмин что-то проорал своим, и потом — тишина. Правильная тишина, говорящая о том, что мужикам повезло.

Тут я услышал далекий, нарастающий, противный гул — вой моторов «Юнкерсов». Заходили как положено — с моря, со стороны солнца, и увидеть их получилось не сразу. Зенитки с кораблей и берега ожили, посылая в небо десятки пуль. Юнкерсы один за другим они входили в пике на нашу линию, и все три уронили по черной капле.

— Воздух!!! — заорал я.

Бомбы легли по второй линии, чуть позади нас. Земля — вернее, камень — содрогнулся. Взрывы такие, что заложило уши. Один «Юнкерс» прошёлся из пулемётов вдоль наших позиций — пули защёлкали по камню, я вжался так, что чувствовал каждый бугорок скалы лицом. Поднявшись, с удовлетворением понаблюдал, как подбитый зенитками самолет падает в море.

В Одессе такого не было. У румын авиации почти не водилось, а немцы туда залетали редко. Тут — полное воздушное превосходство врага. Уцелевшие самолеты ушли. В наступившей после них тишине — звон в ушах, дым, кашель. И — сразу же — крик с немецкой стороны. Команды. Свистки.

Пехота пошла.

— Взвод! К бою! — заорал я, вскакивая к амбразуре.

Из дыма, из балки, поднималась немецкая пехота. Плотно, густой, бегущей на полусогнутых, цепью. Серьезный накат. За первой цепью — вторая. Тройка — с ручными пулеметами.

Серьёзно пошли.

— Без команды не стрелять! — напомнил я. — Подпускаем! Пулемёты молчат до моего сигнала!

Двести метров. Сто пятьдесят.

В Одессе под моим командованием было восемь человек. Вместе спали, вместе кушали, и я даже в бою часто мог краем глаза видеть их работу. Теперь — двадцать шесть, растянутые на полтораста метров скалы, физически невозможно уследить за каждым. Только слышу — и доверяю командирам отделений.

Сто двадцать метров.

— Огонь!!!

Взвод ударил весь разом. Два пулемёта распороли первую цепь. Винтовки били залпами. Калюжный поливал из ППД.

Первая цепь дрогнула, поредела, но не залегла. Их гнали вперёд, и они шли. Перешагивали через упавших, шли дальше. Суки. Рабовладельцы херовы.

— Держать темп! — орал я. — Не давать подняться!

Минут через десять стало понятно, что враги давят неравномерно. Основной удар идёт по стыку — между моим и соседним взводом. С нашей стороны там стоит отделение Реваза. Туда враги валили гуще всего. Хотели вклиниться в шов, где смыкаются два подразделения — классика, самое слабое место любой обороны.

— Реваз, держишь⁈ — крикнул я влево.

— Держу, командир! Но их много! — ответил мне и скомандовал своим. — Гранатами их, гранатами! Гоча, не жалей!

Слева пошли взрывы — второе отделение работало гранатами по лощине, по которой пытались просочиться немцы. И получается — их тупо очень много. Реваз держал, но я видел — долго не удержит. Если они продавят стык — выйдут нам в тыл, и тогда всему взводу конец, и соседям тоже.

Все двадцать шесть моих бойцов заняты, и придется ослабить менее приоритетный для врага участок.

— Дёмин! — заорал я вправо. — У тебя на правом тихо?

— Тихо, командир! Они все на левый давят!

— Бери половину отделения! В обход, по верхней тропе, к лощине! Ударишь немцам во фланг, когда они на Реваза полезут! Понял?

Пауза на осознание и спокойное подтверждение:

— Понял. Сделаю.

Я слышал, как он отдает команды своим. Через полминуты пятеро из третьего отделения, во главе с Дёминым, ушли по верхней тропе — той, что вилась по скале выше наших позиций. Скрытно — немцам снизу их не видно, да и не до того им сейчас: страшно на пули идти, пусть эти пули и выпускают «унтерменши». Интересно, до скольких упырей уже дошло, что легкой победы и уютного поместья с рабами где-нибудь на Смоленщине у них не будет, а будет холодный кусок чужой земли и вместо Железного креста посмертно — сорная трава поверх могилы?

Я оглянулся на тыл. За нашей спиной, метрах в трёхстах, начинался обрыв к морю. А дальше, в море, стоят наши корабли. Почему молчат? Снаряды должны быть — я вчера видел, как они клали залпы по немецким тылам. Неужто пожалеют пяток снарядов для братьев-пехотинцев? Калибр тот еще — один залп, и все немецкие резервы перед нами как коровой слизнет.

Но как?

— Калюжный! — заорал я. — Ко мне! Бегом!

Калюжный пробрался ко мне по щели, пригибаясь.

— Чего?

— Ты флотский. Связь с кораблями есть? Корректировщик, рация, что-нибудь?

— У ротного должен быть связной с флотом! На КП роты!

— Беги на КП! Скажи — прошу огонь по лощине левее нашего стыка, квадрат я сейчас на бумаге дам! Координаты с карты!

Я выхватил планшет, глянул на карту — я её вызубрил за три недели, каждый бугор. Саму лощину кораблю накрывать неудобно, но это и не нужно — сейчас туда подойдет Демин, а нам надо ударить перед позицией, по скоплению следующих волн. Я нацарапал квадрат и ориентиры на клочке бумаги, сунул Калюжному.

— Бегом! Хоть мичмана своего отдай, но чтобы был залп!

— Та все будет, командир! — Калюжный рванул в тыл, петляя между камней.

Ну а нам надо держаться — правый фланг ослаб, нужно туда поглядывать — если немцы это поймут, придется маневрировать.

На левом фланге становилось горячо. Немцы подобрались к лощине вплотную, метров на тридцать. Часть уже выбралась на гребень. Реваз дрался — я слышал его, но теперь в его голосе не было ни «вах», ни «дорогой». Был холодный, резкий командный лай:

— Второе, назад на десять шагов! К валунам! Гоча, прикрывай! Сосо, пулемёт на новую позицию!

Он отводил отделение — не бежал, а пятился организованно, на второй, подготовленный рубеж, к валунам, которые давали лучшее укрытие. Грамотно. Не дал себя смять, перекатился на запасную позицию.

Но немцы-то лезут и не кончаются — кто тут вообще кого шапками закидывает?

— Держись, Реваз! — заорал я. — Сейчас прилетит!

— Долго ждать, командир!

И тут с правого фланга, сверху, ударил Дёмин. Пятеро его бойцов вышли по верхней тропе во фланг немцам, которые лезли на Реваза, — и открыли огонь сверху вниз, в упор. Немцы такого не ждали. Они были сосредоточены на лощине, на Ревазу, а тут сбоку и сверху плотная стена огня. Цепь смешалась. Несколько немцев упали сразу. Остальные заметались — не понимали, откуда бьют.

— Реваз! Дави сейчас! — заорал я.

Реваз понял мгновенно.

— Второе, вперёд! Гранатами!!! — и его отделение, только что пятившееся, рвануло обратно, забрасывая немцев гранатами.

Лощина наполнилась грохотом, дымом и впивающимся в плоть железом — секунд через пять после взрыва гранат все было кончено, и бойцам осталось только добить выживших. И прежде, чем в лощину успела хлынуть новая волна, пришел нарастающий треск — тяжелый, утробный, будто кто-то рвал небо пополам.

— Ложись! Все ложись!!! — заорал я.

Залп лёг куда я просил — крупным калибром, пять или шесть разрывов — гул в голове помешал сосчитать точно. Склон перед позицией заволокло дымом и каменной шрапнелью. Камень под землей мощно ударил в грудь, а тут ведь метров триста. Интересно, доводилось Льву Николаевичу испытывать такое же?

Калюжный добежал. Связной на КП передал. Корабль отработал.

Когда дым осел, немцев, считай, не было. Кто уцелел — бежал назад, не оглядываясь. Жаль — трофеи погибли.

— Дёмин, назад на позицию! — заорал я. — Реваз, не преследовать, держать рубеж!

Атака захлебнулась. Стык удержали, а к полудню всё стихло. Немцы откатились, зализывали раны. Я обходил взвод.

Калюжный вернулся с КП, тяжело дыша.

— Васько. Связной флотский молодец, быстро передал. Эсминец «Бойкий» бил, я успел спросить.

— Вот теперь вижу, что на флоте не только палубы с мундирами вылизывают, — хохотнул я. — Спасибо вам от пехтуры, товарищ мичман.

— Та лана, — отмахнувшись, протянул он.

Дёмин со своими вернулся по верхней тропе. Я подошёл.

— Дёмин. Спас стык. Если б ты вовремя сверху не ударил — Реваза смяли бы до того, как корабль прилетел.

— Работа, командир, — он раскурил трубку, которую каким-то чудом успел набить, может даже прямо во время прилетов. — Грамотно ты придумал. И обход, и корабль. С курсов так не умеют.

— Контузия.

— Контузия, — кивнул он, не споря, и чуть заметно усмехнулся в усы.

Первое отделение потерь не имело. Третье — тоже: Владимир с мужиками удержали свой участок без крови. А вот у Реваза…

У Реваза было тихо. Я подошёл. Бойцы сидели у валунов и молчали. Реваз стоял на коленях над кем-то, кто лежал на камнях. Я подошёл ближе.

Гогоберидзе — пулеметчик. Тот, кого вчера слегка зацепило осколками. Молодой, лет двадцати трёх, земляк Реваза — тоже из-под Телави. Лежал на спине. Грудь и живот сплошное месиво. Не дышит, глаза Реваз успел закрыть и теперь стоит рядом на коленях и держа руку Гогоберидзе в своей.

— Реваз, — сказал я тихо.

Он не сразу обернулся. Потом поднял на меня глаза.

— Гоча, — дрожащим от горя голосом поделился он. — Соседский сын, командир. Я его с пелёнок знаю. Когда Гочу призывали, она ко мне пришла, плакала. Реваз, говорила, ты старший, ты умный, у тебя виноградник — сбереги моего Гочу. Я обещал, с собой у всех просил оставитьт, — Реваз всматривался в мертвое лицо земляка. — Не будет у Гочи свадьбы. Может не надо было с собой брать?

Что тут скажешь?

— Умом-то понимаю, — сам продолжил Реваз. — Героически держали стык, — в голосе мелькнула ирония. — Если б не держали — умерли бы все. Но сердцем… Что я его матери напишу? Про стык? Ей стык не нужен — ей Гоча нужен.

Он встал — непривычно, тяжело, по-стариковски. Посмотрел на меня, и я узнал это чувство. Чувство, когда не смог уберечь.

— Война. Ничего не попишешь. Остается только похоронить по-человечески, — тихо сказал я. — С нашими положим.

— Положим, — глухо вторил Реваз.

Гочу мы отнесли в тыл, и Реваз сам выкопал могилку рядом с той, где лежал Сашка. Земля каменистая — копать долго, тяжело. Реваз копал сам, не давал никому. Бил киркой в известняк, как одержимый, молча. Мы стояли вокруг.

Когда Гочу опустили, Реваз сказал что-то по-грузински — короткое, горькое. Потом перешёл на русский:

— Спи, Гоча. Плохая земля, твердая, но тоже горы. Прости, что не уберег.

Мы закопали могилу, поставили камень. Колька стоял во втором ряду, возле Сашкиной могилы, положив руки на звезду с именами. Смотрел, как хоронят Гочу. Не плакал — он уже отплакал своё. Просто смотрел, понимал и взрослел.

Вечером я сидел у своей амбразуры, жевал галету и писал в блокноте — потери, расход боеприпасов, что доложить ротному. Подошёл Калюжный, сел рядом, протянул кисет. Я скрутил, прикурил. За Гочу.

— Тяжелее Одессы, — заметил Петро.

— Румыны это так, разминка была, — кивнул я. — Сколько ж их там, в Германии?

— Сегодня поменьше стало, — усмехнулся Калюжный. — Реваз-то совсем сник. Че там у него? Земляк?

— Соседов сын, — кивнул я. — Реваз его матери обещал.

— А, — Калюжный затянулся. — Это плохо. Это — надолго.

— Надолго.

— Сходим к нему потом. Посидим. Помянем. Ему это нужно. И нам — нужно.

— Нужно, — кивнул Петро.

Мы курили. С моря дул ледяной ветер. Где-то внизу, за скалами, корабли — те самые, что сегодня нас спасли залпом — стояли на рейде, тёмные силуэты в сумерках. Эсминец «Бойкий», который бил по лощине. Я мысленно сказал ему спасибо.

— Завтра опять полезут, — сказал Калюжный.

— Ох полезут, — вздохнул я. — И лезть будет как тараканы — только давить успевай.

— До каких пор, как думаешь?

Я не думал, я знал — до конца декабря. Потом наши высадят десант под Керчью, оттянут немцев, и второй штурм выдохнется. Севастополь устоит — в этот раз. Но только в этот.

— Скоро выдохнутся, — сказал я. — Недолго осталось этому штурму. Держаться надо.

— Откуда знаешь?

— Чувствую.

— Ты много чувствуешь, Васько, — кивнул Петро и попросил. — Ты чувствуй.

Он встал, куда-то ушел. Я остался доедать галету и дописывать важное. Потери за день: один убитый, Гогоберидзе, второе отделение. Погиб героически, удерживая критически важный стык. Попросить представить к награде. Трое легко раненых, в строю. Расход боеприпасов и гранат высокий. Стык удержан. Корабельный огонь — эффективен, запросить связь на постоянной основе.

Я закрыл блокнот. Завтра немцы пойдут снова. И послезавтра. И до конца декабря. А потом выдохнутся, и можно будет отдохнуть.

На третий день второго штурма меня вызвали в штаб батальона. Я удивился и на всякий случай напрягся — когда к комбату вызывают, это редко кончается чем-то хорошим. Я шёл и думал о том, зачем я понадобился Леонтьеву. Взвод воюет, потерь по минимуму, стык держим. Хвалить вызывать не станут — не то время. Значит, хотят куда-то отправить.

Леонтьев был не один. У него в блиндаже сидел капитан из разведотдела дивизии — лично незнакомы, но фамилию знаю: Тимченко, и — я аж приостановился на входе — Прохоров. Давненько не виделись — в Севастополе как-то сразу не до того было. Ухмылка на роже — та же. Видеть меня вроде рад. Я — точно рад. А еще больше рад сидящему в темном углу на ящике Журавлеву.

— Сидорин, — поднял руку сидящий за столом Леонтьев. — Заходи. Знакомы, правильно? — кивнул на Журавлева и Прохорова.

— Так точно, товарищ комбат. Лучше знать невозможно.

— Вот и хорошо, — одобрил комбат. — Капитан, — повернулся к Тимченко. — Излагай.

— Наша задача — снизить точность работы вражеской артиллерии. В последние трое суток она повысилась, значит где-то есть корректировщик.

— С закрытых позиций по карте так не бьют, — добавил комбат.

— Где-то у них глаза, — продолжил Тимченко. — Корректировщик. По характеру попаданий — на нейтралке или на нашем переднем краю, в развалинах. Передает по радио.

— Засекли?

— Примерно. Есть высотка с разбитым хутором, на нейтралке, ближе к немцам. Развалины, подвалы, груда камня. Оттуда весь наш сектор виден. Мы думаем — он там. Но точно не знаем.

— Разрешите спросить, товарищ капитан, — козырнул я.

— Разрешаю.

— А че я-то?

Комбат хохотнул:

— А кто еще? Проявил себя диверсантом — давай, трудись теперь.

— Слушаюсь, товарищ комбат! — козырнул я.

— Прохоров с тобой пойдет — знает местность. Журавлев — снайперское прикрытие. Еще двоих выбери сам, — велел капитан.

— Так точно, товарищ капитан.

— Корректировщик — главное, но если вернетесь с языком и материальной частью, будет отлично.

— Так точно, товарищ капитан.

— Сегодня ночью. Погода облачная, в самый раз. Иди готовься.

— Так точно, товарищ капитан.

Мы с мужиками вышли из штаба, Прохоров закрутил самокрутку, Журавлев поделился:

— Как-то тоскливо после той прогулки нашей.

Я такое веселье, если честно, в гробу видал, но…

— Ох, тоскливо! Одна возня окопная. Хорошо, что погулять выпустили.

— Румынов кошмарить легко было, неинтересно, — заявил Прохоров. — Вот немчуру за вымя пощупать — это да!

Каждый боец Красной армии получает зарплату — для меня это стало неожиданностью. В мои-то времена понятно, а здесь — странно, мы же коммунисты и на государственном довольствии. Докупить чего-нибудь из снаряги невозможно — мой ППШ обошелся мне не в рубли, а в некоторое количество запросов и отписок. Я бы купил дров или тушенки, но это тоже выдается.

Сидя на перевернутом ведре, я смотрел на свою сберкнижку. На данный момент бесполезна, но посмотреть интересно. Вот обычные, «рядовые» выплаты — семнадцать рублей в месяц. Гроши как ни крути, на махорку разве что хватит. Вот выплата ефрейторская, уже интереснее — двадцать рублей, а сверху еще десять рублей — премия за вылазки и разведку. Автоматически не начисляется — нужен запрос, и Кравченко, получается, его подавал. Дальше — выплата сержантская: сто пятьдесят четыре рубля. Уже что-то. Ну а на днях я получил первую лейтенантскую зарплату командира взвода — шестьсот двадцать рублей. Да я так к сорок пятому году миллионером стану!

Сдав сберкнижку обратно в ротный архив, я прошелся по позициям и нашел Хасанова:

— Ночью до корректировщика со мной пойдешь?

— Пойду, командир, — не подвел он.

— Сбор в половину двенадцатого, вон там, — указал и велел. — Отоспись.

— Слушаюсь, — зевнув, он направился к землянке.

Калюжного взять не могу — взвод на нем остается. Колька дуется и с мечтой, может полезть в жопу чисто чтобы проявить себя. Нельзя. Владимир — все еще толстый. Гонтаренко — пулеметчик, а это, считай, суперпозиция, с которой никуда не денешься.

Подумав, я вспомнил, что у Демина во взводе есть бывалый охотник. Гурьев, кажется. Пойду познакомлюсь.

Гурьева звали Антоном. Сам он из Сибири, в деревни на берегу Ангары. Охота — традиционное семейное занятие, поэтому в свои двадцать пять русый мордатый и производящий не шибко-то охотничье впечатление Антон умеет многое.

— Надо проверить — сам понимаешь, — решил я.

— Понимаю, командир, — отозвался он низким басом. — Че делать?

Я с полчасика погонял Гурьева, заставляя ползать, красться и приставлять щепку — учения же, какой нож — к горлу вызвавшегося добровольцем красноармейца Филимонова. Отделение Демина с большим энтузиазмом смотрела и комментировала происходящие, а Гурьеву такое внимание нравилось.

— Годится, — вынес я вердикт.

Гурьев приосанился, мужики порадовались тому, что их товарищ прошел испытания.

— В половину двенадцатого сбор вон там, — указал я. — Отоспись.

— Отоспись, — дублировал команду Демин.

Гурьев под завистливыми взглядами бойцов ушел в землянку, а я пошел отсыпаться сам.

Положив на ящик с керосиновой лампой тетрадный лист с нарисованной на нем лабиринтоподобной картой, Прохоров предложил:

— Срисуйте себе.

— Катакомбы? — предположил я, забираясь в планшет.

Грех не срисовать.

— тут вся округа в каменоломнях, — кивнул он. — Веками нарыто. Лабиринт покруче Критского.

— А это какой? — спросил Гурьев.

— Это где минотавр, — объяснил Прохоров.

— А.

— Срисовывай, — велел я Гурьеву, выдав листочек и карандаш.

У Равиля своя бумага есть, а Журавлева — такая же карта, потому что разведчик. А еще у него есть «мосинка» с оптикой, отчего меня пробирает зависть — очень много с такой хорошего сделать можно. Журавлев, уверен, и делает, но я-то тоже хочу.

Срисовав и частично запомнив карту, я глянул на Гурьева — ужасные, неразборчивые каракули. Но может ему самому так понятнее?

Без пяти двенадцать, когда мы все проверили, обговорили и перепроверили еще раз, я заскучал:

— Ну че, пошли?

— Раньше начнем — раньше вернемся, — кивнул Прохоров. — Разрешите вести, товарищ лейтенант?

— Веди, Антон, — улыбнулся я.

— О, тезка! — обрадовался Гурьев.

Проигнорировав его, Прохоров выключил керосинку, и мы поднялись на ноги.

Вход в катакомбы был в нашем тылу — неприметная щель в скале, заваленная камнями, охранялась постом. Внутри — темнота, хоть глаз выколи. Зажгли два фонаря — трофейных, немецких, со шторками. Прохоров впереди, за ним я, потом Хасанов, Гурьев, замыкал Журавлёв.

Под землёй был другой мир. Тишина — плотная, ватная, с тихим стуком капели с потолка и наши шаги. Воздух сырой, холодный, пах камнем и плесенью. Своды то поднимались высоко, теряясь в темноте, то опускались так, что приходилось сгибаться в три погибели. Стены — в следах кирок, кольев и молотков. Местами попадались подпорки — рядом со сгнившими в труху стояли новые — довоенные.

— Тут до войны грибы выращивали, — тихо сказал Прохоров. — И вино держали. Теперь склады, госпиталь — не знал, что ли? — повернулся ко мне.

— Да я только с курсов и сразу под штурм, — развел я руками. — Не до катакомб было. Надо будет Петренко с моего взвода поспрошать — он из госпиталя завтра вернется.

— Знаю! — хохотнул Гурьев. — Легенда, мля — с больнички в больничку.

— Не выражайся при старших по званию, — одернул я.

— Виноват, товарищ лейтенант.

Больше Гурьеву предъявить нечего — идет правильно, выбирает куда ногу ставить. Я не забывал крутить головой и подмечать повороты и маленькие белые метки. Шли с полчаса. Раз пролезали через обвал — на животе, под нависшей плитой. Спина чувствовала тысячи тонн камня над собой, а я старался о них не думать. Выбравшись на простор, я вздохнул и вытер вспотевшее лицо платком.

— Пришли, — наконец остановился Прохоров и перешел на шепот. — Тихо теперь. Над нами — подвал хутора. Я бы корректировщика туда поставил.

Наверх вела старая, выбитая в стене штольни, каменная лестница. Потертые неровные ступени крошились, и шуршание камня вызывало желание поморщиться.

Пригнувшись, через маленькую узкую дверцу мы попали в подвал и затушили фонари. Постояли, привыкая к темноте. Низкое, каменное, заваленное обломками помещение. Сквозь пролом в потолке сочился слабый свет — не луны, луны не было, а ночного неба, чуть менее чёрного, чем тьма подвала. И — сверху, через пролом, слышались негромкие голоса.

По-немецки трындят. Два или три человека.

Я показал жестами: Прохоров и Хасанов — к пролому слева, я и Гурьев — справа, Журавлёв — найти позицию для выстрела, прикрывать. Журавлёв кивнул, бесшумно скользнул к узкой бойнице в стене подвала — старому вентиляционному отверстию, через которое можно было и смотреть, и стрелять. Я подобрался к пролому и осторожно выглянул.

Один сидел у стереотрубы — собственно, корректировщик. В каске, в шинели, спиной ко мне. Второй — у рации, с наушниками, что-то записывал. Третий — с автоматом, охранение, сидел у входа, привалившись к стене и что-то жевал.

Корректировщика было бы здорово взять живым. Связиста — тоже неплохо бы, но он второй по приоритету. Охранник… Плохо, очень плохо стоит — от пролома далеко. Я показал Журавлёву на охранника. Тот навёл. Я показал: Хасанов — на того, что у рации. Я и Гурьев — на офицера у стереотрубы, брать живым. Журавлёв — охранник.

Махнул рукой.

Хасанов поднялся через пролом бесшумно, как тень, и оказался за спиной радиста раньше, чем тот понял. Рука легла на горло, радист забился, начал вставать и упал на спину — Равиль вцепился в него руками и ногами и не отпустил. Мы с Гурьевым тем временем добежали до корректировщика. Тот начал поворачиваться, и в этот момент за спиной грохнул выстрел.

Я не обернулся, уверенный в Журавлеве и сбил корректировщика с ног. Придавил, зажал ладонью рот, Гурьев дополнительно заломал ему руку.

— Ремень! — поторопил я.

Время стремительно кончалось — метрах в двухстах в небо взлетела сигнальная ракета, и ветер донес тревожные крики на немецком.

Когда мы закончили связывать корректировщику руки, мужики успели обыскать немцев и точку.

Тут в стену хату впилась короткая, пущенная наугад, пулеметная очередь. Следом — еще одна, а сверху — винтовочные.

— Уходим! — пригнувшись, скомандовал я. — Гурьев, рацию! Антон, помоги Равилю с этим мешком, — указал на вырубленного связиста и рывком поднял на ноги корректировщика. — Шнеле! — толкнул в пролом.

— Трубу заберу! — мелькнул мимо Журавлев.

Профессионал, блин.

Сначала мы спихнули в подвал корректировщика. Следом спрыгнул я. Дальше на пол шлепнулся и застонал радист.

— Не проходит! — пожаловался Гурьев, пытаясь втащить рацию.

Раздался треск, на пол упали трухлявые щепки.

— Проходит! — заявил Прохоров и втолкнул Гурьева.

Тот упал, рация рухнула на грудь:

— Кх-х-х!

А если ребра?

— Живой?

— Живой, командир.

Пока он отвечал, Прохоров с трофейным автоматом на шее и Журавлев с трубой спрыгнули вниз. Прохоров тут же зажег фонарь, второй «включил» я и толкнул корректировщика к дверке:

— Шнеле!

В стену над проломом и пролом ударили пули — засвистели над нашими головами, выбивая из балок и досок щепки и пыль. Мы ускорились — я пинком отправил корректировщика вниз по лестнице, он неловко сбежал, я — следом. За мной из дверцы посыпались мужики. Я погнал «языка» дальше, группа ломанулась за мной, и, когда мы забежали за угол штольни, позади оглушительно рявкнуло. Граната.

— Не стоять!!! — заорал я своим. — Тох, вперед! — указал Прохорову.

Я помню, куда бежать, но лучше перестраховаться.

Группа сменила лидера, а за нашими спинами слышались крики на немецком. Путь, к счастью, извилистый, поэтому слепая стрельба в нашу сторону была бесполезна. Через пяток минут быстрого бега по штольне погоня отстала, и я скомандовал остановиться.

— Lasst uns gehen, — тяжело дыша, заявил связист.

— Че он? — спросил не меньше запыхавшийся я.

— Отпустить просит, — перевел Прохоров. — Der Kommandant verstehen, — сообщил пленным. — Командир, говорю, разберется, — перевел для нас.

— Sie haben den Krieg bereits verloren, — затараторил корректировщик. — Wenn Sie uns gehen lassen, werde ich Ihnen helfen, Sie in unsere Armee zu versetzen. Der Führer braucht gute Soldaten.

— А этот че? — спросил я Прохорова.

— Предательство предлагает, — перевел он.

Коротко, зато понятно.

— Заткни его, — попросил я.

Прохоров ударил немца в солнечное сплетение и многозначительно посмотрел на связиста. Первый — согнулся и кашлял, второй — молчал. Мы пошли дальше, по меловым меткам Прохорова, в темноте, с фонарями.

К нашим мы вышли через час, тем же ходом, к той же щели в скале, где нас ждал пост. Часовой окликнул, мы отозвались паролем.

Наверху была всё та же ночь, всё тот же ледяной ветер с моря. После затхлого подземелья свежий воздух кружил голову. Языка сдали сразу — Тимченко ждал на КП, не спал. Принял офицера, мешок с бумагами, стереотрубу, планшет радиста, самого радиста и его орудие труда.

— Охранника не смогли привести, товарищ капитан, — вздохнув, развел я руками.

Хохотнув, Тимченко кивнул:

— В следующий раз исправитесь. И дерна пару ведер заодно накопайте — следы посмотрим.

Посмеялись, и Тимченко с конвоем увел пленных с матчастью.

— Ну че, мужики, давайте трофеи делить, — предложил я.

Автомат придется отдать — патронов к нему мало, потому что только трофейные. Початая пачка галет — разделили по одной каждому чисто ради чувства товарищества. Папиросы поровну не получилось, и я отказался — я офицерским пайком питаюсь, отличается от обычного парой десятков граммов, но все-таки. Две гранаты я забрал себе, потому что мой взвод считается лучшим, и поэтому стоит на самом опасном направлении.

— Часы рано тебе, — подколол Журавлев Гурьева. — Поэтому авансом, — протянул простенькие часы в стальном корпусе.

— Спасибо, мужики, — поблагодарил новенький.

У меня ножа два, поэтому я не спорил, когда Равиль забрал один из трофейных, а Журавлев прибрал второй. На этом трофеи закончились, и мы разошлись.

Светало. Калюжный не спал — сидел, курил, ждал меня. Традиция.

— Васько! — махнул мне рукой.

— Доброе! — махнул я в ответ.

Подошел, пожали руки:

— Як? — спросил Петро.

— Хорошо сходили, добыли рацию, стереотрубу и фашистов к ним.

— Прицела нема? — расстроился Калюжный.

— Нема пока, — признал я. — На вот, — достал галету, сломал пополам.

Петро затушил окурок, убрал остатки в кисет. Пожевали.

— Найдем еще, — оптимистично заявил Калюжный.

— А че нам, война длинная, — согласился я.

За морем поднималось солнце — яркий, розово-желтый кусочек круга слепил глаза.

— Вздремну пойду, — решил я.

— Вздремни, Васко.

Петренко вернулся из госпиталя позавчера утром, перед самым накатом. Пришёл с пополнением — взводу прислали четыре человека. Петренко среди них смотрелся ветераном: шинель обношенная, движения уверенные, рука — та, что с простреленным под Одессой бицепсом, — работала уже нормально, только морщился иногда, когда поднимал что-то тяжёлое.

— О, кто к нам пожаловал, — протянул Гонтаренко, увидев его. — Тарас Григорьич, собственной персоной. Отдохнул?

— Отдохнул, — буркнул Петренко, устраиваясь в каменной щели рядом со своими.

— Надолго к нам или так, проведать заскочил?

— Тьфу на тебя.

Посмеялись.

— Не, я серьёзно, — не отстал Гонтаренко. — Ты ж у нас по госпиталям — спец. В Одессе ногу прострелили — полежал. Потом руку — опять полежал. Силы-то накопил в больничке? А то мы тут пашем, а ты на простынках разлёживаешься, барин.

— Я те дам барина, — Петренко беззлобно показал кулак. — Меня под Одессой в бицепс навылет, между прочим. Два боевых ранения, а у тебя?

— Везучий ты, Тарас, — не смутился Гонтаренко. — Вечно так удачно цепляет — и не убило, и в тыл на покой. Ты вон, может, ногу высунь сегодня из-за камня, а? Глядишь, немец опять легонько подстрелит — снова на месяцок в чистую постельку. С кашей. С фельдшерицами.

Бойцы засмеялись. Петренко отмахнулся, но и сам ухмыльнулся.

— Дурак ты, Гонтаренко. Я воевать вернулся, а не ногами светить.

— Ну гляди, гляди. Я б на твоём месте поберёгся. Тебе ж везёт — грех не пользоваться.

— Отстань от человека, — вмешался Владимир, — Вернулся — и хорошо. Лишние руки нынче на вес золота. К пулемету нельзя тебе, — добавил для Петренко.

Тот пожал плечами — нет так нет.

Накат начался в восемь.

Двадцатое декабря было, наверное, самым тяжёлым днём второго штурма на нашем участке. Немцы бросили всё. Артиллерия молотила почти без пауз, авиация заходила волнами — «Юнкерсы» утюжили вторую линию, потом первую. И пехота — шли разреженными бесконечными волнами. Рвались к Северной бухте, а мы не пускали.

Я в этот день держался ближе к третьему отделению: сам поставил в участке перед ложбиной, куда немцы перли упорнее всего, и залег с ними сам. Калюжный с ППД — здесь же, как и пулемет Гонтаренко. Главная огневая мощь взвода, как бы грустно это не звучало.

— Подпускаем! — кричал я. — Ждем сигнал!

Цепь подошла. Сто пятьдесят. Сто двадцать.

— Огонь!

Загремело всё разом. Я смотрел и отмечал — отделение работает как часы, Петренко влился сразу, без раскачки — собирается отработать больничные. Уважаю.

Через час, когда перед нами осталось с полсотни мертвых фашистов, а мы потеряли бойца в четвертом отделении, немцы подтащили миномёты. Мины густо посыпались по нашим позициям. Каменные осколки со свистом летали по щелям, камень трещал и мешал в себя вжиматься. Немцы перли, и мы как могли работали между разрывами.

Одна мина легла близко к пулемётной ячейке. Гонтаренко с Колькой пригнулись, потрясли головами, и пулемет снова заработал — времени перевести дух не было.

Немцы перли, не считаясь с потерями. Волна за волной, через своих же убитых. К полудню стало ясно — первую линию не удержать. Их было слишком много, а нас на этом участке — горстка. Они подобрались на бросок гранаты, и в нас полетели «колотушки». Одна влетела в нашу щель — Хасанов выкинул её обратно за бруствер раньше, чем рвануло, а я чуть не поседел от этой картины. Рвануло снаружи. Следующие легли точнее — по всей линии пошли разрывы, у соседнего отделения кого-то задело.

Перед нами, по цепи, немцы начали орать:

— Los!!!

— Sturm!!!

— Vorwärts!!!

Потом в полный рост и пошли в штыки. Мы до последнего берегли гранаты, а теперь пришло время потратить все:

— Бросай! — скомандовал я.

Бросили навстречу всё, что было. Цепь проредило, но не остановило — передние уже прыгали в наши щели. Я успел срезать пяток из ППШ, а потом пришлось увернуться и ударить прикладом добежавшего. Выстрел вниз, ствол — вверх, сразу нажать — враги удачно скопились, и я срезал длинной сразу троих. Дальше результативно потратил остатки диска влево и вправо, не давая врагам помочь своим в щелях.

— Отходим!!! — перезаряжая ППШ, заорал я. — Отходим!!! — повторил для закрепления.

Калюжный рядом работал лопаткой — страшная штука в его руках, отточенная как бритва. Хасанов — ножом, коротко, без замаха. Я передернул затвор и выстрелил дважды, не дав немцу помешать Кольке с Гонтаренко уносить пулемет с патронами.

— На вторую линию! — не забывал повторять я.

Взвод начал пятиться к запасному рубежу — той самой второй линии щелей, что мы долбили на этот случай. Огрызались огнем, прятались за камнями, второе — прикрывающее — отделение отходило после нас и успешно тратило свои гранаты.

Петренко я потерял из виду на минуту — в общей каше. А когда увидел снова, было поздно. Он отходил, как все, спиной к камням, отбиваясь от наседавшего немца винтовкой. И почти отбился — сбил немца с ног прикладом. Но сзади, из-за камня, на него вышел второй — которого Петренко не видел. И всадил штык под лопатку.

Петренко выгнулся. Я был метрах в десяти, заорал, вскинул ППШ, немца отбросило, я добил второго и в пару прыжков оказался рядом. Петренко лежал на боку. Штык вошёл глубоко, под левую лопатку — немец бил от души, на всю длину. Кровь шла толчками. Петренко хрипел, пытался что-то сказать, рука скребла по камню.

— Тарас!

Он глянул на меня. Узнал. Губы дёрнулись — не то слово, не то просто судорога. И обмяк. Быстро — штык, видимо, достал до сердца или крупного сосуда. Не мучился долго.

Тракторист с Полтавщины. Две пули пережил, два госпиталя. Вернулся отрабатывать больничные. Не было времени. Я схватил тело Петренко за ремень, поволок — есть роскошь так сделать. Калюжный подхватил с другой стороны. Доволокли до второй линии, свалились в щель.

На второй линии мы закрепились. Она была выше, удобнее — немцам пришлось бы лезть к нам в гору, по почти открытому пространству. Они попытались, умылись кровью и откатились обратно на нашу бывшую первую линию. Ситуация стабилизировалась, и мы смогли похоронить наших на общем кладбище в ложбинке. В братскую могилу легли четверо — Петренко, Васильев, Лукин и Демидов. Горько. Всем горько — другие взводы тоже поредели.

Гонтаренко стоял над могилой и отводил взгляд.

— Шо ж ты, Тарас? — грустно спросил он. — Тебя ж пули не брали. Два раза цепляло — и оба мимо смерти. Везучий, говорю, был, — он сглотнул. — А штык — вон. Штык, значит, не отвело.

— Война, — буркнул Калюжный.

— Че теперь, — кивнул Владимир.

— Не повезло, — повторил не раз от меня слышанное Колька.

— Земля пухом, — подытожил я и бросил горсть земли и камней. — Отработал, Тарас. Отдыхай спокойно.

Подошел Калюжный с кисетом. Скрутили, закурили. За мужиков.

— Обидно за Тараса, — сказал он. — Не в бою толком, а в свалке. Штыком, как в гражданскую.

— В рукопашной все так. Не разбирает — тракторист ты или кто.

— Гонтаренко убивается.

— Отпустит, — я затянулся. — Сам же сказал верно: от пули везучий был, от штыка нет. Глупо, а правда.

— Глупо, — согласился Калюжный. — Вся война глупая. Только деваться некуда.

— Некуда.

Мы докурили, разошлись по своим делам, а под вечер над позициями пронеслась радостная весть — прибыло снабжение. Не ждали — сильно последнее время сбоит, но море пока под нашем контролем, и хорошо, что этим пользуются.

Помощники Бережного оставили нам пару ящиков, я расписался в тетрадке у старшины.

— А вот отдельно, по запросу твоему. Цени, — указал на плоский, относительно тонкий ящик.

— Неужели оно, Кузьма Лукич? — обрадовался и не поверил я.

— Оно самое, — ухмыльнулся старшина. — Тут вот распишись, Сидорин.

Не по уставу общаемся, зато по-человечески правильно. Я расписался.

— Смотри теперь, чтоб без дела не валялась — мы с Павлом Степановичем ее большой кровью добыли.

— Спасибо, Кузьма Лукич, — улыбнулся я. — И ротного потом при случае тоже поблагодарю.

Старшина ушел, а народ заметил поставку и начал стягиваться с оживленными лицами.

Первым делом — боеприпасы. Один новый диск к моему ППШ, парочка — к ППД, пачки патронов. На пару дней активных боев хватит. Немножко гранат — если на всех поделить, получится по одной на брата, но я поделю иначе, по эффективности.

— Живем! — заявил Гонтаренко, когда из ящика появилось три пачки трофейных патронов к ZB. — Я уж думал штык на пулемет вешать придется.

Разобрался со смесью в своей душе — по крайней мере внешне.

Дальше — еда.

— Плоды ленд-лиза, мужики! — показал я бойцам плоскую банку американской тушенки.

— От угнетенных пролетариев — свободным! — обрадовался Колька.

— Интересно, — заметил Владимир. — Политрук буквально на днях про ленд-лиз рассказывал, и вот уже тушенка приехала.

— Большая политика, особенно в войну, тишину любит, — заметил я. — О договоренностях народам рассказывают почти всегда уже тогда, когда договорились и первые караваны с грузом ушли. А наша-то попредставительнее будет, — показал мужикам банку нашу, высокую.

Помимо тушенки — ящик перловой каши в банках. Это — бонус и вприкуску, потому что центральное питание никто не отменял. Питание так себе, в мои времена кормили несоизмеримо сытнее, но и страна уже другая была.

Тут же распечатали перловку, зарядили котелки и сели у костерков разогревать. На обед сегодня давали пару сухарей, поэтому очень даже в тему.

— Хорошо пошла, — крякнул Владимир, выскребая котелок.

Мы были с ним согласны, а я смотрел на опломбированный «личный» ящик. Смотрел, не верил и предвкушал.

— Че там? — не удержался Калюжный.

— Там, Петро, большая радость и колоссальные возможности, — ухмыльнулся я. — Сейчас покушаем, и пойдем это все проверять.

Мы доели, я под взглядами бойцов вскрыл ящик и достал оттуда снайперскую «мосинку», с оптикой на кронштейне.

— Эх, — вздохнул Калюжный.

— Ниче, Петро, найдет и тебе прицел, — пообещал я.

