Давид

Лязг металлической задвижки, и железные ворота седьмой исправительной колонии распахиваются, выпуская меня на долгожданную свободу. Но не так сладок чистый воздух, как привкус предстоящей расправы над предательницей.

— Вы считаете подсудимого виновным?

— Да, Грозный Давид Тимурович напал на Матвея просто потому, что он неадекватен. При нашем знакомстве он мне тоже угрожал, накачал наркотиками, вывихнул мне руку и несколько недель преследовал.

А ведь сука в любви клялась и замуж за меня собиралась. Мотнув головой, отгоняю воспоминания и вижу в нескольких метрах припаркованный чёрный внедорожник, прислонившись к нему, мой друг Макс выпускает клубы сигаретного дыма. Стоит ему меня заметить, как он сдвигается с места, идёт мне навстречу и заключает в братские объятия.

— Добро пожаловать на волю, брат, — проговаривает, похлопав по спине.

— Спасибо, — отвечаю и, бросив небольшую сумку на землю, забираю у него сигарету.

Глубоко затягиваюсь никотином, чувствуя, как лёгкие наполняются ядовитым дымом, смешиваясь с противным осадком тюремного запаха. Друг не торопит, позволяя стоять и ощущать вкус свободы, но меня отвлекает звук подъезжающей машины класса люкс. Автомобиль тормозит рядом с нами, открывается задняя дверь, и оттуда выходит мой отец, одетый с иголочки — чёрный костюм, белая рубашка с расстёгнутым воротником и максимально серьёзное выражение лица.

— Добрый день, — здоровается, протягивая руку.

— Здорово, — киваю, пожав его кисть, но неожиданно он тянет на себя и обнимает впервые за все мои двадцать восемь лет.

Ошалел, но не отталкиваю, за этот год наши с ним отношения вышли на новый уровень. У меня к нему появилось уважение, доверие и даже благодарность за ощутимую помощь в уменьшении моего срока. Если бы не он, отсидел бы все восемь лет, а не двенадцать месяцев, четыре дня и семь часов. И это без учёта СИЗО во время долбаного расследования.

— Я очень рад, что этот день настал, — проговаривает, и я не слышу в его голосе фальши.

— Угу, — мычу и, затянувшись в последний раз сигаретным дымом, бросаю окурок и топчу его ботинком.

— Поедем к нам? Тебя Дамира ждёт, — смотрит на меня вопросительно и с надеждой в глазах.

— Заеду потом, — коротко отвечаю, хоть и соскучился по сестре.

— А сейчас куда? — спрашивает, и чую недовольство в тоне. — К ней? — добавляет, а я только зубами скриплю.

— За ней, — киваю и хватаю сумку. — Я год ждал момента, чтобы свернуть ей шею, — бросаю, предвкушая, как пальцы ощутят пульсирующие вены на тонкой шее суки.

— Сын, я всё понимаю, у самого желание закопать её заживо…

— Не смей! — рычу на него, сжимая кулаки до хруста.

— Я помню, ты сам, но ты только вышел…

— В тюрьму не вернусь, не переживай, убивать тоже не буду, — последнее, что говорю, перед тем как сесть в тачку. — Макс, поехали, — окликаю друга. — До встречи, — кидаю отцу и захлопываю дверь.

Несколько минут едем в тишине, но кожей чувствую, что другу есть, что мне сказать.

— Говори, — обращаюсь к нему, продолжая смотреть в пустоту.

— Я надеялся, ты займёшься делами, — произносит, прокашливаясь.

— Заберу эту дрянь и займусь, — уверяю его твёрдым голосом.

— Что будешь с ней делать? — спрашивает, бросив короткий взгляд на меня.

— Вариантов до хрена, Макс, даже сложно выбрать, — нервно хмыкаю, отвернувшись к боковому окну. — Но платить будет долго, как минимум год, ровно столько, сколько отсидел благодаря ей.

— Беги, Хрустальная! Беги, сука, как можно дальше, и молись, чтобы я тебя не поймал, — всплывают в памяти мои последние брошенные ей слова.

Убежала, но недалеко, хотя её не спас бы и другой край света. Даже если бы сдохла, откопал бы и… ох, что тебя ждёт, тварь. Я для неё был готов на всё, я её, блядь, защищал, за что и сел в тюрягу. Она меня туда упекла, свидетельствовав против в суде. Я жениться на ней хотел, а она выступила за урода, лапающего её тело, собственно, из-за чего он и остался со сломанной челюстью.

— Куда ехать? — возвращает в реальность Макс, когда мы подъезжаем к центру.

— Ко мне, — сухо отвечаю, и друг, кивнув, выруливает на нужную дорогу.

— Когда полетишь? — спрашивает, притормозив на светофоре.

— Сегодня, смою с себя тюремную вонь и сразу в аэропорт, — отвечаю и шею разминаю.

— Сколько тебя ждать? — прямо допрос с пристрастиями.

— Макс, я еду за ней, без вопросов. Приехал — забрал, — раздражённо произношу, желая уже остаться в одиночестве и подумать.

Сам толком не знаю, что буду с ней делать, как уже говорил, вариантов до хуя, но одно знаю точно — легко не отделается.

— Дай мне два дня, и я вернусь в строй, — спокойнее проговариваю. — Сил уйма, горы свернём, город под себя подминать будем, выйдем на новый уровень, — озвучиваю вслух свои планы.

— Неплохо, — довольно хмыкает Макс. — Тогда до встречи, — добавляет, припарковавшись у моего дома.

— Бывай, — бросаю и, пожав ему руку, выбираюсь из тачки.

Встав перед подъездом, поднимаю голову вверх, к окнам своей квартиры. Я велел другу ничего там не трогать, оставить все её вещи на местах, чтобы они напоминали, как сука, клявшаяся мне в любви до гроба, предала. Будет тебе гроб, Хрустальная, я уже иду за тобой.

Моё жильё встречает тишиной и долбаными воспоминаниями. Всё ровно так же, как и в то утро, когда я, поцеловав на прощание будущую жену, пошёл устраивать нашу роспись. Прохожусь по квартире, осматриваю каждый угол, отмечая, что свалила сука без вещей. Все на месте, даже трусы в ящике, к которому я тяну руку, и какого-то хрена хватаю первые попавшиеся, сжав их в кулак до хруста костяшек.