Винтовку я ждал как праздника. Запрос через Кравченко подал еще перед курсами. Потом не постеснялся отправить еще парочку. Ротный присоединял к ним свои ходатайства: мол, боец отличный стрелок, разведчик, оптика в деле нужна. Бюрократия вертела бумагу месяца два — оптических винтовок мало, на вес золота, абы кому не дают. Но Кравченко дожал. И вот — дошло. Радостно.

Снайперка есть, патроны — в наличии, а значит нужно пользоваться. Сначала — пристрелка. Наша вторая линия стояла выше первой — той, что мы утром оставили и которую теперь заняли немцы. Перепад приличный, метров на сорок-пятьдесят вверх. С нашей высоты их бывшая — теперь немецкая — линия просматривалась как на ладони. Метров четыреста — самое то.

Немцы, заняв первую линию, вели себя пока беспечно — думали, видать, что мы после дня боёв зализываем раны и не до них. Ходили в полроста, перетаскивали что-то, оборудовали позиции под себя. Хорошие мишени.

Я устроился в щели, на бруствер положил скатку под цевьё, приладился. Прицел ПУ — простой, четырёхкратный, но после мушки это как прозреть. Чёткая картинка, чёткая марка. Мутновато, но более чем функционально.

— Бинокль возьми, Петь, — попросил я. — Будем пристреливать.

Калюжный с трофейным биноклем залег рядом.

Первый выстрел — по немцу, что стоял спиной к брустверу. Пристрелочный. Я взял чуть выше — расстояние немалое. Выдохнул, выбрал спуск. Винтовка ударила в плечо. Немец дёрнулся, но не упал — я видел в прицел, как щепки брызнули из бруствера рядом с ним. Чуть ниже и левее.

— Недолёт, — прокомментировал Петро, глядя в бинокль.

— Недолет и в сторону, — кивнул я. Подкрутив прицел, я прикинул. Первый немец спрятался, но правее, метрах в двадцати, стоит и курит другой.

Винтовка рявкнула, немец сложился пополам.

— В грудь, — заметил Калюжный.

— Можно работать, — откликнулся я, ища следующую цель.

Снова промах. Поправил, и больше промахов из-за неправильных настроек не было. Я спокойно, методично снимал подставляющихся немцев по всей линии, начав с офицера. Фрицам это было в новинку, но сложить два и два смогли — с криками и суетой начали прятаться и огрызаться выстрелами в нашу сторону.

Я бил не спеша. После месяцев окопов и редких вылазок это был почти отдых. Чистая, почти безопасная возможность выбить часть живой силы, которая в какой-то момент попрет на нас. Обойма. Пять патронов — четыре цели. Перезарядил. Вторая обойма — ещё четверо. Петро давал поправки, считал:

— Девятый… десятый. Залегли, Васько.

— Вижу, — согласился я.

Третья обойма пошла уже хуже — немцы совсем попрятались. Залегли за бруствером, перестали высовываться. Я снял ещё двоих, замешкавшихся, и всё. Цели кончились. Над их линией — пусто, только редкие каски мелькали, и те осторожно.

— Двенадцать, — подытожил Калюжный. — Хорошая винтовка.

— Хорошая.

Стало неинтересно. По пустому брустверу палить — патроны жечь. Я отполз от амбразуры, снял винтовку с упора.

— На сегодня хватит. Оптика пристреляна, бьёт точно. Завтра продолжим, если высунутся.

— Ниче так пристрелял, — заметил Калюжный. — Считай полвзвода обнулил вместе с командиром.

— Это все она, — я с улыбкой погладил приклад винтовки.

— Дай хоть подержаться, — попросил Петро.

Я дал. Калюжный бережно покрутил в руках, примерился глазом к прицелу и со вздохом вернул.

— Ниче, Петь, прицел неизбежен как победа, — утешил его я и пошел на всякий случай доложить об успехе ротному — пусть напишет, что винтовка за первый же день неплохо себя окупила.

— Скока? — охренел Кравченко.

— Одиннадцать рядовых и один офицер, Павел Степанович, — повторил я. — Спасибо за дар царский, теперь хоть заняться есть чем.

— Играйся, — ухмыльнулся ротный. — Свободен.

Вечером я, как и положено, записал в блокнот потери, расход боеприпасов и прочее. Винтовочку упомянул отдельно, разлиновав таблицу: день и количество убитых врагов. Планку первый же день поставил высокую, а значит нужно стараться не плошать и дальше.

К концу декабря немцы выдохлись. Личный состав считал это почти чудом, а я знал, что двадцать шестого числа наши высадили десант под Керчью и Феодосией. Манштейн был вынужден снять с нашего направления часть войск и перебросить на восток, заткнуть новую дыру.

Давление на нас спало разом. Накаты сделались реже, слабее, а потом и вовсе сошли на нет. Немцы перешли к обороне — закрепились на отбитых рубежах, перестали лезть. Второй штурм Севастополя захлебнулся.

Я знал, что это ненадолго. Знал, что весной фашисты соберутся с силами, а летом навалятся так, что не устоять. Но молчал, как всегда — пусть люди радуются тому, что выстояли. И ведь выстояли — там, где иные бы давно сдались.

Тыла в осажденном Севастополе нет, поэтому на отдых нашу роту отвели во второй эшелон. Прилететь что-нибудь нехорошее может, но в нашей балке было вполне безопасно и отчасти даже уютно. Основа уюта — баня. Баня удивительная, подземная, оборудованная в штольне — принесли котлы, провели трубы. Пар и горячая вода — что еще нужно после месяца жизни в каменной щели, на морозе, в грязи и со вшами? Правильно — мыло нужно, а оно — там же, где и все блага на свете.

Немного пройдясь катакомбами, я добрался до «кабинета» Бережного — большой рукотворной пещеры, набитой ящиками, мешками и хб. Освещается керосинкой на потолке и окопной свечкой из консервы на столе Бережного.

Козырнув, я грубо нарушил устав:

— Разрешите обратиться, товарищ старшина?

Ради взвода я готов почти на все!

Иронично хмыкнув, Бережной откинулся на стуле:

— Обращайся, но Ниче не дам.

— Мыло нужно, Кузьма Лукич, — вздохнул я и без спроса сел напротив старшины. — Три недели без нормальной помывки — гимнастерку хоть ставь.

Старшина почесал подбородок.

— Все так моются и ниче.

— Плохо со снабжением — знаю. Но товарищ старшина, взвод-то образцовый — не потому, что другие хуже, а потому что другой на самое опасное направление не поставили бы.

— Как только снабжение наладится — выдам сразу ящик, — отмахнулся Бережной.

— Так то когда будет? — фыркнул старшина. — Нету у меня мыла.

— Не может такого на свете быть, чтобы чего-то у нашего старшины не оказалось, — нагло улыбнулся я.

— Кусок дам.

— На всех же, товарищ старшина. И одежду хоть немного постирать.

— Одежда после помывки выдается чистая, — напомнил Бережной. — Че стирать-то собрался?

— Да у Гонтаренко портянки фамильные, Кузьма Лукич, — «признался» я. — В них с самого августа ходит, вонища на весь фронт.

Старшина рассмеялся и посоветовал:

— Отрабатывай команду «газы»!

— Отработаем, товарищ старшина. Но сейчас бы хотя бы два куска.

— Ой, контуженный, — вздохнул Бережной и выдал два куска.

— Спасибо, товарищ старшина. Не забуду.

— Иди уже.

Мы спустились в штольню, разделись в каменном предбаннике, и я первый раз за месяц увидел своих бойцов без формы — белых, тощих, в шрамах и ссадинах.

— Вах, братцы! — орал Реваз, плеская на себя кипяток. — Вот это я понимаю — жизнь! У нас в Кахетии бани не такие, но пар — святое дело! Дед мой говорил: грязный человек — полчеловека!

— Мыло режь, не лей зря, — бурчал Гонтаренко, кромсая ножом брусок на ломтики. — Бережной по граммам выдал, ирод.

— Не Бережной, а Жмотный, — поддакнул Калюжный.

Пацан оттирал с себя месячный слой грязи, фыркая от удовольствия. Хасанов мылся молча, основательно, как делал всё. Владимир кряхтел на полке, поддавал пару.

Я сидел, отмокал, и впервые за долгое время ни о чём не думал — ни о штурмах, ни о неизбежности падения Севастополя и столь же неизбежной победе в войне, ни о винтовке, ни о том, что с каждым днем снабжение мельчает, и в какой-то момент попытка по катакомбам добраться до какого-нибудь немецкого склада жратвы покажется не авантюрой, а единственным рабочим решением. Просто сидел в горячем паре, жаром выгоняя из костей скопившийся там за недели холод.

— Командир, — сказал Колька, плюхаясь рядом. — А хорошо-то как.

— Хорошо, Колька.

— Я думал, на войне совсем не бывает хорошо. А вон — баня, и хорошо.

— Бывает, Колька. Война войной, а человеку и помыться надо, и поесть, и поспать. Без этого никакая война не выдержится. Запомни: умеешь воевать — умей и отдыхать. Кто всё время на взводе — тот быстро ломается.

— Запомню, командир.

Одев после бани чистое, я зажмурился от удовольствия — заново родился! Бойцы повеселели, задвигались живее. Мы сидели возле входа в штольню, курящие курили, остальные — радовались прохладе на разгоряченной коже.

— Давайте к нам, товарищ политрук! — помахал рукой Реваз направляющемуся к бане Мальцеву.

— О, третий взвод, — улыбнулся тот.

Подошел, пожал руки мне и командирам отделений, покивал бойцам и взялся за дело:

— Ну что, красноармейцы, заметили, что враг затих?

— Та это их Васько в щели снайперкой загнал, — пошутил Петро.

Посмеялись.

— Так че там с затишьем, Семен Игнатьевич? — спросил я.

— А то, — начал политрук, опускаясь на ящик. — Что выдохлись фашисты. Сегодня утром сводку получили — двадцать шестого декабря, на той стороне Крыма, наши провели успешную десантную операцию под Керчью и Феодосией. Манштейну пришлось перебросить резервы. Говорил же, товарищи, — политрук широко улыбнулся. — Не мы одни победу куем — вся наша огромная страна, в едином порыве…

Когда начинаются лозунги, мои мозги автоматически их фильтруют. Не мешаю — мне-то не нужны, но другим — очень даже: вон, глаза у бойцов натурально загораются. Дождавшись, пока лозунги иссякнут, Дёмин спросил:

— Так это нам, выходит, керченские помогли?

— Выходит, так. — Мальцев кивнул. — Вот вам, товарищи, война как она есть. Мы тут держимся — и тем самым притягиваем на себя немца, не даём ему собрать кулак. А наши под Керчью бьют — и оттягивают немца от нас. Всё связано. Нет на войне отдельного твоего окопа — есть один большой фронт, от Чёрного моря до Белого. И каждый на своём месте делает общее дело.

— Семён Игнатьевич, — спросил Реваз. — А скоро погоним их совсем? С Крыма-то?

Мальцев помолчал. Он не любил врать — я это знал.

— Не скоро, Реваз, — сказал он. — Не буду обманывать. Враг силён, и в Крыму он крепко сидит. Будет ещё тяжело — и тут, и под Керчью. Но погоним. Не в этом месяце, не в этом, может, году — но погоним. Потому что правда за нами, а на правде далеко едут. Главное — выстоять. Кто выстоит — тот и победит.

— Это да, — согласился Владимир. — Кто кого пересидит.

— Не пересидит — перестоит, — поправил Мальцев. — Сидеть мы не сидим. Мы стоим. На своём.

Мальцев ушёл, а мы ещё посидели у входа в штольню. Реваз запел. Красиво, тягуче, что-то свое, грузинское. Слов никто не понимал, но на настроение легло прекрасно, словно подведя черту под первым днем нормального отдыха.

Песня Реваза дотянулась до конца, повисла в холодном воздухе и растаяла. Кто-то попросил ещё. Реваз отмахнулся — мол, хорошего понемножку — но видно было, доволен.

— Спать, товарищи, — сказал я наконец. — Отдых отдыхом, а подъём по распорядку. Завтра матчасть в порядок, потом — обратно на позиции.

Бойцы потянулись в штольню, где было устроено что-то вроде казармы — нары в каменных нишах, тепло, сухо. Впервые за месяц — спать не в щели на ветру, а под крышей, пусть и каменной.

Я задержался у входа. Над Севастополем стояла ночь — тихая, впервые за долгое время без обстрелов. Где-то внизу било о камни море. Где-то на рейде стояли потрепанные корабли. Город спал — измученный, осаждённый, но живой.

В этот раз — выстояли.

Отдых отдыхом, а жратва заканчивалась. Пайки в очередной раз урезали, мы продолжали худеть, бойцы ходили мрачные, и командирам — мне в том числе — время от времени приходилось вмешиваться и давить в зародыше конфликты. До вываривания поясов и других кожаных изделий пока не дошло — как мы все научились шутить, это — НЗ на самый черный день.

По суше нас отрезали давно. По морю просочиться можно, но риск чудовищный — авиация и подлодки фашистские не дремлют. Словно этого мало, море еще и штормило. Медленно, верно и очень даже ощутимо глубина жопы вокруг нас увеличивалась.

— Это шо, на день? — возмущался Гонтаренко трети котелка жидкой каши без жира и обновленной хлебной пайке. — Это ж на один присест не хватит!

— А ты вон до немцев сходи, — посоветовал Владимир. — Мож поделятся сосисками.

— Сами жрут, а нам — не дают, суки! — заявил Колька.

— Сторожат, гады, — согласился Калюжный. — Помнишь, как нас на море кормили? — спросил Гонтаренко.

— От пуза кормили, мне форму менять пришлось — разжирел, — вспомнил тот. — А теперь — во! — задрал гимнастерку, показав впавший живот. — Усе соки потерял!

Посмеялись, хотя смеяться было нечему.

Еда — ладно, как-нибудь продержаться можно, а вот проблема с патронами гораздо серьезнее. Бережной выдавал боепитание чуть не поштучно, под расписку, и каждый запрос сверх нормы превращался в торг и отписки. И не поторгуешься ведь — достану старшину, он психанет, выдаст мне сверх положенного, а потом где-нибудь фланг обрушится — туда-то патронов не хватило.

Все чаще мыслями пробираясь через катакомбы до немецких складов, я даже не сразу понял, о чем мне говорит Колька:

— Командир, Новый год скоро.

— Че? — похлопал я на него глазами.

— Новый год, — удивленно повторил он. — Тридцать первое послезавтра.

А ведь и правда!

— Точно. Сорок второй на носу.

Страшный, чудовищный, но — переломный.

— А отметим? — Колька смотрел с надеждой, как пацан, каким он, в общем, и был. — У нас дома всегда отмечали. Ёлка, мамка пироги пекла…

Я посмотрел на него. Семнадцать лет пацану. Война, осада — все это сейчас для него совсем не важно.

— Отметим, конечно, — пообещал я. — Война войной, а Новый год — это святое.

Готовиться начали всем взводом, и я был удивлен энтузиазму голодных, усталых, привыкших к смертям людей.

Ёлку добыл Реваз. Где он её взял на голой крымской скале — та еще тайна, а он на вопросы только отшучивался. Ладно, не прям ёлка — сосенка, но хвоя же! С ветками! Воткнули в ящик с камнями — стоит.

— Наряжать! — командовал Реваз, будто не сосёнку ставил, а виноградник закладывал. — У кого что есть красивое — давай сюда!

Красивого было негусто, но взвод проявил смекалочку. Гонтаренко нанизал на нитку стреляные гильзы — блестят, чем не игрушки? Хасанов из консервной жести нарезал и выгнул звёздочек — руки золотые, молча сидел и резал, пока не сделал целую горсть. Колька размотал бинт, нарезал на полоски — снег, вроде как, и мишура заодно. Где-то нашли кусок фольги, и Калюжный соорудил из него, проволоки и тряпицы что-то вроде звезды. Мы торжественно нанизали ее на верхушку, отошли, посмотрели.

Кривая, тощая, увешенная гильзами, бинтами и жестяными звездочками сосенка едва ли в метр высотой смотрелась специфически, но наполняла штольню запахом смолы, хвои и красиво блестела в свете окопных свечек.

— Красавица, — сказал Реваз, отступив и любуясь. — Вах! Дома как-то пальму нарядили, не так красиво было — веток мало.

Посмеялись — хорошо, почти по-праздничному. Мала ёлка, крива, украшена чем Красная армия послала, но работу свою делает — смотришь, и сразу легче на душе.

Утром тридцать первого декабря рота встала на уши — к нам приехали военкор и его фотограф. Военкор — постарше, явно битый — шрам на щеке, серые глаза. В великоватой шинели и с полевой сумкой, набитой блокнотами. Взгляд — профессиональный, на людей смотрит как на материал, а на реальность — как источник инфоповодов.

Фотограф — помоложе. Неразговорчивый, с громоздкой камерой в деревянном футляре и треногой. Важный — техника-то сложная и интересная, вокруг него сразу же образовалось кольцо из любопытных бойцов.

— Корреспондент Зорин, — представился старший. — Газета «Красная звезда». Готовим большой материал о Чапаевской дивизии и героической обороне Одессы и Севастополя. Товарищ капитан, какой взвод у вас считается образцовым?

— Третий, — сдал меня с потрохами Кравченко. — Рекомендую поговорить с товарищем лейтенантом, — кивнул на меня. — Он уже не на статью, а на целый роман подвигов наделать успел.

Посмотрев на меня, военкор подумал и спросил:

— Товарищ лейтенант, это вы — Сидорин?

На а че, раз готовил материал, не мог не услышать хотя бы о некоторых моих похождениях.

— Я, — отозвался я. — Но насчет подвигов товарищ капитан сильно преувеличил — так, пошумели немного. И не один я был, а с настоящими штатными разведчиками.

— Скромность украшает, — равнодушно заметил Зорин, доставая блокнот. — Но в это тяжелое для страны время жизненно важно освещать подвиги трудового народа.

— Можешь считать это приказом, — закрепил Кравченко.

— Слушаюсь, Павел Степанович, — козырнул я.

Фотограф куда-то убежал — полагаю, искать хорошие кадры — а мы с военкором разместились на ящиках около входа в штольню. Вокруг образовалось кольцо из тех, кто захотел послушать уже почти ротные легенды из первых ус.

Я рассказал, без прикрас и умалчиваний — так же, как рассказывал особисту. Зорин слушал, кивал и строчил — я видел, как мой доклад превращается в газетный материал. Мое сухое, казенное «подобрались ночью, сняли часовых, заложили заряд», военкор превращал в «отважные разведчики ползли под покровом ночи». Мое «командир погиб, я принял группу» — в «приняв командование над товарищами, молодой сержант повел их в неизвестность, во вражеские тылы». Газетчик лепил героику, как скульптор глину, а я просто давал фактуру.

— А правда, что вы из снайперской винтовки за один день двенадцать гитлеровцев положили? — после описания рейда спросил Зорин.

— Положил. Только это не геройство, товарищ корреспондент. Я сидел на высоте, в укрытии, а они внизу подставлялись, не зная, что по ним работают. Это не подвиг. Это как в тир сходить. Считай — расстрел мишеней.

— Ну зачем же так? — поморщился Зорин. — «Расстрел»… Читатель «расстрелу» рад не будет. Снайпер — это истребитель врагов. Пожалуй, не станем об этом писать, а то многовато подвигов для одного лейтенанта получится. Вы не против?

— Да я только «за», товарищ корреспондент, — пожал плечами я.

Дальше мы поговорили о делах насущных — Зорин записал нашу вылазку по душу корректировщика, немного воспоминаний о плотных штурмах и счел это достаточным для масштабирования героического флера на весь мой взвод.

— Нужно сделать фотокарточку, — заявил он.

— Это хорошо, бойцы рады будут, — кивнул я. — У нас там в штоленке, — кивнул за спину. — Сосна наряженная стоит, ёлкой работает. Но свет — скудный.

Зорин посмотрел на меня, прикинул:

— Со скудным светом мы работать умеем. А фронтовая сосна-ель в осажденном Севастополе — это великолепная деталь. «Даже в осаде, на передовой, идет жизнь, и бойцы встречают Новый год», — тихо, для себя, опробовал строчку будущей статьи. — Идемте! — поднялся на ноги.

— Взво-о-од, ко мне! — скомандовал я.

Наши были неподалеку, быстро собрались, и мы под завистливыми взглядами других взводов пошли в штольню.

— Лучше б пожрать привезли, чем карточки щёлкать, — буркнул Гонтаренко вполголоса. — Карточкой сыт не будешь.

— Ничё, — отозвался Владимир. — На карточке хоть в газете побудем. Жёнка увидит — порадуется, что живой.

— Это да, — смягчился Гонтаренко. — Жёнка — другое дело.

Собрались у ёлки. Началась толкотня.

— Я посередине! Я красивый! — заявил Реваз.

— Куда ты, усатый, лезешь, — оттирал его Дёмин. — Дай людям встать.

— Командир посередине должен, — рассудил Владимир. — Товарищ лейтенант, давайте в центр.

— Да я с краю постою, — отмахнулся я.

— Не положено с краю, — возразил Калюжный. — Ты командир. Командир завсегда в середине. У нас на флоте перед съёмкой знаешь как строили? По росту и по чину. Красиво выходило. А вы, пехтура, стадо стадом толчётесь.

— Так Гонтаренко флотский, а толкется больше всех! — справедливо парировал Колька.

— Товарищ мичман, отладьте построение, — делегировал я власть Петру.

Калюжный с серьёзным видом принялся расставлять. Меня — в центр, рядом командиров отделений, бойцов по краям, Кольку — вперёд, как самого молодого, на корточки. Колька оробел перед камерой, заёрзал.

— Не дёргайся, — шикнул на него Хасанов.

— Я не дёргаюсь. Я первый раз фотографируюсь.

— Первый раз? — удивился Реваз. — Совсем?

— Совсем. У нас в деревне фотографа не было.

— Тогда замри красиво, дорогой. На всю жизнь карточка.

Фотограф долго возился — ставил камеру на треногу, велел добавить окопных свечей, добыл где-то пяток керосинок — освещал сцену как мог. Что-то пробормотав про выдержку и «не могли наверху поставить чтоли?» он долго колдовал над техникой.

— Замерли! Не шевелиться! Снимаю!

Мы замерли. Весь третий взвод — у кривой сосёнки, увешанной гильзами и бинтами, в свете окопных свечек. Я в центре. Калюжный слева, Реваз справа, оба усатые, оба довольные. Дёмин с трубкой — буркнул, что трубку не вынет, так и снялся. Владимир — солидный такой, руки по швам, чтобы жена увидела, какой он красивый и стойкий воин. Хасанов — молча, прямо. Гонтаренко — причесался пятернёй за секунду до. Колька впереди, на корточках, замер, глаза в объектив, серьёзный до ужаса — первый раз в жизни.

Щёлкнуло.

— Готово. Хороший кадр.

— Когда карточку увидим? — спросил Колька.

— Не скоро, — сказал Зорин. — Проявить, отпечатать — тут с этим тяжело, сами понимаете. Пришлю, когда выйдет. Адрес полевой почты оставьте.

Я оставил. Хороший кадр. Живой.

Военкоры после этого куда-то ушли, а мы принялись устраивать новогодний стол. С учетом хренового снабжения он получился почти роскошным, и во многом это заслуга Реваза. Мы всем взводом поскребли по сусекам, я придавил жабу и выставил последнюю свою банку трофейных персиков, у кого-то в загашнике нашлась тушенка, у других — лук, сухари, немного чаю и сахара.

Реваз размочил сухари, растёр с тушёнкой и луком, получилось вроде паштета. Собрав крупы, мы сварили ее, чуть сдобрив жалкими остатками сала. Реваз откуда-то достал горсть сушеных фруктов — сказал, с самого дома берег.

— Из Телави кусочек лета, мужики, — объявил он. — Мать собирала. Для особого случая берег. А куда еще особеннее?

Просто съесть горсточку чернослива, кураги и жменю ягод — только бойцов дразнить. Решили сварить компот. Получился слабенький, но до умопомрачения пахнущий далеким, теплым грузинским летом. Усилили банкой с персиками — получилось слаще, и пусть каждому досталось совсем чуть-чуть теплых кусочков, этого хватило, чтобы прочувствовать праздник.

И какой Новый год без подарков? Хорошо, что мой запас трофеев и казенного имущества (честно сэкономленного!) позволил мне подарить всему взводу хоть что-то. Одинокая папироса или химический карандашик — тот еще подарок, но радости от них много. В ответ бойцы задарили меня так, что я реально растрогался — самодельный кисет из тряпицы, выстроганная из дерева ложка, фигурка из патронной гильзы, те же папиросы, а Хасанов обрадовал хорошими рукотворными ножнами — я с удовольствием вложил в них нож Гарика, сдав Бережному свои старые, потрепанные и порванные осколком.

Голод неумолимо крепчал. Второго января пайки снова урезал, а к пятому числу кожаные ремни казались уже не настолько неприкосновенными. Немцы так и мешали подвозить снабжение, море — штормило, и тот единственный корабль, который прорвался к Севастополю в ночь со второго на третье привез только самое важное — боеприпасы. Жидкая каша на воде, треть пайки хлеба, и всё. Бойцы отощали, двигались медленнее, на лицах появилась та серая голодная вялость, которую я знал и не любил — с ней человек тупеет, теряет осторожность, а на войне это смерть. Я смотрел на своих и понимал: так нельзя. Ещё неделя такого пайка — и взвод станет небоеспособен. Не от пуль — от пустого брюха.

За прошедшие с начала затишья дни я облазил львиную долю наших позиций с биноклем и снайперкой. Улов последней — скромный, потому что немцы больше так эпично не подставлялись, зато при помощи первого удалось заметить некоторые потенциально-интересные объекты. Вот эта полуразрушенная хата в ближнем немецком тылу например. Непростая — к ней регулярно приходят немцы с мешками, ящиками и коробками, выходя налегке. Приходят и другие — повара фашистские. Эти наоборот — к хате приходят налегке, а возвращаются обремененными. Склад жратвы — вот он, рукой подать, метрах в шестистах за передовой. Как будто неплохо накладывается его местоположение на план катакомб. Может и дырочку в подвале проковырять можно…

При мысли о сосисках, галетах и тушенке в животе грянули фанфары. Убрав бинокль от лица, я вздохнул. Большой риск, но голод — сильнее.

Группу я выбирал долго, выдерживая баланс между жадностью и грузоподъемностью. Я — без вариантов, потому что инициатива имеет инициатора. Хасанов — тоже без вариантов, почти незаменим. Гурьева берем — он тихий, но при этом здоровенный. В жопу не полезем, поэтому возьму с собой еще Кольку — пацану нужно взрослеть и учиться. И выделиться — в Вену-то лейтенантом входить, а до лейтенанта путь неблизкий. Последним взял крепыша из первого взвода — Зотова. Походку его увидел как-то ночью, когда до ветру пошел. Зотов стоял в карауле и ходил по участку не тревожа камешки, почти бесшумно.

— Тащить будем сколько унесём, — объяснил я группе перед выходом. — Желательно взять на всю роту. Тяжело, медленно, опасно. Но иначе через неделю воевать будет некому — все с голодухи лягут. Поняли?

— Поняли, командир, — за всех ответил Гурьев.

— Колька. Ты со мной первый раз на такое. Слушай меня беспрекословно. Скажу «замри» — замираешь. Скажу «ложись» — падаешь. Без вопросов, без раздумий. Понял?

— Понял, командир, — Колька был серьёзен и горд — впервые брали на настоящее дело. — Я же всегда команды выполняю! — добавил немного обиды.

Ну а дополнительно, на безопасном расстоянии, в катакомбах, я поставил десяток человек под командованием Дёмина — если получится сделать несколько ходок, лучше донести жратву до «мулов», чем переть на себе до самого конца.

Вышли в ночь, как водится. Через ту же щель в скале, тем же постом охраняемую. Спустились в катакомбы, зажгли фонари. Все как в прошлый раз — сырость, плесень, капель, плотная ватная тишина. Я шел по плану и не стеснялся добавлять на перекрестках свои, маленькие меловые метки. Гурьев шёл вторым. Хасанов за ним. Колька в середине, притихший, глазел по сторонам — подземный мир его поразил. Зотов замыкал, здоровенный, пригибался под низкими сводами.

Шли долго и отчасти наугад — по компасу, утыкаясь в стенки и отыскивая обходы. Галерея оказалась длинной, петляла. Раз уткнулись в обвал — пришлось искать обход. Нашли новый, на карте Прохорова, которую я срисовал, не отмеченный. Дорисовал себе, потом поделюсь с остальными.

— Командир, — шепнул Колька. — А если заблудимся?

— Худшее, что может делать боец, Коля, — обернулся я к нему. — Это задавать вопросы, ответ на который легко может найти сам.

Пацан смущенно заткнулся, мужики тихо посмеялись. Часа через полтора я увидел слабый проблеск света в конце галереи. Подняв руку, я остановил группу и аккуратно пошел посмотреть поближе. В каменный мешок через узкие щели в тяжелой двери в полуметре над полом пробивались тусклые лучики керосинки.

Дверь меня одновременно обрадовала и напрягла. Думал тихонько подкопаться попробуем, а если не получится — проломим смычку кайлом в примерно нужном месте и дальше будем решать по ситуации, вплоть до позорного бегства с мешками на плечах под огнем противника.

Севастополь. Веками крупный портовый город. Веками долбили шахты для добычи строительного материала, а потом, теми же веками, катакомбы в хвост и гриву пользовали контрабандисты. Вот тебе и дверь — удобно очень контрабанду таскать, прямо от порта до окраин под землей пронести можно.

Заметили ли немцы дверь? Очевидно! Знают ли немцы о том, что со стороны катакомб можно ждать угрозы? Очевидно и это.

Варианта два. Первый — за дверью нас встретит караул. Вариант второй — живой силы на каждый подвал не напасешься. Я бы в этом случае оборудовал какую-нибудь «сигналку». Датчики движения и камеры не существуют, значит «сигналка» чисто механическая.

Я вернулся к мужикам:

— Значит так. Там — дверь в подвал. По идее — наш, но могли промазать. В любом случае придется заглянуть. Это я беру на себя. Если услышите взрыв или стрельбу — значит я ошибся, а вам придется уходить. Приказ ясен?

Приказ был ясен, но совсем не понравился бойцам. Я вернулся к двери, глубоко вдохнул, достал из кобуры трофейный «люгер», взял наизготовку. Очень медленно зацепив снизу крайнюю доску двери, я легонько потянул. Дверь поддалась, жопа начала за себя переживать. Заглянул в щель — лампа на потолке, видно кучи мешков, штабеля ящиков и совсем не видно людей. Азарт требовал прямо сейчас открыть дверь и начать обчищать подвал, но жопа заставила присмотреться. Я прошелся взглядом вдоль двери и нашел.

Не струна, не леска — обычный тонкий шнурок, привязанный к дверному проему одним краем и уходящий за дверь другим. Вот она, «сигналка» — дешево, сердито и относительно надежно, потому что слово «растяжка» в лексиконе бойцов на этом этапе войны встречается редко. Ни у кого, кроме меня, рефлекса ее искать нету. Что ж, повезло мужикам со мной, а мне — с нежеланием сажать караул в каждый контролируемый немцами подвал.

Я медленно, смаргивая выступивший пот, открыл дверь еще немного — так, чтобы шнурок не натянулся. Просунул руку. Пошёл вдоль шнурка пальцами — до точки крепления. Аккуратно развязал узелок на вбитом в косяк гвоздике. Шнурок ослаб, я на всякий случай поискал другие — нету. Медленно открыл дверь. Все хорошо. «Колотушка» была тем же шнурком привязана к ножке стола перед дверью. Я не поленился ее отвязать — пригодится. Дальше быстрым шагом сходил за своими, и мы тихонько прокрались в подвал.

Сухой, каменный, забитый под завязку. Ящики с консервами, штабелями. Мешки — крупа, мука, я нащупал. Галеты в плоских коробках. Картонные пачки — концентраты. Жестянки. И даже ящик с плитками шоколада!

Никакой охраны. Никого. Пусто и тихо.

Я не верил своим глазам. Слишком легко. Я стоял в чужом подвале, в немецком тылу, среди гор еды, и ждал подвоха — что вот сейчас вспыхнет свет, заорут, ударит пулемёт. Не верилось, что бывает так просто. Но подвоха не было. Немцы понадеялись на растяжку и не выставили охрану — зачем, если любой, кто полезет снизу, подорвётся, а сверху свои? Логично. По-немецки экономно. И на этой экономии я их и поймал.

Почти чудо.

— Грузим, — шепнул я. — Быстро, тихо. Консервы, крупа, галеты в первую очередь — что сытнее и легче несётся. Зотов — на тебя основной груз. Каждый по два мешка. Шоколад тоже берём — раненым в санчасть отдадим.

Грузились молча и сноровисто, выстроившись цепочкой и споро оттаскивая ящики и мешки вглубь катакомб. Когда скопился большой запас, я отправил Равиля за подкреплением — этот точно не заблудится — а мы продолжили забивать коридор штольни ништяками. Один раз пришлось затихнуть, прицелившись в обычную, ведущую из подвала, дверь — над головой, в хате, кто-то прошелся, осыпая нас пылью с потолка. Чем-то громыхнул и ушел. Пронесло.

Минут за сорок мы вынесли из подвала почти все, что нашли. Гора почти перекрыла штольню, оставив узкий проход. Велев своим утаскивать добро подальше в ожидании тягловой силы, я вернулся в подвал. Больше мы сюда вернуться не сможем — ответственному фашисту прилетит от начальства, и подвал либо совсем замуруют, либо поставят в нем засаду. В любом случае акция разовая, и я не удивлюсь, если в дальнейшем немцы на всей линии местного фронта начнут складировать добро там, куда нет прохода из катакомб. Ну а раз так, я волен оставить фашистам подарок.

Даже два получилось. Первая растяжка на основе немецкой же гранаты — на двери нормального входа в подвал. Вторая — с внешней стороны выхода в катакомбы. Интересно было бы посмотреть, проверят ли немцы после срабатывания первой растяжки. Я бы проверил, но они — не я.

С подкреплением мы встретились в пещерке, куда успели оттащить добро. Мы с группой задолбались в край, пропотели, испачкались, но настроение и осознание скорого пира с лихвой это компенсировали.

— Охереть, — оценил улов Демин.

— Быстрее тащим! — поторопил народ я.

Потребовалось четыре ходки от пещеры до катакомб под нашими позициям. Когда мы уносили остатки, Зотов пыхтел под своими двумя мешками, как паровоз, а я шипел на него, чтобы пыхтел потише. Колька тащил мешок чуть не больше себя, но не жаловался. Хасанов и Гурьев несли, да ещё и страховали — один впереди, один сзади.

Дорога обратно с грузом заняла вдвое дольше. Я взмок, плечо резало лямкой. Но настроение было — отличное. Роту накормим на неделю, не меньше. А кому-то эта неделя — жизнь. Мы почти дошли до нашего выхода, когда сзади, далеко, под землёй прокатился глухой удар. Потом, через паузу, ещё один.

Эх, импульсивность.

К нашим вышли под утро, к той же щели, тем же паролем. Пост обалдел, увидев нас с мешками.

— Откуда столько⁈

— От верблюда, — ответил я очевидным. — Помогай лучше.

Добычу сдали старшине. Записывая в новую тетрадку улов, Бережной выглядел именинником и сразу вызвал поваров, велев готовить большой пир.

— Ну ты дал, Сидорин, — признавался Кузьма Лукич в большой и светлой старшинской любви ко мне. — Контуженный, блин.

— А че нам, коммунистам — пошли да обобществили, — скромно шаркнул я сапогом.

— Это ж… — Бережной перебирал консервы, мешки, не веря. — Это ж роте на пару недель, и это если полными котелками! Контуженный, ты ж нас всех спас, считай.

— Не я. Группа. И немцы — они ж, по сути, поделились. Не добровольно, правда.

Бережной хохотнул.

— Поделились. Ну спасибо им. И тебе спасибо, Сидорин. По-человечески.

— Да че там, Кузьма Лукич, — отмахнулся я. — Для себя же, считай, делал. Кстати… — я достал из кармана плитку шоколада. — Это вам, из уважения.

— Хо-хо! — оценил Бережной, взял подарок. — Дочке отправлю при случае.

Полевые кухни ожили, а следом ожили бойцы. Горячая каша с тушёнкой, галеты, концентраты — после недели на едва сдобренной крупой воде это был праздник. Ели, отъедались, повеселели, задвигались живее. Серая голодная вялость уходила с лиц.

— Командир, — сказал Гонтаренко, уплетая за обе щёки. — Ты б почаще к немцам в гости ходил. С таким приварком.

— Один раз сходил — и хватит, — ответил я. — Теперь они тот ход завалят, и больше так не выйдет. Это удача была, Гонтаренко. Один раз. Второй раз так гладко не бывает.

— А жаль.

— Ужасно жаль, — вздохнул я.

Ночью пришел корабль. Маленький, юркий катер. Почти чудом просочился между минами, батареями и под авиацией. Привёз патроны, гранаты, снаряды, немного медикаментов, чуть-чуть муки и — тяжёлый мешок писем. Последнее порадовало бойцов больше, чем все остальное вместе взятое.

В штольне перед пещерой Алиб… Бережного столпился народ — все, кто сейчас не на позиции. Немцы затихли, но с боевого дежурства народ снимать нельзя — надо быть идиотом, чтобы показывать врагу пустую линию обороны.

На столе у Старшины аккуратными стопками лежали письма. Можно было бы тупо выдать командирам для дальнейшей раздачи, но Бережной устроил событие, замаскировав его под процедуру — вызывал по одному для вручения.

— Гонтаренко.

— Я! — пулемётчик протолкался, цапнул конверт.

— Целых два тебе, — добавил второй старшина.

— У тебя че, две жены? — подколол Владимир.

— Дурной, чи шо? — хохотнул Гонтаренко. — От мамки и от сестры! Ты там своим скажи, шоб про хозяйство не писали, а самих кур заставили тебе отчеты писать!

Штольня грохнула. Я стоял у входа, прислонившись к камню, и смотрел на чужую радость. Чужую, но ценную и для меня. Как для командира в основном: у нас тут что-то вроде короткой белой полосы, сотканной из пассивности немцев, их жратвы и писем от родных. Короткая, но очень важная полоса.

— Бочкарёв.

Владимир взял свое письмо двумя руками, аккуратно, как голодный берет кусок хлеба, ушёл к свету у входа и стал читать, шевеля губами. Я знал, что будет дальше — в прошлый раз так же было. Дочитал, поднял голову, нашёл меня взглядом.

— Серёжка мой, — сказал он с тихой гордостью. — Кузню уже один держит. Пишет, отец, не серчай, что коня соседского запорол на ковке, рука дрогнула. А чего серчать? Парню пятнадцать, а он один за всю кузню. Я в его годы только мехи качал.

— Молодец, — с улыбкой оценил я.

— Весь в деда, — с довольным лицом добавил Владимир и спрятал письмо за пазуху.

К сердцу поближе.

— Шумилин.

Колька дёрнулся так, что чуть не упал. Схватив письмо, втиснулся под керосинку рядом с читающим свое письмо Гонтаренко и дрожащими руками открыл. Читал, и по его лицу было видно каждое слово. Губы то расползались в улыбке, то поджимались. Дочитал, прижал листок к груди, опомнился, напряженно осмотрелся — все видели, но сделали вид, что нет. Колька убрал письмо за пазуху и пошел к выходу. Остановился возле меня:

— От матери. Живые все. И Нюрка, и дед. И мамка! Велела беречься, шапку завязывать.

— Мать дурного не скажет, — улыбнулся я. — Голова у солдата должна быть холодной только метафорически, так что завязывай шапку как надо, боец.

— Так точно, — просиял он.

Я смотрел на него и думал о том, что письма сейчас важнее даже патронов. И армия, которая это понимает и возит письма ценой огромного риска — правильная армия.

— Калюжный Пётр.

В штольне повисла тишина. Все знают, что мичман пишет письма, а ответов не получает. Полгода уже так. Сидящий на корточках возле стены Калюжный похлопал глазами.

— Мичман! — рявкнул Бережной, не дождавшись адресата.

— Иду! — спохватился Петро, прыжком поднялся на ноги и пошел к столу старшины с видом человека, который не дает себе поверить в хорошее.

Петро взял конверт. Посмотрел на него так, будто тот мог укусить. Перевернул, прочитал обратный адрес, и я увидел, как у него дёрнулась щека. Закусив губу, мичман быстрым шагом прошел мимо бойцов и меня.

Я немного подождал для приличия и пошел за ним — так же, стараясь не верить в чужое счастье раньше времени.

Петро стоял под навесом возле выхода. Ящики, пепельница. Письмо было распечатано. Он читал медленно, водя пальцем, и его плечи тряслись. Я подошёл, встал рядом, ничего не говоря.

— Живые, Васько, — сказал он наконец, не поднимая головы.

Голос был чужой, сорванный.

— Все живые. Маруся, и Гришка, и Наталка. Живые.

— Я ж говорил, — улыбнулся я. — Расскажи, Петь.

Калюжный опустился на ящик:

— Уехали они. В июле еще. Снялись со станицы и уехали, аж на Урал. Маруся на заводе теперь, мины точит. Дети при ней, — он шумно втянул воздух. — А я думал… я ж чего только не думал, Васько. Я их уже похоронил три раза. А они — на Урале. Живые.

И тут мичмана прорвало.

Я видел Калюжного в рукопашной. Видел, как он вытаскивал на себе раненых под огнём, как шёл на пулеметы, как шутил и подбадривал остальных, когда жратвы почти не осталось. Кремень мужик. А тут он сел на ящик, спиной к скале, закрыл лицо ладонями и заплакал — беззвучно, тяжело.

Я сел рядом. Достал кисет, свернул две, одну сунул ему в свободную руку. Он взял, не глядя.

— Реветь будешь — сопли в самокрутку попадут, — сказал я. — Невкусно.

Он то ли всхлипнул, то ли засмеялся. Утёр лицо рукавом, зажал самокрутку в зубах. Руки тряслись, я поднёс ему огонь.

— Ты не думай, — сказал он сипло. — Это я не от горя.

— Понимаю, Петь, — улыбнулся я. — От огромной радости плакать не стыдно. За твоих, — прикурил свою самокрутку. — За живых.

Дым как будто шел легче.

Посидели, покурили. Со стороны позиций долетали редкие хлопки — немец постреливал для порядка, чисто в тонусе нас держать. Петро понемногу выровнялся, задышал ровнее. Стыдиться при мне он не стал — мы с ним слишком много прошли, чтобы он передо мной чего-то стеснялся. И это, пожалуй, было лучшее, что я мог ему дать. Не утешение. Просто возможность не прятаться.

— Спасибо, Васько, — сказал он.

— За табак?

— За табак, — широко улыбнулся он.

— Товарищ лейтенант, — выглянул из штольни боец из второго отделения. — Вам письмо, старшина ругается.

— Сидорин! А тебе чего, особого приглашения? — донесся далекий подземный крик Бережного.

— А че мне? — удивился я, вставая.

Боец пожал плечами, а по пути до старшины я вспомнил о детском доме. Я зашёл, взял конверт из рук старшины и посмотрел на детские рисунки на конверте. Дом, дерево, смешные палочно-кружочные человечки. Звезда красная. Солнце. Внутри потеплело.

— Спасибо, Кузьма Лукич, — поблагодарил я Бережного.

— Не задерживай очередь, — указал он на вход.

— Че, от твоих? — спросил Калюжный, когда я вышел на воздух.

— От моих, — признал я, сел на ящик и достал письмо.

Почерки — разные. Насчитал штук десять. Это на втором листе, а на первом — почерк один, аккуратный, с идеально вписанный в клетки листа. Педагогический.

Воспитательница писала о том, что они мной гордятся. Что повесили в фойе мою фотокарточку. В новом фойе — детдом из Краснодарского края эвакуировали в тыл. Что чуть ли не каждый вечер приходится рассказывать ребятам о том, каким воспитанником был Сидорин. Писала, что они очень ждут меня после войны. Писала, чтобы я бил фашистов как положено, но чтобы обязательно вернулся живым. Писала, что у меня есть дом и есть люди в нем.

А дети…

«Через полгода у меня день рождения, я попрошусь на фронт. Тоже буду фашистов бить! Можете пожалуйста попросить, чтобы Сидорова Ваню к вам направили? Я хорошо стрелять умею!».

«Дорогой товарищ Сидорин. У нас в фойе висит ваша карточка. Я каждый день смотрю, чтобы она ровно висела. Один раз Гришка сказал, что вы на ней сердитый, а я сказал, что вы не сердитый, а военный».

Я улыбнулся — в голове сразу возникла картина, как мальчик не знает, что написать, и пишет первое, что пришло в голову.

«Здравствуйте, Вася. Я помню, как вы мне санки чинили. Теперь я сам чиню. Если у вас там сломается что-нибудь, вы пришлите, я починю».

Не я те санки чинил, но малыш подрос и хочет отплатить добром за добро. Хорошее качество.

«Товарищ лейтенант Сидорин! Бейте врагов сильно! Только сами не умирайте, потому что нам воспитательница сказала, что вы после войны придёте и расскажете всё сами».

Дети.

«Я нарисовала вам солнце, потому что там, где война, наверное, мало солнца. Вы его посмотрите, и будет как будто у нас во дворе».

Спасибо. Греет твое солнышко.

«Когда вы вернётесь, мы устроим концерт. Я буду читать стихотворение, только не то, которое в прошлый раз забыла, а другое. Вы обязательно вернитесь, а то я зря выучу».

Я сморгнул выступившие слезы.

«Мы все вами гордимся. Даже Толька, который говорил, что летчики лучше пехоты, теперь говорит, что лейтенанты тоже ничего».

Поднял престиж родного рода войск в отдельно взятом детдоме.

«Я хотела послать вам конфету, но её нельзя, потому что она одна и растает. Я её съела за вас».

Спасибо, милая. Съешь еще — я буду рад.

«У нас была тревога, но не настоящая, учебная. Мы быстро выбежали. Я не плакала. Только Зинка плакала, она маленькая. Я ей сказала: „Не плачь, наш Вася нас от фашистов защищает, значит с нами ничего не будет“ и она перестала».

Не бойся, маленькая Зина — Вася хорошо защищает.

«Вася, я теперь хорошо ем кашу. Вы тоже ешьте всё, что дают, потому что худой боец хуже дерётся».

Кушай, малыш. И совет прямо в тему.

«Мы хотим, чтобы вы приехали живой. Анна Петровна сказала, что надо писать „живым“, но я уже написал „живой“, потому что вы живой».

Живой.

Я перечитал два раза. Странное это дело — читать про тепло, которое адресовано не тебе, а тому парню, чьё лицо ты теперь носишь. Но лицо ли определяет человека? Биография ли? Прости, Господи, но оригинальный Сидорин был обыкновенным раздолбаем. А теперь я — это он, и у меня получается лучше. Это — письмо мне. И вложенное в него тепло — тоже мое.

Я сел, достал карандаш, лист бумаги, и сразу стал писать ответ. Первый блок — такой же почти, «образцово-показательный» как и мое первое письмо. Написал, что жив-здоров, фашистов бью исправно, командую лучшим взводом. Написал, что обязательно вернусь живым. Про войну — почти ничего, потому что и так побаиваюсь, что пацаны на фронт из детдома сбегать начнут. Добавил, что когда они получат это письмо (а получат ли вообще?), в газете «Красная звезда» уже выйдет статья о нас. Второй блок — ответы на детские кусочки. Всем ответил, как мог. Запечатал.

Калюжный сидел рядом. Молчал и с ухмылкой косился на мои намокшие глаза. Тоже не от горя.

К нам подошёл Колька — уже отошёл от своего письма и теперь крутился рядом, не зная, куда деть распирающую его радость.

— Дядь Петь, — обратился он к Калюжному.

— М?

— Ты обещал крейсер показать, когда хорошее настроение будет. У тебя сейчас хорошее?

— Очень хорошее, — признался Калюжный.

Встал, отряхнул штаны.

— Васько, отпустишь нас в город?

— Да че «отпустишь», вместе пошли — все равно фашисты по щелям сидят.

Каждый день из разных мест немножко постреливаю, чтобы не расслаблялись. Продуктивность маленькая, типа по полфашиста в день где-то выходит, если первый большой успех не считать, но моральное давление и стойкий нордический характер подтачивает.

Я отпросил нас у Кравченко, ротный отпустил, и мы в кузове удачно подвернувшегося грузовичка с грузом доехали до Севастополя.

Город был побитым, но живым. Дома без окон, без углов, с обвалившимися фасадами, а между ними — люди, повозки, краснофлотцы, бабы с вёдрами, мальчишки. Севастополь не желал умирать, и упорно сопротивлялся ежедневным налетам и обстрелам. И давал сдачи — где-то впереди, ближе к бухтам, раскатисто и тяжело бухнуло.

— Слышь? — оживился Петро, задрав голову. — Слышишь, как бьёт?

— Слышу. Тяжёлая.

— Это батарея, — он зашагал быстрее. — Пошли, покажу. По дороге как раз.

На входе в порт пришлось предъявить документы и честно признаться, что мы пришли чисто поглазеть. Спасибо репутации — меня вся округа знает, поэтому часовой не послал нас подальше, а дал себе труд связаться с командиром, который нас пропустил с условием «не лезть под руки».

Батарея стояла в капонире на склоне, развёрнутая стволами к северу, откуда лез немец. Орудия были большие, снятые с кораблей.

— Сто тридцать миллиметров, — озвучил калибр Калюжный и с широкой улыбкой поприветствовал бывших коллег. — Здорова, флот!

— Здорово, коли не шутишь, — отозвался пожилой командир расчёта.

Глянув на нас, он задержался на мичмане взглядом и расплылся в улыбке:

— Петро, ты чтоли? Живой, чертяка!

— А куды я денусь, Степаныч?

Мужики обнялись, командир пожал мне руку, подмигнул Кольке и вернулся к работе.

— Наши это пушки, — объяснил нам с Колькой Калюжный. — Сняли с «Червоны», когда стало ясно, что ей уже не плавать. Поставили на берег. Девять стволов, четыре батареи по городу. Корабля нет, а пушки бьют. Понимаешь, Василий? Крейсера нет, а голос его — вот он, по немцу, каждый день. Степаныч на крейсере с двадцать восьмого года. И я на нем служил. Хороший был крейсер, — грустно улыбнулся и кивнул вперед, к бухте. — Пойдемте, посмотрим на то, что от него осталось.

Мы вышли к воде. Южная бухта открылась серая, тяжёлая, в радужных пятнах мазута. И там, у дальнего причала, лежала «Червона» — завалившись на борт, осев в воду по самую палубу, задрав в небо одну побитую, смятую трубу. Надстройка переломлена, всё рыжее от ржавчины и копоти. Над водой торчало то, что когда-то было крейсером, гордостью, первым большим кораблём, который страна построила сама, для себя. Теперь это была железная туша на грунте.

Калюжный стоял у самой воды и молчал. Долго молчал. Колька рядом притих, чувствуя, что сейчас не время для вопросов. Я тоже молчал. А чего тут скажешь.

— Сашке обещал сюда привести, — сказал наконец Петро. — На палубу. Где служил, показать. Не успел, — он повернулся к нам. — Может и хорошо, что не успел — какая тут палуба?

Я не знал, что ответить, но знал Колька:

— Все равно мощь, дядь Петь! Лежит, вроде мертвая, а пушки-то по фашистам работают! Не умер крейсер, просто в сухопутные перешел. Прям как ты, дядь Петь!

Калюжный хохотнул, сдвинул Кольке шапку на глаза. Постояли ещё. Где-то за спиной снова ударила батарея — те самые девять стволов, голос мёртвого корабля, упрямо бивший по пока живому врагу.

Колька, задрав голову, разглядывал чужую погибшую красоту. И на Петра, который наконец-то получил письмо и теперь стоял прямой, успокоенный, отгоревавший своё.

— Всё, мужики, — посмотрев на часы, решил я. — Насмотрелись. Приказ был вернуться засветло.

— Пошли, — кивнул Петро.

И мы пошли обратно — мимо батареи, которая всё била и била, через избитый, но живой город. Домой, на позиции.

Судьба газет в Красной армии незавидна — почти сразу разбираются на самокрутки. Политрук даже не пытается просить сначала хотя бы прочитать — знает, что смысла нет, поэтому важное зачитывает нам сам, на политинформации.

Собственно поэтому я и удивился, когда Мальцев принес свежую (свежайшую из тех, что до нас добрались) «Красную звезду» прямо на позиции.

— Василий Кузьмич, посмотри-ка, вроде про твоих, — протянул мне лист Мальцев.

— Спасибо, Семен Игнатьич, — поблагодарил я. — Какая из? — спросил о россыпи небольших статей.

— Третья полоса, внизу, — подсказал он.

Я взял. Заметка была короткая, в подвале страницы, под бодрым заголовком про действия в тылу врага. Заметка рассказывала о группе диверсантов, которая по осени освободила из вражеского плена больше двух десятков красноармейцев. Место действия — абстрактное «близ Одессы», но мне этого хватило, чтобы все понять. Хватило, чтобы тугой узел где-то внутри развязался. Как ни крути и не обосновывай (а я в полном праве!), все равно получилось, что людей я бросил.

Статья так и говорила: командир группы, не имея возможности вывести всех к своим через занятый врагом большак, принял сложное решение — разделил людей и доверил вывод основной части местному проводнику, старому охотнику. Решение оказалось верным: группа вышла к Николаеву, семнадцать человек спасены. Проводник, шестидесяти девяти лет от роду, представлен к медали.

Имени командира в заметке не было. И Журавлева с Прохоровым не было. Был только дед — Ефим Ефимович Каменев. Спасибо, дед.

— Отлегло? — с улыбкой спросил политрук.

— Отлегло так, что хоть пляши, — улыбнулся в ответ я. — Самое трудное решение в моей жизни было.

В двух жизнях.

— Ефим Ефимович не подвел.

— Видел бы ты его, Семен Игнатьевич, — продолжил я радоваться. — Настоящий человек леса. Охотник. Рассказывал — у него в сапогах под каждую мозоль своя вмятинка.

Посмеялись.

— Ему ж за семьдесят уже. Борода седая лопатой, — я поморщился. — А я на него семнадцать человек навесил. А он взял — и вывел. Просто потому, что не мог иначе.

— Война, — серьезно ответил Мальцев. — Ты, Василий Кузьмич, хороший человек и хороший солдат. Знаю — раз оставил людей на деда, значит чувствовал, что дед их выведет.

— Ладно, чего уж теперь, — отмахнулся я. — Вывел — и слава Богу.

Деликатно улыбнувшись «религиозным пережиткам», политрук поднялся:

— На память тебе оставлю, — кивнул на газету. — Смотри, чтобы на цигарки не сперли.

— Я им сопру, — пообещал я.

Под вечер пришло пополнение. Маршевая рота добиралась морем, на корабле, и до нас добралась закопченной, напуганной и мокрой — немецкие самолеты мешали плыть. Пятерых из пулеметов скосили, но остальные добрались.

Кравченко распределил, и моему, стоящему на самом опасном направлении взводу, логично досталось аж четверо. Двоих я отправил к Ревазу, усиливая приоритетный для немцев стык, а двоих — в родное, третье отделение к Владимиру.

Первый из этих двоих был мужик лет двадцати пяти, крепкий, основательный, с медлительными движениями человека, привыкшего к тяжёлой работе. Звали Прохор Зыков. Из-под Вологды, плотник. Говорил мало, окал, на вопросы отвечал обстоятельно, будто бревно тесал.

— Семейный? — спросил я, оглядывая его.

— Женатый, — кивнул он. — Двое. И третий к весне будет, жена писала.

— Это хорошо, — от души порадовался за него я. — Не высовывайся, прижимайся к земле и спокойно работай — тогда еще наплодить успеешь.

— Так точно, товарищ лейтенант, — козырнул он.

Второй… Ох, второй.

Второй был совсем молодым — Федя Лапин, восемнадцати (ага, видели мы ваши восемнадцать) лет, тощий, вихрастый, с торчащими ушами и с горящим взглядом отличника, которому очень хочется что-то сделать и получить за это похвалу. Ох, пацаны, что же вы делаете?

— Стрелять умеешь? — спросил я.

— Умею! — выпалил Федя. — В осоавиахиме на «ворошиловского стрелка» сдавал! В учебке был отличником боевой и политической подготовки, товарищ лейтенант!

— И машину водить умеешь? — спросил я.

— В осавиахиме учат всему, товарищ лейтенант!

— А тому, что здесь мишени в ответ стреляют, а сверху на головы снаряды падают, учили? — спросил стоящий неподалеку Колька.

Я моргнул, сглотнул ком.

— Я не боюсь! — с вызовом посмотрел на него Федька.

— Зря, — буркнул я. — Кто не боится, того первым в землю кладут. Ты бойся, Федь. Только бойся — правильно. Коль!

— Я!

— Прикрепляю тебя к Коле, — сказал я Федьке. — Коль, — повернулся к «ветерану». — Помрет — с тебя спрошу.

— А чей-то с меня? — расстроился Колька. — Они из учебки дурные, на рожон лезут, товарищ лейтенант!

— Сам-то давно с учебки пришел, «старик»? — подколол его Владимир.

Посмеялись, хотя смеяться было нечему.

— Есть, товарищ лейтенант, — уныло козырнул Колька и, понизив для солидности голос, важно обратился к Федьке. — Пошли, салага, покажу хозяйство.

Я посмотрел на Федьку. Тот посмотрел в ответ. Потом отвернулся и пошел за Колькой.

— Перво-наперво запомни, — удаляясь от нас, вещал тот. — Если слышишь «ложись!», не важно от кого, сначала падаешь, и только потом думаешь. Понял?

— Да этому в учебке первым делом и учат, — буркнул Федька.

Я смотрел им вслед и изо всех сил старался не вспоминать, как всего несколько месяцев назад точно так же самого Кольку водил за собой Сашка. Те же слова, та же напускная бывалость, та же замаскированная под лень радость от того, что командир доверил важное дело. Круг замкнулся. Я загнал эту мысль поглубже. Светлый день. Дед вывел семнадцать человек, у Зыкова к весне будет третий, у Феди горят глаза. Нечего портить.

Накат начался следующим утром. Как обычно — с далекого хлопка где-то за вражескими позициями и противного, нарастающего воя. Первый снаряд еще летел, а мы уже ползли по щели, занимая позиции.

Тревожная атмосфера не давала расслабляться, но накат в целом получился неожиданным — немцы сидели тихо неделями. Неожиданным, но логичным — когда линия фронта не двигается, начальству порой становится насрать на объективные причины — хотя бы изобразить активность нужно.

Арта работала по нашему отшибу методично, словно иллюстрируя этот их «орднунг». Земля вставала на дыбы. Я вжался в стенку окопа, открыв рот, чтоб не порвало перепонки, и считал. Считать — единственное, что можно делать под артналётом с пользой: засекаешь ритм, понимаешь, когда перенесут огонь, когда полезет пехота. Десять минут. Пятнадцать. Они не жалели снарядов — значит не совсем для галочки атака, всерьёз решили пощупать. Тоже логично — мы голодные, ослабшие, и, как могло прийти в какую-нибудь немецкую голову, теоретически расслабились за время затишья.

Все это верно, но нельзя упускать следствие всех этих факторов — мы очень злы на немцев, которые не дают нам нормально питаться.

— Держись, ребята! — орал рядом Владимир, перекрикивая грохот. — Перетерпеть, главное! Башку не высовывай!

Огонь оборвался разом — так же, как начался. Я приподнялся, посмотрел в бинокль.

— Иду-у-ут!!! — озвучил увиденное.

Параллельно, по всей позиции, то же самое кричали наблюдатели и командиры.

— По места-а-ам!!! — логично продолжил я. — Подпускаем! Не частить! Бить по команде!

Серые фигурки разворачивались в цепь и шли через нейтралку — пригибаясь, перебежками, грамотно — всех неграмотных на этом направлении мы уже положили. Я вскинул снайперку, поймал в перекрестье переднего — офицер, шёл чуть впереди, махал рукой. Выдохнул. Нажал. Фашист упал на землю. Пора!

— Ого-о-онь!!! — скомандовал я.

Линия ударила. Гонтаренко спокойно и расчетливо лупил из пулемета короткими. Винтовки защёлкали вразнобой. Цепь залегла, но не вся — немцы перебежками тянулись ближе, к мёртвой зоне перед окопами.

Я выцеливал командиров, пулеметчиков и просто тех, кто активнее других орал и махал руками. Выстрелил, передёрнул, поймал, выдохнул, выстрелил. Перезаряжая, быстро огляделся — справа нормально, Федька под присмотром Равиля вжался в камень и вполне уверенно стреляет. Слева…

— Ниже!!! — рявкнул я на Зыкова.

Он высунулся выше бруствера, почти по грудь, и не успел меня услышать — вражеский пулемёт прошёлся по брустверу длинной очередью снизу вверх, веером, как они любят. Зыкова дёрнуло, развернуло, и он повалился назад, в окоп, неловко, тяжело, как падает срубленное дерево.

Подумав о том, что Зыков даже повоевать толком не успел, я продолжил работать. Работали и остальные. Минут через десять атака захлебнулась — фашисты растеряли задор и начали уходить, оставив на «нейтралке» десятки серых, мертвых пятен.

Отстреляв вслед улепетывающим врагам еще обойму — два из пяти, и то хлеб — я поднялся и пошел к Зыкову. Он лежал на дне окопа, и Владимир уже сидел над ним на корточках. Очередь пришлась в грудь, превратив ее в поблескивающую на утреннем солнце, растекающуюся со струйками крови, массу.

— Говорили же голову не высовывать, — вздохнул Владимир и закрыл Зыкову глаза. — Чему вас в учебке вообще учат?

— Воевать учат, товарищ ефрейтор, — раздался из-за спины дрожащий мальчишеский голос.

Я обернулся и увидел Федьку. Каска и лицо в каменной пыли, глине и нагаре. Зрачки расширены, руки сжали винтовку так, что пальцы дрожат от напряжения. Нехорошо. Винтовка смотрит в стенку щели, и лучше ей так и оставаться.

— Товарищ командир, в учебке хорошо учат! — заявил он.

Губы пацана задрожали, в пыли под глазами начали появляться маленькие дорожки.

— Ск-кажит-те им, — запинаясь и стуча зубами, жалобно попросил он. — А то ч-че они, а-а-а⁈..

Вопрос превратился в плач. Бросив винтовку, Федька с воем закрыл лицо руками и рухнул на дно щели, сжавшись в дрожащий клубок.

— Ты чо, Федь⁈ — выбежал из-за поворота Колька. — Ты че ноешь? Ты же мужик! — опустившись на корточки, тряхнул за плечо.

Я сглотнул ком. Пацан. Отличник.

Нагнувшись, я за затрещавший ворот вздернул Федьку на ноги. Он от удивления прекратил реветь и хлопал на меня мокрыми, красными глазами. Хорошенько размахнувшись, хлопнул пацана по плечу. Так, чтобы надолго впечаталось.

— Хорошо воевал, боец! Вижу — и впрямь отличник! Да, мужики?

— А то!

— Воин!

— Мужик!

— На совесть учили!

Федька слушал, и в его взгляд возвращалась осмысленность.

— Боевое крещение прошел, боец! — пожалев левое плечо пацана, я хлопнул его по правому. — Фашистам просраться дал! Хвалю!

Втянув сопли, Федор вытянулся по струнке и козырнул:

— Служу Советскому Союзу!

Дописав рапорт о потерях — трое сегодня, считая Зыкова — я откинулся на скалу и вздохнул. Бухгалтерия войны.

— Коль! — позвал я.

Он выбежал из входа в штольню почти сразу.

— Че там молодой?

— Дрыхнет, товарищ лейтенант, — ухмыльнулся. — Ревел как девка.

— Ревел, — признал я. — Но работал хорошо, Коль. Это нам главное. Не обижай.

— Та нужен он мне, — отмахнулся Колька. — Товарищ лейтенант, разрешите закурить?

Его восемнадцать лет теперь настоящие, поэтому может решать сам. Я кивнул на ящик рядом, Колька радостно туда плюхнулся и достал самокрутку со спичками. Сунув самокрутку в угол рта, он размашисто, рисуясь, чиркнул. Спичка сломалась, Колькины уши покраснели. Он попытался снова — получилось. Поднеся огонь к самокрутке, попыхал, раскуривая и тут же закашлялся.

— Курилка картонная! — не выдержав, заржал я и отобрал самокрутку. — Дай сюда, и не кури больше — видишь, организм отторгает?

Колька насупился.

— Ты, Коль, — я затянулся за троих мужиков в рапорте, подавил позыв закашляться, выдохнул. — Мне здоровым нужен. Щас тихо и позиционно воюем, бегать не шибко надо, но однажды побегать точно придется.

— Сам-то куришь, — заметил Колька.

— Вспомни, в какие дни, — предложил я.

Пацан подумал и отвел взгляд.

— На-ка, — я протянул ему рапорт. — Отнеси к ротному. Тебе надо ему на глаза попадаться.

Стараясь не улыбаться, Колька поднялся, взял рапорт и козырнул:

— Так точно, товарищ лейтенант!

Весна пришла в Севастополь неожиданно быстро. Только что был дубак, а в апреле склоны вдруг зазеленели, по балкам зацвёл тёрн, запахло прогретой землёй и, если бы не воронки да колючка, можно было бы решить, что войны и нет.

Немцы с прошлого штурма новых попыток не предпринимали, зато развили бурную деятельность: подтягивали свежие дивизии, ставили на позиции тяжёлые батареи, рыли склады и копили снаряды. Тишина была не миром, а вдохом перед тем, как ударить со всей силы. Скорый конец этой тишины чувствовали все, и от неё было муторнее, чем от обстрела.

Мы сидели в щели недалеко от наблюдательной позиции второго взвода. Все, кто сейчас не на боевом дежурстве. Коллективное чтение шедевра прошлого защитника Севастополя — «Война и мир» — мы начали еще в январе, и к этому моменту добрались до финальной трети третьего тома. Книгу читал политрук. Читал со старого, дореволюционного еще, издания. Настолько дореволюционного, что сносок с переводом французской речи в нем совсем нет.

Помощь пришла откуда не ждали — командир второго взвода, молдаванин Цуркан, оказался внуком профессиональной переводчицы с французского, которая вбила этот язык в голову младшего, самого любимого и оттого самого несчастного внука.

Собственно поэтому здесь на «чтения» и собираемся — Цуркан иначе как с наблюдательного поста (для солидности) переводить отказывается, а заменить его некем. Никто и не против на самом деле — что здесь сидеть, что в трехстах метрах в другой щели, какая разница?

— … В горницах постоялого двора не было места: все были заняты. Пьер прошел на двор и, укрывшись с головой, лег в свою коляску, — дочитав страницу, политрук заложил закладку и аккуратно закрыл лишенный обложки томик.

— Кавардачок — это да! — вытянув ноги, вернулся чуть выше по тексту Гонтаренко. — С голодухи че угодно сожрешь. Помните, как под Одессой на кашу ругались, мужики? Щас думаю — с той кашей и в гроб лечь не стыдно было.

— С кашей хоронить опасно, — ухмыльнулся Калюжный. — Выроют.

Поржали.

— А я про ядра думаю, — поделился Колька. — Ну, вот это, когда ему все кажется, будто ядро летит. У меня так же — вроде и тихо уже, и в пещере на нарах лежишь, не на позиции, а уши все равно слушают.

Мы покивали — есть такое.

— Солдаты хорошие, — поделился и Цуркан с высоты своего поста. — Видят: человек потерялся, значит надо дать горячего и к людям вывести. Барин он, не барин — после боя все одинаковые: кто живой, тому и ложку.

— У Толстого народ всегда видит главное, — заметил политрук. — И прав Лев Николаевич — вон как страна до войны хорошела!

Мнений о «хорошении» я здесь наслушаться разных успел. Как всегда, как везде — кто-то его на себе ощутил, а кому-то от этого в лучшем случае ни холодно, ни жарко.

Цуркан хохотнул:

— У нас свадьба — это как война. Невеста до нее хорошеет, а потом — всё!

Поржали, он продолжил:

— И не сделать уже ниче — за невесту-то бочку вина отдали. Вино выпил — терпи жену.

Заржали снова. Скалящийся на нас сверху вниз Цуркан вдруг дернулся, левая часть его головы лопнула, и прежде, чем пулю успел догнать звук, я уже падал на дно щели с криком:

— Ложись!!!

День сразу перекрасился из спокойного в нервный. Ротный велел бойцам сидеть по щелям и не высовываться. Дальше попытался отправить связного с рапортом комбату. С первого раза не вышло — снайпер отработал по связисту.

Профессионала Манштейн по наши головы отправил. Опознавательные признаки лейтенанта на моей форме как-то сразу начали неприятно жечь, и я совсем не стыдился мыслей о том, что было бы неплохо переодеться в гимнастерку рядового красноармейца. Просто сидеть и терпеть такое — нельзя, поэтому Кравченко призвал меня, Журавлева и Прохорова — «пластунский» цвет роты — и поставил задачу:

— Сами видите, что урод творит.

— По командованию и связи работает, — кивнул я. — Обученный.

— Предложения? — спросил ротный.

— Да че предлагать, — пожал плечами Журавлев. — Работать будем.

— Приступайте, — велел ротный.

Мы вышли в штольню, я пожал руку Журавлеву — не успели поздороваться. Дальше пожал Прохорову. То же, крепкое рукопожатие — утраченная фаланга мизинца Антону не помеха.

— Че, не отрос? — кивнул я на его палец.

— Не, — ухмыльнулся он. — Тут зато прибавилось! — встряхнул пах.

Поржали.

— Серова нет, а группа — осталась, — заметил Прохоров.

— Сами себе Серовы, — отмахнулся я. — Кусты здесь погрубее полыни, но полежим и в них.

— Лежать — это мы любим, — хохотнул Прохоров.

Два дня мы наблюдали. Не стреляли — смотрели, думали, запоминали. Разбили нейтралку на сектора, залегли по разным точкам — так, чтобы накрыть весь подозрительный участок перекрёстно. Если немец где-то там, втроём мы его вычислим скорее: один не увидит — увидит другой, засечём по-разному, сведём.

Нейтралка перед нами после боев изрыта воронками, усыпана камнями — это и до боев было, камню в полста тонн миномет пофигу — а с приходом весны густо поросла «зеленкой». Неровная, с балками, щелями и изгибами. Настоящее раздолье для подготовленного человека — куда хошь ложись да работай.

К исходу второго дня мы свели наблюдения и сошлись: он работает с выдвинутой лёжки. Предположительно — в зарослях бурьяна у вон той балки. Точнее не выходило. Чтобы вытащить точнее, надо заставить его выстрелить. В этом и подлость снайперского ремесла: можешь лежать невидимкой хоть сутки, но в момент выстрела ты на секунду проявляешься.

— Без наживки никак, мужики, — вздохнул я, когда мы собрались на «планерку». — Придется рисковать. Предлагаю тянуть спички.

Разведчики согласились. Короткую вытянул Прохоров.

— Ух, че-то срать захотелось, — ухмыльнулся он.

Поржали и спланировали операцию: переодетый в лейтенантскую форму Прохоров работает приманкой. Не сам собой, а изготовленной из тряпок, соломы и папок «куклой». Мы с Журавлевым лежим и пытаемся локализовать снайпера.

Отоспавшись ночью, утром, затемно, мы заняли позиции. Рассвет для фашиста самое рабочее время в наших краях — солнце встает за его спиной. Я лежал, смотрел в свой сектор и ждал. Ждал и думал о том, что будет, если снайпер не клюнет на наживку, а будет дожидаться нормальную цель. К вечеру солнце начнет светить немцу в лицо, и тогда, может быть, появится блик.

В условленное время Прохоров пошевелил приманкой. Выстрел. Я засёк — кладка, левый край, как и думали. Поймал направление, выдохнул — всё, нашли, дальше уже дело техники. И тут пришел второй выстрел — интервал аккурат передернуть затвор и немного довести прицел. На долю секунды зажмурившись, я старался не думать о том, что вслед за приманкой снайпер отработал по «рыбаку».

— Антон! — донесся до меня крик Журавлева.

Профессионал херов! Фашист, сука! Разгадал схемку и показательно наказал нас за нее.

Я полз туда, к прохоровской точке, по-пластунски, вжимаясь. Дополз. Прохоров лежал на спине, раскинув руки. По короткому мизинцу полз жук. Шея Прохорова была пробита, глаза смотрели в синее небо.

Я лежал рядом с мёртвым Антоном, и глубоко дышал, отгоняя злость. Снайпер найден, и локация его оплачена жизнью Прохорова. Не утешает, но война вообще штука не больно-то утешающая.

— Тимох, засек? — спросил я в сторону Журавлевской точки.

— Засёк, — так же тихо пришло оттуда. — Кладка. Я его сейчас достану, гада.

— Только акк… — начал было я, но меня перебил выстрел.

Почти сразу пришел звук второго.

— А-а-а!.. — закричал от боли Журавлев. — Ах ты сука! Да я… — продолжил материть и угрожать фашисту.

Раз так громко и много матерится, значит живой.

— Че у тя? — спросил я.

— Плечо! Херня! — отозвался он и со злым удовлетворением в голосе добавит. — Но и я его достал, командир! Видел — дернулся он! Ответил, падла, тут же, но юшку-то я ему пустил!

— Хорош! — отозвался я.

Это меняет расклад. Журавлёв всадил в немца — не убил, но ранил, и теперь там, у кладки, лежал уже не профессионал, а профессионал-подранок. Ему больно, он зол, и теперь ощущает азарт — увидел, что мы на него охотимся, и теперь пытается показать, кто тут на самом деле добыча. Плюс — вероятность его ошибки увеличивается. Минус — раненый зверь опаснее и непредсказуемее. Он знает, что его достали, знает, что надо уходить, но работу хочет закончить. Подранок ошибётся скорее здорового. Если дожать.

— Уходи назад, Тимофей, — сказал я. — Плечо перетяни и ползи к нашим. Дальше я сам. Он теперь мой.

— Командир…

— Ползи, задача считай выполнена — доесть осталось.

Сдавленно хрюкнув, Журавлёв пополз — я слышал, как тяжело, загребая, таща плечо. На нейтралке осталось двое — я и подранок возле балки. И солнце, которое медленно, нестерпимо медленно ползло к западу.

Я перетёк на новую точку — не туда, где он мог меня ждать после журавлёвского выстрела, а в сторону, откуда простреливалась балка. Перетек тихо, так, как научили долбаные, вечно висящие над головой, дроны. Даже странно здесь первые недели было — точно знаешь, что и откуда прилететь может. Не то чтобы воевать от этого легче было — просто передышки никто не портит, и разведка другими средствами ведется.

Это были долгие часы. Подранок затаился — не стрелял, не двигался, зализывал рану и ждал так же, как я.

Я лежал. Солнце ползло по спине, камень под ребрами сначала мешал, а потом стал привычным. Пыль набивалась в рот, слюна от жажды сделалась густой и горькой. Пот стекал из-под каски, попадал в глаза, щекотал висок. Слепень сел на щеку. Жирная, пузатая полосатая тварь с прозрачными крылышками. Он потоптался, выбирая местечко получше. Кожа дернулась от боли, а я — нет. Жри, сволочь — все равно все не выпьешь.

Нога затекла давно. Сначала пропала ступня, потом икру стянуло деревянной судорогой, потом под коленом загорелась тонкая, злая нитка. Хотелось хотя бы на палец сдвинуть пятку. На полпальца. На волос. Хотелось так сильно, что всё остальное на минуту исчезло: немец, балка, винтовка, война. Осталась только пятка, которую нельзя было двигать.

Я не двигал.

Перед глазами была балка. Серые камни, тени, сухая травинка, торчащая из расщелины и свежая зелень. Я уже знал их лучше, чем собственные руки. Правый камень со сколом. Левый край, где тень чуть гуще. Там он и лежал. Или не там. Или давно уполз. Или лежал и смотрел на меня через стекло, такой же злой, мокрый, голодный, с пересохшим языком и болью под повязкой.

Я дышал мелко. Не грудью — животом, в землю. Винтовка лежала под щекой, тёплая от солнца. От дерева пахло маслом, пылью и, едва ощутимо, порохом. Палец на спуске давно перестал быть пальцем, стал отдельным зверьком: тихим, терпеливым, готовым куснуть.

Около пяти солнце легло на немецкий сектор низким косым светом, и почти сразу я его увидел. Блик. Короткий, дрожащий зайчик у левого края кладки. Стекло поймало солнце на долю секунды — и погасло. Здоровый бы так не блеснул. А этот блеснул. Ранение сбило ему дисциплину — ту самую, на которой держалась его невидимость.

Я навёл туда — осторожно, поправив кусок тряпки на прицеле, чтоб самому не ответить зайчиком. Всмотрелся. Различил: чуть темнее фон, немного не такие, как везде, линии. Лёжка.

Теперь — выманить движение. Надо было взять у Прохорова «куклу», но дотащить до сюда не получилось бы. Похер, обойдемся подручными средствами — немец кровоточит и терпит боль. Знает, что мы на него охотимся. Соответственно — нервничает и выцеливает меня. Я взял камешек и бросил влево, в бурьян, — короткий шорох, будто кто-то там сместился. Слабенькая приманка, но раненому, дёрганому, она сгодилась.

В балке шевельнулось. Голова поднялась — на полладони, не больше, чисто среагировать на шум. Мне хватит.

Выдох. Задержка. Перекрестье на тёмное пятно над балкой. Нажал. Пятно опало. Эхо укатилось за нейтралку. В балке зашевелилось, и кусты в сторону немецких позиций зашевелились. Второй номер аккуратно сваливает.

Я не шевелился ещё долго, на всякий случай, но никто не блеснул, никто не ответил. В сумерках я аккуратно прополз до снайперской позиции. Он лежал в своей лёжке в балке, уткнувшись лицом в скалу. Аккуратный и собранный даже в смерти. На плече — бурая повязка. Винтовку второй номер не забрал, и я расплылся в улыбке — хороший трофей.

Я отщелкнул прицел, бережно замотал в тряпицу. Забрал винтовку, обыскал снайпер, забрав все, что нашлось в его карманах и на лежке. Одна початая банка сосисок и две пачки галет. Слезы для голодных бойцов, но я все равно разделю на всех.

К своим я вернулся ночью. Перебравшись через бруствер, упал на дно щели и осушил протянутую мне часовым-Дёминым флягу. Допив, вернул и спросил:

— Спасибо. Че с Журавлевым?

— Перевязали, — ответил Дёмин. — Сидит, ждет отправку в госпиталь.

— Хорошо, — оценил я. — Ща полежу и схожу.

— Полежи, командир, — одобрил тот, принявшись набивать трубку. — Судя по трофеям, снайперу кирдык?

— Кирдык, но хер знает, че умеет второй номер, — ответил я. — Сбежал. Мож сам теперь в снайперы переквалифицируется. Лучше не высовываться.

— Лучше, — признал Демин. — Жаль Цуркана. Хороший мужик был.

— Душевный, — вздохнул я. — Земля пухом.

— Царствие небесное, — перекрестился Демин.

Первым делом я направился в санитарную пещеру.

— Ну че? — спросил меня лежащий на койке у левой стены Журавлев.

На кровати чуть дальше — боец с ампутированной ногой из второго взвода. Зубкова с санитаром у противоположной стены перевязывает кого-то бессознательного.

— Доел, — улыбнулся я Журавлеву и протянул ему зольдбух снайпера.

— Ну-ка, ну-ка, — оживился он и пересел ближе к керосинке. — Курт. Фамилия длинная, хер прочитаешь.

Из книжки на пол выпала маленькая фотокарточка. Я наклонился, поднял. На ней — лыбящийся Курт в светлом пиджаке. Рядом — женщина-брюнетка, между ними — мальчик лет тринадцати. На груди — значок Гитлерюгенда. Имеет шансы попасть в ряды берлинского ополчения и стоять с фаустпатроном где-то в подворотне.

— Сашка, только с другой стороны, — показал я фотку Журавлеву.