Здесь всё напоминает о ней, куда бы ни шагнул, она стоит, и это бесит. Выводит из себя тем, что я был с ней счастлив, любил её как одержимый, и она любила… пиздела, сука. Когда любят, ножом в спину не херачат. Не предают.

В жопу всё, надо остыть, не пороть горячку, а то расхреначу тут всё, но мне нужна целая квартира. Всё закончится там, где началось.

Выхожу из спальни и спускаюсь на первый этаж, раздевшись, бросаю все вещи в мусорное ведро. Горячая ванна, чтобы отмокнуть, содрать слой кожи с себя, убрать чёртов смрад тюряги. Следом холодный душ, чтобы голову остудить. Неспешные сборы — паспорт, кошелёк, а больше ничего не надо.

Дышу ровно по дороге в аэропорт, заставляю себя быть спокойным во время часового перелёта, приказываю себе не срываться на пути к её новому месту жительства. Остановив арендованную тачку недалеко от ворот элитного московского посёлка, включаю музыку, опускаю окно и дымлю одну за другой.

Москва… недалеко свалила, Хрустальная. Я не следил за ней, не каждый день, чтобы окончательно не свихнуться в тюряге. Мне было важно знать только, где она и не свалит ли куда-нибудь подальше. Но, видимо, не собиралась, меня ждала, потому что особо не скрывается. И пусть официально она нигде не прописана, банковской карточкой не пользуется, ничем не выдаёт своего местоположения, но не прячется.

От Толя, моего друга хакера, с которым мы много лет сотрудничаем и который ни разу не подвёл, знаю, что приехала моя Хрустальная сука на поезде. В тот же день купила билет в Беларусь, но никуда не уехала. Год уже живёт в доме известного в столице врача, тот женат на бабе из Мухосранска, откуда приехала Аля. Толь говорил, что несколько месяцев она всё же скрывалась, а в последнее время светится открыто. Перестала бояться? Зря!

Мой план прост: сижу в тачке и жду. Хрустальная раз в неделю ездит на такси в клинику Миронова. И, вот совпадение, я сижу в машине такси и жду часа расплаты. Замечаю в боковом зеркале подъезжающую тачку и, выйдя на улицу, встаю посередине дороги, преграждая путь.

— Мужик, ты охренел? — орёт усатый водитель, высунув голову в окно.

— В край, — бормочу под нос, кивнув, и подхожу к нему. — Отмена заказа, — проговариваю ему и сую две купюры по пять тысяч.

— Ладно, — пожимает плечами и, вырвав деньги, словно я могу передумать, трогается с места.

Довольный собой возвращаюсь в автомобиль и, дав по газам, проезжаю пятьсот метров и сообщаю охране, кто я и зачем здесь.

— Проезжайте, — бросает мужик в светло-голубой рубашке, и шлагбаум поднимается, открывая мне путь.

Паркуюсь у нужного дома так, чтобы Хрустальная не сразу просекла, кто за рулём, и нервно барабаню пальцами. Мог бы, конечно, приехать с армией и силой вытащить из дома, но нахрен мне эта шумиха сдалась сейчас, если можно всё тихо сделать с эффектом неожиданности.

— Добрый день! — раздаётся, когда открывается дверь.

В нос проникает родной запах, и вместе с её голосом это как выстрел в лоб. Приходится сжимать руль до скрипа кожи под пальцами. Напоминать себе, что она предала, засунуть в жопу свои чёртовы чувства, которые никуда не делись при всей моей ненависти к ней, и везти её в ад. Жму педаль газа, и тачка с визгом шин стартует, в считанные минуты покидая территорию посёлка.

— Простите, можно поаккуратнее, — возмущается сука на заднем сидении.

Хуй ей, а не аккуратность. Не сбавляю скорость, пока не оказываемся подальше от посёлка. Торможу на обочине, у леса, сквозь который проходит дорога, блокирую дверь и поворачиваюсь к дряни, упекшей меня в тюрягу.

— Ну привет, Хрустальная, — скалюсь в улыбке.

Вмиг с её лица схлынула вся кровь, большие глаза стали ещё больше, пальцы заметно начали дрожать, ну пиздец как вкусно. Год вспоминал вкус её эмоций, но её страх особенно сладок.

— Соскучилась? — задаю вопрос, наслаждаясь её полумёртвым лицом.

Не отвечает, ручку двери дёргает, свинтить хочет, а хрен ей.

— Закрыто? — наигранно удивляюсь. — Какая досада, — цокнув языком, качаю головой.

Осматриваю её с головы до ног, отмечая, что прибавила веса, но это не портит её идеальное тело. Грудь стала больше, бёдра шире, собранные в хвост волосы длиннее. Одета скромно — узкие брюки, футболка в обтяжку, кеды, ноль косметики. Святая невинность. Красивая маска, но мне ли не знать, что эта сука с ангельским лицом может предать в любой момент.

— Давид, — моё имя с её губ как удар под дых, а перед глазами жёсткие флешбэки.

— Ты вот здесь, Хрустальная, — беру её руку в свою и прижимаю ладонь к груди, туда, где сердце бьётся о рёбра.

— Если это твои шуточки, то не смешно, — дрожащим голосом произносит, а на глазах появляется прозрачная пелена.

— Никаких шуток, девочка, — наклоняюсь к ней, чувствуя её судорожное дыхание. — Ты как вызов. Мой личный вызов, я его принял и проиграл бой. Оно твоё, — на последних словах прижимаю сильнее её раскрытую ладонь к сердцу.

Тогда я впервые в своей жизни признался в любви. Как мог, блядь, но сделал это. И потом поступками показывал, что мои слова не пиздёж. Каждый, сука, день доказывал, что люблю, защищал от всего мира и на руках носил.

— Обещай, что не предашь меня.

— Я никого не любил, кроме матери и сестры, но ты стала моим миром, Хрустальная девочка. Мне проще сдохнуть, чем сделать тебе больно. Уяснила?

— Я тебя тоже люблю, — перекрывает кислород ответным признанием.