— Неправильно, командир, — покачал головой Тимофей. — Сашка-то хороший, а этот — мелкий фашист.

Я не хотел спорить и вообще думать о сложных материях. Попрощавшись с Журавлевым, я пожелал ему побыстрее выздороветь и вернуться, угостил половинкой галеты и пошел докладывать ротному.

Кравченко был доволен и пообещал написать Прохорову «героическую» похоронку и запросом посмертной награды. Заслужил как ни крути. Что-то и нам с Журавлевым ротный обещал, но я из-за усталости не слушал. Попрощавшись, пошел к своим и нашел Калюжного.

— Пляши, Петь! — протянул ему тряпицу с оптикой.

— Та ты шо! — расплылся Калюжный, развернул. — От это да-а-а! — залюбовался бликами керосинки на прицеле.

— Цейсовский, как и хотели, — добавил я. — Теперь надо Кулибина искать, чтобы на «Токарев» твой приколхозил.

— Найдем! — пообещал Петро.

Я отдал ему сосиски с галетами, велел распределить на весь взвод и, жуя на ходу свою долю, пошел отсыпаться.

Я знал, что в начале лета немцы примутся за нас всерьез. Последние дни мая меня немного потряхивало, и я канализировал это в углубление щелей и долгие разговоры с ротным о том, что будет, когда по нам начнет отрабатывать реально крупный калибр. А что тут сделаешь? Разве что ценную матчасть в катакомбы отнести, но и это не панацея — когда прилетает серьезно, даже камень не выдерживает.

Началось на рассвете. Обычный обстрел можно переждать, он накатывает и спадает, в нем есть ритм и передышки. Этот не спадал. Он навис над нашими позициями сплошной стеной и не уходил — час, два, шесть. Земля не успевала осесть от одного разрыва, как её подбрасывал следующий. Воздух стал плотным, его можно было жевать — пыль, гарь, толовая вонь. Небо потемнело среди бела дня. Где-то там, за хребтом, работали их тяжёлые батареи, те самые, о которых я знал из книг другой жизни, — чудовищные осадные орудия, бившие снарядами размером с легковой автомобиль. Вжимаясь в камень, я не мог увидеть снарядов, но каждый из них чувствовал всем организмом.

Мы сидели в щелях и укрытиях и ничего не могли сделать. В этом был весь ужас — не в грохоте, не в смерти, а в полной невозможности ответить. На пехоту я могу навести винтовку. На самолёт — хоть погрозить кулаком. А на снаряд, который летит в тебя с десяти километров от пушки, которую ты в глаза не видел, ответить нечем. Только вжаться в землю и считать.

Я и считал — привычка, единственное полезное дело под обстрелом. Засекал, куда переносят огонь, где ложится гуще, где есть зазор. Понимал: главное у них — севернее, на Бельбек, туда лупят страшнее всего, там и будет главный удар, когда пойдёт пехота. Наш участок — не главный. Нам, можно сказать, повезло. Если слово «повезло» вообще применимо к тому, чтобы сидеть в трясущейся щели четвёртые сутки.

Людям было тяжело. Первые сутки бодрились, думали, что вот-вот обстрелы закончатся, и можно будет уже нормально всыпать немцам. На второй день к хроническому голоду добавился недосып и накопившийся страх — народ молчал, сжимал зубы, но держался. Команды уже почти не кричали — всё равно бесполезно. Подползёшь, ткнёшь в плечо, покажешь рукой: туда, сюда, патроны, вода, раненый. Люди понимали по губам, по глазам, по одному движению подбородка.

К исходу второй ночи многие тупо вырубились прямо на позициях, пока вокруг гремел и бушевал артиллерийский ад. Человек — он ко всему привыкает, в том числе и к такому.

Третьи сутки царила апатия — смертоносный ливень стал как будто нормальным состоянием мира: всегда был, есть и будет. Люди перестали прикидывать и спрашивать друг дружку, когда это закончится, зато научились по чистым физическим ощущениям определять калибр того, что прилетело. В двухстах метрах обвалилась стенка, и пара бойцов молча поползли ее чинить с серыми от пыли, усталости и перманентного страха лицами.

Тогда же у нас случилась пара ЧП — двое салаг из крайнего (или здесь уже «последнего» подходит?) пополнения не выдержали. Не вместе, их с полтысячи метров друг от дружки отделяло. Первый сломался в час дня — выпрямившись во весь рост, он с криком расстрелял обойму в сторону немцев, а потом верхнюю половину его тела отделил от нижней здоровенный осколок.

Второй сломался в пять часов вечера, и сломался хуже — нечленораздельно вереща, он попытался пострелять по своим. Хорошо, что не попал ни в кого, а мужики его быстро скрутили. Где-то в щели валяется сейчас крепко зафиксированный, потому что сдать его куда следует невозможно — мы прижаты так, что почти парализованы.

Вода во флягах кончилась быстро, а в новую успели попасть пыль и каменная крошка. Сходить по нужде нормально невозможно, поэтому позиции начали вонять. У бойцов, рядом с которыми легли разрывы, шла кровь носом. В голове у всех без исключения — сплошной гул. Многих рвет от нервов и бесконечной вибрации. Странно — вроде лежишь на твердом камне, а укачивает так, словно на плоту в шторм плаваешь.

Немцы били, били, били и били. Методично, хладнокровно, собираясь решить уже поставленную командованием задачу. Они не «обеспечивали наступление» или там «подавляли пехоту артиллерией», они планомерно перемалывали ландшафт так, чтобы уцелевшим защитникам попросту не за что было держаться.

Гонтаренко первые три дня шутил. Шутил всё злее, всё отрывистее, и я слушал не слова, а интервалы между ними — пока шутит, держится. Замолчит — вот тогда плохо.

— Слышь, командир, — кричал он сквозь грохот, скалясь чёрным от копоти лицом. — Это они нам салют дают! За что только? Мы ж ещё никого не победили!

— Это аванс, — орал я в ответ. — Победим — вообще оркестр пришлют.

— Не надо оркестр! Лучше кашу!

Колька сидел, обхватив колени, и я видел, что губы у него шевелятся. Не молитва — я прислушался, и он, поймав мой взгляд, сказал, виновато:

— Считаю, командир. Как ты учил. Чтоб не думать.

— Правильно считаешь, — сказал я. — Думать сейчас вредно. Считай.

Реваз, балагур и певун, молчал. Впервые на моей памяти молчал совсем, сидел, прикрыв глаза, и шевелил пальцами, будто перебирал струны несуществующей гитары. Каждому своё.

А политрук ползал.

Мальцев все дни мотался по щелям — от отделения к отделению, под этим железным небом, пригибаясь, перебегая в зазорах между разрывами. Без оружия, без конкретной задачи и даже без приказа сверху — просто ползал и говорил с людьми. Что говорил — я не всегда слышал, да и неважно что. Важно, что приползал живой человек, садился рядом и разговаривал. С верующими, говорят, и помолиться не брезговал, даром что коммунист. С неверующими — травил анекдоты. Кому-то рассказывал про сводки с других фронтов, чтоб человек вспомнил, что война не только здесь.

А забыть о том, что мир вообще-то очень большой, здесь было легко как никогда. Реальность посерела, прикрылась гулом в головах и сжалась до маленького куска большого полуострова, на который, казалось, гребаный Рейх решил потратить все, что наклепали усердные рабочие херра Круппа.

Я наблюдал, как политрук ползает и перебегает от отделения к отделению, и думал о том, что дурака скорее всего убьют, но я бы на его месте тоже ползал.

Столкнулись мы с ним к исходу третьего дня, в моей щели, куда он сполз отдышаться. Лицо серое от пыли, и на нем блестят глаза и белеют зубы.

— Ну как взвод, командир? — спросил он, отхлёбывая из моей фляги.

— Лежит взвод, терпит, — ответил я. — Ты бы поаккуратнее ползал, Семен Игнатьевич.

— Кому-то надо ползать, Василий Кузьмич, — пожал он плечами. — Ты вон командуешь железом и телами, а я забочусь об умах. У каждого фронт свой.

— Накроет тебя на твоём фронте.

— Может накроет, а может и нет, — устало улыбнулся он и пополз дальше, к третьему отделению, где Владимир держал своих.

Почти сразу туда прилетело. Я не видел самого попадания — его никто никогда не видит, и в этом его подлость. Был грохот, один из тысячи за эти дни, ничем поначалу не выделявшийся, а сразу за ним близкая, тугая волна, которая ударила меня в спину, швырнула на дно щели и засыпала землёй. В ушах зазвенело сильнее, мир на секунду выключился. Когда я разлепил глаза и сплюнул землю, по позиции уже неслось то, что я научился различать сквозь любой грохот — не крик боли, а крик, зовущий на помощь.

— Командира завалило! Третье отделение! Сюда!

Я даже не понял, как оказался там. Бомба — или тяжёлый снаряд, теперь уже не разобрать — легла у самого бруствера третьего отделения. Там, где была аккуратная щель с накатом, теперь дымилась развороченная яма. Одного бойца отбросило взрывом — он сидел, мотая головой, из ушей текло, смотрел перед собой и не понимал, где он. Контузило. Кого-то посекло осколками, уже перевязывали. А Владимира — завалило.

Накат блиндажа сложился внутрь, и брёвна с камнями придавили его по грудь. Откапывали уже несколько рук — Хасанов, Колька, ещё двое — расшвыривали землю и камни, не чувствуя, как сами в кровь обдирают ладони. Мальцев был там же — оглушённый, его той же волной шваркнуло о стенку, но он полз и разгребал вместе со всеми, мотая головой, не слыша сам себя.

Я присоединился, и мы вытащили Владимира. Быстро вытащили, минуты за три. Только это уже ничего не решало — увидев его грудь, я все понял. Бревна с камнями переломали ему ребра. Владимир был еще в сознании — смотрел на нас и моргал с удивительным спокойствием на лице.

— Володя, — сказал я, опускаясь рядом. — Мы тут.

— Завалило, что ль? — прохрипел он, и кровь из его рта проделала дорожку в пыли на подбородке и шее. — Вот же… — он закашлялся. — Не по-людски как-то, Вась. Не пулей.

— Лежи, не говори! — одернул его Хасанов, и у меня хватило сил немного удивиться этому порыву обычно молчаливого и спокойного как удав мужика.

— Помолчу, — ответил Владимир, но продолжил говорить. — Командир… Отделение сдаю. Сам решишь, кому… — он помолчал, с бульканьем и хрипом переводя дыхание. — Сережке моему напишите… — всхлипнул. — Чтобы коней больше не порт… — он со свистом выдохнул и замолчал.

Навсегда.

Протянув руку, я закрыл ему глаза:

— Напишу, Володь. Обо всем, напишу.

Поднял взгляд на с горечью глядящих на мертвого бойцов:

— Хасанов, принимай командование отделением!

— Так точно! — уныло козырнул тот.

Колька сидел у стенки. Белый, с разодранными ладонями, и смотрел на меня. Странно, но смотрел без обиды, которую носил в себе с момента назначения командиром Владимира. Понял и принял.

Снаряды и бомбы сыпались еще трое суток. Прямо в щели, под обстрелом, я написал письмо семье Владимира. Тяжело было, и совсем не от усталости и гудящей, невыспавшейся, голодной головы.

«Здравствуй, Сергей», — писал я. — «Пишет тебе командир твоего отца, лейтенант Сидорин. С болью и скорбью пишу тебе, что твоего отца больше нет. Ефрейтор Владимир Сергеевич Бочкарев героически погиб пятого июня при обороне Севастополя. Твой отец был лучшим из моих командиров отделений. Его, третье отделение, во всем Севастополе считалось лучшим. Бойцы слушали его не из устава, а из уважения. Владимир Сергеевич был крепким мужиком, и вся Чапаевская дивизия гордилась тем, что такой воин служил в ее рядах».

Толку с этого всего? Как ни смазывай похоронку, собой она быть не перестанет. Пятнадцать лет пацану. Коней подковывает. Хозяйство держит, зная, что отец даже с фронта за ним приглядывает. А теперь… А теперь ему придется вырасти окончательно.

«Больше всего на свете Владимир Сергеевич любил свою семью. Вас. Многие часы рассказывал он нам о вас и вашем хозяйстве. Тобой, Сергей, он очень гордился. В день, когда он получил письмо о том, что ты коня по неопытности подпортил, он не сердился, а радовался и гордился тем, что ты вырос и стал хозяином. Твой отец был прекрасным человеком, достойным командиром и храбрым воином. Перед смертью он просил меня написать тебе. Просил сказать, что ты теперь — старший. Держись, Сергей. Отец бы хотел, чтобы ты держался».

Я вспомнил новогоднюю карточку. Вспомнил, как фотограф снимал нас у украшенной гильзами ёлки, и Владимир встал по стойке смирно, руки по швам, грудь колесом — чтоб жена увидела, какой он красивый и стойкий воин. Уже увидела — это нам газеты уже давно не привозят, а страна-то живет и работает.

Коротко получилось, почти постыдно-коротко, но я не знал, что еще добавить. В голову лезли канцеляризмы и лозунги, но им в таком письме точно не место. Мысленно попросив у Володи прощения — «сам видишь, что написал всё, что мог» — я убрал письмо в планшет и надеялся, что у меня будет возможность его отправить. Там, рядом с письмом, статья про Ефимыча и письмо из детдома. Мой крошечный архив тепла.

Седьмого июня, на рассвете, обстрел вдруг кончился. Гудящие головы вросших в щели бойцов не сразу это поняли, зато отреагировали на тишину — так, как и положено привыкшим к хаосу вокруг людям: страхом и желанием вжаться в щель поглубже, потому что она стала единственной вещью, отделяющей жизнь от смерти.

— Готовность!!! — орал я, и мне вторили остальные командиры. — Не расслабляться, бойцы — щас попрут! Все на позиции!!!

В звон в голове вклинился гул. Другой — не с небес, а понятный, привычный и честный: от тысяч сапог и громких команд на немецком. По всей линии щёлкали затворы. Хасанов в третьем отделении негромко, сухо расставлял людей: «Колька — сюда. Федя — за камень. Гранаты ближе». Принял хозяйство Владимира. Другое, но принял.

Жизнь и война шли дальше, рука об руку, и не давали остановиться даже для того, чтобы похоронить хорошего человека. Ничего не попишешь — на нейтралке появились серые цепи, а значит появилась возможность наконец-то поработать нормально. Прицелившись из своей снайперки в машущего руками унтера, я нажал на спуск.

Унтер упал на спину и не встал. Я передёрнул затвор и поймал в перекрестье следующего — того, кто махал рукой, поднимая залёгших. Попал. Третий штурм Севастополя начался для меня вот так буднично, с двух выстрелов по тем, без кого цепь идет хуже. Привычная работа, и омрачает ее даже не знание будущего, а знание количества оставшихся у роты патронов.

Фашисты пошли по всему фронту разом. После недели артиллерийского ада, перепахавшего наши позиции в лунный пейзаж, немцам казалось — и небезосновательно — что держать позиции здесь некому. Но мы держали. Из перемолотых щелей, из заваленных окопов поднимались серые, шатающиеся от голода и контузий люди и встречали наступающие цепи огнём. Ничего героического здесь не было — одна голая злость на тех, из-за кого пришлось неделю лежать в щели и из-за кого пришлось голодать многие месяцы.

— По местам! — не забывал я выкрикивать команды. — Подпускать! Бить наверняка — патронов мало!

Давно подвозов не было, и ротный строго-настрого запретил командирам и Бережному рассказывать бойцам настоящие цифры. Не цинками считать приходится, пачками.

Первым в моем отделении умер тот контуженный, которого зацепило взрывной волной, убившей Владимира. Немного отлежавшись ночью, утром он встал в строй — не было возможности его в тылы отлежаться нормально отвезти, каждый ствол на счету. Боец занял позицию как все, но команды слышал плохо и с опозданием. Когда немцы пошли на штурм, а для его прикрытия ударили минометы, боец замешкался и получил осколок в висок, умерев раньше, чем поняв отчего. Я даже имени его запомнить не успел — пришел позавчера, контузию получил вчера, а сегодня уже убило.

Цепи накатывали волнами — откатятся, перегруппируются, пойдут снова. У врага были силы, железо, у них было небо — над нами весь день висела «рама», корректировщик, и стоило где-то скопиться нашим, как туда тут же прилетало. У нас были камень, праведная злоба и тающий боезапас. Размен не в нашу пользу, и я это знал лучше всех — я же помнил, чем кончится. Но помнить и сдаться — разные вещи. Сдаться я не собирался. И никто рядом не собирался.

— Гонтаренко, длинными придержи лощину! — крикнул я.

ZB в руках Гонтаренко отозвался сразу — длинной, расчётливой очередью прошёлся по лощине, где скапливались враги для броска. Хороший пулемётчик. Лучший из всех, кого я знаю. Уже и Прохорова нет, с которым мы этот ZB добыли ещё под Одессой, а пулемет есть. Прошел с нами через все — эвакуацию, зиму, голод, и теперь продолжает стоять с нами на крайнем рубеже. Гонтаренко, даром что флотский, к нему прикипел похлеще, чем к жене. Шутил, что после войны заберёт домой и поставит в красный угол.

— Командир! — орал он мне между очередями, скалясь. — А правда, что в раю кормят⁈

— Правда! — орал я. — Только за карточками в очереди стоять долго!

— Тогда подождём! Тут пока веселее!

И в этот момент в его позицию попало. Я не видел чем — миномётной миной, снарядом, не знаю. Видел только, как там, где секунду назад были Гонтаренко со своим пулемётом, встал куст огня и земли, а когда он опал, не было ни Гонтаренко, ни ZB. Ничего не было. Воронка и разбросанное железо, в котором уже не опознать ни человека, ни оружие. Их разнесло вместе, пулемётчика и пулемёт, в одно мгновение, насовсем, и только второй номер-Колька, ошеломленно трясущий головой на дне щели, напоминал о том, что расчет в третьем отделении все-таки был.

Я смотрел на это место полсекунды — больше не позволяли прущие на нас враги — и поймал себя на том, что в голове страшно и пусто щелкнуло: замолчал. Гонтаренко замолчал. Я привык к его непрекращающемуся трёпу, по которому, как по пульсу, измерял общий уровень морали личного состава: пока Гонтаренко шутит — держимся.

Колька что-то кричал, я кричал в ответ — «хвата винтовку и работай» — и решил не выяснять, кого мне будет не хватать больше: пулеметчика или его инструмента.

— Хасанов! — заорал я. — Держи лощину чем есть! Пулемёта нет!

— Понял! — откликнулся Хасанов, и третье отделение переключилось на винтовки и гранаты, латая дыру, которую оставил молчащий теперь ZB.

Лощину держали уже не свинцовым ливнем, а прицельным огнём поодиночке, с пугающей скоростью сжигая оставшиеся патроны. Немцы это почувствовали и усилили давление прямо по центру — там, где раньше не давала стена железа.

К полудню стало ясно, что одним огнём не удержим. Их было слишком много, наших слишком мало, а патронов ещё меньше. Цепь дошла до броска, и над нейтралкой поднялось то, чего я ждал и не любил больше всего:

— Nahkampf!!!

Немцы выпрямились, ускорились, пошли в штыки. Мы поднялись навстречу, потому что остановить их пулями было невозможо.

— Гранаты!!! — скомандовал я. — До конца! Россыпью! Все! И в штыки!

Полетели последние гранаты. Меньше десятка на всю роту — слёзы. Вдоль бруствера грохнуло, выкосило и отбросило передних, и мы с фашистами сошлись.

Перед сшибкой я успел сжечь остатки диска ППШ, врезал запрыгнувшему в щель немцу прикладом, встретил другого ножом Гарика и подхватил «Мосинку» со штыком — ей удобнее.

Первый налетел сверху, с бруствера, я принял его на штык снизу, в подреберье, провернул и сбросил с лезвия пинком — выдёргивать некогда, штык вязнет. Развернулся на хруст за спиной. Второй замахивался прикладом, широко, как дровосек. Дал ему довести замах вхолостую — шагнул внутрь, под руку, и достал гарькиным ножом под челюсть. Тёплое плеснуло на запястье. Перешагнул, не глядя.

Дальше время порвалось на куски. Приклад в чьё-то лицо — кость подалась мягко. Уход с линии, кто-то промахнулся штыком и провалился вперёд — подсёк его ногой, добил каблуком в шею. Кто-то повис на спине — я спиной же впечатал его в стенку окопа, раз, другой, пока не разжал руки. Подобрал чужой карабин, ударил прикладом наотмашь. В ушах — свой собственный хрип и мат на двух языках вперемешку, и больше ничего, ни команд, ни выстрелов прицельных, только полуметровая дистанция, на которой живёшь, пока двигаешься быстрее соседа. Я двигался быстрее.

Где-то слева, в первом отделении, дрался Дёмин.

Я увидел его на долю секунды когда добивал подвернувшего ногу и пытающегося спрятаться на дне щели немца. Дёмин был спокоен, как всегда — бил методично, без суеты, так, как привык делать всё еще когда только начинал работать на своем заводе. Рядом с ним держался Гурьев, сибиряк, здоровенный, охотничьи спокойный даже в этой каше. Мужики работали спина к спине, и вокруг них успело образоваться кольцо из убитых врагов.

Сбоку, из слепой зоны Демина, вышел фашист и всадил сержанту штык под ребра. Я был далеко, был очень-очень занят парой врагов, поэтому ничем не мог помочь и даже не смог нормально досмотреть до конца — успел увидеть только как Гурьев развернулся, снес прикладом немца, добил его штыком и продолжил встречать сыплющихся через бруствер врагов.

В этот раз мы выстояли. Не потому, что были сильнее, а потому что отступать было некуда и незачем. Оставив за собой засыпанную серыми телами нейтралку, немцы откатились зализывать раны и копить силы для следующего удара. Я знал, что они не остановятся — будут приходить раз за разом, страшно умываться кровью, но и нам платить придется.

Я сидел на дне окопа, выжатый, в грязи, нагаре, чужой и своей крови, с Гариковым ножом в руке, убрать который не нашел сил. Сидел и считал. Контуженного — нет. Гонтаренко — нет, и пулемёта нет. Дёмина — нет. И ещё пятерых из роты нет — доложили уже. За один день. День, когда у нас были гранаты и патроны. Завтра…

— Командир, — подсел тяжело дышащий, красующийся рассеченной бровью Гурьев. — Дёмина жалко. Хороший мужик был.

— Земля пухом, — тихо отозвался я.

— Я отомстил, командир, — Гурьев показал разбитые костяшки. — В кашу.

— Видел, — кивнул я.

Помолчали, боец протянул мне трубку Дёмина:

— Возьми, командир. Тебе солиднее будет.

Я взял — не для солидности, а потому что так — правильно. Аккуратно убрав трубку, решил:

— Ты вот что. Пацанов найди, Кольку с Федькой. Передай, чтобы вместе держались. Рядом с тобой и Хасановым.

В стороне, над уничтоженным пулеметным гнездом, плакал Калюжный, который сегодня потерял еще одну нить, связывавшую его с флотом.

— Херово без пулемета будет, — раздался с другой стороны голос Реваза. — Осиротело третье.

— Прорвемся, — бодро ответил ему голос Гурьева. — Федька, давай за мной — приказ командира.

Где-то стонали раненые. Зубкова и ее санитары уже ползали по позиции, разбирая, кого ещё можно вытащить. Бледный, со следами крови под носом, Колька молча слушал Гурьева и равнодушно смотрел на Федьку. Гудит голова поди. Хасанов молча обходил третье отделение, считал своих, поправлял оружие у живых. Бой закончился, и жизнь стремительно возвращала свое — так, как умела: подбирая, перевязывая и бережно собирая остатки патронов.

Я поднялся — моя усталость не повод класть на должностные обязанности. Прошёл по линии, поговорил с каждым отделением, посчитал патроны — совсем мало, и больше взять негде. Дальше нашел Федьку с Колькой и передвинул их чуть правее — дырки от погибших нужно латать живыми.

Когда стало темнеть, я понял, что мы пережили первый день третьего штурма. Первый из многих, и уже настолько тяжело, что пальцы никак не хотят отпускать рукоять ножа. Я достал блокнот. Записал убитых. Вырвал лист, перенес имена туда — получился рапорт. Получится ли отправить? Жизнь покажет.

Где-то за хребтом немцы уже готовились к завтрашнему дню, а мы просто доживали ночь, чтобы утром вновь цепляться за перемолотые снарядами камни до последней капли крови. Вражеской, конечно — по своей мерить нельзя.

Я лёг прямо на дно окопа, подложив под голову руку и закрыл глаза. В ушах стоял звон, перед глазами — ободранный, обгоревший куст на месте бывшего пулеметного гнезда. Уснул мгновенно.

Девять дней агонии Севастополя слились в один бесконечный. Немцы приходили каждое утро, умывались кровью, откатывались, но лишь затем, чтобы прийти снова. С каждым днем нас становилось меньше. Усталость и голод копились, и единственной возможностью продержаться следующий день стали ночные вылазки на «нейтралку» за патронами. Немцы не слепые, и старались нам мешать — вылазки стоили роте шестерых.

Каждый день кольцо сжималось. Мы пятились — не бежали, а именно пятились, отчаянно цепляясь за каждую складку, за каждый камень и взимая за каждый метр огромную цену. Но — пятились. Пятились потому, что держать было нечем и некем.

К исходу девятого дня от моего взвода осталась горстка. В других взводах ситуация не лучше. Легендарная Чапаевская дивизия стояла до конца. Стояла там, где стоять было почти невозможно. Стояла насмерть. Я знал, что так будет. Знал с самого начала, но это конечно же не помогало — знать, что город падет и наблюдать это из первых рядов без возможности что-то изменить — разные уровни тяжести, и вторая давит несоизмеримо сильнее.

В какой-то момент наш участок просто кончился. Не было драматичного прорыва, не было последнего рубежа с трепещущим на ветру посеченным знаменем — просто однажды утром выяснилось, что соседей слева больше нет: там, где вчера стояла другая рота, теперь поселились немцы. Справа — то же самое. Серая река обтекала нас с обоих флангов. Еще час, и нас возьмут в кольцо, чтобы добить или отправить «освобождаться трудом». Освобождаться от бренной телесной оболочки.

Я слушал, как смолкает стрельба — слева, справа, дальше за спиной, и эта тишина была хуже той четырехдневной бомбардировки. Эта тишина отзывалась лицами бойцов и знакомыми до мельчайшей щелочки позициями, которые больше не наши. Линия давно развалилась на гаснущие очаги безнадежной обороны. Осада Севастополя заканчивалась.

— Отходим! Наза-а-ад!!! — донеслось слева-сзади.

— Отходим!!! Наза-а-ад!!! — сипло, добивая сорванные днями команд связки, подхватил я.

Пригнувшись, пропустил над собой метивший в глаз немецкий штык, контрударом попал в сердце, со скрипом штыка о ребра высвободил винтовку с оставшимся в ней патроном прострелил горло снесшему Федьку с ног немцу. Прыгну вперед, за шкирку вздернул пацана на ноги, поджопником поторопил пробежавшего мимо Кольку и бросился вдоль скалы к спасительной щели, доверив Хасанову замыкать — на полусогнутых убегая с нами, он успевал огрызаться назад из трофейного «маузера».

— Суки-и-и!!! — орал Калюжный, подбегая к щели с другой стороны.

Я перепрыгнул через труп Кириченко — командир первого взвода лежал лицом на бруствере, белые волосы под фуражкой заляпаны кровью. Дальше перепрыгнул через пару бойцов и увидел стоящего у входа в катакомбы Бережного — взъерошенный, худой, пошатывающийся от усталости старшина обосновался в укрепленном мешками «домике» рядом со входом. Перед ним — ППШ, и, полагаю, не пустой.

— Отходим!!! Все вни-и-из!!! — орал старшина.

Справа, привалившись к мешкам спиной, сидел худющий, серый от усталости, покрытый коркой крови, нагара и грязи ротный. Капитан — чуть больше месяца назад повысился. А теперь…

— Сидорин… — прохрипел он, подняв на меня взгляд.

Рука капитана прижимала к животу насквозь пропитанную кровью тряпку. У меня уже не было сил грустить и удивляться — всё, кончилась Чапаевская, снизу доверху.

— Я, — тяжело дыша, отозвался я, поджопником загнав Федьку в пещеру, у Кольке и Калюжному. — Пошел! — кивнул на пещеру Хасанову.

— Сидорин, выведи ребят, — медленно, тихо приказал капитан.

— Выведи! — подхватил старшина. — Хоть кого-то выведи!

— Пошли, — позвал я Бережного. — Нечего держать уже.

— Я капитана не брошу! — ухмыльнулся тот. — Давай, пошел, контуженный!

Моргнув, я козырнул и забежал в пещеру. Почти сразу за спиной раздалась пара коротких очередей. Глаза привыкли к тусклому свету окопной свечки, и я быстро сосчитал всех, кто остался.

— О, и ты здесь, Семен Игнатьич, — нашел в себе силы подколоть политрука.

— Севастополь закончился, а личный состав, к счастью, нет, — ответил Мальцев неожиданно тихим, подавленным голосом.

Я моргнул.

— Идем, — велел я мужикам.

На карту этого сегмента катакомб мне смотреть не нужно — и так помню, куда нам. По пути я стирал метки — свои без сожалений, оставленные еще рукой Прохорова — с легкой горечью. Автомат Бережного снаружи принялся огрызаться чаще. Когда мы прошли с сотню метров, до нас донесся приглушенный поворотами и пещерами взрыв снаружи, и автомат замолчал.

Два фонаря на все двенадцать человек. Патроны — только те, что в винтовках и остатки в карманах. У Реваза на плече пулемет ДП. Треть диска патронов. Моральное состояние такое, что кроме тяжелого дыхания, тихих матов и слез иных звуков нет.

Я, Калюжный, Колька с Федькой, Хасанов, Гурьев, Реваз, политрук, Зотов и трое уцелевших бойцов роты. Двое — перевязаны и слабы, но не бросать же? Шли медленно. Раненые стонали, и звук в каменных кишках разносился жутко, отражался, множился, будто стонал сам камень.

Немцы, конечно, не захотели отпустить нас с миром. Сзади, в темноте, звучала надоевшая до боли немецкая речь, метались отсветы фонарей. Разок бахнуло — старшина не даром крепко-накрепко запрещал соваться в свою пещеру, где кроме нескольких комплектов ХБ ничего не осталось.

— Гасите свет! — скомандовал я. — Один фонарь оставить, второй в карман. Догоняют — огрызаемся, бьём с колена, поодиночке, на вспышку. Патронов на донышке, поэтому аккуратно. И прячьтесь за поворотами, в лоб не лезьте.

— Толку-то с этого? — спросил боец из роты. — Зачем вообще сюда полезли? Как крысы в лабиринте помрем теперь.

Раздался звук удара, следом — голос Реваза:

— Отставить, дорогой! Кто «помрет»? Никто не помрет! Шевели ногами!

Опьяненные взятием города, потерявшие за время осады тысячи друзей и знакомых, жаждущие мести и от этого неосторожные немцы разделились на группы и перли наугад, неплохо демаскируя себя фонарями и не стесняясь идти в полный рост. Нам пришлось переждать свистяще-гремящее эхо длинной очереди из правого прохода штольни. Нам было нужно прямо, поэтому мы огрызнулись пятком одиночных на вспышки и фонари. Раздались крики боли и ругань на немецком, из прохода полетела еще одна длинная очередь, и сразу по ее завершению, под прикрытием одиночных выстрелов в сторону залегших немцев, мы перебежали «перекресток» и пошли дальше, время от времени повторяя такие перестрелки.

В одной из них достали Зотова — очередь хлестнула из-за поворота, слепая, наугад, и нашла грудь Зотова. Веером. Зотова отбросило, он охнул и затих.

— Некогда! — одернул я бросившегося к нему политрука. — Дальше!!!

Уходили запутанными ходами, лазами, через обвал ползли на животе под нависшей плитой. Двое раненых, которых мы последние полчаса едва ли не несли, замолчали по дороге — я даже не сразу понял, что несём уже мёртвых. Оставили.

На привале, в каменном мешке, когда мы смогли оторваться от погони (временно, но и то хлеб), Колька подал голос — сел, привалился к стене, и в темноте его не видать, только голос:

— Командир. А давай к Инкерману. Там наши, там штольни большие. Целая армия засела, говорят. Сила. Чего нам по дырам мышами?

— Точно, — подхватил боец. — К своим. Вместе оно сподручнее.

Я зажмурился. Инкерман. Настоящий подземный город. Тысячи людей, которых немцы будут морить голодом, выкуривать дымом и травить газом. Твари.

— Нет, — ответил я. — К Инкерману не пойдём.

— Почему? — Колька аж привстал в темноте. — Там же наши, командир. Бросим?

— Туда не пробиться. Между нами и Инкерманом немцы — и сверху, и снизу. Поляжем по дороге.

— А если дойдём?

— А если дойдём, там будет еще хуже.

— Откуда ты знаешь, что хуже?

И вот тут я не ответил сразу. Потому что ответить было нечем — тем, что есть, не скажешь. Постоял в темноте, послушал, как капает вода с потолка.

— Коль, ты же не дурачок. Подумай — Инкерман это тупик. Со всех сторон окружен. И Инкерман — это большая проблема для немцев. Ты че думаешь, они туда вот так, дуриком, с автоматом наперевес сунутся? — указал за спину. — Хер там — они выходы и щели закупорят и начнут закачивать дым и газ ядовитый. Хочешь?

— Тем более! — подскочил с камешка Колька. — Их спасать надо!

— Спасением Инкермана займется командование и другие части, — влез политрук. — Василий Кузьмич, куда мы идем?

— К балкам. Там проходик есть, — ответил я. — Предположительно — незамеченный, потому что далеко, неудобно и кусты со всех сторон. Дальше — в горы будем пробираться. Дальше — к своим.

Через какое-то время, когда мы уже двинулись дальше, далеко за спиной, сквозь толщу камня, прокатился гул. Глубокий, утробный, не похожий ни на обстрел, ни на бомбу — будто застонала сама земля и осела. Все замерли.

— Это чего? — шёпотом спросил Федька.

— Камень, — сказал я. — Обвал где-то. Идём.

Соврал. Мальцев в узком месте поравнялся со мной, тронул за рукав, спросил одними губами, чтоб другие не слышали:

— Мы слышали, так сказать, решение проблемы Инкермана?

— Может быть, — ответил я.

— Ты потому и не пустил.

— Потому что задачей является только то, что можно решить, — скривился я. — Герои вокруг, Семен Игнатьевич, им за Родину помереть слаще меда. Рано и бесполезно сейчас.

Он посмотрел на меня в свете фонаря — долго, понимающе, как умел только он — и больше не спрашивал.

Реваза задело у самого выхода. В воздухе уже появилась свежая нотка, пламя окопной свечки в руках Гурьева заколебалось. И тут, в последней слепой стычке, по нам ударили из бокового хода. Мы отбились, проскочили, но Реваз с криком рухнул на землю.

Подхватили, оттащили подальше от опасного прохода. Я обернулся.

— Колено. Отбегался, — с поразительным спокойствием сообщил Реваз.

Я посветил. Отбегался.

— Дотащим, — ответил я. — Перевяжем, будешь как козел горный скакать.

— Другие поскачут, — грустно улыбнулся он. — Куда в горах с такой гирей? Ну-ка отпусти! — оттолкнул помогавших ему идти, заодно отобрав у Гурьева свой ДП. — Здесь сяду, — сел, пристроившись за камнем. — Удобно, горловина. У меня треть диска. Как раз проститься, — издал тихий смешок. — Не сберег я Гочу, командир. Так хоть вас сберегу. И за Гочу. Иди, не обижай.

Реваз был прав — раненого в колено через горы не вынести, а один ствол в горловине купит остальным выход. Всё правильно. И всё во мне орало против. Но за спиной семеро живых, и мне нужно их выводить.

— Прощай, Реваз, — сказал я.

— Почаще пой, командир, — выдал напутствие Реваз, разворачивая пулемет в темноту. — Не умеешь, а пой. За меня.

Мы пошли. Я гнал группу на серое пятно света впереди. А сзади, в оставленной тьме, Реваз запел. По-грузински, тягуче, как пел над Гочей, как пел в новогоднюю ночь. Слов мы и тогда не понимали, не поняли и теперь. И сквозь песню — ровно, по разу — бил его пулемёт. Пел и стрелял. Стрелял и пел.

Я не оборачивался. Нельзя. Вёл людей и слушал спиной, как грузин из-под Телави отдаёт нам последнюю треть диска и последнюю свою песню. Колька зажал зубы. Калюжный шёл каменный.

Песня оборвалась раньше выстрелов. Потом смолкли и выстрелы. Тишина за спиной была хуже всякого грохота.

К балкам мы вышли в сумерках — дальним ходом, старой контрабандистской штольней, о которой немцы не знали и знать не могли. Выползли наверх грязные, обгорелые, ослепшие от двух фонарей, отвыкшие от неба.

Я пересчитал. Восемь.

Я, Калюжный, Колька, Хасанов, Федька, Гурьев, Мальцев. И один ротный боец — Степан, тихий, которого я и не знал толком, а вот дошёл. Над нами стояло небо, которому без разницы кто и что там, внизу, оккупировал или удержал. Впереди, в сумерках темнели горы.

— Ну что, флотский, — сказал я Калюжному, потому что молчать дальше было нельзя, иначе сели бы и не встали. — К морю-то вышли.

— Вышли, — эхом отозвался он. — Васько, теперь петь учиться придется.

— Музыкальное образование есть у кого? — окинул я взглядом бойцов.

Колька угрюмо кивнул:

— Фортепиано.

— Хера себе! — удивился я.

Удивился и народ.

— Ноты брать командира научи, — велел Кольке Калюжный.

— Научу, — буркнул пацан.

Восемь рыл. Голодные, без пулемётов, без гранат, без жратвы, почти без патронов. Мосинку с оптикой я сберег, у Калюжного — «Токарев» с приколхоженным трофеем. Нож Гарика при мне, трубка Демина — тоже. Чапаевская дивизия разбита, физически уничтожена почти целиком, но мы, ее остатки, еще много-много раз дадим просраться немцам.

— Пошли, — поднялся я. — Темнеет. Уйдём подальше, пока ночь прикрывает.

И мы пошли в горы. Восемь голодранцев в чужом тылу, в начале июля сорок второго. Севастополь остался за спиной.

В первый день мы почти не разговаривали — ни сил, ни желания не осталось. Шли. С рассвета и дотемна, через занятые врагом горы, прочь от мёртвого города — я гнал группу, не давая рассиживаться, потому что знал: пока идём, держимся. Остановишься надолго — и накроет. Неизвестно, насколько долго и насколько сильно, и неизвестно, не догонят ли нас за это время немцы. Так что мы шли, карабкались по склонам, продирались сквозь колючий кустарник, и говорить не было ни сил, ни желания. Дрожащие, воющие от нагрузок ноги несли, а в голове было пусто и звонко, как после контузии. Лес вокруг стоял чужой, не наш, не русский и не украинский — дубняк пополам с грабом, скалы, осыпи. Красивый лес.

К ночи я нашёл то, что искал — неглубокую пещеру в скальном выступе, сухую, с одним входом, который легко перекрыть. Закуток, где можно было не ждать пули в спину хоть несколько часов. Загнал в неё своих, посадил Хасанова в дозор у входа, пообещав вскоре сменить его и развёл маленький костерок в глубине — так, чтобы снаружи было не видно.

Мужики ссыпались на камень, растянулись, привалились к стенам. Сначала молчали, не веря в то, что выбрались и хоть куда-то дошли, жевали завалявшиеся в карманах крошки и найденные днем неспелые ягоды, и я знал, что скоро лавину прорвет.

— Гонтаренко бы сейчас пошутил, — тихо сказал Калюжный, слепо глядя в огонь. — Про пещеру. Что мы к корням вернулись, в каменный век.

За первой течью плотина начала трескаться все глубже.

— Он бы сказал — теперь мы троглодиты, — подхватил Колька, и голос у пацана дрогнул. — Он это слово где-то выучил, троглодит, и всех им обзывал. Меня обзывал, — Колька шмыгнул. — А я не знал, что это, думал — обзывательство. А это пещерный человек просто.

— А про пулемет бы свой не шутил, — продолжил Петро, вздохнул и посмотрел на меня. — Ты на него не серчай, Васько. Не со зла он вместе с пулеметом сгинул. Больше себя берег. Говорил — настоящий разведческий трофей из тылов румынских, другого такого пулемета во всей дивизии нет.

— Не серчаю, Петро. Толку с пулемета без Гонтаренки? От Бога пулеметчик был.

— Как мне вторым номером теперь работать без пулемета? Я и винтовку-то посеял! — Колька сидел, обхватив колени руками. — Даже не увидел, как! Бах — и хоронить даже нечего!

— Тихо, тихо, — Калюжный приобнял пацана за плечо, покачал. — Не ори, а то Равиль немца не услышит.

— Да я не ору, — буркнул Колька.

— Орёшь, — сказал Калюжный мягко. — Я понимаю. Ты ори, только тихо. Внутрь.

Гурьев, до этого молча точивший о камень и без того острый нож, не поднимая головы, обронил:

— В двух шагах я от Демина был. Близко, а от штыка спасти не успел. Я фрица-то прикладом и кулаками в кашу, но Демина не вернешь. Хоть всех их — в кашу.

Политрук сидел у стены, прикрыв глаза, и отражения пламени гуляли по его лицу. Рядом в клубок свернулся Федька — спит, сразу как я «привал» скомандовал вырубился.

— Никого не вернешь, — тихо согласился Хасанов от входа. — Ни командиров, ни старшины, и наших. Я первый свой бой вспоминаю. Меня тогда Владимир жить учил. Я сунулся, а он меня за шкирку обратно — куда, говорит, дура татарская лезешь? «Дурой» назвал, — Равиль издал едва различимый смешок. — Обидно, но правильно — как «дура» бы работал, не сидел бы здесь. Раз сижу, значит научил меня Владимир.

— Выберемся — надо письма как обещали отправить, — напомнил я. — Значит нужно выбраться.

Мальцев попробовал собраться, выпрямил спину, заговорил:

— Товарищи. Тяжело, понимаю. Но мы должны… мы обязаны помнить, что их жертва не напрасна. Что каждый из них…

Он осёкся. Сам услышал, как фальшиво и казённо это звучит здесь, в пещере, перед горсткой потерявших почти всё живых. Раньше у него выходило — искренне, с верой, и люди верили. А сейчас он сам не верил, был выжат досуха, как и все мы, и слова получались дохлые, бумажные.

— Семён Игнатьич, — сказал Калюжный без зла, устало. — Ты погоди про жертву. Не до жертвы сейчас. Дай по-людски погоревать.

— Да, — сказал Мальцев тихо, и плечи у него опустились. — Да. Ты прав, Пётр. Извини. Помолчим.

Помолчали. Я закрыл глаза и попытался вспомнить, сколько людей здесь знали прежнего Сидорина. Получилось, что только Равиль и Мальцев, остальные погибли. Как капитан со старшиной. Что же ты, Кузьма Лукич? Я думал, тебе все ни по чем…

И Реваз. «Почаще пой, командир. Не умеешь — а пой. За меня».

Я петь не умел. Совсем, медведь на ухо наступил ещё в той жизни. Но Реваз велел, и я знал, что послушаю его. Не сейчас. Сейчас бы голос сорвался. Потом, когда отпустит. Если отпустит.

Степан, тихий ротный боец, которого я толком и не знал, подал вдруг голос из своего угла — впервые за весь день:

— А я никого тут близко не знал. Я ж из другой роты прибился, в последний день. — Он сказал это виновато, будто извинялся, что ему не по ком горевать так, как нам. — Но вы поминайте, поминайте. Я посижу. Послушаю. Хорошие, видать, мужики были.

— Хорошие, — сказал я. — Земля пухом героям. А нам — спать пора. Все, отбой, мужики.

В темноте еще долго кто-то ворочался, кто-то вздыхал, а Колька тихонько всхлипывал. Пускай.

Утром мы пошли дальше.

Идти было легче, чем вчера — не физически, морально, потому что выговорились, поплакали, поспали и убедились в том, что сами мы — живы. Так всегда: пока не выплачешь мёртвых, они давят, а помянешь по-человечески — можно жить дальше. Грустно жить, горько, но — можно.

Жрать по-прежнему было нечего. Гурьев нашёл кизил — ещё зелёный, кислятина, от которой сводило скулы и крутило живот, и мы грызли его, морщась. Воду находили в балках, хоть тут повезло: попалась парочка мелких, но чистых ручьев. У одного такого ручья мы наскоро ополоснулись — смыли с лиц и рук хоть верхний слой севастопольской копоти, грязи и засохшей крови, своей и чужой. Ручей был мелкий, меньше, чем по щиколотку, узкий, толком не помоешься, но и то была радость — почувствовать себя чуть менее похожим на порождение бездны. На яйлу, на голые плоскогорья наверху, я группу не пускал — там воды нет совсем, я это знал и вёл понизу, по лесистым склонам.

К исходу вторых суток народ снова начал сдавать. Помянуть-то помянули, душу облегчили, а вот тело и дух точило другое — безнадёга. Севастополь пал, мы в чужих горах, в немецком тылу, без еды, почти без патронов, и куда идти, зачем идти — непонятно. Не геройский поход, а бегство в никуда. Политрук это почувствовал, как чувствовал всегда, и снова взялся за своё.

— Ничего, бойцы, — заговорил Мальцев на привале, и я слышал, что говорит он через силу, выскребая слова. — Главное — мы живы. Живой солдат — это… это боевая единица. А восемь живых солдат — это уже сила. Мы ещё… это самое. Мы ещё повоюем.

Получалось так же ужасно, как в первый раз. Слова выходили дохлые, бумажные, он сам это слышал и мучился, но молчать не мог, потому что работа у него такая — говорить. Долбил в одну точку, через силу, потому что верил: капля камень точит, и если повторять, что мы сила, мы рано или поздно поверим. Может, и точил. Может, мы и держались отчасти на его дохлых, через силу, словах — кто знает.

— Семён Игнатьич, — одернул Калюжный. — Ты бы поберёг себя. Силу-то.

— Да я что, — смутился политрук. — Я для поднятия духа.

— Дух ты нам уже поднял, — буркнул Гурьев. — Аж в животе урчит от поднятого духа.

Посмеялись, хотя смеяться было нечему.

— Зато, — подал голос Колька. — Помирать будем грамотные. Политически подкованные.

— Тьфу на тебя, — сказал Мальцев. — Молодой, а каркаешь.

— Это я для поднятия духа, — парировал Колька, и тут уже хохотнули по-настоящему.

Висельный юмор — тоже юмор. Шутили от бессилия, не зная что с ним еще делать. Кто-то предложил съесть сапоги Калюжного — кожаные, флотские, «небось вкуснее кизила». Петро в ответ обещал съесть предложившего — «помягче».

Заночевав вторую ночь в балке, без костра и почти молча, мы побрели дальше. Лес густел, насколько это возможно в горах. Гурьев с самого утра приглядывался к нему, наклонялся над цепочками следов, не стеснялся трогать заячий помет, указывал нам на следы острых зубок там и тут и ворчал, что «жаль, не тайга — зверь другой, повадки другие, переучиваться надо». К вечеру он подошел ко мне:

— Командир. Заячьи тропы тут. Натоптано. Дай я силки поставлю на ночь. Бечёвка есть, проволочка с трофеев найдётся. Авось.

— Ставь, — сказал я. — Только тихо. Стрелять нельзя — звук тут разносится, нам только немцев на хвост посадить не хватало.

— Какое стрелять, — усмехнулся он. — Стрелять и дурак умеет, а мы — по-умному.

Он поставил силки с вечера — петли на заячьих тропах, у самой земли, хитро, я и не углядел бы. А под утро принёс двух зайцев. Двух живых, тёплых, настоящих зайцев, которых вынул из петель и притащил за уши, довольный настолько, что куда там победившим в войне генералам.

— Во, — сказал он, бросив добычу к костру. — Жратва.

Я никогда не видел, чтобы восемь голодных мужиков смотрели на пару тощих весенних зайцев с таким обожанием. Свежевали и потрошили под руководством Гурьева. Соли не было ни щепоти. Жарили на прутьях над костром, который развели в балке, в ямке, чтобы не видно было. Жарили нетерпеливо, рвали с огня недожаренным, и оттого мясо вышло где сырое, где обугленное, без соли, жёсткое, но до умопомрачения вкусное. Самое вкусное, что я ел в обеих жизнях. Мужики жевали обжигаясь и отдуваясь, молча, сосредоточенно, обгладывая кости дочиста, и на лицах был чистый восторг.

— Гурьев, — сказал Калюжный с набитым ртом, торжественно. — Я тебя, сибиряк, до конца войны любить буду. И после.

— Да ладно, — засмущался охотник. — Зайцы. Делов-то.

— Не скажи, — возразил Мальцев, и голос у него впервые за три дня окреп, потому что сытый политрук — это совсем другой политрук. — Это, товарищи, наглядный урок. Что значит человек на своём месте. Гурьев нас сегодня…

— Семён Игнатьич, — перебил Гурьев. — Не порть. Дай пожрать спокойно.

— Молчу, — сказал Мальцев.

И, что характерно, замолчал.

После зайцев мир стал чуть менее похож на яму. Голод не ушёл — двое зайцев на восьмерых это не еда, это насмешка, дразнилка для желудка, но нам сейчас больше и нельзя. Главное — даже не мясо, а то, что в горах жратва все-таки есть. А раз есть, значит не помрем.

— Ладно, — сказал я, когда обглодали последнюю кость. — Пожрали — теперь думать. Зайцами сыты не будем, их на всех не напасёшься. Нужна настоящая еда. И патроны. И то и другое — у немца. Значит, пойду посмотрю, где немца удобнее пощупать. Равиль, ложись. Федь, дежуришь первым. Утром мы с Равилем уйдем на разведку, а вы постарайтесь еще кого-нибудь зажарить.

Следующий день мы с Хасановым лазили по округе, осторожно, не высовываясь на открытое пространство, и я приглядывался к местности глазами, которыми привык смотреть в другой жизни: где дороги, где они сужаются, где удобно бить, где уходить. Нашел.

Внизу, в долине, шла дорога — не шоссе, грунтовка, но наезженная. По ней ходили немцы. Не колоннами — мелкими группами, машинами, обозами. Тыл. Глубокий, спокойный немецкий тыл, где фронт ушёл далеко вперёд, где Севастополь взят, где партизан в этом районе отродясь не водилось, а нас, вышедших из-под земли там, где никто не видел щели, тут не ждал вообще никто. Немцы ездили расслабленно. Не таясь. Как у себя дома.

— Богато живут, — прошептал Хасанов, глядя сверху, как внизу пылит грузовик. — Жратва там. Бензин. Патроны.

— Там всё, — сказал я. — Вопрос, как взять и не лечь всем.

Выбрали место. Поворот в теснине — дорога входила между скальным выступом и обрывистым склоном, машины там сбрасывали скорость, разворачиваться и удирать им было некуда, а нам сверху — удобно бить и удобно уходить в лес. Классическое место для засады, хоть сейчас в учебники.

Вернулись к своим, и я объяснил.

— Слушайте сюда. Голодными мы долго не протянем, патроны на исходе, так что выбора нет — будем брать немца на дороге. Тут вам не Севастополь, тут мы охотники, а не дичь. Делаем так. Бьём малую группу — одну-две машины, не больше, на колонну не лезем. Бьём из засады, сверху, в упор, первым же залпом — по водителям и по тем, кто при оружии. Главное — первые секунды. Кто не растеряется в первые секунды, тот и живой. Понятно?

— Понятно, — за всех ответил Калюжный. — Тряхнём гадов.

— Не тряхнём, а аккуратно обчистим, — поправил я. — Это не месть, это добыча. Налетели, положили, забрали всё, ушли. Геройствовать не сметь. Кто полезет геройствовать — сам пристрелю, патрон не пожалею.

Я распределил людей по склону так, чтоб перекрыть дорогу огнём с разных точек, при этом не побив друг дружку. Снайперку — себе, на дальнюю точку, выбивать тех, кто опомнится. Три патрона всего. Калюжного с его «Токаревым» и цейсом — на вторую точку. У него патрона вообще два. Остальных — ближе, на кинжальный огонь в упор. Федьку, Кольку, Степана — под руку Хасанову, чтоб приглядывал за молодыми. Мальцева — ко мне.

— Ждём подходящую цель, — скомандовал я. — Не первую попавшуюся. Малую, мягкую. Чтоб быстро.

Ждали полдня, затаившись над дорогой. Прошла колонна — большая, с бронёй, и мы ее пропустили. Прошёл мотоцикл, и его тоже пропустили: мелочь, не стоит шума. А потом, ближе к вечеру, в теснину втянулось то, что надо: пара легковых машин и грузовик за ними. Несколько человек, расслабленные, оружие не в руках — едут себе по спокойному тылу. Мелкая, мягкая цель.

— Эта, — выдохнул я. — По команде. Ждать.

Машины сбросили скорость на повороте, втянулись в теснину, подставились.

Я нажал, мужики сразу же подхватили. Всё решилось в первые секунды. Первым залпом мы выбили водителей — машины ткнулись, одна в скалу, другая встала поперёк. Я снял из снайперки офицера, который вскинулся в первой легковушке, потом второго, который потянулся к кобуре. Калюжный снял офицера в другой машине. Внизу хлестали в упор Хасанов с ребятами. Немцы не успели сделать ничего, кроме чьей-то длинной, почти слепой очереди из автомата.

— А-а-а!!! — раздался из кустов Федькин крик.

Орать может, значит жить будет.

— Перевязать! — скомандовал я. — Остальные — вперед! Добить!

Колька с медпакетом зашуршал в кустах, а мы пробежались вдоль машин, добив парочку шевелившихся недобитков.

— Гребем! — велел я мужикам и заглянул в кусты. — Жив? — спросил Федьку.

Его левую руку перематывал Колька.

— Жив, командир, — ответил Федор.

— Левую навылет, командир, — поведал Колька.

— Лечитесь, — оставил их я и вернулся на дорогу.

Фрицы нам попались богатые. В грузовике — ящики с консервами, галеты, сухари, шнапс, сигареты, мешок настоящего кофе, круги колбасы, мешки с мукой и перловкой. Патроны — винтовочные и к автоматам. Гранаты. Два автомата, пистолеты и винтовки с убитых, бинокль, канистры с бензином, какие-то одеяла, тёплые вещи. Для нашей нищей восьмёрки это было настоящее богатство, и на моем лице появилась улыбка. Это вам не в окопах насмерть стоять, здесь пространство для маневра пошире. Мужики, таская ящики, гоготали, как дети, тискали колбасу, нюхали кофе, примеряли немецкие куртки.

— Командир! — орал снизу Калюжный, который вообще-то был поставлен «на шухер». — Тут жратвы на месяц! И патронов! Мы теперь богатые!

— За дорогой смотри, богатый! — осадил я.

Впервые за долгое время мы были не нищими, загнанными, голодными отступающими, а охотниками, взявшими богатую добычу. Это пьянило сильнее трофейного шнапса.

Я прошёлся по убитым. Снял документы, сгреб планшеты и бумаги с офицеров, не разбирая — потом посмотрим. Сунул всё в свой мешок, мы подхватили добычу — сколько унесли, нагрузившись как мулы — и ушли в лес, в горы, заметая следы и петляя. Машины оставили как есть. Пусть немцы гадают, кто это сделал в их спокойном тылу, где никаких партизан быть не должно.

На ближайшем привале мы перевязали бледного, но мужественно сжимающего зубы Федьку нормально. Усадили, разрезали рукав. Повезло пацану — пуля прошла навылет через мякоть предплечья, кость не задела, артерию не порвала. Дырка с двух сторон, крови много, но рана, по фронтовым меркам, пустяковая — чистая, сквозная, заживёт. Я перетянул, как умел, Мальцев помогал.

— Ну что, боец, — сказал я Федьке, который сидел бледный, закусив губу, и смотрел на свою замотанную руку с непонятным выражением. — Поздравляю с первым боевым ранением. Болит?

— Болит, — признался Федька.

— Болит — значит, жив, — ответил я.

И увидел, как по лицу пацана борются два чувства. С одной стороны — больно, страшно, рука не слушается, висит как чужая. А с другой — гордость. Настоящее боевое ранение, не царапина, не в учебке об колючку. Ранен в бою, как взрослый, как настоящий солдат. Не удержавшись, я подколол пацана:

— Теперь на хозяйстве тебя оставлять пока рука не заживет будем.

Гордость на его лице сменилась ужасом:

— Командир! Да я ж… да рука ж быстро заживет! И я и одной могу!

— Одной не можешь, — отрезал я. — Стрелять двумя руками надо. Пока не заживёт — будешь при лагере: костёр, дозор, готовка. Тоже дело.

— Это ж не дело, — убито сказал Федька. — Тыл.

— В тылу победа фронта куется, — напомнил Мальцев.

— Вот-вот, — поддакнул я.

Федька замолчал. Я его понимал — для пацана, который всю дорогу рвался доказать, что он боец, а не обуза, оказаться «на хозяйстве» было хуже самой раны. Пусть дуется. Дуется — значит живой.

На ночевку встали далеко, в укромной балке, уже затемно, когда оторвались наверняка, и сразу же устроили пир — вскрыли консервы, навалились на колбасу и галеты. После первого же укуса я пересмотрел свои взгляды на зайчатину — хорошо, конечно, но сейчас-то совсем другое дело!

Приказав отложить варку кофе до утра и ложиться спать, я забрался в мешок, посмотреть трофейные бумаги. Рядом посадил Мальцева — политрук знает немецкий. Первым делом — карты. Актуальность, полагаю, теперь быстро потеряют, но лучше, чем ходить вслепую.

— Это в штаб бы передать, — вздохнул политрук на документы. — Лучше — сразу фронта.

— Было бы отлично, — согласился я, открывая матово поблескивающий кожей и позолотой планшет.

Тоже карты, документы и личные бумаги. Удостоверение.

Я открыл и не сразу понял. Похлопал глазами, посмотрел снова. Нет, не верю.

— Семен Игнатьевич, глянь, — протянул политруку.

— Erich von Manstein. Генерал-фельдмаршал, — машинально озвучил Мальцев и выронил удостоверение.

Сглотнув, я тихо, словно боясь спугнуть наваждение, спросил:

— Мы что, убили Манштейна?

— Полагаю, это — так, — в тон мне ответил политрук. — Ну-ка еще разок на всякий случай… — поднял удостоверение и прочитал снова.

Восемь голодных, чудом просочившихся через катакомбы павшего города оборванцев убили Манштейна. Убили случайно, просто от страшного голода и отчаяния.

— Кхм-кхм, — интеллигентно кашлянул в кулак Мальцев. — Полагаю, будет уместно донести до личного состава эту новость.

— Утром, — улыбнулся я. — А то хрен уснут.

Речку Хасанов нашёл на третий день после засады — не ручей, а настоящую горную речку, неглубокую, проточную, быструю с заводью под скальным козырьком, где вода стояла спокойно и можно было залезть по грудь. Мы к тому времени отошли далеко от дороги, петляли, путали след, и убедились, что погони нет — немцы в своём спокойном тылу, видать, ещё не разобрались, кто и куда подевал их грузовики. Можно было выдохнуть. И отмыться.

— Купаться будем, командир? — Колька смотрел на воду с вожделением, какого не вызывала даже трофейная колбаса.

— Будем, — ответил я. — По очереди. Половина моется, половина с оружием смотрит. Потом меняемся. И не орать там от восторга — вода водой, а немец немцем.

Вода была ледяная. По-настоящему ледяная, горная, от которой перехватывало дыхание и сводило всё тело. Сводило, как ни странно, приятно — когда на тебе корка в палец толщиной из севастопольской копоти, глины, пороховой гари, засохшего пота и засохшей крови, своей и чужой, въевшейся за недели так, что кожа под ней перестала быть кожей, ледяная вода это не мука, а блаженство. Я зашёл по грудь, окунулся с головой, и вода вокруг меня сразу пошла серо-бурыми разводами. Тёр себя пригоршней песка со дна вместо мочалки, тёр зло, с наслаждением, сдирая войну слой за слоем.

Рядом отфыркивался Калюжный, ухал, матерился от холода с восторгом.

— Васько! — орал он шёпотом, что само по себе смешно. — Это ж рай! Я неделю себя по запаху узнавал, а теперь, гляди, человеком пахну!

— Человеком ты ещё не пахнешь, — подколол я. — Но уже не покойником. Прогресс.

Колька нырял как положено мальчишке, ненадолго забыв обо всем — и Севастополь, и павших товарищей, и Манштейна. Просто пацан в речке. Хасанов мылся молча, основательно, как делал всё. Гурьев фыркал и тёрся. Мальцев сначала привел в порядок одежду, и только потом полез в воду сам. Только Федька маялся на берегу — руку с раной мочить нельзя, он держал её на весу и завистливо смотрел, как плещутся остальные, и я разрешил ему ополоснуть здоровую половину, чтоб совсем не извёлся.

Сменной одежды не было, поэтому мы постирали, что могли, отжали, развесили на камнях сохнуть на солнце, а пока сохло — грелись голышом на тёплых валунах, и это тоже было блаженство, какого в той, прошлой жизни я не понимал и не ценил. Восемь голых мужиков на камнях посреди войны, чистые и сытые впервые за целую вечность.

— Слышь, командир, — поделился Гурьев, разглядывая свои отмытые руки с удивлением. — А я и забыл, что у меня кожа белая. Думал, такой и буду до конца войны — чёрный, как головешка.

— Почернеешь еще, — пообещал я. — Война длинная.

— Длинная, — вздохнул он.

Когда обсохли и оделись в полусырое, я устроил то, до чего у нас за беготнёй не доходили руки — инвентаризацию. Надо было понять, чем мы теперь богаты, потому что разбогатели мы на той дороге крепко, а добро, которое не сосчитано, считай наполовину потеряно.

Разложили всё на расстеленной немецкой плащ-палатке. Полюбовались, и я принялся перечислять, а политрук — записывать.

— Так. Автоматы, два MP. Восемь полным магазинов к ним. Россыпью патронов еще на столько же снарядить.

— На несколько боев при умелом использовании, — заметил Мальцев.

— Дальше, — продолжил я. — Три винтовки, патронов…

— Почти ящик.

— Почти ящик. Мы — богаты, мужики.

— Помянем фашистов, — предложил Калюжный.

Я продолжил:

— Пистолеты — три «парабеллума» и один «вальтер». Патронов — четыре магазина и одна пачка, больше не брали.

— Для ближнего боя достаточно, — решил политрук.

Я был согласен и перешел к следующему «лоту»:

— Гранаты-«колотушки», пятнадцать штук. Бинокль. Канистры с бензином — две по десять литров.

— Достаточно для добротной диверсии, — прокомментировал Петро вместо политрука.

— С арсеналами все, — продолжил я. — Теперь жратва…

Жратву считали с особым благоговением. Консервы, галеты, сухари, мука, перловка, колбаса, сало, кофе, шнапс, сигареты. По нашим меркам, после месяцев голода — сокровищница султана. Если смотреть не голодными глазами переживших осаду — так себе, но нам выбирать не приходится.

— Командир, — сказал Колька, прижимая к груди банку тушёнки, как родную. — А давай половину сразу сожрём? Чтоб уж наверняка.

— Чтоб через неделю опять зубами щёлкать? — я отобрал банку. — Нет, боец. Растягиваем. Я выдаю норму и ни крошки сверх. Это, может, на месяц еда, если с умом, а если, как ты хочешь, в один присест — то на три дня и снова кору жрать. Жратва — это жизнь. Жизнь разом не проедают.

— Жалко, — вздохнул Колька, расставаясь с банкой.

— Жалко у пчёлки, — сказал Калюжный. — А у нас командир.

Распределили оружие. Автоматы — себе и Хасанову, как самым толковым в ближнем бою. Маузеры — Гурьеву, Кольке, Калюжному. «Токарев» его и мою снайперку из-за отсутствия патронов пока разобрали и аккуратно сложили в «инвентарь». Один пистолет — себе, другой — Калюжному, третий — очень грустному из-за раненной руки Федьке.

— Хозяйство охранять будешь, — сопроводил я выдачу «Парабеллума».

Помогло — Федька вмиг перестал себя чувствовать балластом, превратившись в ограниченно-годного красноармейца.

Дальше мы разобрались с оставшимися у нас «мосинками» — отобрали самые лучшие экземпляры (моя старенькая «трехлинейка» с выбоинкой на прикладе осталась в Севастополе), распределили патроны и обоймы.

— Казенное имущество-то, — давила жаба Гурьева, когда мы топили в реке разобранные на части винтовки, превратившиеся в тяжелый бесполезный груз.

— После войны можешь выловить и сдать как положено, — предложил я.

— Не-е-е, — протянул Гурьев. — Мне Крыма во, — провел ладонью перед горлом. — На всю жизнь наелся.

Когда мы оделись, снарядились и перераспределили поклажу, я с удовлетворением осмотрел свою чистую, сытую, мотивированную благодаря успешной операции с нечаянной, но такой приятной ликвидацией Манштейна, крепко вооруженную банду.

— Вот теперь мы похожи не на беглецов, а на отряд. Маленький, но злой. На нашем счету — целый фельдмаршал.

Мужики приосанились.

— Скоро враг зашевелится в полную силу, и другой возможности уже не будет, — продолжил я. — Поэтому — гуляем, мужики! Заслужили.

Бойцы обрадовались, задышали иначе — выходной!

— Гуляем, но с умом, — предупредил я. — Костёр в яме, маленький, дым рассеиваем. Посты не снимаем, меняемся. Глотки не драть на весь лес. И пьём в меру — кто нажрётся в стельку, тому я лично завтра устрою такой подъём, что война раем покажется.

— А ты не будешь, что ли? — спросил Калюжный, разливая трофейный шнапс по кружкам и крышкам.

— Не буду, — сказал я. — Не пью.

— Совсем?

— Совсем. И Семён Игнатьич не пьёт, верно?

— Не употребляю, — подтвердил Мальцев солидно. — Несовместимо с моральным обликом коммуниста.

— Вот и будем с политруком два трезвых сторожа при восьми пьяных дураках, — сказал я. — Кому-то надо. Пейте, я разрешил. Но я смотрю.

Они пили — не много, шнапса было не так чтоб залейся, но после долгой завязки и это ударило по головам быстро. Отпустило. Развязались языки, полезли байки, анекдоты, смех. Гурьев рассказал про медведя, который у него однажды увёл всю добычу из лабаза и ещё, зараза, в лабазе нагадил на прощание. Калюжный травил флотские байки, про боцмана, про то, как первый раз в шторм блевал за борт против ветра, и что из этого вышло. Даже тихий «новичок»-Степан разговорился, поведав, как у них в деревне сваты перепутали дом и сосватали не ту невесту, и как из этого вышла свадьба, которой никто не планировал, а прожили потом сорок лет душа в душу.

Смеялись. Хорошо смеялись, от души, и я смотрел на них, трезвый, со своей кружкой свежесваренного кофе (опасно, если честно — пахнет сильно и далеко), и не думал ни о чем, позволив себе просто порадоваться вместе с бойцами.

Первым начал петь Калюжный. В полголоса, держа в уме приказ не шуметь.

— Розпрягайте, хлопцi, конi…

Кубанец, он эту песню знал с детства, и голос у него был, оказывается, неплохой, теплый, с уместной песне хрипотцой. Бойцы подхватили кто как умел. Гурьев гудел басом, не попадая, Колька выводил чисто, у пацана был слух. Песня норовила разлиться рекой, но мы приглушали голоса, и от этого она звучала странно, весело и горько одновременно.

Потом сама собой потянулось другая, тоскливая — «Степь да степь кругом». Про ямщика, что замерзал в глухой степи и просил товарища передать поклон родным. Эту тянули уже все, потому что молчать под неё нельзя. А за ней — «Чёрный ворон», и тут уж голоса дрогнули, потому что «что ты вьёшься надо мною» в нашем положении был не абстракцией, а натуральной, месяцами над нами кружащей, смертью.

Притихли после «Ворона». И в этой тишине Калюжный сказал, глядя в огонь:

— А вот Реваз бы сейчас спел. Свою, грузинскую.

— Спел бы, — отозвался Гурьев.

— Чудно он пел, — продолжил Калюжный задумчиво. — Слов ни черта не разобрать, а всё понятно. Вот как так? Слова непонятные, а душу выворачивает. Волшебство какое-то.

— Хорошо пел, — тихо сказал Хасанов.

Помолчали, помянули Реваза этим молчанием. Я сидел и вспоминал, как он пел в горловине катакомб, разменивая свою песню, жизнь и остатки патронов на наше спасение, и как велел мне петь за него. Сказать им про это я не мог — слишком, и горло перехватывало. Но Колька, оказывается, услышал что-то в моём молчании или просто к слову пришлось.

— Командир, — сказал он. — А тебя Реваз петь просил. Я слыхал, перед тем как… Просил же?

— Просил, — подтвердил я.

— А ты умеешь?

— Не умею, — честно признался я. — Медведь на ухо наступил. Куда мне.

— Так давай научу! — оживился Колька, и в глазах у пацана впервые за долгое время загорелось что-то живое, азартное. — Я умею! Меня мамка музыке учила, на фортепьянах! Я ноты знаю! Давай, командир, я тебя научу петь, раз Реваз просил! Это ж не трудно, главное — слух разработать!

Я смотрел на загоревшегося Кольку и не знал, смеяться или прослезиться. Пацан, который сегодня нырял в речке как дитя, который неделю назад хоронил Гонтаренко и пулемёт, вдруг нашёл, чем быть полезным, чему научить командира — и весь засветился от этого. Обычно это я их учил — стрелять, ходить, выживать. А тут он меня. Музыке.

— Научи, — кивнул я. — Раз Реваз просил — надо. Только из меня ученик аховый, предупреждаю.

— А чего только командира⁈ — встрял Калюжный. — Колька, ты нас всех учи! Хором оно легче, и красивше! Споёмся!

— И то, — поддержал Гурьев. — Хором даже я попаду. Наверное.

— Не попадёшь, — сказал Колька авторитетно, входя в роль учителя. — Тебе, дядь Антон, медведь не на ухо наступил, а на оба, да ещё потоптался. Но мы тебя в серединку поставим, чтоб не слышно было.

Расхохотались. И постановили: Колька будет нас учить петь. Всех. Хором. Чтоб когда-нибудь спеть за Реваза — не одному мне, криво, а всем вместе, как он любил, чтоб красиво и чтоб душу выворачивало.

Сигнальный свист Хасанова застал нас за первым «распевочным» уроком, где Колька с серьёзностью профессора объяснял восьми небритым мужикам, что такое «держать ноту», а мужики старательно и фальшиво тянули.

Песни оборвались, руки сами потянулись к оружию, хмель с голов как ветром сдуло.

— Не стрелять, — сказал Хасанов негромко, вглядываясь в тень за камнями. — Один. И… машет.

В отдалении, метрах в полусотне, на фоне окрашенного в сумеречные цвета неба маячила фигура. И эта фигура махала — не оружием, а чем-то белым. Тряпкой. Размеренно, мирно, показывая пустые руки.

— Парламентёр, что ли? — хмыкнул Калюжный.

— Тихо, — я вгляделся.

Один человек, без винтовки на виду, машет белым. Либо это — избыточно хитрая засада, потому что нас здесь было бы проще тупо перестрелять и забросать гранатами, либо хочет поговорить и боится, что в него выстрелят. Местный, скорее всего.

Я взял белую тряпицу — чистую портянку, единственное белое, что нашлось — и помахал в ответ. Фигура за камнями замерла, потом помахала снова и медленно, осторожно двинулась к нам, держа руки на виду.

— Хасанов, Гурьев — страхуете, — тихо распорядился я. — На прицеле держите, но не палить без команды. Остальные — не отсвечивать. Может, гость, может, наводчик. Разберёмся.

Человек подошёл ближе. Немолодой, лет за пятьдесят, кряжистый, с обветренным тёмным лицом, в бедной крестьянской одежде, с седоватой щетиной. Не военный, это сразу видно. Он остановился в нескольких шагах, всё ещё держа руки так, чтоб мы видели — пустые.

— Не стреляйте, дорогие, — сказал он с явным, мягким армянским акцентом. — Я свой. То есть не ваш, но и не ихний. Местный я. Карапет звать.

— Чего хотел, Карапет? — спросил я, не опуская, впрочем, и своего оружия. — Ночью, к вооружённым людям. Смелый.

— Смелый не смелый, а пришёл, — он развёл руками. — Слушайте, дорогие. Я вас уже день как приметил. И не я один мог приметить — вот что плохо. Вы тут поёте, — он сказал это с укоризной, почти отечески. — Хорошо поёте, душевно. На весь лес. А по этим горам, дорогие мои, сейчас немец рыщет злой, как собака. Потому что вчера на дороге кто-то ихнюю большую машину пожёг и людей побил. Важных, видать, людей — такой шум подняли, столько солдат нагнали, всё прочёсывают. А вы тут — песни. Услышат — и найдут. Я и пришёл сказать: тише сидите. Пропадёте же ни за грош.

Мы переглянулись. Вот тебе и спелись. Я, командир, профессионал, который должен был думать головой — размяк, отпустил людей погулять, и они запели на весь Крым, аккурат когда немцы землю роют в поисках убийц фельдмаршала. И сказало нам об этом не мое хваленое чутье, а старый армянин с белой тряпкой, по доброте душевной. Стыдно стало. Прав был старик кругом.

— Спасибо, отец, — сказал я, и опустил оружие. — Дело говоришь. Виноваты, расслабились. Садись к огню, раз пришёл, покушай с нами.

Карапет сел к огню, принял кружку травяного отвара и заговорил. Говорил неторопливо, как говорят пожилые люди, которым некуда спешить и которые знают цену словам. Сперва про себя: садовод, всю жизнь при земле, при яблонях да при винограде. Тут, в предгорье, и родился. Дети разъехались до войны, старуха померла позапрошлой зимой, остался один с садом. Немцев пережидает, как пережидают град или засуху.

— Только град, дорогой, он сам сходит, — отхлебнув из кружки, поделился Карапет. — А эти не сходят. Эти прижились. И хуже немца, я тебе скажу, не немец.

— А кто?

— Свои! — скривившись, почти выплюнул он. — Которые к ним пошли. Вот немец — он чужой, он враг, с него и спросу как с врага. А свой, который немцу служить пошёл, полицаем, карателем — этот хуже. Этот наши же места знает, наших же людей знает, кто где, кто чем дышит. Немцу нас в горах не сыскать, а свой — сыщет.

Он помолчал, глядя в огонь, и желваки заходили под тёмной обветренной кожей.

— Был у меня сосед. Через два сада. Андроник. Вместе росли, дорогой, вместе на свадьбах гуляли, я ему виноград подвязывать помогал, он мне. А пришли немцы — и Андроник в полицию пошёл. В каратели. Сапоги надел, повязку, винтовку немецкую, — Карапет говорил всё тише. — И когда они деревню Чаир жгли, за то что партизанам хлеб дали — он там был. Андроник. Я видел. Он баб с детьми из хат выгонял, прикладом. Соседок наших, с которыми его мать чай пила. А одну, которая бежать кинулась с дитём, он… — старик осёкся, сглотнул. — Не буду говорить, что он. При детях не говорят такое, а вы хоть и не дети, а не буду. Сам он теперь дитё, в люльке которое, и то не пожалеет.

За костром стало тихо. Я смотрел на своих и видел, как сходит с лиц пьяное веселье. Гурьев сидел, сжав кулаки так, что костяшки побелели. У Кольки ходили желваки. Хасанов смотрел в огонь немигающе, и в чёрных его глазах было что-то такое, отчего я порадовался, что Хасанов на нашей стороне. Калюжный тихо, сквозь зубы, выматерился.

— И много таких Андроников? — спросил я.

— Хватает, — вздохнул Карапет. — Не все, дорогой, ты не думай. Не все. Другие просто живут, — подумав, он добавил. — Пережидают. Одни — как я, голову в плечи спрятав. Кто и партизанам помогает тайком, хлебом, салом — за это каратели вешают, — опустив взгляд, добавил. — Андроники вешают. И наши Андроники, и русские, и татарва — кто хошь. Сволочь — она всегда сволочь.

— Передавим, — пообещал я. — Не сейчас, так после войны. У Союза руки длинные, спокойно жить Андроникам не даст.

— Столько лет прожил, а вглубь человека смотреть не научился, — вздохнул Карапет. — Ну да ладно, — встряхнулся. — Я ведь чего пришёл, кроме как песни ваши унять. Раз вы такие лихие, что большую немецкую машину на дороге пожгли, может, вам и ещё дело сгодится. Тут недалеко, в посёлке, комендатура ихняя сидит.

Комендатура — это хорошо.

— Рассказывай.

Он рассказал. Обстоятельно, толково, как человек, всю жизнь ходил к друзьям и родне из этого поселка. Комендатура — в бывшем сельсовете, каменный дом на краю посёлка. Немцев немного, гарнизон махонький: тут тыл, глубокий, спокойный, и кипиш до сюда еще не докатился. Человек десять-двенадцать немцев, при них полицаи из местных, душ пять-шесть, да староста. Часовые ночью — двое, может трое, и те, по словам Карапета, несут службу спустя рукава: куревом балуются, по нужде отходят, в карты режутся. Кого им бояться-то здесь, в десятках километров от фронта?

— А держат там кого? — спросил я. — Арестованных, пленных?

— Держат, — кивнул Карапет. — В подвале — притащили на днях кого-то. Ждут этапа, повезут в Симферополь, в лагерь.

Я слушал и в голове уже складывал картинку. Десяток немцев, расслабленных, спящих по ночам в зачищенном тылу. Двое-трое сонных часовых. Каменный дом на отшибе. Подвал с пленными. Склад — а в комендатуре всегда склад, оружие, припасы, конфискат. Надо брать.

— Мужики, — сказал я, оглядев своих. — Слыхали?

— Слыхали! — Калюжный аж подался вперёд, глаза горели — и от шнапса, и от Карапетова рассказа про Андроника. — Командир, да чего тут думать! Наведаемся! Покошмарим гадов, наших вызволим! За всё!

— За всё! — подхватил Гурьев, и остальные загудели, распаляясь, сытые, выпившие, злые после рассказа про карателя, готовые идти куда угодно хоть сейчас.

Я молча протянул руку, взял со стола недопитую бутыль шнапса и початую флягу и убрал в мешок.

Энтузиазм снизился примерно вдвое.

— Трезвеем, мужики, — приказал я.

— Эх. А так душевно шло, — расстроился Калюжный.

— Карапет, поможешь подойти? Тропами, чтоб незаметно?

— Помогу, — кивнул старик. — Доведу до посёлка, покажу дом. Дальше уж сами. Я в кровь не лезу, дорогой, стар я кровь лить. Но довести — доведу.

Весь следующий день мы готовились — спали, отъедались, чистили оружие, и я гонял своих по плану, пока не вбил в каждого, кому куда и что делать. Под вечер Карапет повёл нас тропами к посёлку.

Подобравшись в темноте, я осмотрел комендатуру. Всё было так, как сказал старик: каменный дом на отшибе, светятся два окна, над крыльцом — фонарь. Часовой у входа — один, бродит туда-сюда, винтовка на ремне за спиной, цигарка в зубах. Второго я нашёл с торца, у сарая — стоял, привалившись к стене и кажется, дремал. Третьего не было видно — может, и не было, может, внутри. Из трубы дымок, в одном окне движение — не спят ещё несколько человек. Остальные, надо думать, дрыхнут.

Я вернулся к своим — в овражке неподалеку залегли.

— Значит так, — зашептал я. — Делаем тихо, пока можно. Громко — в крайнем случае, когда уже обнаружат. Если громко — сразу драпаем, нету цели героически помереть. Каждый выстрел тут — это шум на весь посёлок, набегут. Поэтому первую половину работаем ножами и руками. Часовых снимаем тихо. Я беру того, что у входа. Хасанов — того, что у сарая. Калюжный, Гурьев — со мной, страхуете и работаете по тем, кто внутри бодрствует, желательно — тихо. Помним тренировки по метанию ножей?