— Повтори, — хрипло прошу в ответ.

— Я люблю тебя, Давид.

Оказалось, что она как раз пиздит. Врала в глаза столько времени, а главный вопрос: нахрена? Мстила? Да, наше знакомство было неудачным, я вёл себя как последний мудак, собственно, кем и являюсь. Но я исправил свои грехи, по отношению к ней я был сущим ангелом. Я не предал, как и обещал, а вот она…

— Запомни, сука, — выныриваю из мыслей, прожигая её убийственным взглядом. — Никогда не называй меня по имени! Поняла? — молчит, в сидение вжимается, глаза на мокром месте, вот-вот заплачет, да только меня это не берёт больше. — Поняла? — рявкаю на весь салон.

— Д-да, — бормочет в ответ, и я возвращаюсь к рулю, давая себе несколько секунд, чтобы дыхание выровнять.

— Мы едем домой, Хрустальная, — бросаю и завожу двигатель.

— Нет! — резко выкрикивает.

Медленно поворачиваю голову к ней, смеряю презрительным взглядом.

— Я не спрашивал, — хмыкаю, мысленно себя успокаивая.

Пиздец, как руки тянутся к её шее, с силой сжать и наблюдать за её болью.

— Давид…

— Рот закрой! — прерываю её. — Что я говорил минуту назад, блядь, — ору, заставляя её вздрогнуть.

— Прости, — шепчет и вытирает слёзы с бледных щёк. — Я поеду, куда скажешь, только позволь заехать домой. Мне нужно… попрощаться. Пожалуйста, — и эта сука смотрит на меня этими серо-голубыми глазами полными мольбы.

Сука! Сука! Сука!

Не смотри на меня так, дрянь!

— Обойдёшься, — бросаю и медленно трогаюсь с места.

— Паспорт! Мне нужно взять паспорт, — выкрикивает, подавшись вперёд.

Твою мать, блять!

— Пожалуйста, — контрольный.

— Пять минут, — бросаю, разворачиваю тачку и еду обратно в посёлок.

Аля

Я знала, ждала что он приедет, даже приблизительно посчитала, в какой день, и морально готовилась к этой встрече, но недостаточно. А может это просто невозможно — подготовиться к неизвестному. Одно могла сказать с уверенностью — тёплых объятий не будет. Виновата перед ним, не отрицаю, но я не могла по-другому, и мне просто нужно об этом рассказать. Если поверит.

— Шевелись, — толкает меня к паспортному контролю.

Он так мчал по дороге в аэропорт, что я молила всех богов, чтобы мы доехали живыми и невредимыми. Боялась завести разговор в пути, не хотела отвлекать, чтобы не врезаться в дерево или, не дай господь, в другую машину. Мне категорически нельзя умереть, я просто не могу себе такое позволить.

— Давай поговорим, — прошу дрожащим голосом.

Я могла, конечно, сделать это там посреди лесополосы, но мне было страшно. Не готова открыть ему все карты, потому что не могу знать, что у него в голове и как он среагирует.

— Знаешь, как поступали с предателями в девяностых, — спрашивает отец Давида, прижав меня к стене в здании суда. — Лес, лопата, могила, — я знала, что он далеко не законопослушный гражданин, но чтобы угрожать девчонке, годившейся ему в дочери, в месте, где куча представителей власти, — просто сцена из какого-нибудь фильма. — За сына заживо закопаю, чтобы умирала медленно и в муках.

Мне очень хотелось крикнуть, что поздно он на защиту сына встал. Спросить хотела, где он был, когда пятнадцатилетний ребёнок жил в картонном доме под мостом. Напомнить, что его чадо выросло давно и, мало того, не нуждается ни в защите, ни тем более в деньгах своего родителя, которому он вообще не сдался. Но легко быть отцом, когда твоему мальчику уже двадцать семь лет, никаких бессонных ночей, подгузников и непонимания, что с этим всем делать.

Вот стоило ему не выкидывать маму Давида, не совать ей деньги на аборт и не отказываться от своего ребёнка, а через семнадцать лет одуматься. И то, если бы Давид не попал в полицию тогда, Тимур Айдарович, может, и не узнал бы никогда о его существовании.

Я в тот день и так была на грани обморока от напряжения и пережитого. Сначала Давид кричал, чтобы я бежала от него как можно дальше, едва ему приговор вынесли, потом отец его угрожал, и если с Давидом у меня были шансы поговорить, то Тимур Айдарович вряд ли стал бы церемониться со мной. У меня не было выхода, кроме как сбежать хотя бы из города, и слава богу, что приехала туда, где меня могли защитить от таких людей, как чета Грозных.

— Наговорилась уже, на год хватило, — отвечает Давид и, впившись в мой локоть до будущих синяков, тянет к трапу.

— Ты должен меня выслушать, я…

— Ты сейчас сядешь на указанное место и рта не откроешь, пока я не скажу его открыть, чтобы хуй мой сосать, — проговаривает со злобой и достаточно громко, привлекая внимание людей вокруг.

— Зачем ты так? — едва не всхлипываю, краснея как спелый помидор от стыда перед незнакомцами.

— А что ты ожидала, Хрустальная? Что выйду из тюрьмы, поженимся и будем жить долго и счастливо? — издевательским тоном спрашивает. — Хрен тебе, а не счастье, ты всё просрала, когда упекла меня за решётку.

— Я не могла…

— Еблишко закрой, иначе сосать будешь при всём самолёте, — рычит мне в лицо, и я замолкаю, потому что знаю, он может выкинуть такое.

Весь полёт Давид спал, а я места себе не находила, думала, как поступить. Вариантов у меня не много — либо открыть всю правду, либо нет. Первый — самый верный, но я уже успела понять, что он не настроен на мир, а это может выйти мне боком. И всё, что мне остаётся — ждать и пробовать медленно до него достучаться. Когда пилот объявляет о посадке, я точно знаю, что временно буду придерживаться второго варианта. И только когда аккуратно подготовлю почву, уверюсь, что Давид готов принять правду, и у него осталось меньше ненависти ко мне, тогда всё и скажу.