Мужики кивнули, но не хотелось бы до этого доводить.

— Колька, Степан — в оцеплении, никого не выпускать, но не стрелять без команды. Товарищ политрук, на вас потенциальные проблемы с пленным.

Мальцев кивнул и размял руку, готовясь давать пощечины.

— Всё, мужики. Как мышки.

Подобравшись к курящему часовому, я достал нож Гарика, приподнялся, сделал пару шагов на полусогнутых, резко ускорился и зажал немцу рот, вонзив нож в спину на всю глубину. Тело забилось, кровь побежала по руке, дальше — судороги, и часовой обмяк. Я опустил тело. Ручеек крови добрался до цигарки, и она с шипением погасла. В ту же минуту от сарая бесшумной тенью вернулся Хасанов, кивнул — его готов.

Я быстро прошмыгнул к окну — в комнате двое немцев при свете лампы резались в карты. Один — лицом к двери, другой — спиной. Я показал жестами — один со мной, двое — через окно.

— Быстро! — жестом и губами добавил я.

Взяв трофейный штык-нож наизготовку в правую, а нож Гарика — в левую, я ворвался в комнату и бросил нож в дальнего немца, ломанувшись следом и краем глаза отметив, что Хасанов уже занимается тем, что сидел спиной. Попал в плечо, немец начал орать, но я прервал крик, вонзив нож в горло. Мешком плюхнувшийся через подоконник Петро не понадобился.

Быстро собрали патроны, навесили «маузер» на Гурьева и тихо пошли дальше. В соседней комнате, из которой в подвал вела дверь, дремал сидящий на табуретке немец-часовой. Не дав ему проснуться, мы начали спускаться. Снизу лестницы раздался громкий окрик на немецком, в пятне света внизу появился солдат. Он наставил на нас винтовку, и я понял, что если прямо сейчас не отвечу ему правильно, он выстрелит. За неимением паролей, отзывов и в целом языка в голове мне пришлось выхватить трофейный парабеллум, выстрелить в часового дважды и мощным прыжком выпрыгнув в подвал, пропустив над собой винтовочный выстрел и огрызнувшись в ответ.

— Сука! — выругался я, поднимаясь с пола. — Двоим залечь наверху, поглядывать за отходом!

Почти одновременно снаружи раздались выстрелы — Колька со Степаном, оцепление, отработали по тем, кто услышал выстрелы и решил прийти проверить в чем дело.

Вдоль правой стены подвала тянулись стеллажи, вдоль левой стояли мешки и ящики, а, левый угол перегорожен дощатой клеткой. В ней — худой мужик в оборванной форме:

— Свои, чтоли? — хрипло спросил он, слепо щура глаза.

— Свои, — ответил я и рукояткой пистолета снес щеколду. — Выходи.

Мужики тем временем старались успеть собрать побольше трофеев. Пленный вышел, сместился к мертвому часовому, похлопал по карманам и выпрямился, надевая на лицо круглые, перемотанные бечевкой, очки.

— Все, хорош! — поторопил я мужиков. — Наверх! — указал направление пленному.

— Соль, командир! — пробежал мимо меня Гурьев с мешком на плече.

Соль это хорошо — не только зайцев приправлять, а еще и обменный фонд: селянам без соли плохо. Опередив пленного, я вбежал по лестнице и по пути на улицу сгреб все бумаги, показавшиеся важными.

— Все, хорош! — отметил выбежавшего из подвала с мешком Калюжного. — Уходим! В темпе!

— Взрывчатка! — вдруг заявил пленный, ломанувшись в подвал.

— Десять секунд! — выдал я ему вслед.

Он вернулся через девять, с небольшим ящиком в руках. Я подхватил за вторую ручку, бойцы к этому времени успели покинуть комендатуру, и мы с пленным к ним присоединились.

Мы уходили в горный лес, сгибаясь под тяжестью трофеев, а за нашими спинами орали на немецком, пускали в небо сигнальные ракеты и готовились огрести от командования за такой эпичный косяк.

Погоню отрезала первая же растяжка, которую я оставил за нами — побоялись дальше лезть, и правильно сделали. Прошагав без остановки часа полтора, мы устроили привал в ложбинке, опустошив фляги за один присест. Ноги гудели, потряхивало от остатков адреналина.

— Че набрали-то? — спросил я бойцов.

Набрали изрядно — помимо мешка соли, имелись табак, мыло, пара немецких аптечек, спички и конечно же консервы с галетами. Отдельно — содержимое из ящика с трофеями, пара пачек наших патронов. Отлично, есть чем подкормить снайперку.

Пока мужики вскрывали консервы и мерились «уловом», я просмотрел бумаги. Большую часть — в утиль, но чистые бланки, пропуска, аусвайсы и прочую макулатуру оставил. Задумчиво покрутив в руках печать комендатуры, выбросил — воспользоваться не получится, потому что спалились. Отправил бумаги в тот же мешок, где лежало несколько комплектов немецкой формы — под Одессой пригодилось, может и здесь сгодится?

Пленный тем временем знакомился с бойцами:

— Лев. Лёва. До войны проектировал мосты, а с войной поменял специальность на сапёра.

Сапер — это хорошо. Особенно такой, кто за собой в трудной ситуации взрывчатку тащит и не бросает.

— Тоже мне улов — жид слепошарый, — буркнул Гурьев. — Куда он нам? Только в подвале сидеть и годится.

— Красноармеец Гурьев… — начал было Мальцев, но я махнул рукой, чтобы послушать ответ Льва.

Тот поправил очки и с иронией в голосе спросил:

— А скажи, мил человек, ты вот это «слепошарый» — это ты по злобе или по глупости? Я спрашиваю, чтоб знать, обижаться мне или пожалеть тебя.

Гурьев аж подпрыгнул. Развернулся, набычился — он привык, что от его слов втягивают голову, а тут ему отвечают, да ещё вопросом, да ещё с подковыркой, которую он не сразу и раскусил.

— Ты чего сказал, очкарик? — набычился он. — А ну повтори.

— Повторяю, — всё так же спокойно сказал Лев. — Я спросил: ты по злобе дурак или от природы? Потому что по делу — меня немцы на этап вели, на расстрел, как раз за то, что я не прятался, а мост им один взрывал, пока они Крым брали. А ты говоришь — по подвалам прячусь. Вот я и думаю: ты не знаешь этого — тогда дурак. Или знаешь и всё равно языком метёшь — тогда сволочь. Что выбираешь?

Гурьев побагровел, шагнул вперёд, кулаки сжались. Здесь уже пришлось вмешаться:

— Так, мир! Антон, национальности это оружие капиталистов. Мы здесь — рабочие и крестьяне, а не русские, татары или евреи. Так, товарищ политрук?

— Так, командир.

— Да я… — скривился Гурьев, но я перебил.

— Лев — сапер. Чтобы взорвать мост, нужно знать его уязвимые точки. Дебил всю взрывчатку стратит, а мост только поцарапается. Лев — наш ключ к большим операциям. Ты же собрался до конца войны отбившихся от стада немцев пощипывать?

— Нет конечно!

— Значит все. Руки пожимать не приказываю, но разлагать коллектив не дам. Мы — в одной лодке, мужики. Перелаемся — ляжем здесь все без толку. Когда к своим выберемся — разбирайтесь как хотите, а пока… — я поднялся на ноги. — Дальше идем.

Мы подхватили поклажу и пошли дальше. Через двадцать минут я подозвал сапера:

— Лёва, знаешь мост… — я описал.

— Знаю, — кивнул он. — Конвоем по нему вели.

— Немцам этот мост очень нужен, — добавил я.

— Что рвать, что строить — с умом ко всему подходить надо, — улыбнулся он.

До моста мы шли двое суток, и за это время я понял, что прежней лёгкой жизни пришел конец.

Горы изменились. Раньше, в первые недели, немец в глубоком тылу чувствовал себя хозяином и был уверен, что ему бояться некого. Эта уверенность во многом и определила наш успех — мы били мягкие цели, среди которых оказался и Манштейн, чистили комендатуру, гуляли по лесу почти как у себя, а теперь воздуха стало меньше.

Над горами висел «рама». Я заметил ее на второе утро — двухфюзеляжный костыль-разведчик, такие нам под Севастополем много крови попортили. Она прочесывала квадраты, высматривала, вынюхивала — дымы, тропы, движение. Где-то там, наверху, в её кабине сидел корректировщик и наносил на карту всё, что шевелится. Опомнились короче немцы, поняли, что в их тихом тылу завелось что-то кусачее.

— Днем костры не жжем, — инструктировал я своих. — Совсем. Готовим ночью, в яме, на сухих дровах, чтоб без дыма. По открытому пространству не ходить — только лесом, под кронами. Увидите «раму» — замерли, не дёргаемся, движение она ловит. Кончилась лафа, мужики. Теперь по-серьёзному.

Шли осторожно, как не ходили раньше. И на второй день, перевалив через лесистый хребет, наткнулись на деревню. Точнее, на то, что от неё осталось.

Я почуял её раньше, чем увидел — по запаху. Горелым тянуло издалека — не свежей гарью, а застарелым, мокрым, тяжелым духом старого пожарища. Мы вышли на опушку, и внизу, в распадке, открылось пепелище. Десятка полтора дворов, и все — чёрные остовы. Печные трубы торчали над углями, как надгробия. Ни звука, ни собаки, ни петуха. Мертвая.

Группа встала. Я увидел, как у всех окаменели лица, и понял, о чём они думают, потому что сам подумал о том же в первую секунду. Это из-за нас. За наши дела. За Манштейна, за комендатуру. Немцы не нашли нас — так сожгли тех, кто под руку попался. Деревню. С людьми. В горле перехватило, в груди набух камень.

— Командир, — тихим, дрожащим голосом спросил Колька. — Это что же… это за нас, да? Это их — за нас?

Я отогнал шок и заставил себя думать рационально. Пепелище-то не новое, а даже если и новое — что, не воевать теперь, оккупантов задабривать⁈ Может и Москву без боя сдать⁈

— Стой, — велел я. — Молчи. Дай гляну.

Я пошёл вниз, к пожарищу. Пошёл смотреть — не из любопытства, а потому что нужно знать наверняка.

Не нужно было быть пожарным или следопытом, чтобы понять — угли-то старые. Не чёрные и жирные, как бывает после свежего пожара, а серые, обветренные, прибитые дождями, схваченные коркой. На головнях уже пробивалась плесень, кое-где зеленела трава — молодая, наглая, лезущая из мёртвой земли. Это — не неделя-другая. Я присел, тронул золу — холодная, слежавшаяся, не пахнущая уже ничем, кроме сырости и тлена. Я перевернул обгорелую балку — земля под ней была сухая, а на ней копошились мокрицы.

Три недели. Самое малое — три недели, а то и месяц. Это пожарище было старым. Меня накрыло черное, стыдное облегчение. Три недели назад нас тут и в помине не было. Мы тогда ещё даже из катакомб не вылезли, Манштейн был жив, комендатура была цела. До нас. Без нас. Не на нашей совести.

Радоваться над пожарищем, над пеплом людей, тому, что сожгли их не из-за тебя — это что-то, чего в человеке быть не должно. К черту.

Вернулся к своим с каменным лицом.

— Старое, — сказал я. — Месяц назад, не меньше. Не из-за наших подвигов, мужики.

Я увидел, как по лицам прошло то же, что у меня — сперва облегчение, потом стыд за облегчение, у кого мелькнул, у кого нет. Калюжный перекрестился. Колька шумно выдохнул.

— Слава богу, — вырвалось у него, и он тут же осёкся, поняв, что сказал «слава богу» над сожжённой деревней.

— Не слава богу, — тихо сказал Мальцев. — Нечему тут радоваться, Коля. Люди погибли. Что не из-за нас — не делает их живыми.

— Я не то хотел, — смутился Колька.

— Знаю, что не то, — сказал Мальцев. — Все мы не то хотели. Помолчим да пойдём. И запомним — вот за это с ними и воюем. Чтоб такого не было.

Помолчали. Хороший он был всё-таки политрук, Мальцев — когда говорил не казённое, а своё, выходило в самую точку. Мы постояли над мёртвой деревней, и каждый, думаю, дал себе какой-то зарок, а потом пошли дальше. К мосту. Делать свою работу — ту, ради которой и затевалось всё, и за которую вот так, пепелищами, расплачивалась земля.

Мост был хорош и охранялся. Это я тоже отметил как примету новых времён. Раньше мосты в тылу охранялись формально, по одному-двум часовым на каждом конце. Здесь — с обеих сторон будки, часовые, шлагбаумы, пара пулеметных гнезд. Не крепость, но и не комендатура с сонными картёжниками.

Ну или этот мост всегда так охраняли — больно широк и удачно расположен. Каменно-деревянный, на быках, перекинутый через горную речку в теснине, он держал дорогу, по которой немцы возили в горы и из гор снабжение, технику и людей. Объезд — далеко, километров тридцать по дерьмовым горным дорогам получается. Свалить мост — значит парализовать эту дорогу надолго, пока не наведут новый. Лев, едва глянув на него сверху, из кустов, где мы залегли, оживился, как охотник при виде дичи.

— Красавец, — прошептал он, разглядывая мост в трофейный бинокль. — На быках. Старой кладки. Вот сюда если положить, — он что-то прикидывал про себя, шевелил губами, — И сюда… уйдёт весь пролёт. Починят, но на быки нам взрывчатки не хватит. Командир, я сделаю, дай только к опорам подобраться и время.

— Подобраться и время — это моя забота, — сказал я. — Снять охрану и дать тебе работать спокойно. Твоя забота — чтоб рвануло как надо. Сколько тебе времени нужно?

— Полчаса. Лучше час. Если без спешки — сделаю чисто, и мост ляжет весь. Если гнать — заложу криво, рванёт, а полмоста устоит. Тут спешить нельзя, командир, тут как у хирурга — руки трясти не должны.

— Хер его знает, сколько времени будет, — признался я. — Делай сначала то, что можно сделать быстро. Время останется — усиливай. Мы насмерть стоять здесь себе позволить не можем.

Сапер кивнул.

— Все, отдыхаем и ночью идем, — убрал я бинокль.

Готовились до ночи. Я излазил подходы, вычислил часовых — их было шестеро: по двое на концах моста, двое в пулемётных гнёздах. Смены, маршруты, где темно, где фонарь, кто какой сектор держит. Работа знакомая, привычная, я делал её на автомате, и где-то на краю сознания привычно удивлялся, как ладно ложится наука той жизни на дело этой.

Дождавшись, пока большая туча скроет луну, мы выдвинулись. Часовых тихо — по уму, по очереди, чтоб ни один не успел вскрикнуть и чтоб смена на другом конце не хватилась раньше времени. Я взял одного у ближнего конца, Хасанов — второго, тенью, ножом. Пулемётчиков в гнёздах сняли так же — подобрались сзади, и всё. К тому времени, как мы зачистили оба конца, ни один немец не успел понять, что мост уже не его. Тихо. Чисто.

— Лёва, — позвал я тихо. — Твой выход. Работай.

Мне всегда нравилось смотреть за работой мастера своего дела. Даже если ничего не понимаешь, отточенные движения, спокойное, сосредоточенное лицо и словно сам собой появляющийся результат — все это заставляло порой глазеть часами.

Лев спустился к опорам — щуплый, в очках на бечевке, совершеннейший неуклюжий интеллигент с виду — и преобразился. Под мостом, в темноте, при свете прикрытого фонарика, появился другой человек: точный, спокойный, сосредоточенный, без единого лишнего движения. Он не суетился, не спешил, не дёргался. Он ходил вокруг опор, трогал кладку, что-то прикидывал, размещал заряды так и эдак, переставлял, тянул шнур. Лицо у него было отрешённое и довольное — лицо человека, который делает то, что умеет лучше всего на свете, и делает с любовью.

Я держал периметр, расставив своих на прикрытии, сам поглядывал то на дорогу, то на работающего внизу Льва. Гурьев, лежавший рядом со мной на прикрытии, тоже смотрел вниз, на сапёра, и я видел, что и в нём что-то ворочается. Он молчал. Не бухтел, не обзывал. Смотрел, как щуплый «жид слепошарый», которого он давеча списал в подвальные сидельцы, ловко и уверенно делает дело, которого ни сам Гурьев, ни кто из нас не сумел бы. Я не лез к Гурьеву с разговорами — пусть смотрит. Иное доходит до человека не через слова, а через глаза.

Лев провозился час, и к его концу я дергался и слушал ночь с тройным усердием. Долго, мать его, и каждая минута приближает потенциальные неприятности. Наконец, Лев вылез из-под моста перепачканный, довольный, прокладывая за собой шнур.

— Готово, командир, — доложил он шёпотом. — Уходим подальше, а то сильно рванет — пролеты все положит.

Мы отошли. Далеко, за поворот теснины, за скалу, чтоб не накрыло. Лев устроился с подрывной машинкой, глянул на меня — я кивнул.

— С богом, — сказал Калюжный.

— С наукой, — поправил Лев и крутанул.

Мост встал на дыбы.

Грохнуло так, что заложило уши и дрогнула земля под брюхом. В небо взметнулось пламя, дым, каменное крошево, обломки балок. Эхо заметалось по теснине, размножилось, ударило по горам. А когда осело и рассеялось, моста уже не было. Был провал, дымящиеся обрубки быков по краям и груда камня и битого дерева в речке внизу. Дорога кончилась. Немцам теперь сюда возить нечего и не по чему — пока новый не наведут, а это минимум недели.

— Красиво, Лева, — оценил я.

— Я ж говорил, — Лев поправил очки, и в темноте было слышно, что он улыбается, устало и счастливо. — Мосты — моя слабость. Жалко даже немного. Хороший был мост, старой работы. Это я не немца жалею — мост. Мост-то чем виноват?

— Философ, — хмыкнул Гурьев.

И в этом «философе» не было злобы, а было что-то почти уважительное. Лев глянул на Гурьева, чуть усмехнулся, но цепляться не стал — умный, понимает, что лёд тронулся и не надо торопить.

— Уходим, — скомандовал я. — Быстро и далеко, потому что щас сюда весь Вермахт нагрянет, а с ними до кучи Люфтваффе. Все молодцы, а теперь ноги в руки.

И мы ушли в горы, в темноту, оставив за спиной уничтоженный мост и разворошив немцев в очередной раз. Дорога была перекрыта. Работа сделана. А немец пускай побесится — искать-то нас в этих горах ему ещё долго, а мы уже не те голодные оборванцы, что выползли из катакомб. У нас теперь есть зубы, есть сапёр, есть взрывчатка. И есть злость — холодная, рабочая, которой хватит надолго.

В лагерь мы вернулись под утро, вымотанные, пропахшие гарью и взрывчаткой, и нас встретил запах хлеба.

Остававшийся на хозяйстве Федьке не спал — ждал нас, и к условленному времени возвращения напек на камнях лепешек из трофейной муки. Кривоватые, подгоревшие с одной стороны и недопекшиеся с другой, но горячие и пахучие.

— О-о, — простонал Калюжный, схватил лепёшку, обжегся, начал перебрасывать из руки в руку. — Федька! Хлебушек! Тёплый! Дай я тебя расцелую, волшебник!

Мы расхватали лепешки, я поперебрасывал свою и решил начать с недожаренной части. Горячее, мягкое тесто наполнило рот, и я невольно зажмурился от удовольствия. Горячо. Вкусно.

— Вкусно, Федь, — пробубнил я с набитым ртом. — Спасибо. Прям как дома.

— Да чё там, — Федька отвернулся, заскрёб что-то у костра. — Бабья работа простая. Муку с водой смешать да на камень кинуть. Делов-то.

Сказал небрежно, отмахнулся, но было видно, что пацану приятно. Уши порозовели, и он принялся выкладывать на камни свежую порцию лепешек. Девять мужиков пришли с дела усталые и голодные, а он встретил нас хлебом. Федька-то даже наверное и не думал, насколько это ценно. Ничего, увидит и поймет.

После моста немец озверел окончательно. Мы это чувствовали кожей все следующие дни. «Рамы» висели над горами почти не переставая, методично прочесывая квадрат за квадратом. По дорогам пошли патрули — частые, злые, не сонные тыловые обозники, а битые фронтовики, которых, видать, сняли с других участков и бросили искать тех, кто кошмарит им тыл. Деревни, через которые мы раньше прошмыгивали, теперь обросли постами. Кольцо сжималось — медленно, методично, по-немецки аккуратно, и я понимал, что это надолго и всерьёз. Мы слишком нашумели. Фельдмаршал, комендатура, мост — такую проблему решают всеми доступными средствами.

Жратва тем временем подходила к концу. Трофеи, которые мы так бережно растягивал, таяли. Консервы кончились, мешок с мукой показывал дно. Пополнить запас стало негде. Раньше я бы вывел группу к дороге, подкараулил мягкую цель — и взяли бы и еду, и патроны. Теперь дорога была закрыта. Не физически — физически вон она, внизу — а закрыта для нас, потому что лезть к ней стало смерти подобна. Мягких целей немец больше не предоставлял, ходил большими колоннами с техникой и плотной охраной.

Надежды, однако, мы не теряли, и регулярно ходили к дорогам посмотреть. Пришли и сегодня. Залегли над знакомым поворотом, стали смотреть, и сначала обрадовались.

По дороге, со стороны посёлка, тянулся обоз. Маленький. Подозрительно маленький — две подводы да грузовичок, и охраны при них всего ничего, человека три-четыре, и те расхлябанные, едут себе. Мягкая цель. Как раз то, что нам надо. Лежащий рядом Гурьев оживился, зашептал:

— Командир, а давай! Их же раз-два и обчёлся! Возьмём, как тех, с Манштейном! Жратвы небось полные подводы!

Я смотрел на этот обоз и чувствовал, как жопа чувствует неладное. Слишком хорошо. Слишком вовремя. Слишком необычно для установленного немцами режима повышенной готовности. А раз настолько необычно, значит кто-то специально приказал.

— Стой, — сказал я тихо. — Не дёргайся. Гляди дальше. Гляди по сторонам, не на обоз.

— Чего глядеть? — не понял Гурьев. — Вон жратва едет.

— Это не жратва, а сыр, Антон, — ответил я. — Бесплатный сыр где бывает?

И тут Хасанов, который всё это время молча шарил глазами по склонам, тихо сказал:

— Командир. Там. Выше дороги, в кустах. И справа, за камнями. Люди. Не шевелятся. Ждут.

Я проследил за его взглядом и увидел. Выше дороги, на склонах, по обе стороны от того места, где обоз входил в удобную для засады теснину, прятались люди. Много. Затаившиеся, неподвижные, в маскировке, с оружием. Группа захвата. Целая рота, может, рассованная по склонам и ждущая, когда дурак клюнет на беззащитный обоз, сунется его брать — и окажется в огневом мешке, под перекрёстным, без выхода.

Капкан.

— Вот оно что, — выдохнул Гурьев, тоже разглядев. Лицо у него вытянулось. — Это они нас… на живца?

— На живца, — подтвердил я. — Ладно, нечего тут ловить. Уходим тихонько.

Мы отползли — медленно, осторожно, не потревожив ни ветки, потому что теперь я знал, сколько глаз смотрит на эту дорогу. Отползли, ушли в лес, и только там, отойдя почти на километр, я перевёл дух. Близко. Кабы не привычка той жизни не верить лёгкой добыче, кабы не Хасанов с его глазом — лежали бы мы сейчас в той теснине все втроём, а потом немцы пошли бы по нашему следу к остальным.

В лагерь возвращались другим маршрутом, потому что над прошлым висела «Рама». Шли через лесок, и на опушке увидели то, что ждет нас в случае провала.

Их было трое. Партизаны. Незнакомые. Они висели на деревьях, выставленные напоказ, чтоб видел всякий, кто пройдёт. Висели уже не первый день. Умирали мужики плохо. На груди — вырезанные звезды, все тело в порезах и ожогах. Кулаки сжались, до боли захотелось обрушить их на гнилые рожи карателей. Бить, бить и бить, разбивая костяшки и разбрызгивая по округе содержимое черепов предателей. Сжав зубы, я закрыл глаза и глубоко вдохнул, прогоняя наваждение.

Гурьев побелел, отвернулся, и его вырвало в кусты. Вырвало почти одной водой — второй день без жратвы. Хасанов смотрел долго, не отрываясь, и лицо у него было каменное, страшное, и я опять порадовался, что он на нашей стороне.

Отплевавшись, Гурьев посмотрел на меня покрасневшими глазами:

— Командир, снять бы их. Похоронить. По-людски. Свои же.

— Нельзя, — скривился я.

— Почему⁈ — Гурьев аж задохнулся. — Они ж как собаки висят! Люди!

— Потому что их для того и повесили на виду, — сказал я тихо. — Ходят, суки, проверяют. Снимем — спалимся.

Гурьев молчал, играя желваками так, что я думал, кожа лопнет.

— Сволочи, — выдавил он наконец. — Это ж какими надо быть… Людей как приманку…

— Такими и надо, — ответил я. — Это война, Антон. Война на уничтожение, без правил и конвенций. Они нас на наших же мёртвых ловят, на жалость и порядочность. И мы не поддадимся — не потому, что жалости нет, а потому, что поддаться — значит сыграть на руку врагу. Лучшее, что мы можем для этих троих сделать — выжить. И за них с немца спросить, когда время придёт. А снять… — я помолчал. — Простите, ребята. Не можем.

Мы ушли, оставив их висеть. Мертвецы давно остались за спиной, но тяжесть в душе и картинка перед глазами не уходили. Камней на моей душе с каждым месяцем войны становилось всё больше, и я давно перестал их считать.

Федька расстарался — намудрил что-то вроде сладкого: размочил сухари, перетёр с теми сухофруктами, что нашлись в комендатурских трофеях, спёк на камнях лепёхи послаще, с изюминой. Гордился, хотел порадовать. А мы пришли чёрные, молчаливые, с висельниками в глазах.

— Командир, вы чего смурные? — Федька переводил взгляд с лица на лицо. — Случилось чего? Я вон, сладкого напёк, к чаю травяному…

— Случилось, Федь, — ответил я. — Слушайте, мужики… — рассказал об увиденном.

Помолчали, переваривая. Лица мужиков каменели, кулаки сжимались, верующие крестились. Политрук жевал губами, словно пытаясь найти нужные слова и не находил.

— Суки, — выдохнул Колька.

— Твари, — добавил Гурьев.

— Гниды, — поддержал Калюжный.

Помолчали. А потом Гурьев, мрачный, потянулся к Федькиной сладкой лепёшке, откусил, прожевал и сказал, глядя в огонь:

— А лепёшка хорошая, Федь. Сладкая, — помолчал и добавил. — Вот веришь — нет, пожрал твоего хлеба и будто чуток отпустило. Будто не одни сволочи на земле есть, а еще и хлеб теплый.

И остальные закивали, потянулись к лепёшкам, и ели молча, и я видел, как от этой нехитрой Федькиной стряпни мужикам и правда делается легче. Федька смотрел на жующих мужиков, на то, как им от его хлеба теплеет, и я видел, что в пацане что-то поворачивается. Доходит: не бабья работа и не повинность, а очень значимая задача — держать всех на плаву, когда вокруг шторм.

На следующий день, когда в закромах не осталось ничего кроме мешочка соли, ко мне подошел Гурьев:

— Командир. Дорога закрыта, к немцу не сунешься — я понял. Но мы ж в лесу. А в лесу зверь есть. Дай я делом займусь, тем, что умею.

— Силки? — спросил я.

— Какие силки? — усмехнулся он, и в усмешке этой впервые за много дней появилось что-то живое, азартное. — Я кабана видел. След свежий, лёжку нашёл. Большой секач, командир. Туша — нам на неделю мяса. Вот это жратва так жратва.

— Стрелять нельзя, — напомнил я.

— А кто говорит про стрельбу? — Гурьев расцвёл. — Без выстрела возьмём. По-старому. Как деды брали, как я мальцом с отцом брал. На рогатину.

В голове мелькнула череда возможных проблем. Кабан в гневе страшен.

— На кол? Кабана? Секача?

— На кол, — кивнул он уверенно. — Дело известное, командир, я не выдумал. Ставим кол, крепкий, насадку острую, упор в землю. Загоняем зверя на номер, где человек с колом стоит. Кабан, он же дурной, когда прёт — прёт по прямой, на того, кто перед ним. Налетает — и сам на кол насаживается, своим же весом, своей же дурью. А мы добиваем. Тихо. Без стрельбы, — он облизнулся. — Мяса очень хочется.

— А если не насадится? Если в сторону уйдёт или человека сшибёт?

— Херово тогда будет, — честно признал Гурьев. — Секач — зверь страшный, клыками вспорет — кишки выпустит, как нечего делать. Потому и ставить надо умеючи, и человека на кол — крепкого, кто не сдрейфит и не дёрнется. Сдрейфил, кол увёл — всё, пропал. Тут не хуже чем на медведя с рогатиной: либо ты его, либо он тебя.

Я подумал. Затея была опасная. Но и голод был не шуткой, а кабан — это неделя сытости для десяти человек, и без выстрела, без шума. А Гурьев своё дело знал — это факт. Придется рискнуть.

— Командуй, — сказал я. — Твоя охота, Антон. Твоё дело. Что нужно?

Он выбрал место — узкую прогалину между двумя завалами бурелома, куда кабана можно было загнать так, чтоб тому некуда было свернуть. Велел рубить колья — крепкие, в руку толщиной, заострить, обжечь острие на огне, чтоб твёрже. Главный кол, толстый, он вкопал и укрепил сам, под нужным углом, упёр нижний конец в корень, проверил раз десять. На этот номер, главный, он поставил меня.

— Тебя, командир, — сказал он. — Ты не сдрейфишь. Тут главное — не сдрейфить. Кол держать обеими руками, упор в землю, и не дёргаться, что бы ни было. Прёт на тебя — стой. Целишь под грудину. Зверь сам себя насадит, твоё дело — удержать кол и не дать ему увести. Понял?

— Понял, — сказал я.

Сказать-то сказал, а внутри ёкнуло. Одно дело — человек с оружием напротив, это я умею, это понятно. А тут на тебя попрёт огромная туша с клыками, а тебе надо стоять и держать палку. Непривычно. Впрочем, есть в этом какая-то честность в сравнении с войной — кабан не пытает и не вешает людей, не прочесывает небо самолетами, не устраивает ловушек. Древнее, правильное — либо ты поднимешь кабана на рогатину, либо он тебя на клыки и копыта.

— Хасанов — вот тут, сбоку, — продолжал распоряжаться Гурьев. — С колом. Как насадится и завязнет — бьёшь под лопатку, в сердце, добиваешь. Быстро. Колька, Степан — загонщики, со мной. Будем гнать. Шуметь начнём с дальнего конца, погоним на прогалину, на командира. Остальные — в стороне, не отсвечивать, под ноги не лезть, зверь дурной, кинется не туда — затопчет.

Заняли позиции. Я встал на номер, упёр кол, как велено, проверил упор. Сердце колотилось. Лес стоял тихий, вечный, пятнистый от косого солнца. Где-то далеко в стороне Гурьев с загонщиками заходили зверю в тыл.

А потом началось.

Сначала был треск — далёкий, потом ближе. Гурьев с мужиками шумели, гнали, и я услышал, как ломится через бурелом что-то большое, тяжёлое, недовольное. Сердце ускорилось, по венам привычно побежал адреналин. Хрип, хрюк, треск ломаемых сучьев. Оно приближалось, и я в полной мере осознал, что стою посреди леса с заострённой палкой против дикого зверя, как пещерный человек, как мои предки тыщи лет назад, и вся техника, вся наука будущего здесь бесполезны — тут только кол, руки и нервы.

Кабан выломился на прогалину. Он был огромен. Не та свинья, что я представлял — настоящий лесной секач, чёрный, щетинистый, с горбатой холкой, с кривыми жёлтыми клыками, выпирающими из пасти. Маленькие злые глазки, заляпанный землей пятак. От него шибануло диким, тяжёлым звериным духом. Он вылетел на прогалину, увидел меня — и не свернул. Гурьев был прав: кабан попёр прямо, на того, кто перед ним, набычившись, набирая ход, и земля, кажется, загудела под его копытами.

Всё во мне заорало — беги. Здравый смысл, инстинкт, всё. Но я стоял. Вжал кол в землю, навалился, целя остриём под грудину налетающей туше, и держал, держал, держал, глядя в эти бешеные маленькие глазки.

Он налетел.

Удар был такой, что меня едва не сшибло. Кол вошёл в грудь зверя, тот насадился на него с разгону, всей тушей, всей дурью своей, и забился, страшно заверещал, задёргался. Сила в нем была чудовищная, кол ходил ходуном, остриё рвало кабану нутро, а он пёр вперёд, на меня, не понимая, что насажен, пытаясь достать клыками, и клыки эти лязгали в полуметре от моих ног. Я держал. Упёрся, навалился всем телом, ногами в землю, и держал эту бьющуюся, визжащую, исходящую кровью и яростью тушу, и чувствовал, как кол вот-вот вывернет, как руки рвёт из суставов.

— Держи, командир! Держи!!! — орал откуда-то Гурьев.

Секач рванулся вбок, и кол повело — вот оно, то самое, чего боялся Гурьев. Ещё чуть — и зверь сорвётся, и тогда он меня достанет, вспорет. Я зарычал и навалился изо всех сил, выворачивая кол обратно, удерживая морду зверя в землю.

Сбоку подлетел Хасанов. Быстро скользнув к бьющейся туше, он отбросил кол, поднырнул под клыки, в движении выхватывая нож, и всадил в сердце по самую рукоять. Кабан дёрнулся всем телом, заверещал тоньше, и вдруг разом обмяк, осел, завалился набок, суча копытами, и затих. Из-под него растекалась тёмная дымящаяся кровь.

Я стоял, держа кол, не в силах разжать руки. Меня трясло.

— Взяли! — заорал Гурьев, выбегая на прогалину, и лицо у него было счастливое, как у пацана в новогоднюю ночь. — Взяли, командир! Чисто взяли! Ах ты ж, какой секач! Пудов на десять! Да тут мяса!..

Он суетился вокруг туши, а я разжал руки, отпустил кол и сел прямо на землю, потому что ноги не держали. Хасанов отошёл, вытирая нож о траву, невозмутимый, будто и не он только что нырял под клыки.

— Спасибо, Равиль, — сказал я ему.

— Да че там, общее дело, — отмахнулся он.

Кабана разделывали уже в сумерках, при свете укрытого костра, и это была работа, которую делали с радостью, с азартом, какого я давно не видел в людях. Гурьев распоряжался — как свежевать, как разделать, что коптить, что солить, что съесть сразу. Туша и впрямь была огромная, мяса вышло прорва — нам на неделю, а то и больше, если с умом.

В ту ночь мы наелись так, как не наедались с самой комендатуры. Жарили на углях свежую кабанятину, крепко сдабривая солью, и она шкворчала, капал жир, запах стоял такой, что кружилась голова. Ели молча, целиком погрузившись в процесс, отъедаясь впрок, отъедаясь за все голодные дни.

— А шо, Васько, — сказал Калюжный, обгладывая ребро. — Может, ну его, тот фронт? Останемся тут, в горах. Гурьев нас кабанами кормить будет, Лёва — мосты немцам ронять. Не жизнь, а малина.

— Деградация до примитивного социально-экономического базиса в виде охоты и собирательства, — усмехнулся политрук.

— А шо — плохо разве? — улыбнулся Калюжный. — Первобытный коммунизм — тоже коммунизм.

Посмеялись.

— В горах — так себе, — заметил Гурьев. — Нам бы в тайгу!.. — мечтательно зажмурился. — Вот где природная кладовая — ежели уметь, лес всегда прокормит.

— Та ну, — отмахнулся Петро. — Богаче Кубани края нет.

Я глодал кабанье ребро, слушал разговор и не думал о завтрашнем дне. Сегодня мы живы, сыты, а это — почти счастье.

Мы осторожно, как всегда в последние дни, цепочкой шли через буковый лес. Я впереди, за мной Хасанов, дальше остальные. Где-то в середине цепочки Мальцев вполголоса рассказывал Кольке про первобытный коммунизм, не забывая ругать педагогов из школы пацана. Лес стоял тихий, пятнистый от солнца.

Раздвинув кусты, я вышел на прогалину и замер — на той стороне, в полусотне шагов, из-за деревьев нам навстречу выходила цепочка немцев. Хасанов уперся в мою выставленную за спину руку, а я очень надеялся, что вот эти вот двенадцать егерей нас не заметят. Тщетно — взгляд переднего коснулся меня и, прежде чем он успел осознать увиденное, я уже летел на землю, направляя трофейный автомат на врагов и крича:

— К БОЮ!!!

Перебив свой крик и переднего немца короткой очередью, я перекатился за камень, чувствуя как справа, слева и над головой свистят пули и видя краем глаза, как за деревья и камни ложатся мои.

— Рассыпаться! Не подставляться!!! — орал я, пытаясь переключать вражеские очереди и огрызаясь в ответ одиночными.

Прогалина взорвалась огнем. Незапланированный бой на пистолетной дистанции — это не война, это драка насмерть, в которой тактика, приказы и все остальное теряют смысл, время растягивается и одновременно спрессовывается, разница между жизнью и смертью умещается в доли секунды, и скованное адреналином тело всем своим естеством пытается сделать единственное — достать врага раньше, чем он достанет тебя.

Здесь весь опыт прошлой войны заработал в полную силу — и для меня, и для моих бойцов, которых я не ленился гонять долгими месяцами.

Я перекатился за бук, поймал в прицел выцеливающего Кольку немца, срезал его короткой очередью и перекатился снова, за камешек, чтобы повторять снова и снова, потому что остановка — смерть.

— Хасанов, правый край держи!! — орал я между очередями. — Гурьев, граната, по центру!!! Колька, не лежи, перекатывайся, мать твою!!!

Бойцы работали, оправдывая этими страшными секундами месяцы тренировок. Хасанов бил с правого края, коротко, прицельно. Гурьев метнул гранату, и она грохнула в гуще немцев, выкосив сразу нескольких. Колька, бледный, но не растерявшийся, перекатывался и стрелял, как я учил, не залипая на месте. Калюжный с Хасановым взяли немцев в два огня.

Перекатившись в очередной раз, я краем глаза увидел, как из затылка высунувшегося из-за дерева политрука брызнуло темным, тело начало заваливаться, но времени на осознание не было. Ласточкой сиганув в кусты, я перекатился, швырнул в сторону немцев гранату, и под ее взрыв на полусогнутых сместился метра на три левее. Позиция оказалась отличной, и я смог достать двоих, прежде чем оставшиеся заметили и перевели огонь на неуютно-маленький камень, за который я залег.

Что-то ударило меня по голове сбоку — резко, горячо, как плетью. В первый миг я решил — всё, в голову, конец. Рука метнулась — и нащупала кровь, много крови, заливающей шею и плечо, и рваное мясо там, где было ухо. Нормально, работаем!

Бой длился минуты три, а потом кончился — так же резко, как начался. Последний немец дёрнулся и затих под огнём Хасанова, и на прогалине вдруг стало тихо, оглушительно тихо после грохота, только звон в ушах да чьи-то стоны.

— Доложить! — просипел я, утирая кровь, которая всё текла. — Кто цел⁈

Целы были не все, но живы — почти. Кольку зацепило по руке, вскользь, царапина. Калюжному осколком посекло щёку, кровил, но держался. Степану поцарапало ребра слева — шипел, матерился, но двигаться мог. Гурьев отделался ссадинами. Лев цел. Хасанов цел, как заговорённый. У меня — ухо, точнее, то, что от него осталось.

Политрук лежал на краю прогалины, за деревом, там, где упал в первые секунды боя. Головы, считай, не было.

— Некогда! — одернул я метнувшегося к политруку Гурьева. — Шмонаем немцев и уходим!!! Быстро, щас сюда весь Рейх нагрянет!

Ужасно, похоронить бы Семена Игнатьевича, но у нас нет времени на такую роскошь как горе, придется скорбеть потом, когда оторвёмся. Если оторвёмся.

Трофеи собрали быстро — автоматы, патроны, гранаты. Бросили часть своих «мосинок». Главный трофей — пулемет MG-34, без станка, на сошках. Тяжелый, и думаю немцам по горам его таскать не больно-то нравилось. Ничего, они терпели, значит и мы потерпим — пулемет очень нужен.