Рисковать я не могу, уже не могу. Мне больше не наплевать, что со мной будет. Виновата, не отрицаю, но у меня есть причины, почему я так поступила, и он обязан меня понять. Я ведь люблю его, и он любит, просто спрятал свои чувства за плотной ширмой из ненависти и желания мстить.

— Глухая? На выход, — толкает меня в бок, вырывая из мыслей.

Выходим из самолёта, проходим контроль и на парковке аэропорта садимся в знакомую машину. Тот самый звериный Додж, на котором полтора года назад он приехал к моему общежитию и похитил меня прямо среди белого дня.

Я столько от него натерпелась, но всё простила, узнала его лучшие стороны, полюбила и простила, значит, и он должен. Правда я не ожидала, что он будет вести себя как полный мудак. Подозревала, что мирной встречи у нас не получится, но думала, что обойдёмся разговором, он выслушает, поймёт мотивы моего поступка, будет злиться, но поймёт. А он… даже в самом начале нашего знакомства вёл себя гуманнее, наверное.

Бросаю взгляд на него: волосы, как всегда, взъерошены, придавая ему какого-то хулиганского шарма, футболка плотно облегает ставшее шире в плечах тело, словно весь год в тюрьме он только и делал, что качался. Поза расслабленная, машину ведёт одной рукой, вторую высунул в открытое окно, лицо спокойное, взгляд только холодный, как лёд в Антарктиде.

Но всё такой же притягательно красивый…

— Соскучилась? — вопрос неожиданный, я даже вздрагиваю, пойманная с поличным.

Отворачиваюсь к боковому окну, предпочитая отмолчаться. Соскучилась. Безумно скучала и плакала чуть ли не каждый вечер. Лишь в последние месяцы немного в себя пришла, нет, плакала я так же, но уже немного по другому поводу. Я очень боялась первое время, что его отец приедет за мной и воплотит в жизнь свою угрозу. Ночами даже снилось, как я в лесу копаю сама себе могилу, потом просыпалась в холодном поту. Если угрозы Давида не пугали так сильно, потому что верила, что смогу до него достучаться, то Тимуру Айдаровичу было бы плевать на мои оправдания. Он, конечно, выслушал бы меня, но потом всё равно прикончил.

— Предателей нужно уничтожать сразу, — всплывают в памяти его последние слова. — Предал раз, предаст и второй, — потом к нам подошёл адвокат Давида, и я, воспользовавшись заминкой, трусливо сбежала.

Удивительно, что он так и не объявился, я вздрагивала при виде чёрных иномарок, при любом постороннем шорохе, и, уверена, он бы нашёл меня в два счёта, я не особо и скрывалась. Но ничего не случалось, всё было тихо и мирно, и это пугало ещё больше. С одной стороны, хотелось, чтобы Грозный-старший приехал и избавил меня от страшного ожидания расправы, но, с другой, я не могла позволить себе такую роскошь.

— Дом, милый дом, — хмыкает Давид, когда машина подъезжает к многоэтажке, где я была безумно счастлива.

Дальше всё по знакомому маршруту: подземная парковка, лифт, холл тринадцатого этажа и, наконец, знакомый запах дома. Да, я была здесь дома, может, потому что здесь началась наша история, в этих стенах мы признавались друг другу в любви, это место, где я сбросила свои страхи и отдалась ему целиком и полностью.

— Раздевайся, — возвращает в реальность грубый приказной тон.

Выпучив глаза, смотрю на Давида и ощущаю, как пальцы рук начинают мелко подрагивать.

— З-зачем? — спрашиваю севшим голосом.

— Хрустальная, ты стала тупее за этот год? — шаг за шагом и вот уже нависает надо мной как скала. — Я год трахал свою руку, но, когда у меня есть своя личная шлюха, не собираюсь больше спускать в кулак, — едва заканчивает, как, схватившись за ворот моей футболки, с треском разрывает её пополам под мой испуганный всхлип. — Что за дерьмо, вкус потеряла? — морщится, взглянув на мой бюстгальтер.

— Давид не надо, — прошу, пытаясь прикрыться.

— Руки! — рявкает, заставляя вздрагивать и жмуриться.

Медленно опускаю конечности вдоль тела, сглатывая ком в горле и всеми силами пытаясь сдерживать слёзы.

— Хорошо жилось тебе, — произносит, проводя ладонью по груди и спускаясь ниже. — Не отвечай, вижу, — усмехается и шлёпает по уже не плоскому животу. — Сиськи потяжелели, капусты наелась? — смеётся неприятно, изображая весы ладонями.

— Прекрати, пожалуйста, — на грани слышимости прошу.

— Трусы сама снимешь, или их тоже рвать? — игнорирует мою просьбу.

— Давид, пожалуйста, ты ведь знаешь, что я не могу так, — пытаюсь достучаться, напомнить о горьком прошлом, где меня изнасиловали.

— Ты тоже знала, что предательство для меня хуже смерти. Тебя это ебало? — сжав моё горло, заставляет поднять голову к нему. — На меня смотри, дрянь! — требует, и я открываю полные слёз глаза. — Думала, что говорила в суде?

— Давид…

— Не. Называй. Меня. По имени, сука! — рявкает в лицо и, сжав мою шею ещё сильнее, перекрывает доступ к кислороду.

Вцепившись в его кисть, пробую отодрать её от себя, но это как железное кольцо голыми руками согнуть — бесполезно.

— Ненавижу! — цедит сквозь зубы и толкает меня с такой злобой, что я не удерживаюсь на ногах и падаю на пол, больно ударившись локтем. — Свали в свою комнату, — бросает, скривившись, будто под его ногами куча вонючего мусора.

Не имея желания видеть в его глазах столько презрения, я поднимаюсь и, прикрываясь рваной футболкой, иду к лестнице, быстро поднимаюсь и, скрывшись в своей старой комнате, где я жила, пока была домработницей в этом доме, сползаю по двери вниз и начинаю рыдать как не в себя.

Нет, не получится разговора, он не станет слушать, не поверит, и, если я рискну, могу потерять всё, что у меня есть. Давид явно не настроен на хороший расклад, и если он и дальше будет так себя со мной вести, пусть я и виновата, то… он и не заслуживает правды.