— Разменяли политрука на пулемет, — нервно, на адреналине пошутил Степан.

— Че несешь, дурной? — одернул его Калюжный.

Гурьев — самый здоровый, поэтому пулемет навьючили на него.

— Колька — вторым номером поступаешь, — велел я.

У пацана дернулось лицо — снова второй номер, только пулемет и пулеметчик теперь другие.

— Все, валим, — не дал я мужикам времени на рефлексию.

Уходили быстро, отрываясь, петляя, и я гнал группу, не давая останавливаться. Потом. Всё потом.

— Суки, ну какие суки… — мучительно, держась за бок, матерился на немцев Степан.

— Душевный мужик был политрук, — вздыхал Гурьев.

— Настоящий коммунист, — соглашался Лев.

Я молчал, шел и привыкал к замотанному уху — половину слуха временно потерял, и болит, сука, так, что выть хочется.

Оторвались только к ночи — измотанные, израненные, злые. Я рухнул на землю, зашипел из-за импульса в ухе, прикрыл глаза и выдохнул. Руки и ноги дрожали, воздух распирал горящие огнем легкие, напряжение отпускало, и на его место приходили пустота и осознание.

Нету больше политрука. Некому будет толкать унылые, вымученные, но одновременно странно эффективные хотя бы как повод для подколок речи. Некому будет находить слова тогда, когда больше ни у кого их нет. Я — командир. Я могу приказать, повести, сделать так, чтобы побольше моих выжило там, где выжить не должен был никто. А говорить с людьми так, чтобы у них в душе что-то поворачивалось, наполняло верой и заставляло держаться — этого я не умею, а Мальцев умел хорошо.

— Плохо без политрука будет, — сказал я тихо, не сразу заметив, что говорю вслух.

— Плохо, — согласился Калюжный. — Привыкли к Семёну Игнатьичу. И не похоронили даже… — он сжал зубы. — Кто теперь нас уму-разуму…

Он не договорил. Повисла наполненное одышкой и болезненным шипением тишина. Потом из темноты подал голос Лев:

— Я — не Мальцев. И не политрук, не обучали этому. Но я тоже коммунист. Партийный, с тридцать пятого. Знаю, как классовая борьба устроена, и знаю, что наше дело — правое!

Я посмотрел на него — на щуплого, в очках на бечёвке, перепачканного кровью и землёй сапёра, которого мы вытащили из подвала, откуда он неизбежно попал бы в концлагерь. И подумал, что, может, и не зря его судьба к нам прибила. Что место Мальцева не займёт никто, но эту ношу — говорить с людьми, держать дух — кто-то, может, и подхватит. По-своему.

— Попробуй, Лев Яковлевич, — сказал я. — Лишним не будет.

— Пробуй, Лёва, — поддержал Калюжный.

— Раз немец евреев изничтожить хочет, значит ты нам — первый союзник! — удивил Гурьев.

Нас снова стало восемь. Восемь, с пулемётом, с трофеями, израненных, и ухо отстреленное мне теперь носить до конца моих дней, сколько бы их не осталось.

Я повернул голову и посмотрел на оплаченный дорогой ценой пулемет. Война не спрашивает, она просто берет, а нам придется и дальше выгрызать у нее то, что поможет выжить.

В обжитом районе оставаться стало невозможно. Немцы занялись проблемой всерьез, словно и вправду стянув весь Рейх. Я бы хотел попрощаться с Карапетом, но придется идти по его данной еще при первой встрече наводке — на восход, через два хребта. «Связной» живет на маленьком татарском хуторе на пяток дворов. Зовут Бекиром — «скажете — Карапета, он поймет, мы с ним яблоками менялись. Хороший человек».

Дорога в дальние края заняла четыре ночи, перемежаясь ночевками в щелях. Остатки жратвы кончились, раны болели, накопленная усталость заставляла сгибать голову. Шли тяжело — Степан с поверхностной, но страшно болючей раной неуклюже сгибался, у меня гудела голова и болело ухо. Недавно смотрел на себя в луже — пуля слизнула половинку уха. Стабильно сбитые ноги и голод у всех — какой тут бодрый марш через горы?

«Рамы» над головой перестали летать на пятый день, но о легкой жизни приходилось только мечтать: патрули ходили по дорогам и тропам, наезжали на хутора с обысками. Не эпицентр, а всё ж немецкий тыл, ощетинившийся после наших дел. Мы крались, обходили, отлёживались, пропускали патрули — и всё-таки шли, на восход, через два хребта.

Хутор Бекира открылся нам на шестой день, после обеда… Он лежал в укромной складке гор, в стороне от всех дорог — несколько дворов, сады, огороды, пара отар на склоне. Тихое, забытое богом и почти забытое войной место. Мы понаблюдали за хутором полдня, убедились, что немцев нет, что живут там мирно — и под вечер я пошёл вниз, с Хасановым, осторожно, оставив остальных прикрывать.

Нас встретили настороженно, как и положено встречать вышедших из леса вооружённых оборванцев. Вышел хозяин — немолодой, кряжистый, с обветренным лицом и седой щетиной, в стёганом бешмете, настороженный, с топором в руке, который держал не угрожающе, а на всякий случай.

— Я Бекир, — сказал он по-русски, с акцентом. — Кто такие? Чего надо?

— От Карапета-садовода, — сказал я. — Он велел тебя найти. Сказал — поможешь. Кланяться велел.

Имя подействовало, как пароль. Бекир опустил топор, вгляделся в меня внимательнее.

— От Карапета? Жив, старый чёрт? — В голосе потеплело. — Как он там?

— Жив. Сад бережёт. Тебя братом называл.

— Брат и есть, — кивнул Бекир. — Сорок лет соседи через хребет, — он оглядел нас — меня, Хасанова, потом перевёл взгляд туда, где в лесу прятались остальные. — Сколько вас?

— Восемь.

— Восемь, — крякнул он. — Ну, заходите, восемь. Раз от Карапета — заходите. Только это… — он понизил голос, и в нём опять прорезалась опаска. — Тихо у меня тут поживите, ладно? Не светитесь. Времена сами знаете какие. Я вам помогу, чем смогу, а вы уж и меня не подведите. У меня семья, дети. Понимаешь?

— Понимаю, Бекир, — сказал я. — Не подведём. Карапету слово дал, и тебе даю.

Вечер на хуторе Бекира был первым за долгое время, когда мы оказались не в лесу, не в балке, не в сырой пещере, а под крышей, среди мирных людей, у настоящего очага. Бекир, поворчав для порядка, принял нас по-человечески. Жена его, дородная молчаливая женщина, и взрослая дочь собрали на стол — не пир, конечно, время голодное, но горячую похлёбку, лепёшки настоящие, не Федькины на камнях, а печёные, овечий сыр, чай. Мы ели, и от тепла домашней еды теплело на душе.

Торговались уже на следующий день, обстоятельно, как полагается. Я выложил, что у нас есть на обмен: соль (её у Бекира было мало, обрадовался), часть несъедобного конфиската — часы, портсигар, пара колец из комендатуры. Бекир смотрел, прицениваясь, хмыкал.

— Соль возьму, — сказал он. — Соль хорошо. И часы возьму — не себе, менять буду. А вам чего надо?

— Еды в дорогу, — сказал я. — Муки, сыру, мяса вяленого, если есть. И патронов, если водятся. Наших, советских.

Бекир поглядел на меня, прищурился.

— Патроны, значит, — он помолчал. — Есть маленько. С весны остались, как наши тут отступали-то, всё бросали, всё по горам валялось — мы, грешным делом, прибрали, в хозяйстве сгодится. Думал, на что сменяю когда. Вот и сменяю. Дам патронов. Не задаром.

— Не задаром, — согласился я. — По-честному.

Сторговались. За соль, часы и кольца Бекир собрал нам припасов в дорогу и — главное — притащил из схрона две полные пачки винтовочных патронов. Снайперка теперь заработает в полную силу.

За столом, за чаем, разговорились. Бекир расспрашивал осторожно, мы отвечали уклончиво, но кое-что он рассказал и сам — про житьё под немцем. Без жалоб, скупо, как рассказывают о погоде, которую не изменить.

— Тихо у нас покуда. В глуши живём, немец редко суется. А в больших сёлах — худо. — Он отхлебнул чаю. — У соседа, в Коуше, ружьё нашли при обыске. Старое, охотничье, ещё дедово, он на зайца ходил. Полицай донес. Свой же. Выслужиться захотел. Немцы пришли, ружьё нашли, и соседа повесили. За ружьё на зайца. Прямо на воротах своих и повесили, чтоб другим неповадно, — Бекир помолчал, глядя в чашку. — А полицай тот и сейчас ходит, грудь колесом. Сосед в земле, а он ходит.

Мы молчали — что тут скажешь? И так понятно все дальше некуда — верит Бекир Карапету и нам, а если верит зря — будет на собственных воротах висеть, а жена и дети умрут попозже, в концлагере.

Банька у Бекира была маленькая, потемневшая от времени и влаги, но справная. Тесновата, с каменкой и полком в два яруса — целиком даже при всем желании и полном пренебрежении правилами бы не поместились: тут и втроем хрен разминешься. Но — настоящая баня! С настоящим жаром! С настоящей горячей водой! После гор это не помывка, а настоящее блаженство!

Мылись, разбившись по парам и сменяя друг дружку на дальнем и ближнем охранении. Мы с Колькой парились последними, уже в сумерках. Колька, отмякший, разомлевший, плескался, кряхтел от удовольствия, тёр себя докрасна, и впервые за долгое время был просто пацаном в бане, а не бойцом. Я сидел на нижнем полке, отмокал и чувствовал, как из тела уходит казавшаяся вековой усталость, как расслабляются задеревеневшие мышцы и время от времени аккуратно смачивал повязку на ухе — жжется, сволочь, но того стоит.

С улицы донесся условный свист. Я мгновенно подобрался, все банное настроение полетело в утиль.

— Колька, слышал? — тихо спросил я пацана.

Пацан застыл, голый, с расширенными глазами, не знаю, что делать в такой ситуации. Снаружи раздался еще один наш сигнал, совсем плохой, потому что он сообщил нам о невозможности свалить из бани — вокруг глаза и уши.

Следом раздался скрип колес, лающая речь немцев и всхрипы лошадей. Я выглянул в щель банной двери — осторожно, одним глазом. Так и есть. Во двор хутора въезжал немецкий патруль — усиленный, человек шесть или семь, конные и при телеге. Не по нашу душу, я сразу понял по тому, как они держались — буднично, лениво, не настороженно. Объезжали хутора, забирали продовольствие, проверяли. Рутина. Они и не знали, что мы тут, просто приехали посмотреть и поставить галочку в ведомости.

Но мы-то в бане! Голые, безоружные, если не считать пистолета, и даже одежды нет. Хорошо, что нет — в мешках у мужиков лежит, немец в предбаннике не увидит.

Я лихорадочно соображал. Бежать? Куда? Голым, через полный немцев двор? Драться? С пистолетом против семерых с автоматами, прикрывая голого пацана? Свои-то помогут, я прямо чувствую, как мужики неподалеку лежат в кустах, нацелив мушки на врагов и дрожа пальцами на спусковых крючках, но когда нас с Колькой изрешетят, нам будет от этого не легче. А даже если выживем и победим, на стрельбу быстро сбежится вся округа, хутор Бекира сожгут, а нам придется уходить дальше, и хрен знает, к чему нас это приведет.

Оставалось одно — затаиться и верить. Верить, что немцы не полезут в баню, Бекир нас не сдаст, а у мужиков не дрогнут нервы и они не поднимут шум.

— Колька, — выдохнул я пацану в самое ухо. — Слушай меня. Лезь под нижний полок, к стене, в самый угол, в темноту. Вожмись и не дыши. Что бы ни было — не двигайся, не звука. Понял?

— А ты? — одними губами.

— А я тут. Лезь, кому сказал!

Я затолкал пацана под нижний полок, к задней стене, в самый тёмный, закопчённый угол, куда не достал бы свет от двери. Колька вжался, поджался, замер. Сам я остался у каменки — другого тёмного места не было, а заслонить пацана собой я мог только отсюда. Втиснулся между печью и стеной, в тень, присел.

Печка была горячей. Каменка ещё дышала жаром после топки — не пламенем, но раскалёнными камнями, и бок её, к которому я прижался, обжигал. Я отстранился, насколько смог, выбирая между стекающими в щели дверей линиями тусклого, вечернего света и жаром. Выбор был откровенно плох, плечо напекало со страшной силой, но сделать с этим было ничего нельзя.

Немцы во дворе спешивались. Я слышал их голоса, тяжёлые шаги, как они переговариваются, как кто-то из них — старший, видно, — что-то спрашивает у Бекира, лениво, по-хозяйски. Бекиров голос отвечал — ровно, спокойно, чуть подобострастно, как и положено отвечать оккупанту. Слов я почти не разбирал — немец говорил на корявом русском, а Бекир отвечал тихо.

Бок жгло невыносимо. Я закусил губу. Запахло паленой кожей. Я не двигался. Колька почти не дышал. Где-то снаружи мои мужики выцеливали немцев, и вся их и наша жизнь висела сейчас на двух ниточках: слове Бекира и том, полезут ли немцы в баню как следует.

Шаги приблизились к бане. Кто-то из немцев шёл сюда. Я услышал, как он подошёл, остановился у двери. Услышал, как Бекир что-то быстро заговорил — я не понял что, но по тону догадался: просил. Жар не выпускать просил, полагаю.

Немцу проблемы чужой помывки были побоку — если ему приказано проверить, он проверит. Дверь бани скрипнула, открылась. Полоса серого, вечернего света упала внутрь, заиграла в облачках парах, замелся в ладони от моей голой ступни. Я вжался в тень, в проклятую печку, прокусил губу и направил на немца на пороге пистолет.

Темный силуэт на фоне меркнущего света постоял, покачиваясь с пятки на носок и щурясь в темноту. Не мог не щуриться — здесь совсем темно и пар мешает. Давай, сволочь, уходи уже — вечер, ты устал, тебе надоело ездить по хуторам и совать нос в каждую щель. Я — запекаюсь, а тебе — просто жарко и влажно, рожа потеет, и совсем не хочется соваться в парилку целиком.

Немец стоял. Я слышал его дыхание. Видел, как он наклонил голову, всматриваясь. Всего несколько секунд, но казалось — вечность. Бок горел, я чувствовал, как пузырится кожа, не двигался, не дышал, и весь мир сжался до маленькой парилки и щурящегося с ее порога немца.

Немец буркнул что-то за спину, подался назад и неожиданно-аккуратно закрыл за собой дверь. Орднунг, мать его.

Хотелось отлепиться от печки и броситься к бадье с холодной водой, но я заставил себя выждать еще пяток секунд — дождаться, пока шаги сойдут с деревянного крылечка на мягкую землю. Бок ревел так, что я едва нашел в себе силы шикнуть на Кольку, чтобы не расслаблялся, и замедлиться на пути и возле бадьи, чтобы не скрипеть полом и не брызнуть водой громче, чем можно. До хруста сжав зубы, я медленно вылил на обожженный бок ковш воды. Еще один. Еще… Адреналин уходил, боль из нестерпимой стала просто сильной, ухо напомнило о себе покалыванием, снаружи долетали удаляющиеся стуки копыт и скрипы телег.

Уехали. Еще через пяток минут раздался условный свист, подтвердивший «отбой». Колька выбрался из-под полка, подошел ко мне и охнул — даже в полутьме видно волдыри.

— Командир! Ты ж сгорел весь! Чего ж ты…

— Тихо! — шикнул я на него. — Херня эти ожоги, главное — живы.

Снова шаги на крыльце, но этих мы не боялись — они принадлежали Бекиру. Он открыл дверь и с облегчением выдохнул:

— Ушли. Слава Аллаху, ушли. Я им сказал — бандиты тут были, вооружённые, грязные, муку отняли да ушли в горы, не знаю куда. Они и поверили, — он вдруг нервно, мелко засмеялся. — А что, и не соврал почти! Вы ж и есть вооружённые и грязные. И муку мою съели. Бандиты и есть, — он увидел мой бок и осёкся. — Ой. Ой, что ж это. Об печку?

— Об печку, — сказал я. — В угол вжался, к каменке. Иначе свет бы на меня упал.

Бекир посмотрел на меня долгим, странным взглядом, и что-то в его лице изменилось.

— Дурной, — сказал он тихо, почти ласково. — Об печку он. Мог бы и выскочить, пострелять, а ты — в угол, к огню. Чтоб меня не подвести, что ли? Семью мою?

— Себя, Бекир, — отрезал я. — Себя и мою бандитскую шайку.

Старый татарин покачал головой, и в глазах у него появилось что-то, что связывает переживших общую беду и не подведших друг дружку людей.

— Пойдём, — позвал он. — Жена салом гусиным ожог смажет, у нас хорошее, от ожогов первое дело. И уходить вам надо нынче же ночью, дорогой. Засветились вы. Эти уехали, да другие наедут. Раз патруль тут был — значит, зачастят. Нельзя вам тут больше. И мне с вами нельзя.

— Уйдём, — сказал я. — Нынче же. Спасибо тебе, Бекир. За баню, за патроны, за то, что не выдал. Жизнью ведь рисковал.

— Рисковал, — не стал спорить старик. — Боялся, чего там. У меня вон руки и сейчас трясутся, гляди. — Он показал. Руки и правда дрожали. — Семья ж, дети. Кабы нашли вас — всех бы нас на воротах. Боялся, дорогой. А всё ж не выдал. Потому что выдать — это уж совсем… совсем нельзя. Тогда и человеком себя звать не получится, — он помолчал. — Идите салом мазаться. И в ночь — уходите. С Богом. Или с Аллахом. Кому как.

В ту ночь мы ушли с хутора Бекира — накормленные, отмытые, с патронами, с салом на моём ожоге. Ушли в темноту, в глухие горы, дальше от дорог и людей, чтоб не навлечь на доброго человека беду. Бекир проводил нас до края своего поля, постоял, глядя вслед, и повернул к дому — к семье, к хутору, доживать под немцем как умел, и нести в себе свой страх, и свою порядочность, которая оказалась сильнее страха.

Бок жгло. Я не жаловался. Это была хорошая боль — боль за то, что мы все живы, и Колька жив, и Бекир жив, и хутор стоит. Малая цена. Я бы и не такую заплатил.

От хутора Бекира мы ушли далеко, в глухие горы. Четыре дня отлёживались, зализывали раны, проедали выменянное и немногое найденное здесь, а на пятый день жратва кончилась снова. Проклятое брюхо — невозможно набить его раз и навсегда, и даже запасов при нашем образом жизни наделать реально надолго никак.

Не хотелось портить район, переводя его операциями из «условно-безмятежного» в «боевая тревога», но выбора, мать его, не было. Хасанов с Гурьевым ходили на разведку и высмотрели объект — небольшой заготовительный пункт у дальнего села. Немцы свозили туда отнятое у хуторян: зерно, муку, скот, что придётся, копили, чтоб потом вывезти к себе. Охраны при складе было немного — отделение, не больше: кто ж в спокойном тылу держит при амбаре с мукой большой гарнизон. Объект был соблазнительный: и еды там на месяц, и взять, считай, по силам, и по совести — грабить награбленное в нашей ситуации можно.

— Рискнём, командир? — спросил Гурьев, и в голосе его был голод, тот самый, что гонит на риск. — Жратвы там — завались, а охраны — тьфу.

— Рискнём, — сказал я. — Выбора нет. Только тихо и быстро, и сразу уходим, далеко. Зашумим — немец поймёт, что мы тут, и тогда держись.

Склад взяли чисто. Ночью, без потерь, по отработанному: сняли часовых и кладовщика, положили тех немногих немцев, что были при складе — быстро, на голодной злости. Нагрузились, сколько могли унести — мука, крупа, сало, вяленое мясо — и ушли в горы, нагруженные едой, довольные.

Не операция, а образцово-показательное ограбление. Я даже понадеялся было, что немцы спишут на тех самых лесных бандитов, которыми пугал Бекир, и не станут поднимать большой шум из-за разграбленного амбара. Зря понадеялся.

Облава началась на рассвете — ровно через сутки. Мы её, в общем-то, ждали, поэтому не удивились, а с матюгами и сытыми животами отправились дальше. Хорошо, блин, сработали, и какой-то немчура либо считал почерк, либо просто сложил два и два — если в одном районе кто-то наворотил дел и пропал, а в другом всплыло новое «дело», значит та самая, очень кусачая, группа теперь здесь.

Сложил и решил разобраться с проблемой радикально — не патрулями, не группами егерей, а всем, что у него было. Мы успели уйти от склада, да недалеко — ноги сбиты, с едва поджившими ранами, нагруженные едой.

Разбудил меня стоявший в дозоре Хасанов. Тронул за плечо, и я проснулся мгновенно без раскачки.

— Командир. Немцы. Много.

Плохо.

Я выбрался к нему на край, поглядел вниз, в сереющую предрассветную долину, и понял, что дело худо. По всем дорогам, по всем тропам, со всех сторон в наши горы втягивались войска. Не десятки — сотни. Цепи пехоты, бесполезные в горах, но положенные по орднунгу машины, миномёты на прицепах. Они шли, охватывая массив с нескольких сторон и замыкая кольцо.

— Подъём, — скомандовал я тихо, расталкивая своих. — Тихо, без шума. Уходим. Немца нагнали — тьма. Облава.

Мужики поднимались, хмурые, молчаливые. Все понимали, что это значит. Облава в горах — это не бой, это охота, где нам уготована роль пресловутого секача. Немцы пускают цепи, прочёсывают квадрат за квадратом, гонят всё живое к заслонам, а сверху смотрит авиация и бьют миномёты. Уйти от облавы можно, но трудно, и многие партизанские отряды так и кончились — в таких вот прочёсах, выбитые до последнего человека.

Мы пошли — тихо, быстро, на ту сторону, где кольцо, как мне казалось, ещё не сомкнулось, но к середине утра стало ясно, что сомкнулось везде. Куда ни сунься — цепи. Мы натыкались на них то с одной стороны, то с другой, отползали, меняли направление, петляли, как загнанный зверь, а кольцо сжималось, гнало нас к центру, в ловушку.

Потом над нами повис самолёт — не «рама» даже, а штурмовик. Он засёк наше движение и пошёл в круг, наводя на нас цепи. Завыло, ударили мины — где-то рядом, потом ближе, нащупывая. Сзади послышались крики, выстрелы, лай команд. Цепь шла на нас, прочёсывая склон, и уходить было некуда: впереди, по ходу, тоже стояли немцы — заслон.

— Обложили, — сказал Калюжный, тяжело дыша. — Со всех сторон, командир. Хана?

— Не хана, — сказал я, лихорадочно соображая. — Заслон впереди — он тоньше цепи. Цепь густая, а заслон редкий, на него меньше людей. Прорвёмся через заслон. Тихо подберёмся, в упор ударим из всего, что есть, проломим дыру — и в неё, бегом, пока не опомнились. Другого пути нет.

Это был отчаянный план, но единственный. Во время облавы нельзя останавливаться и нельзя обороняться — обложат и задавят числом. Можно только прорываться, пробивать брешь в самом тонком месте и уходить, пока её не заткнули. Я выбрал место — там, где заслон шёл по открытому, и можно было подползти лощиной почти вплотную.

— Пулемёт вперёд, — распорядился я. — Гурьев, Колька — как подберёмся, лупите по заслону во всю ленту, в упор. Остальные — автоматы, гранаты. Бьём разом, по моей команде, проламываем дыру и рвём в неё все вместе. Не растягиваться, не отставать, раненых тащить, если не в ногу. Замешкался — пропал. Ясно?

— Ясно, — вразнобой, уныло, но сжимая зубы и пальцы на оружии.

— Тогда ползём. Тихо.

Мы подобрались лощиной к заслону почти вплотную — метров на тридцать. Немцы нас не видели, смотрели в другую сторону, ждали, когда цепь выгонит нас на них. Они не думали, что мы сами на них выйдем, и в этом был наш шанс.

— Огонь, — выдохнул я.

И мы ударили.

Пулемёт Гурьева захлебнулся длинной, лютой очередью, кося заслон в упор, наискось, как метлой расшвыривая немцев и вырывая куски плоти и костей. Мы били из автоматов, в спины, в бока опешившим немцам, которые не ждали удара отсюда, с пары десятков метров. Полетели гранаты. Заслон, тонкий, не готовый, разорвало в клочья в считанные секунды — убитые, раненые, мечущиеся, и в их рядах образовалась дыра.

— Вперёд!!! Бегом!!! — заорал я. — За мной!!

И мы рванули в брешь, неприцельно паля по сторонам и заставляя немцев залечь. Дальше был сплошной ад, спрессованный в минуты бега. Мы неслись через проломленный заслон, через тела, вниз по склону, в спасительный лес, а позади опомнившиеся немцы открыли огонь нам в спину. Пули свистели, взбивали землю, щёлкали по стволам. Сзади и сбоку рвались мины — немцы наводили миномёты на убегающих. Над головой ревел самолёт, заходя на нас, бил из пулемётов, я орал «рассыпаться, не кучей», и мы рассыпались, и неслись, петляя, вниз, прочь.

Огрызались на бегу — оборачивались, давали очереди и одиночные, тратили остатки гранат и бежали, бежали, бежали. Гурьев на бегу разворачивался с пулемётом от бедра, поливал назад короткими, трясясь от отдач. Лев — я видел — швырнул гранату назад, через плечо, не глядя, и она грохнула удачно, в самую гущу насевших немцев, выкосив передних, осадив погоню на драгоценные секунды.

Калюжный впереди меня споткнулся, я подхватил, не дал упасть, и мы разбежались метра на полтора, чтобы не быть большой и вкусной мишенью. Лес приближался — тёмная спасительная стена, где самолёт нас не увидит, где можно затеряться.

Хасанов влетел в лес чуть ли не ласточкой, следом — Федька, громко врезавшись котелком на поясе в дерево. Дальше — Калюжный, за ним, почти сразу, я. Скачком метнувшись за дерево, я обернулся — Колька летел вперед с округлившимися от страха и адреналина глазами, за ним, тяжело, с пулеметом, Гурьев. В соседний куст от меня шумно влетел хрен его знает откуда взявшийся Лев, я перевел взгляд левее — там бежал Степан.

Рана подзажила, но изнурительный прорыв дорого обошелся — Степан бежал медленнее остальных. Не критично, метров на восемь отстал. Давай, всего десяток шагов…

Очередь пришла справа-сзади, прошив грудь насквозь. Степан по инерции сделал еще шаг, ноги подломились, и он упал. В эту секунду под деревья влетел Гурьев. Обернувшись, он поднял пулемет, страшно закричал и одной оказавшейся короткой очередью сжег остатки ленты.

— Бросай! Бегом! — скомандовал я.

Гурьев побежал и оспорил первую часть:

— Жалко, командир!

— У пчелки! — отозвался я.

Пулемет с треском приземлился в кустах в паре метров, а мы бежали дальше — долго, переходя на медленный шаг, но не останавливаясь до конца еще несколько изнурительных часов.

Мы повалились в густом распадке, в зарослях, хватая ртом воздух и не в силах шевельнуть даже пальцем. Тело гудело, болело, стонало и просило перестать уже воевать там, где воевать нормальный человек не должен.

— Степан! — вдруг окликнул, заворочавшись, Федька. — Степа, ты где⁈

— Не кричи, нету его, — ответил я. — У леса остался.

Помолчали. Степан был из нас самый незаметный — прибился в последний день в Севастополе, тихий, почти безмолвный, ни друга близкого не завёл, ни врага. А вот не стало его — и будто дыра.

— Тихий был мужик, — сказал Гурьев. — Незлой. Сватов вон вспоминал, смешно рассказывал.

— Царствие небесное, — перекрестился Калюжный.

— Земля пухом.

Помолчали еще.

— Живы, мужики, — тихо заметил Колька.

Живы.

— Живы! — поддержал Калюжный.

— Живы! — лязгнул котелком Федька.

— Будем жить! — поднял к ветвям кулак Лев.

— Будем! — вторил Гурьев.

— Вылечили антисемита! — хохотнул я.

Грохнули.

— А кто это? — настороженно спросил Гурьев.

Грохнули сильнее.

— Хер с вами, — буркнул Гурьев.

Отлежавшись, отдышавшись, мы поднялись и побрели дальше — тихо, осторожно, не зная толком куда, лишь бы подальше от облавы.

После облавы мы шли двое суток, не разбирая дороги, но держа направление — на восход, всё дальше от вставшего на уши района, в незнакомые горы. Шли тяжело, на остатках сил. Облава вымотала нас вконец — не столько боем, сколько бесконечным бегом, петлянием и страхом, который выжимает из человека больше, чем самая злая рубка. Раны ныли, ноги были сбиты в кровь, а пронесенная через облаву на себе еда не радовала, потому что жевать приходилось на ходу.

К исходу вторых суток погоня отстала окончательно. Немец прочесал свои квадраты, не нашёл нас, оценил траекторию нашего прорыва и решил отпустить с миром — отпустить, чтобы поймать когда-нибудь потом.

Мы вышли из-под удара. Легче стало, но только в немецком вопросе — мы теперь оказались невесть где, в глухих, незнакомых горах, без сил, цели и даже не представляя, в какую сторону податься. Зима в Крыму теплая, но не настолько, чтобы не переживать из-за относительно скорого ее прихода.

Стоял пасмурный осенний день — небо затянуло низкими серыми тучами, моросило, и горы тонули в сырой мгле. Лес стоял мокрый, тёмный, с него капало, под ногами чавкала прелая листва. Холодало — чувствовалось, что лето кончилось окончательно. Мы брели через этот мокрый сумрачный лес, понурые, молчаливые, и я уже подумывал, не встать ли на ночёвку прямо тут, в первой попавшейся балке, потому что сил и смысла идти дальше почти не осталось.

— Стоять! Оружие на землю! Руки за голову!

Голос раздался из-за деревьев, негромкий, но твёрдый, и в ту же секунду я понял, что мы окружены. Их было не видно — грамотно сидели, в маскировке, — но я чувствовал стволы, наведённые на нас с нескольких сторон. Засаду они поставили умело, и мы, измотанные, отупевшие от усталости, влезли в неё, не заметив. Будь это немцы — лежали бы уже мёртвые.

«Хенде хох!» нет, но на оккупированных территориях русская речь бывает страшнее немецкой. Всей своей маловерующей душой взмолившись, чтобы это оказались партизаны, я принялся тянуть время до выяснения:

— Красноармейцы?

— Вопросы мы задаем, — ответил невидимка. — Кто? Откуда? Оружие на землю!

— Свои у своих оружие не отбирают, — заметил я. — Мы из Севастополя. Сводная группа, остатки Чапаевской дивизии.

— Чапаевская вся легла, — не поверил тот.

— Вся — да не вся, — объяснил я. — Мы катакомбами просочились, с тех пор в горах.

— Оружие клади, Чапаевская, я не шучу!

— Нет, — спокойно ответил я. — Оружие ни тебе, ни другим не сдадим. Кровью добыто, и нам уже давно насрать, от немецкой пули или предательской в землю ложиться. А вот ты — подумай: надо оно тебе шуметь, когда немцы везде?

Собеседник помолчал и спросил:

— Документы есть?

— Не у всех, но есть, — ответил я.

Из-за деревьев вышел человек — немолодой, лет сорока пяти, в потёртой командирской фуражке без звезды, в ватнике, с автоматом. Лицо обветренное, худое, усталое. Военная косточка — это я разглядел сразу, по выправке, по тому, как он держал оружие, как смотрел. Не из местных активистов — кадровый командир. Он оглядел нас — долгим, цепким, оценивающим взглядом, прошёлся по нашим лицам, по оружию, по звёздам, нашитым у кого на пилотке, у кого на шапке, по моему замотанному уху, по перевязкам.

— Севастопольцы, говоришь, — сказал он наконец. Не спросил — проговорил, словно пробуя на вкус. — С июля в горах. И живые.

— Живые, да не все, — ответил я.

— Документы?

Я дал посмотреть свою «корочку».

— Сидорин. Лейтенант, — пробурчал он под нос. — И впрямь Чапаевская.

Он ещё помолчал, глядя на нас. Потом что-то в его лице сдвинулось.

— Ладно, — сказал он, опустив «шмайсер» и скомандовал своим. — Опустите стволы, ребята. Свои.

Лес вокруг зашевелился, из укрытий выходили люди — человек десять.

— Говорят, на западе кто-то нашумел, — командир вернул документ. — Слыхали чего?

— Кому докладывать-то? — спросил я.

Где манеры?

— Майор Назаров Иван Григорьевич, — ухмыльнулся он.

— Виноват, товарищ майор, разрешите посмотреть документы? — козырнул я.

Фыркнув, Назаров повернулся:

— Видали, какой?

— Мож прикопаем их, командир? — предложил ушастый, высокий «столб» слева.

Я запомнил.

— Борзые! — поддержал низкий и когда-то, судя по обвисшим щекам, толстый справа.

Этого можно не запоминать.

— В лагерь идем, — решил майор. — Там и документы, и особист, — испытующе посмотрел на нас.

— Та других пугай, — отмахнулся Калюжный.

— Вперед, — кивнул мне в кустарник Назаров. — Партизаны, — иронично ухмыльнулся.

— Петь, Равиль, замыкаете, — отрядил я двоих своих в хвост и шагнул в кусты.

База отряда пряталась в глухом, труднодоступном урочище, в заросшем лесом распадке, со скрытыми подходами, с дозорами на высотах и вообще — грамотно.

Врытые в склоны землянки были замаскированы так, что с десяти шагов не разглядишь. Шалаши, навесы, кухонька, коновязь с тройкой лошадей. Жило здесь, если на глазок, больше полусотни человек — полноценный партизанский отряд. Давно сколоченный, давно здесь осевший и давно работающий.

Назаров вёл меня по базе и коротко вводил в курс.

— Отряд сборный, — рассказывал он. — Костяк — кадровые военные, кто после Крымфронта и Севастополя в лес ушёл, не сдался. Есть местные — партийные, советские работники, кому при немце оставаться смерть. Есть из окруженцев, прибившихся, вроде вас. Бабы есть — санчасть, кухня. Рук не распускать. Связь с Большой землёй имеем — рация, выходим на штаб партизанского движения, на Кавказ. Раз в сколько-то самолёт добро сбрасывает — боеприпасы, медикаменты, иногда продовольствие. Редко, мало, но имеем.

— В сравнении с нами богато живете, — заметил я.

— Не богато, — усмехнулся Назаров невесело. — Голодно живём — немец обложил, сёла и дороги прочёсывает, лютует. Вы вон ввосьмером, а тощие не хуже нас. А у меня почти семьдесят ртов. Зимой совсем худо будет, я уж знаю — не первая зима. Так что не в рай ты пришёл, не обольщайся. В тот же лес, только нас тут больше, и порядку больше. А голод — он и тут голод.

Это была правда, и я её оценил — Назаров не пускал пыль в глаза, говорил как есть. Голодный обложенный отряд, держащийся на дисциплине, связи и упрямстве своего командира. Не спасение, а просто котёл побольше нашего. Но всё же — свои, организация, рация, связь с Большой землёй. После месяцев полного одиночества и это было много.

Нас разместили, накормили из общего котла — жидковатая похлёбка, но горячая, и хлеб, настоящий хлеб, и я видел, как Федька мнет и придирчиво нюхает краюху, пытаясь найти изъян. Раны обработали в санчасти — немолодая фельдшерица, строгая и сноровистая, осмотрела моё ухо, поцокала, обработала по-настоящему. Перевязала Калюжного, Кольку, занялась остальными. Впервые за долгое время о нас кто-то заботился, кроме нас самих, и это было непривычно до странности.

Ну а потом, когда я наелся, помылся, перевязался и от всего этого разомлел, Назаров с ехидной рожей показал мне свою майорскую корочку и велел идти к особисту.

— Есть, товарищ майор, — козырнул я и пошел.

Особист оказался лет тридцати, худой, с цепкими внимательными глазами, с той особой въедливой манерой, которую я уже знал по опыту общения с Рудько. Школа, мать ее.

— Тищенко, — коротко представился он и начал опрос.

Расспрашивал долго, обстоятельно, дотошно. Кто, откуда, какая часть, кто командир, как попал в Севастополь, как воевал, как выходил, через что, кто погиб, при каких обстоятельствах. Возвращался к одному и тому же по нескольку раз, переспрашивал, пытался ловить на мелочах, сверял. Мне путаться было не в чем — я говорил правду, всю, кроме одного.

Не хочу документы Манштейна партизанам отдавать. Все равно протухли, а веры у меня к Назарову и Тищенко мало. Нос не дорос в маршальских бумагах копаться — вот на большой земле отдам с радостью, под опись и с получением подтверждающей бумажки, а пока — молчок.

— Чисто у тебя всё, Сидорин, — сказал наконец Тищенко, отрываясь от своих записей. — Складно. Не придерёшься. — Он внимательно посмотрел на меня. — Только уж больно вы лихие для горстки окруженцев. Конвой, говоришь, на дороге… комендатура… мост… Не многовато ли на восемь человек?

— Мало, — покачал я головой. — Хочется с размахом работать, но и за малости кровью плачено.

— Ну-ну, — протянул Тищенко, и не понять было, поверил или нет. — Проверим ещё, не обессудь. Запросим по своим каналам, кто такой Сидорин, числится ли. Время такое — верить на слово не положено.

— Ладно, — пожал я плечами.

На том и кончили. Я вышел из землянки особиста с двойственным чувством: с одной стороны, проверка — дело понятное, правильное даже, я бы и сам так. С другой — снова этот знакомый холодок под взглядом особого отдела, снова я под подозрением, как с Рудько, снова доказывай, что ты свой, а не враг. Видно, такая моя доля — быть не как все, и оттого вечно под прицелом у тех, чья работа — подозревать. Да и хрен с ним на самом деле, предъявить мне со всех сторон нечего — просто времени жалко.

Вечером я сидел у общего костра, ел из общего котла, слушал партизанский гомон вокруг — и впервые за много месяцев чувствовал, как с плеч сходит груз. Тот груз, что я нёс с самого падения Севастополя: ответственность за всё и за всех, в одиночку. Теперь над нами был Назаров. Был отряд. Была организация, дисциплина, связь, старшие, на кого можно переложить хоть часть тяжести.

— Прижились, командир? — подсел ко мне Калюжный, прихлёбывая из котелка. — А ничего тут. Сытнее, чем у нас было, и народу много. Гляди, даже миномёт у них есть.

— Какой миномёт? — не понял я.

— Да вон, — Калюжный кивнул в сторону одной из землянок, где под навесом, накрытое брезентом, стояло что-то на сошках. — Немецкий, трофейный. Я подходил, глядел. Только снарядов к нему всего ничего, пяток мин, не больше. Берегут, видать, на особый случай.

Я поглядел туда. И правда — немецкий миномёт. Пяток мин, значит? Немного, но в умелых руках и пяток мин — сила, особенно когда у тебя кроме винтовок ничего тяжелее нет.

— Прижились, Петро, — сказал я. — Поглядим, как оно дальше. Спим пока. Заслужили.

В ту ночь я впервые за безумно долгое время скомандовал общий отбой.

На первое дело в составе отряда мы отправились через три дня — когда раны мои и моих чуть затянулись, когда немного отъелись на скудных отрядных харчах, а Назаров присмотрелся к нам настолько, чтоб доверить боевую работу.

— Пойдёте с группой Пантелеева, — сказал он мне утром. — На дорогу. Засада. Поглядим, на что вы годны в деле, а то болтать-то все горазды. Старший лейтенант Пантелеев командует, его и слушаться. Понял, лейтенант?

— Так точно, товарищ майор, — козырнул я.

Лесная, оборванная, полуголодная, а все же армия.

Лейтенант Пантелеев оказался крепким мужиком лет тридцати с небольшим, из кадровых, как и Назаров, но помоложе и позлее — из тех, кто войну тащит на жилах. Он водил боевые группы отряда на засады и налёты, знал местную дорогу как свои пять пальцев, и было видно, что дело своё знает. Меня он оглядел без особой приязни — ещё один пришлый, доказывай теперь, чего стоишь — но и без вражды. По-деловому.