Почему он не может просто поговорить? Спросить, зачем я так поступила?

Потому что это Грозный, и этим всё сказано. Он всё решает кулаками, ему никто не указ, у него криминальный бизнес, он устраивает нелегальные гонки и подпольные бои, где поднимает большие деньги за счёт того, что люди выбивают себе зубы. И ему это нравится, ему в кайф смотреть, как двое убивают друг друга, потому что сам такой. Самому приносит удовольствие причинять боль другим.

— Отпусти… меня… пожалуйста, — выдавливаю из себя, и каждое слово горло царапает.

— Отпущу, — кивает, и во мне рождается лучик надежды. — Когда получу своё, — добавляет и улыбается как-то по-другому, и не скажешь, что несколько минут назад чуть человека на тот свет не отправил. — Трудно жить со стоящим колом членом, Хрустальная, — от его слов у меня щёки горят. — И всё из-за тебя, — взгляд падает на мои губы, потом ниже, в ложбинку между грудей. — Вылечишь от этого недуга и вали на все четыре стороны, — последнее, что он говорит.

Память, как назло, подкидывает сцену из прошлого, наша вторая встреча, если можно так назвать моё похищение у ворот общежития. В тот день он привёл меня в свой ночной клуб, грозился взять меня, хочу ли я того или нет. И когда я пыталась отдалиться от его пугающей фигуры, свалилась с дивана и вывихнула себе плечо. Давид вызвал какого-то друга-врача, и тот вместо обезболивающих накачал меня наркотиками, за что его очень жестоко избил сам Давид. Так жестоко, что мужчину вынесли, словно труп.

Со временем я забыла те немногие встречи, где он вёл себя как мудак, ведь он открылся мне с другой стороны, показал, что на самом деле он хороший, а с кулаками бросается только на тех, кто этого заслуживает. Но, кажется, я просто надела розовые очки, влюбилась и видела то, что ему было выгодно.

И я ещё много раз в этом уверюсь, уже этим вечером он покажет себя, напомнит, кто он такой.

Аля

Вещей я с собой не взяла, не было времени на это, мне ведь дали пять минут, чтобы паспорт взять, который, к слову, и так был в сумке. И если бы не знала Давида, могла задержаться, но мне очень не хотелось, чтобы он ворвался в чужой дом за мной. Как не имела желания устраивать проблемы людям, которые пустили к себе и так мне помогли. Но, к моему большому удивлению, всё, что я здесь оставила, не тронуто.

Даже не знаю, как на это реагировать, радоваться вряд ли будет уместно. Не думаю, что он ждал моего возвращения сюда в той же роли, скорее всего давно продумал, что со мной делать будет, а вещи не выкинул, потому что это глупо. И слава богу, я хотя бы могу принять душ и переодеться.

В ванной я провожу достаточно много времени, в надежде, что вода смоет с меня напряжение, а прохладные струи скроют стекающие по щекам слёзы. Мне нужно успокоиться, от моих переживаний ничего не поменяется. Мы вернулись к тому, с чего начали, и если в прошлый раз я была виновата в том, что ударила его коленом прямо по самому дорогому, между ног, то в этот раз всё куда хуже.

— Я не ломаюсь, честное слово, и в клубе не специально… так вышло, знала бы, к чему это приведёт, точно не пошла бы… — сбиваюсь, когда парень меняет положение головы, склонив её к плечу. — Ты мне неинтересен, — продолжаю, почему-то веря, что моя речь достигнет своей цели. — Неужели тебе в кайф заниматься… этим с той, которая не хочет?

— Хрустальная, ты меня заебала своей болтовнёй, — устало вздыхает, опрокинув голову назад. — У меня дел дохера, а я стою здесь и сопли твои наматываю, хотя должен косу на кулак мотать и на хер свой натягивать, — он говорит это с предельной серьёзностью и утомлением, а у меня уши горят от его прямоты и не совсем культурной речи.

— Ты ненормальный… — мотаю головой в отчаянии. — Зачем? Почему я?

— Хочу и всё. Устраивает такой ответ? — спрашивает и идёт на меня, заставляя попятиться назад.

Мне тогда было очень страшно, особенно когда Давид спустил штаны, однако дальше этого он не пошёл.

«Ха, Аля, три раза, его просто отвлекли, если бы не тот звонок, поступил бы с тобой, как Рома», — усмехается надо мной голос в голове.

Нет, не верю в это, я ведь теперь знаю, какой он на самом деле, не стал бы меня насиловать, просто пугал, чтобы я сама сдалась. Давид на самом деле добрый, у него целый приют есть, где воспитываются бездомные, сбежавшие из детских домов дети. Разве этот человек способен на… боже, о чём я говорю, кого пытаюсь убедить? Он за несколько часов обозвал меня такими словами, что щёки краснеют. А то обещание у самолёта и вовсе уши в трубочку скручивает.

Я, конечно, не монашка, мы с ним многое пробовали в постели, но не таким тоном, словно я подобранная с трассы шлюха. И, естественно, я по нему очень соскучилась, и за этот год бывало, что мне снилось, как мы занимаемся любовью. Честно говоря, я и не против, но не с этим человеком. Я хочу своего Давида, того кто целовал мне пальчики, обнимал и нежно ласкал, а тот, кто за этой дверью, чужой мне человек.

— Что с твоими сиськами? — голос звучит так неожиданно, что я вздрагиваю и чуть не сваливаюсь.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю, опершись одной рукой о стену душевой, а второй прикрывая грудь.

— Живу, Хрустальная, — хмыкает и, отлипнув от дверного косяка, идёт ко мне. — Это мой дом, который должен был быть нашим, — добавляет и встаёт под душ прямо в одежде, уперев руки на стену по обе стороны от моей головы и заключая меня в ловушку. — Убери, — холодно бросает, кивнув на мою прикрытую конечностью грудь и прожигая меня взглядом.

— Нет, — едва слышно шепчу и жмурюсь, когда он наклоняется.

— Уберу я — будет больно, — хрипит у моего уха.

— Хорошо, — соглашаюсь.

Я не буду играть по его правилам, не по всем так точно. Знаю, каким он может быть с врагами, а сейчас я его злейший враг, но и я больше не испуганная лань.

— Хм, решила характер показать? — спрашивает, отстранившись на пару сантиметров.

В ответ я только плечом дёргаю и отворачиваюсь, не в силах смотреть в глаза, в которых столько неприкрытой ненависти.

— Отодрать бы тебя, как шлюху, и отдать толпе голодных мужиков, — проговаривает, оскалившись.

Перед глазами всплывает сцена из прошлого, и мне стоит больших усилий не заплакать.

— Ты этого не сделаешь, — заявляю уверенно, хотя это далеко не так. — И вообще, хотел бы отомстить, убил бы там, в Москве, а не притащил бы домой.

— Мстить, Хрустальная, можно по-разному, — снова наклоняется, произнося это прямо в мои искусанные губы. — Но я буду наслаждаться каждым днём, буду играть, трахать, унижать и слушать твои мольбы.

— Урод! — выплёвываю ему в лицо.

— Собственной персоной, — разводит руками. — Собирайся, мы едем в город, — бросает и покидает душевую кабинку.

Быстро собраться у меня не вышло, прежде всего мне пришлось протереть пол от следов воды, которые оставил Давид, а потом перебрать весь свой старый гардероб, чтобы понять, — я ни во что не влезаю. Не думала, что настолько расширилась, сравнивать было не с чем, я тогда уехала ни с чем.

Когда в комнату заходит Давид, я сижу на кровати среди кучи вещей в единственном платье, которое налезло на меня, но выгляжу я в нём, как девушка с трассы. Слишком узкое, выделяет каждый изгиб моего тела, и чересчур короткое, а ведь когда-то оно сидело на мне свободно.

— На панель собралась? — спрашивает, окинув меня внимательным взглядом.

Едва посмотрев на него, решаю не отвечать. Мне не хочется с ним разговаривать, тем более куда-то ехать, но разве меня кто-нибудь спрашивает? В отличие от меня, он уже оделся в чёрную рубашку, оставив расстёгнутыми верхние пуговицы, такого же цвета брюки и грубые ботинки. Волосы в беспорядке, но это только дополняет его образ.

— Переоденься, — бросает и устраивается с комфортом в кресле, явно ожидая хлеба и зрелищ.

— Мне не во что, — бормочу себе под нос.

— Интересно почему, — строит задумчивое лицо, потирая подбородок. — А, точно, бока отрастила, пока я на нарах отдыхал.

— Дав… — замолкаю, вспомнив его указания. — Ты будешь жалеть о своем поведении и обидных словах в мою сторону, — проговариваю, глядя ему в глаза.

— Да что ты? — разрывается громким хохотом.

Ну вот и как с этим человеком разговаривать? Конечно мне стоит сказать ему всю правду, ведь ждать удобного момента я могу долго. Но когда вижу его поведение и презрение в глазах, когда он смотрит на меня, хочется послать его к чёрту. И я боюсь, что, узнав правду, от меня попросту избавятся.

— А знаешь, я передумал, — встаёт на ноги и подходит к кровати. — Встань, — требует, но мне что-то страшно. — Встала, кому говорю!

Поднимаюсь и, обняв себя руками, смотрю на него снизу вверх.

— Нормально, — констатирует, покрутив меня, как куклу. — Тебе даже идёт, есть за что ухватиться, — с этими словами он шлёпает меня по попе, после чего сжимает ягодицы.

Абстрагируюсь от внезапной волны возбуждения и отхожу от него подальше. Я ведь его всё ещё люблю, и пусть он меня ненавидит, но на тело это никак не влияет, оно реагирует соответственно на касания любимого человека.

— Я не разрешал…

— А мне плевать, — прерываю его на полуслове. — Ведёшь себя, как последний мудак, за один неполный день уже столько наговорил, что непонятно, кто кого простить должен, — выкрикиваю, жестикулируя руками. — Можно было вести себя как взрослый мужик, поговорить, спросить, а ты как обиженный мальчик, списывающий на контрольной, которого друг по парте сдал учителю. Ты не заслуживаешь быть с нами… — замолкаю, вовремя прикусив себе язык.

Понимаю, что сорвалась, когда вижу его перекошенное от злости лицо. Уже и не знаю, чего ожидать, он способен на что угодно, но к моему большому удивлению Давид просто выходит из комнаты, громко хлопнув дверью, а через минуту слышно, как закрывается входная дверь. И слава богу, пусть едет один, куда там собирался.

Скинув с себя платье, убираю все разбросанные вещи обратно в шкаф и, усевшись на кровать, звоню Марине по видеосвязи. Марина — это тот человек, который приютил меня в своём доме. Она вместе с мужем Макаром сделали очень много для меня, если бы не они, я не знаю, что бы со мной было.

Разговариваем долго, я убеждаю её, что со мной всё в порядке, она, в свою очередь, уверяет, что у них всё хорошо, и мне не о чем волноваться. Во время звонка сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не заплакать. Одному богу известно, что творится в моей душе и как болит сердце. Но мне нельзя расстраиваться, я просто обязана быть сильной. После разговора иду в ванную, прихватив с собой аппарат, который успела схватить из дома Марины, хорошо, что хватило мозгов бросить его в сумку, от боли уже на стену лезть хочется.

Легла спать и долго не могла уснуть, ворочалась с боку на бок, но по итогу напряжение этого дня взяло своё, и я погрузилась в глубокий сон. А проснувшись, сделала утренние процедуры, намеренно долго, оттягивая выход из комнаты, чтобы не столкнуться с Давидом. Но это глупо, мы в любом случае столкнёмся, так что нет смысла прятаться.

В доме мёртвая тишина, и, пройдя мимо его спальни, отмечаю, что кровать не тронута, внизу его тоже нет, и я облегчённо выдыхаю, поняв, что он не вернулся. Пользуюсь одиночеством и тем, что холодильник забит продуктами, и спокойно готовлю себе завтрак, аппетита нет, но питаться мне нужно.

Побродив полдня по квартире, я уже начинаю сходить с ума. Как же всё глупо, зачем притащил меня из Москвы, если его и дома нет. С одной стороны, это хорошо, никто не оскорбляет, но с другой — не вижу в этом смысла. Если говорить нормально мы не стали, и всё, на что его хватило, это орать, какая я плохая, то можно было это сделать и там.