— Севастополец, значит, — он постучал пальцами по фляге. — Ну, поглядим. Только это, лейтенант: тут тебе не Севастополь и не твоя вольница. Тут мои правила. Скажу бить — бьёшь, скажу уходить — уходишь немедля, без разговоров. Промедлишь — людей погубишь, и моих, и своих. Уговор?

— Уговор, — сказал я.

Пантелеев был прав: на чужой земле, в чужом деле слушай того, кто землю и дело знает. На дело пошли не все мои. Федька валялся в горячке — простыл на сырых ночёвках, кашлял, фельдшерица не пустила, и это если не считать не до конца зажившую руку. Лёву Назаров велел беречь: сапёр, спец, такого на рядовую засаду гонять — всё равно что золотым гвоздём доски сколачивать, найдётся ему работа поважнее. А Калюжный накануне оступился на мокрой осыпи, подвернул ногу, хромал — какой из него засадник? Так что от моей семёрки пошли четверо: я, Колька, Хасанов да Гурьев. Остальные остались на базе — отлёживаться, лечиться, злиться, что без них.

В группе Пантелеева, кроме нас четверых, было человек двенадцать отрядных: Жердяй, Кадушка, Ковров, чернявый Тарас и прочие. Шли к дороге полдня, под дождём. Осень в горах разошлась не на шутку: с утра моросило, потом полилось всерьёз, и мы брели по раскисшим тропам, по чавкающей грязи, мокрые насквозь, втянув головы в плечи. Вода затекала за шиворот, хлюпала в сапогах, оружие приходилось кутать под полы, чтоб не залило. Партизаны шли привычно, не ропща — им такая погода была не в новинку, осень, дело известное. Мы тоже не роптали, но удовольствия было мало.

На полпути Пантелеев объявил привал — переждать самый ливень под скальным навесом, перекусить, дать ногам отдых. Сгрудились под камнем, жевали что было (было откровенно мало), разговаривали. Когда в отряде новички, старожилы просто не могут не помериться удалью.

Начал Ковров, партизан лет 22-х, белобрысый, шустрый и разговорчивый:

— А мы прошлой весной конвой раздолбали — загляденье! Впятером всего были, а положили человек двадцать немчуры и две машины спалили. Я лично гранатой грузовик — бах! — и нету грузовика.

— Был я там, — степенно подтвердил Кадушка, тот самый низкий, обвисший ворчун. — Было дело. Только не двадцать, Ковров, заливаешь. Десяток там был, не больше. И грузовик не ты гранатой, а Семёныч поджёг, из бутылки. Ты рядом стоял.

— Ну полтора десятка, — поторговался Ковров. — А всё одно красиво вышло. И грузовик считай что я — я ж Семёнычу бутылку подал!

Посмеялись. Тогда вступил другой, чернявый, с разбойничьей бородой, — его, как я расслышал, звали Тарас.

— Это что? — махнул он рукой. — Вот мы летом мост стерегли, так трёх мотоциклистов разом сняли, в упор, не пикнули даже…

— Брешешь, Тарас, — беззлобно вставил кто-то. — Двое там было.

— Трое! Один в кювет свалился, ты его не считал, а он был!

И пошло. Каждый норовил ввернуть своё, счёт убитых немцев рос с каждым рассказом, мотоциклисты множились, а грузовики горели всё ярче. Гурьев слушал-слушал, а потом, не утерпев, тоже встрял:

— Это что. Мы давеча комендатуру хлопнули, и в подвале нашли сапера нашего. Он, — улыбнулся. — Драпать просто так не захотел, ящик прихватил, а в нем — взрывчатка. Мы прямо оттуда крюк по пути к лагерю заложили и целый мост снесли.

— Тю-ю, — отмахнулся Ковров. — Нашли чем удивить! У нас этих мостов…

Послушали еще немного «хозяйских» баек, и в этот раз не выдержал Колька:

— А ты, Жирдяй, чего молчишь? Тоже небось роту положил?

— Не Жирдяй, а Жердяй, — вскинулся долговязый, и я увидел, что задело его по-настоящему. — Жердяй, понял? От жерди, что длинный. А не от жира. Жира на мне отродясь не было, гляди, — он хлопнул себя по тощему боку. — А кто Жирдяем дразнит, тому в ухо.

— Да ладно, ладно, — пошёл на попятный Колька. — Жердяй так Жердяй. Чего сразу в ухо?

— А того, — проворчал Жердяй, но отмяк. — Привязалось с детства это «жир», глаза б мои не глядели. Хоть бы раз кто по-человечески выговорил.

Я слушал всё это вполуха, со стороны, не лез, но отмечал, как мои и «хозяева» потихоньку сходятся, притираются друг к дружке. Народ оказался нормальный, свой, и я уже понимал, что приживёмся. Грызня грызнёй, похвальба похвальбой, а в деле это были битые, надёжные мужики.

Когда ливень приутих, Пантелеев поднял всех, и мы пошли дальше, к дороге. Место для засады Пантелеев выбрал толково — на дороге, в том месте, где она сужалась между склоном и обрывом, классическое место, я бы и сам такое выбрал. Расставил людей по склону, нарезал сектора, и тут я отметил, что делает он это грамотно, по уму, не хуже меня. Нам, моей четверке, достался участок с краю — простреливать дорогу на выходе из теснины.

— Работаете по своему сектору, — инструктировал Пантелеев. — Чужой не трогать, а то побьём друг друга. По моему сигналу. И вот что, севастопольцы, запомните накрепко, это тут главное.

Он понизил голос и посмотрел мне в глаза:

— После первого выстрела у нас минут десять, не больше. Бьём колонну, валим всё, что в секторе, хватаем с убитых, что успеем — и уходим. Через десять минут, край пятнадцать, по этому квадрату ударит немецкая артиллерия. Усвоил?

— Усвоил, — ответил я.

И усвоил крепко, потому что под артиллерией оказаться не хочется.

Колонна показалась к полудню — несколько грузовиков и легковушка, охранение на мотоциклах. Шла не торопясь, но стрелки держали оружие наготове, а охранение отчаянно крутило головами, высматривая угрозу. Втянулась в теснину.

— Огонь, — негромко скомандовал Пантелеев, и склон взорвался.

Мы работали по своему сектору, чисто, дисциплинированно, не залезая в чужие, как велено. Я снял водителя замыкающего грузовика — снайперка снова была при патронах, и работала как надо — потом ещё одного, выскочившего из кабины. Колька с Хасановым и Гурьевым держали свой кусок дороги, били прицельно, без суеты, но с некоторыми нервами — немцы были готовы к такому, поэтому орали, метались и стреляли длинными очередями в нашу сторону, но ландшафт и наши позиции не оставили им и шанса.

Колонну раскатали быстро — минуты за три. Партизаны были опытные, злые, дело знали, а внезапность довершила. Грузовики встали, кто горел, кто ткнулся в скалу, немцы метались, падали под перекрёстным.

— Собираем! — рявкнул Пантелеев, едва стихло. — Быстро! Время пошло! Оружие, патроны, жратву хватай! Бегом, бегом!

Наша четверка ничуть не проигрывала партизанам в скорости, с которой мы сбежали к дороге и начали хватать все, что плохо лежит. Автоматы, подсумки, ящики из грузовиков, пулемет с мотоцикла, с офицеров — планшеты, и тут же отскакивали, не задерживаясь ни на секунду. Жердяй с Кадушкой работали слаженно, как одна машина, — один хватал, другой принимал, и оба не переставали зыркать на часы, что были у Пантелеева.

— Севастопольцы, не спать! — орал Пантелеев. — Бегом! Семь минут!

Зря орет — мы тоже не пальцем деланы, и навык экспресс-сбора трофеев у нас один из самых наработанных.

Мы нагребли, сколько успели — оружие, патроны, какие-то ящики — и Пантелеев прервал приятный и интересный процесс:

— Уходим! Всё! Бросай остальное! Бегом наверх, в лес, живо!!!

Мы кинулись вверх по склону, в лес, нагруженные трофеями, и я всё оглядывался на брошенную колонну, где осталось еще очень много вкусного, но Пантелеев гнал, а я гнал своих, потому что не верить опытному человеку как правило вредно.

Едва мы поднялись по склону и углубились в лес, сзади завыло. Артиллерия накрыла дорогу, теснину, разбитую колонну — весь тот квадрат, где мы только что были. Залп за залпом, тяжёлые разрывы вспахивали землю там, где минуту назад мы собирали трофеи. Снарядов немец не жалел — своих все равно уже не вернешь, но может получится накрыть партизан или хотя бы показать, что такие проделки не останутся без внимания.

— Во, видали? — оскалился Жердяй, тяжело дыша, кивая назад, где грохотало. — Это вам не в горах вольничать. Тут чуть зазевался — и привет. Учитесь, севастопольцы.

— Учимся, — вполне искренне ответил я. — Дельная наука. Спасибо, что предупредили.

Жердяй глянул на меня — думал, видать, что я огрызнусь, а я не огрызнулся — и отвел глаза, буркнув:

— Да чё там, свои же. Не упредить — грех.

Мы уходили дальше, слушая свист и грохот снарядов и по мере надобности укрываясь за камнями. Немцы били по площадям, постепенно уходя от дороги и накрывая горы. Я бы на их месте сразу бил подальше, по потенциальным путям отступления, но лучше порадуюсь тому, что они так не делают. Пока я радовался, спрятавшись за камнем, грохнуло поближе. Осколки засвистели во все стороны, выбивая каменную крошку и срезая ветви деревьев.

— А-а-а!!! — раздался крик боли справа.

Оценив обстановку — вроде не свистит пока больше — я выбрался и пошел на крик. Зацепило Коврова — осколок прошел выше локтя, почти срезав руку, которая осталась висеть на одной посеченной кости. Мужики уже накладывали жгут, обильно пачкаясь льющей из раны кровью.

Не повезло.

— Рука, — хрипел Ковров, белый, глядя на своё развороченное предплечье.

Весь его недавний задор, вся похвальба про конвой слетели разом — остался напуганный мальчишка двадцати двух лет.

— Рука, мужики…

Не будет больше у Коврова руки — такие раны и в мое время вылечить было сложно, а здесь, в горах, силами одной фельдшерицы, невозможно.

Ковров терпел жгут и перевязку, сжав зубы, постанывал, ему вкололи что-то из трофейной аптечки, и мы пошли дальше — снарядов больше не слышно, но идти надо по-любому. Через пяток минут то ли укол подействовал, то ли шок с отходняком сработали, но Ковров рассмеялся, растянув бледные губы и хрипло, громко заорал:

— Повезло-то как, мужики. А?

— Чего ж повезло? — не понял Гурьев.

— Руку, — кивнул Ковров. — А не ногу. Руку оттяпают — а я на двух ногах. Хожу. Бегаю. От облавы уйду, в лес уйду. А была б нога — всё, кранты. Безногий в горах — покойник, обуза. С ногой бы вы меня тащили, а потом бросили, как миленькие, и правильно бы сделали. А так — сам уйду, на своих двоих. Рука — тьфу. Повезло.

Страшная, но правдивая арифметика. Такое вот везение, и хрен с ним поспоришь.

— Повезло! — хлопнул Коврова по плечу здоровой руки Пантелеев. — Как есть повезло! Держись, мужик — война кончится, орден получишь!

Ноги у Коврова были целы, но кровопотеря, шок и укол плохая смесь — он начал замедляться, спотыкаться и засыпать на ходу. Мы помогали ему идти по очереди, сменяясь наравне со «старожилами».

К базе вышли затемно, отдали Коврова фельдшерице, и та, поглядев, только головой покачала: руку придётся отнимать, чем тут же и занялась, благо раненный надежно вырубился от продукта немецкой химической промышленности.

Глаза у Кадушки были на мокром месте — он дольше всех в пути тащил Коврова, а когда не тащил, шел рядом, приговаривая:

— Ниче, Ковер, ниче. Одной рукой тоже воюют, найдем тебе пистолет. Главное — живой. И ноги целы — мы здесь как волки, ноги кормят.

Назаров, выслушав доклад Пантелеева, покосился на меня и спросил лейтенанта:

— Ну как новички?

— Воюют, — коротко сказал Пантелеев. — Чисто работают. Сектор держат, не паникуют, дисциплину знают. И науку насчёт артиллерии с лёту поняли, не пришлось два раза говорить. Годятся, командир. С такими можно дело делать.

— Вот и ладно, — кивнул Назаров и повернулся ко мне. — Прижились, лейтенант. Считай, проверку делом прошли. Дальше пойдёте на дела покрупнее, раз годитесь.

— Так точно, товарищ майор.

В ту ночь, у костра, мои отогревались после первого отрядного дела, и я видел, что они довольны — не трофеями даже, а тем, что нас приняли, что свои теперь не только мы, а большой отряд. Я сидел, грыз сухарь и думал про Коврова, про его оторванную руку и про то, как он ей радовался. Не впервые такое «везение» вижу, но каждый раз как первый.

Осенние ветры в лице старого местного татарина принесли нам добрую весть — в дальнем селе, в полутора сутках пути, стоял немецкий опорный пункт. Засел в нём гарнизон — и не простой, а из полицаев и карателей. Та самая падаль, что жгла деревни, вешала стариков на воротах, выгребала у хуторян последнее. Большой рассадник — десятка два стволов, засевших в укреплённом каменном сельсовете на краю села — с заложенными мешками окнами, с пулемётом на чердаке, с круговым обстрелом. Назаров давно на них зуб точил — за сожжённые сёла, за повешенных, за всё, и информации обрадовался.

— Крепкий орешек, — планировал он, разложив на большом камне самодельную карту-схему. — Сельсовет каменный, в лоб не возьмёшь, положат на подходе. Но и спускать им нельзя — оборзели вконец, кровь людскую пьют. Пороху не нюхали, — ухмыльнулся. — С крестьянами какая война? Возьмём с умом. Сперва прижмём огнём, потом миномётом выколотим пулемёт с чердака, а как подавим — штурмовая группа врывается и зачищает.

— Разрешите внести предложение, товарищ майор, — воспользовался я паузой.

— М? — поднял он на меня взгляд.

— Разрешите внести ряд тактических предложений касательно штурма строений.

— Ученый, — ухмыльнулся обилию канцеляризма Назаров. — Рассказывай.

Я начал рассказывать — многому майор и Пантелеев кивали — знают — но многое заставляло их задумываться и переспрашивать.

— Входить двойкам — первый бьёт, второй держит ему спину и смотрит противоположный угол… в дверь сперва граната, всегда граната, а после разрыва не зевать, входить под дым, пока никто не очухался… на пороге не стоять, пороги всегда на прицеле, проскочил — и сразу в сторону, к стене, от проёма… углы первым делом, в каждой комнате в углу любитель прятаться может сидеть, кто не проверил угол — покойник… коридор — это смерть, в коридоре из каждой двери достанут, но если приходится — идти по стеночке, дверь за дверью, чисто-чисто-дальше… своих по голосу метить, кто куда вошёл, чтоб в дыму друг друга не положить… наверх и вниз по лестнице — тоже граната вперёд себя, лестница — то же горло, что коридор…

— Предложения дельные, логичные, — неожиданно-интеллигентно оценил Назаров. — Где учился? — посмотрел на меня.

— На курсах, — я указал на свои потертые, исцарапанные и выцветшие, но любовно начищенные «кубовухи».

Не в эти времена, правда.

— По-новому учить начали, — заметил майор Пантелееву.

— У нас такого не было, — кивнул он и пожал плечами. — Ну а чо, немудрено — учимся немца бить-то.

И это тоже правда, но страшный опыт Сталинграда еще только предстоит осмыслить и внедрить в подготовку. Ну а я за все месяцы этой войны превратился в универсального солдата — окопы, оборона и наступление, засады, горы, снайперка, почти разведческая тихая работа — как-то неожиданно для себя самого понял, что навыками за срочную и сверхсрочную с боевым опытом, которого больше, чем хотелось бы, я оброс как днище любимого Калюжным корабля.

А я — штурмовик. Меня затачивали под бой на ближней дистанции, готовили врываться в укрепы и здания и зачищать их комната за комнатой. Сейчас, впервые на этой войне, придется работать по специальности. А мои мужики наконец-то применят вбитые мной за месяцы премудрости на практике.

Я взял с собой Хасанова, без молчаливого присутствия которого бой не бой. Гурьева, он здоровый и с охотничьей чуйкой. Кольку взял скрепя сердце, но никого лучше в пару Хасанову нет. Это — для дела, а постоять снаружи взяли Леву: он нужен для быстрого обыска, вдруг взрывчатку найдем, может сразу на обратном пути и подорвем чего.

Петро я оставил на базе. Нога зажила, но мичман наблюдательный и умный, и хоть отряд теперь вполне свой, пусть бродит по лагерю и разговаривает с людьми. К селу подошли в предрассветной мгле, скрытно, охватив сельсовет с трёх сторон. Залегли. Я оглядел объект: приземистое каменное здание, окна-бойницы заложены мешками с песком, на чердаке — тёмный провал слухового окна, откуда торчал ствол пулемёта. Подходы простреливались. В лоб — верная смерть, но мы в лоб и не пойдем.

— Миномет, — скомандовал Назаров.

За нашими спинами вкусно стукнуло, и в небо со свистом ушла мина.

— Огонь! — во весь голос скомандовал майор.

Село взорвалось грохотом — мы ударили со всех сторон. Из винтовок, автоматов, нашего трофейного MG, прижимая гарнизон, заставляя карателей залечь, не давая высунуться. По мешкам в окнах защёлкали пули. С чердака огрызнулся немецкий пулемёт, повёл очередью по нашим позициям, и я услышал, как вскрикнули где-то слева — достал кого-то. Бой завязывался злой, плотный. Я выцелил оптикой едва заметный, темный силуэт на чердаке и нажал на спуск. Первая мина тем временем приземлилась за домом, а в небо взлетела следующая. Пулемет немного втянулся в проем — больше пулеметчика не видно — и дал длинную по мне. Я залег за булыжником, слушая как пули выбивают крошку, а впереди бахнула вторая мина. Пулеметчик понял, что меня ему не достать и принялся искать новую цель, а в небо взмыла третья мина.

Минометчик у нас Соловьёв — немолодой, мосластый мужик с длинными руками и спокойным, каким-то отрешённым лицом, какое бывает у людей, привыкших к точной работе под огнём. Жаль, что всего пять мин.

Пулемет заткнулся, я выглянул — крышу разворотило. Тут прилетела четвертая мина, разметав остатки досок и балок.

— Готов пулемёт! — крикнул кто-то. — Подавили!

Путь был открыт. Теперь — наша работа.

— Штурмовая — вперёд! — заорал я, поднимаясь. — За мной! Гурьев, Хасанов, Колька — со мной вплотную! Делай как я, не лезь вперёд, держи спину!

Мы поднялись для броска, партизаны продолжали подавлять врага работой по окнам, Соловьев потратил последнюю мину, и тут слева от меня закричал Кадушка. Я повернулся — он лежал на спине, уже мертвый.

— Вперед! — скомандовал я своим.

— Кадушка!.. — крикнул кто-то из партизан.

Мы бежали на полусогнутых, над головами свистели наши и чужие пули. Мы добежали до стены, я проигнорировал закрытую, успевшую покрыться дырами деревянную дверь и швырнул гранату в ближайшее окно. Едва грохнуло, едва изнутри полыхнуло и брызнуло, плечом вынес хлипкую раму, перевалился внутрь, в дым, ища цель стволом автомата.

Дымно, темно после улицы, воняет сгоревшей взрывчаткой, кисло, едко. Граната сделала своё — двое карателей у окна были мертвы, третий, оглушённый, лежал на полу и тянулся к винтовке. Я прямо в движении добил его одиночным. Слева шевеление — повернулся, дал короткую. Хасанов влетел следом, повел стволом по углам.

— Гурьев, дверь! — встретил я командой новоприбывших. — Колька, спину держи!

Дальше — коридор. Узкий, каменный, с дверями по сторонам. Самое херовое в такой работе место. Я двигался как учили инструктора и война: быстро, прижимаясь к стене, контролируя проёмы, граната — дверь — вход — очередь. Первая дверь: толкнул, кинул гранату, переждал разрыв, влетел — комната, трое, посеченные осколками, добил короткими. Вонь, дым, кровь на стенах, кто-то ещё хрипел в углу — очередь, тихо.

В коридор высунулся каратель с автоматом — Хасанов снял его раньше, чем тот повёл стволом. Из дальней двери ударили по нам — мы залегли, перекатились, Гурьев швырнул гранату в ту дверь — попал. Рвануло, крик, и мы пошли дальше, через дым, через куски мебели и карателей в тесных каменных комнатах. Я работал на автомате, на вбитом намертво рефлексе, и тело само знало, куда шагнуть, где прижаться, когда бросить гранату, когда войти, куда дать очередь.

Граната. Вход. Очередь. Чисто. Следующая.

Кто-то из карателей пытался удрать через заднюю дверь — напоролся на Гурьева, и Гурьев приложил его прикладом так, что хрустнуло. Кто-то заперся в дальней комнате, отстреливался через дверь — Колька подобрался сбоку ползком, всадил очередь в филёнку, дверь смолкла. Пацан работал хорошо, держался за мной, прикрывал, как учили, не лез на рожон, но и не трусил.

Лестница в подвал. Снизу пальнули — я отпрянул, скатил вниз гранату, переждал, и под её разрыв пошёл вниз, в дым, добивая тех, кто там засел. Подвал. Темно. Я засел за ящиками, посветил фонарём — забившиеся в угол двое, руки вверх, орут «не стреляй» на чистом русском, а в форму одеты не нашу. Я ответил двумя короткими.

Стало тихо.

Я стоял в дыму, в подвале сельсовета, мокрый, оглохший, провонявший гарью и кровью, с пустым почти магазином, слушал тишину и чувствовал, как все тело начинает дрожать от перегрузки. Сельсовет был наш. Гарнизон карателей лежал мёртвый в своих каменных комнатах, добитый в тех самых стенах, за которыми думал отсидеться. Чисто сработано. Быстро. Так, как меня учили в той далёкой жизни, и как пригодилось в этой.

Наверху уже хозяйничали — собирали трофеи. Лёва нырнул в подвалы со своим фонарём, и скоро вынырнул довольный.

— Командир! — окликнул он. — Тут склад. Боеприпасы, и — гляди-ка — взрывчатка немецкая, ящик! И детонаторы. Богато живут каратели. Жили.

— Берем, че, — вздохнул я и пошел помогать.

Назаров прошёлся по взятому сельсовету, оглядел нашу работу — чисто выбитый гарнизон, груду трофеев, пленных — и поглядел на меня по-новому.

— Поразительно, лейтенант, — оценил он. — Я думал половину группы положим, а вы его вчетвером и без потерь.

— Повезло, — пожал я плечами. — И каратели не воевали нихера.

— Не воевали, — согласился Майор.

Кадушку мы похоронили в тот же день, немного отойдя от села — так, чтобы не нашли могилу и не надругались над трупом в бессильной злобе. С ним похоронили ещё одного, молодого совсем, Сёмку Жилина, которого тоже достало в перестрелке, у стены, на подходе. Двое. За каменный сельсовет, набитый карателями, мы заплатили двумя — Кадушкой и Сёмкой. Дёшево, сказал бы холодный расчёт. По-людски — всегда дорого, всегда жалко, всегда на больше, чем хотелось бы.

Постояли у могилы. Я вспоминал всех, кто был рядом, а потом лег в землю.

— Земля пухом, мужики, — тихо попрощался я сразу со всеми.

Снова.

— Земля пухом, — повторил Назаров.

— Земля пухом, — подхватили остальные.

А потом мы ушли в горы, к базе.

Взятая в подвале сельсовета взрывчатка не давала покоя многим, но Леве бередила душу больше, чем остальным.

— Командир, — вопрошал он. — Ну что она лежит без дела? Такое богатство — и ВВ, и детонаторы, и шнуры! Лежит, пылится, дело бы серьезное найти.

— Найдём, — обещал я. — Потерпи, сапёр. Такому добру дело само сыщется.

И ведь сыскалось — Назаров, давно присматривавшийся к железной дороге, что шла через дальний край партизанского района, надумал крупное дело. Дорога важная, и немцы по ней возят буквально всю номенклатуру военной и не очень продукции. Каждый эшелон, пущенный под откос — это не пришедшие на фронт танки, не доехавшие солдаты, не выстрелившие снаряды. Большое дело, настоящее, совсем не возня вокруг комендатур, горных проселков и сельсоветов.

— Вот тебе и работа, сапёр, — сказал я Лёве. — Эшелон под откос. Хватит твоей взрывчатки на такое?

— На такое хватит, — загорелся Лёва. — Дай только к путям подобраться да время рассчитать. Я им так рельсы заверну — год чинить будут.

Готовились основательно. Назаров выделил большую группу — больше тридацти человек, считай половина боеспособного отряда. Лучшая половина, потому что дело совсем серьезное. Сам майор оставался на базе — не по трусости, а по уму: командиру нельзя всем рисковать разом, случись что — кто отряд держать будет? Старшим над группой он поставил Пантелеева.

— Ты, Сидорин, при Пантелееве, — сказал Назаров. — Но если что — голова у тебя варит, не теряйся. Лёва — главный по подрыву, его берегите пуще глаза, без него всё дело прахом. Вернитесь живые. Дорогу немцу закройте, а сами — вернитесь.

И, как и всегда в таких случаях, командирскому приказу оставалось только козырнуть.

К железной дороге шли двое суток. Горы постепенно перешли в предгорье, а то в свою очередь — в холмистую равнину, поля, перелески, открытые пространства. Мне не нравилось: за прошедшее с момента падения Севастополя время я привык к горам и «зеленке», а здесь… Здесь — простор, голяк, спрятаться негде, и если прижмут на отходе, по этим полям далеко не убежишь. Но выбирать не приходилось — об удобстве партизан те, кто строил железные дороги, не думали, и правильно делали.

Место для подрыва выбрали с Пантелеевым и Лёвой вместе — там, где дорога шла по высокой насыпи над оврагом, на повороте. Лёва осмотрел, прикинул и остался доволен.

— Тут хорошо, — решил он. — На повороте машинист скорость сбрасывает, состав растягивается. Рванём под паровозом на насыпи — он под откос, в овраг, и вагоны за ним, гармошкой. Красиво ляжет. Дайте только заложить спокойно.

Подходы к дороге стерёг немецкий путевой патруль: охрана железки, обходчики с собаками, посты на переездах. Их надо было снять тихо, чтоб успеть заложить заряд до прибытия эшелона и постараться сделать так, чтобы никто не поднял тревогу.

Патруль сняли мы с Хасановым. Двое путевых обходчиков шли вдоль насыпи с фонарём, винтовки за спиной, разморённые, не ждущие беды в далеком от привычных партизанских действий районе. Отработали тихо. Ещё один пост, на переезде, в будке — там троих сняли партизаны Пантелеева, тоже тихо, и участок таким образом был готов к саперской работе.

— Лёва, твой выход, — сказал я. — Время есть, но не тяни. Эшелон по расписанию через час с небольшим.

Лёва поправил очки и взялся за дело при помощи выбранного из отряда помощника. Спустились к насыпи, заложили заряд под рельсы, в самом расчётном месте на повороте, размотали провод к подрывной машинке, укрытой за гребнем оврага. Возились обстоятельно, не спеша, проверяя каждое соединение — второго шанса у нас может и не быть.

— Готово, — доложил он, вернувшись. — Заложил на совесть. Как пойдёт паровоз на поворот — рву. Дальше дело техники.

Мы залегли, рассредоточившись по гребню оврага и вдоль насыпи, прикрывая место подрыва, готовые встретить огнём всё, что полезет после взрыва. Ждали. Ночь была тёмная, безлунная, тянуло сыростью с полей. Где-то далеко, на пределе слуха, родился и стал нарастать звук — тяжёлый, мерный перестук колёс, пыхтение паровоза. Эшелон шёл.

Он выполз из темноты — чёрная громада, дышащая паром, с притушенными огнями, длинный, тяжёлый, гружёный. Платформы с чем-то укрытым брезентом — техника, должно быть — крытые вагоны, цистерны. Жирная цель, какую мы и ждали. Паровоз дотащил состав до поворота, сбросил ход, втягиваясь на насыпь, и в этот момент Лёва крутанул машинку.

Рвануло так, что заложило уши и дрогнула земля. Под паровозом вспух огненный шар, рельсы вывернуло, и тяжёлая машина, потеряв опору, накренилась, сползла с насыпи и пошла под откос, в овраг, волоча за собой состав и отчаянно свистя паром. Это было страшно и величественно разом — огромный паровоз заваливался набок, сцепки лопались, вагоны лезли друг на дружку, вставали на дыбы, сыпались с насыпи в овраг, корёжась, грохоча, ломаясь. Платформы с техникой опрокидывались, брезент срывало, и под ним и впрямь была техника — какие-то орудия, машины, всё это валилось, кувыркалось, погребалось под вставшими дыбом вагонами. Лязг, грохот, треск рвущегося металла стоял такой, что, казалось, весь мир рушится.

— Красиво, — выдохнул Лёва, и в голосе его было профессиональное удовлетворение мастера. — Ах, красиво легло. Год чинить.

Эшелон ещё кувыркался под откос, ещё что-то рушилось и лопалось, а из уцелевших задних вагонов уже посыпалась охрана — немцы, ехавшие при составе, ошалевшие, но живые, открывшие беспорядочную пальбу в темноту.

— Огонь! — скомандовал Пантелеев, и мы ударили.

По выскакивающим из вагонов немцам хлестнули с гребня оврага из всего, что было. Растерянных, не понимающих в темноте, откуда бьют, охранников выкашивало быстро. Кто-то отстреливался, кто-то залёг под вагонами, но дело было сделано, эшелон лежал под откосом, и нам оставалось только подавить охрану и уходить.

— Уходим! — крикнул Пантелеев, когда пальба со стороны эшелона стала захлёбываться. — Дело сделано! Отходим к лесу, пока со станции не нагрянули! Быстро!

Мы начали отход — организованно, прикрывая друг друга и унося с собой словившего пулю в плечо партизана Петрова. Отходили к ближнему перелеску, за которым начинался путь к горам, к спасительным горам, где немцу нас не достать.

Мотопехота нагрянула, когда мы ещё толком не оторвались — несколько грузовиков вылетели из-за поворота со стороны станции, и с них посыпались солдаты, сходу развернувшись в цепь и отрезая нас от перелеска.

— Ложись! — заорал Пантелеев. — Огонь!!!

Мы залегли и встретили их огнём. Наша позиция была намного лучше: немцы спешивались на открытое место, не зная толком, где мы, а мы били из темноты и успев заранее приготовиться. Три с хвостиком десятка злых, хронически голодных, опытных, при пулемёте партизан — это сила, и мотопехоту мы перемололи быстро. Положили большую часть прямо на спешивании, уцелевшие откатились, залегли, и завязалась перестрелка, но напор был сломлен.

— Отходим, пока не очухались! — командовал Пантелеев. — По отделениям, прикрывая! Не задерживаться!

Мы стали аккуратно уходить, а мотопехота, потеряв две трети состава, наседать не рвалась, залегла вяло отстреливаясь и ждала подкреплений. Мы отползли, оторвались, ушли в перелесок.

Едва выдохнули и обменялись парой нервных шуток, поняли, что недооценили немцев. Пока мотопехота вязала нас боем у эшелона, со станции — или ещё откуда — выдвинулось второе подкрепление, посерьёзнее. Вышло не туда, где нас уже не было, а наперехват — просчитали наш отход, суки, и встали на пути, возле проселочной дороги, через которую шел путь к предгорью.

На дорогу мы вывалились плохо, под шквальный огонь засевших и сверху, и снизу, в канавах, немцев. Передние наши попадали сразу, скошенные пулемётом и кинжальным огнём из кювета. Мы залегли, вжались в землю, и пули шли над нами сплошным потоком, не давая поднять головы.

— Пулемёт! Пулемёт сверху бьёт! — орал кто-то. — Не подняться!

Этот пулемёт на пригорке был главной бедой. Пока он бил с высоты, во фланг, мы были прижаты намертво, и каждая секунда стоила нам людей.

Я перекатился за кочку, что давала хоть какое-то укрытие, вскинул снайперку, поймал в оптику пригорок. Двое — пулемётчик и второй номер, подающий ленту. Пулемётчик бил длинными, я видел его в окуляр — прижавшегося к прикладу, дёргающегося в такт отдаче. Поймал, выждал, повёл, нажал. Пулемётчик ткнулся в свой пулемёт и сполз. Второй номер на миг растерялся, дёрнулся было к пулемёту, перехватить, и я снял его вторым выстрелом, прежде чем он лёг за гашетку. Пулемёт на пригорке замолчал.

— Готов пулемёт! Поднимайся, бей! — заорал Пантелеев, и, освободившись от фланкирующего огня, мы поднялись и ударили по засевшим у дороги уже всерьёз.

Перехват обошелся нам дорого — в дополнение к погибшим в первые секунды добавилось трое отрядных. Дальше, поднимаясь в атаку, я увидел, как из канавы выбрался Жердяй, рванулся вперед, попал под очередь из кювета, и его сложило, переломило пополам, как ту жердь, от которой пошло его прозвище. Он упал и не встал, и это царапнуло — так и не успели стать по-настоящему своими.

Засевших у дороги немцев мы добили — поднявшись, навалившись, выбив из кювета гранатами. По освободившейся дороге ломанулись к горам и услышали с той же стороны подкрепление. Тяжёлый, лязгающий звук, который ни с чем не спутаешь.

— Броня! — крикнул кто-то. — Броневик идёт!

Из-за поворота просёлка выполз классический полугусеничный, полуколесный транспортер с пулеметом. «Ганомаг». За ним, обтекая по сторонам, шли три мотоцикла с колясками и пулеметами.

Против брони у нас не было ничего. Полугусеничник пёр на нас, поводя пулемётом, пулемёт бил длинными, а мотоциклы расходились по флангам.

— В горы! Уходим в горы, броня туда не пойдёт! — заорал я, перекрывая грохот. — Не залегать! Залегли — раздавит! Бегом, не стоять!!!

Это был единственный шанс — не принимать бой с бронёй на открытом пространстве, где она нас передавит и перестреляет, а рвать в предгорье, в холмы, в камни, куда полугусеничнику не залезть. Останавливаться было нельзя ни на секунду — кто залегал, того доставал пулемёт броневика или мотоциклисты. Только бежать, только вперёд, к спасительным склонам.

Мы бежали, броневик бил нам вслед, мотоциклы наседали с флангов, паля из пулемётов и автоматов, а мы огрызались на бегу, разворачиваясь, давая очереди, отгоняя мотоциклистов. Один мотоцикл завалили — Гурьев с кем-то из партизан срезали седока и пулемётчика, мотоцикл клюнул носом, перевернулся. Но броневик пёр, пули бессильно чиркали по щиткам, а пулемёт его собирал свою страшную жатву.

Пантелеев засел за камнем и пытался бить по смотровым щелям броневика, мотоциклистам и вообще занимался самым не командирским делом на свете — прикрывал отход, как когда-то прикрыли его святой мужик Бережной и рано постаревший капитан Кравченко. Я кричал ему — уходи, лейтенант, уходи, не геройствуй, но он то ли не слышал в грохоте, то ли отдал себе последний приказ. Полугусеничник довернул пулемёт, прошёлся по его укрытию длинной очередью, и Пантелеев замолчал.

Мы были уже почти у склонов, почти ушли, когда чья-то автоматная очередь с дороги прошлась по кустам и камням, и бежавший рядом Колька вскрикнул и покатился по земле. Я подскочил — нога. Выше колена, в мясо, и между пальцев пацана сочилось. Не артерия.

— Командир… нога… брось…

Я на долю секунды прикрыл глаза. Нельзя его тащить — немцы всерьез за нас взялись, неизвестно, сколько придется бежать, и из-за Кольки мы замедлимся. Вся группа полечь может.

— Хер с ним, — с этим древним заклинанием я опустился над Колькой, снимая с него ремень. — Гурьев! Помогай!

Мы перетянули ногу, подхватили ногу и устремились за успевшим уйти отрядом. Как ни странно, догоняли — Гурьев здоровый, я — выносливый, а Колька — худющий. Он стонал, висел на нас, пытался помогать здоровой ногой, пока раненая волочилась, а мы тащили, пока за спиной бессильно ревел броневик, а над головами свистели пули.

Дотащили — через предгорье, в горы, под прикрытие крутых склонов, камней и «зеленки». Немцы за нами не полезли, и правильно сделали — здесь уже наша территория, и врагу придется крепко умыться кровью.

Не хуже нас этой ночью.

К базе мы добрались на вторые сутки — измотанные, израненные, потерявшие половину того задора, с каким уходили на дело. Кольку дотащили по очереди, соорудив из жердей и плащ-палаток волокушу, когда погоня отстало и стало можно. Рана была плохая, но не смертельная — пуля прошла мякоть бедра навылет, не задев кость, и фельдшерица, осмотрев, сказала, что выходит, если не загноится.

Повезло.

Пересчитав нас, Назаров помрачнел. Одиннадцать его старых подчиненных не вернулось, среди них — Жердяй и Пантелеев. Последний — чуть ли не единственный командир, если не считать самого Назарова.

— Эшелон в хлам, дорогу разнесло качественно, — устало докладывал я ему на правах старшего по званию. — Надолго закрыта, там пока старый состав утащишь — уже с пару недель пройдет. Задача выполнена, товарищ майор.

Назаров попросил доложить подробно, и я рассказал — о подрыве, серии боев, потерях и Пантелееве.

— Прикрывал отход, значит, — вздохнул майор, устало потерев лицо. — Это он мог, — помолчал, глядя вглубь себя. — Лучший мой командир был. И не потому, что единственный. Он людей понимал. Думать умел. Отряд на нем держался не меньше, чем на мне. Кем заменить? Некем.

Я молчал — а что тут скажешь? Назаров потерял правую руку — того, кто водил группы на дело, на ком держалась вся боевая работа отряда. Теперь эта тяжесть ложилась на самого Назарова, а он и так был не молод, и так тянул на себе весь отряд. Меня назначит, как пить дать.

— Назначаю тебя своим заместителем, — оправдал Назаров мои ожидания.

Не хочу, но кто-то же должен.

— Так точно, товарищ майор.

Через неделю, одну маленькую операцию спустя, меня вызвал Тищенко. Особист сидел в своей землянке над расшифрованной радиограммой и глядел на меня так, будто видел впервые.

— Ну, Сидорин, — покачал он головой. — Чудеса. Запрашивал я по тебе, помнишь? Кто таков, числишься ли. Так вот, ответ пришёл. Числишься. Всё подтвердилось — и Чапаевская, и Севастополь, и что в окружение попал. Всё чисто. Но не в том чудо.

— А в чём?

— А в том, — Тищенко постучал пальцем по бумаге. — что пришёл не простой ответ. Пришёл приказ. С Большой земли. Требуют тебя, Сидорин, и, цитирую — «всех, кто поступил в отряд с ним». Вывезти при первой возможности и доставить.

Я насторожился.

— Куда доставить? Зачем?

— А вот этого, — Тищенко развёл руками. — Не сказано. Ни куда, ни зачем. Просто: группу лейтенанта Сидорина вывезти и доставить. И подпись. И подпись, Сидорин, такая, что у нас тут не каждый день такие подписи видят. Серьёзный человек запрашивает. Из тех, кому не отказывают.

— Чья подпись?

Тищенко поглядел на меня, помолчал, словно прикидывая, говорить или нет.

— Майор Рудько, — сказал он наконец. — Фамилия тебе знакома?

Знакома. Ещё как знакома. Рудько — особист из Одессы, тот самый, что в сорок первом копал под меня, не верил, выспрашивал, ловил на мелочах, едва под трибунал не подвёл, пока не убедился, что я свой. Рудько, от взгляда которого мне всегда делалось неуютно, как делается неуютно от взгляда человека, который видит тебя насквозь и всё равно не верит. И вот теперь этот Рудько, оказывается, не сгинул, не пропал в одесской мясорубке, а уцелел, и не просто уцелел, а получил очередное звание и теперь хочет меня видеть.

Зачем?

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.