Нет, к чёрту всё!

С мыслями, что мне незачем здесь сидеть, собираю сумку, с которой приехала вчера, иду к входной двери и с досадой сползаю по ней вниз — заперто. Залившись слезами, я посидела на полу долго, пока дверь не открылась, и я не свалилась к ногам своего мучителя.

— Правильно, хозяина только так и нужно встречать, — усмехается, перешагнув через меня. — Сними, — бросает, поставив ногу, намекая на свои ботинки.

— Пошёл к чёрту, — выплёвываю, встав с пола и вытирая слёзы со щёк.

В спину раздаётся громкий хохот, и мне хочется схватить что-нибудь тяжёлое и бросить в него со всего размаху.

— Стой, — кричит, когда я начинаю подниматься по лестнице. — Стой, я сказал, — повторяет, не дождавшись выполнения приказа, и я застываю, глубоко вдыхаю и разворачиваюсь к нему.

— Что? — раздражение в голосе настолько явное, что он вопросительно брови выгибает.

— Тон сбавь, — цедит сквозь зубы.

— А то что? — с вызовом смотрю на него. — Изобьёшь или убьёшь сразу? — кажется, я сошла с ума, раз надвигаюсь на него вместо того, чтобы отойти подальше.

— Трахну, — отвечает и клацает зубами. — Жёстко, грубо, так, как тебе нравится, — добавляет, понизив голос, а у меня щёки краснеют.

— Никогда! — нахожу силы выплюнуть ему в лицо.

— Будешь стонать, просить ещё и умолять дать тебе кончить, — проговаривает, наклонившись так близко, что я ощущаю его тёплое дыхание на своих губах.

Аля

Свои угрозы Давид не выполнил, и слава богу, я бы не смогла лежать бревном, тело и так меня подводит, едва он касается или оказывается рядом. Мало того, за неделю его почти дома не бывает, и, если не думать, местами кажется, что я в прошлом. В том времени, когда работала на него: готовила, стирала, убирала. Этим я занимаюсь и сейчас, в обмен на то, что он не трогает меня, и это он сам предложил.

Однако я уже не могу ждать, меня разрывает на куски эта ситуация, и мне нужно плюнуть на всё и рассказать, почему же я так поступила. Поверит или нет, плевать, главное — сделать это. Я не жду понимания, прощения или тем более хорошего отношения к себе, нужно лишь, чтобы он отпустил меня, иначе с ума сойду.

Но и этого не выходит, Давид уходит рано утром, до того, как я просыпаюсь, и возвращается глубокой ночью или не возвращается вовсе. Когда звоню ему, он либо сбрасывает, либо интересуется, важен ли мой звонок, а если я говорю больше трёх слов, он отключается.

Вчера просидела до трёх ночи в гостиной, носом клевала и спички в глаза вставляла, но всё равно уснула мёртвым сном и очнулась, когда дверь захлопнулась — уже ушёл.

Конечно меня запирают в квартире, словно пленницу, никто не спрашивает моего мнения, не интересуется моим самочувствием, жива и хорошо. Но сегодня я это закончу, буду стоять, бродить, принимать холодный душ, но не усну, чего бы мне это ни стоило.

Весь день почти ничем не занимаюсь, чтобы не устать, а к вечеру включаю свет по всей квартире, точнее на первом этаже, где я нахожусь. Холодный душ принимаю два раза и к полуночи выбираю себе фильм в жанре ужасов, чтобы и мысли не было прикрыть глаза. И это помогает, потому что страшно, почти два часа то и делаю, что лицо ладонями закрываю и кричу на героиню, чтобы не совалась никуда. А когда хлопает входная дверь, я с криком срываюсь с дивана.

— Что? Что случилось? — Давид появляется в гостиной за пару секунд, и на его лице, помимо усталости, замечаю переживание.

— Кино страшное, — хрипло отвечаю.

Он смотрит на меня, потом на экран телевизора, где за героиней гонится кто-то в чудовищной маске.

— Нехуй смотреть такое на ночь, — шумно выдыхает, и возвращает себе привычную маску ненависти и презрения.

— Мне нужно было, чтобы не заснуть, — делаю несколько глубоких вдохов, собираясь с мыслями. — Нам надо поговорить о том, что было год назад, — выпаливаю сразу, чтобы он не обломал мне план.

— Мне насрать, что было год назад, — припечатывает этой фразой, попутно скидывая ботинки.

— Что? Как это? — смотрю на него в недоумении. — Нет-нет, ты должен знать, почему я выступила против…

— Насрать, — перебивает и, выпрямившись, шагает ко мне. — Нет ни одной веской причины, по которой любимая девушка может так жёстко предать.

— Есть! — кричу, чувствуя разочарование, досаду, страх.

— Для меня нет, — пожимает плечами, оставаясь безразличным.

— Ты ведь хотел знать, — произношу, ощущая, как надежда на свободу ускользает.

— Перехотел, — хмыкает и, развернувшись, собирается уходить.

— Нет, стой! — хватаю его за руку. — Ты должен…

— Всё, что я должен, Хрустальная, это держать себя в руках и не поступить с тобой, как Рома, — на последнем слове, я отпускаю его руку и отшатываюсь. — Из любой ситуации есть выход, уж поверь мне, — делает шаг ко мне. — Я не знаю, почему, но ты предала меня. Я заступился за тебя, — больно тыкает пальцем мне в грудь. — Защищал тебя от урода, а ты мне чем ответила?

— Выслушай, — прошу шёпотом, понимая, что по щекам уже стекают влажные дорожки.

— Мне. Насрать. Зачем, — чеканит каждое слово. — Факт на лицо — ты сука, которая в любой момент ударит ножом в спину.

— Тогда отпусти меня, если слушать не хочешь, — шмыгнув носом, вздёргиваю голову.

— Не, — скалится в хищной улыбке. — Год буду тебя мучать, ответишь за каждый мой прожитый в тюряге день.

— Ты не можешь приговорить меня, не узнав причины, — кричу, сжимая кулаки и топая ногой.

Что это за бред? Ты виновата, но мне плевать, я хочу издеваться. Так нечестно, он обязан выслушать меня, понять, да хотя бы узнать, как всё было.

— И кто меня остановит? — наклоняет голову набок. — Ты?

— Мне угрожали! — выпаливаю, но ожидаемой реакции не следует, он всё так же безразлично смотрит на меня. — Мне…

— Мне, мне, мне, — перебивает. — У меня связи, у отца моего связи, ты могла прийти за помощью, но ты этого не сделала. Целый год, времени дохрена было, чтобы объясниться, но ты свалила из города. А теперь решила отмазаться? Придумала всё? Думаешь, я поверю хоть одному твоему слову после предательства? Хуй, Хрустальная.

— Я…

— Хватит! — рявкает так, что я голову в плечи вжимаю. — Я устал, отдохнуть приехал, а ты мне мозги ебёшь. Свали с глаз моих, — бросает и разворачивается.

— Отпусти меня! — требую, поняв, что это конец, что бы я ни сказала, он мне не поверит.

— Нет! — отрезает. — Может потом, ребёнка мне родишь, и прикончу, чтобы глаза мне не мозолила. Легче жить буду, зная, что тебя нет на этом свете, — выбивает из меня весь дух этой фразой.

Буквально упав на диван, я так и застыла, смотря в пустоту. Сердце то болезненно сжимается, то колотится как сумасшедшее. Руки трясутся, по позвоночнику холодок пробегает, а в венах кровь стынет.

Мой самый страшный страх оказался не просто паранойей. И что мне теперь делать? Поговорить уже не о чем, остаётся только сбежать снова, но подальше. И, наверное, воспользоваться другим вариантом, тем, который мне предложили чуть больше года назад. Знала бы, какие у Давида мысли в голове, сделала бы это ещё тогда. Но я надеялась, что нам удастся всё наладить, не сразу, но придём к пониманию.

Шансов у меня не было перед его отцом, но на Давида я надеялась, видимо, зря, яблоко от яблони недалеко упало. Верила, что наша любовь победит, и очень много раз прокручивала в голове наш разговор. Мучила мысль, что мне стоит поехать в Питер, навестить его, но каждый раз, когда я подрывалась, в голове всплывали слова, сказанные неприятным голосом. И я останавливала себя. Не могла позволить себе рисковать.

Слава Грозного Тимура шла впереди него, от Давида я мало что знала о нём. И вообще, наверняка, он и сам мало что знает о своём отце. Они никогда не были близки и точно не сидели по вечерам и не делились жизненным опытом. А Тимура Айдаровича в кругу «высшего общества» знают совсем с другого ракурса.

— У него руки по локоть в крови, и он ничем не брезговал в своё время, шёл к цели, не разбирая, кто перед ним, — мужик, женщина, дети, — сказали мне больше года назад.

Если честно, я не поверила, решила, меня просто пугают, но потом убедилась, что всё правда. Человек выкинул на улицу девушку, которая носила его ребёнка. Что ещё можно о нём сказать? Это Давид не знает, как всё было на самом деле. Не в курсе, что, когда его мама пришла к Грозному и сообщила о беременности, то его охрана выволокла её на улицу, раздетую, в марте месяце, когда ещё снег до конца не растаял. Выкинули в буквальном смысле на грязный и мокрый асфальт, кинув в неё несколько купюр.

Давид наверняка не задавался вопросом, куда мать дела те деньги, которые ей якобы дали на аборт. Он не знает, что никто не дал ей жилья, а за комнату в общежитии она платила, как и того, что болезнь родилась в тот вечер, когда её выкинули из ресторана в одной форме официантки. Он не в курсе, что попытка вернуться в здание за верхней одеждой закончилась тем, что она чуть не потеряла ребёнка, когда её не пустили, и мало того, толкнули, и она упала так, что у неё кровотечение началось. Все её сбережения ушли за несколько дней в больнице, где врачи спасали его, когда он был размером с фасолину.

Разве после всего, что я узнала, у меня ещё могли быть сомнения, бежать или нет? Путь был только один, и я приняла правильное решение, теперь точно это понимаю.

— Что ты там сидишь? — возвращает в реальность голос Давида.

Подняв голову, вижу, что он только вышел из душа. На бёдра намотано полотенце, второе он набросил на шею и уголком вытирает влажные волосы, с которых капает вода, оставляя влажные дорожки на выточенном из камня торсе.

— А где прикажете сидеть? — срывается с языка, который я тут же прикусываю.

— На моём члене, — бросает, прожигая меня недовольном взглядом.

— Спасибо, но я откажусь, — отвечаю и отворачиваюсь от него.

Стоит там весь такой привлекательный, так и манит подойти и пройтись ногтями по кубикам на животе. Нет, ну я точно с ума схожу, разве можно думать о таком после его слов и такого обращения?!

— Ох, и не знаешь, от чего отказываешься, Хрустальная девочка, — театрально вздыхает.

Знаю, к моему сожалению, прекрасно помню каждый миг нашего любовного безумия в постели. Но гордость выше моих желаний, и я не переступлю через себя, чтобы потешить либидо.

Встаю с дивана, решив скрыться за дверьми своей комнаты и не сталкиваться больше с ним. Надеюсь, уйдёт, как и каждый день, и я смогу дышать, не боясь, что он накинется на меня. Или решит развлекать себя тем, что будет издеваться надо мной, обзывать и обижать.

— Знаешь, — хватает меня за локоть, когда я прохожу мимо него, — почему я не трахнул тебя до сих пор? — спрашивает тихо и наклоняется к моему уху. — Чем дольше прелюдия, тем вкуснее оргазм, — хрипло шепчет, обдавая шею горячим ментоловым дыханием.

— Пошёл к чёрту, — выплёвываю и, вырвав свой локоть из его лап, чуть ли не бегом несусь наверх.

Давид

Я уже пожалел, что решил вернуться с ночёвкой домой, но я обязан отрабатывать свою выдержку. Это очень тупо: привезти её из Москвы к себе домой и уехать нахрен жить в приюте, потому что башню сносит от её близости.

Хочется одновременно шею ей свернуть, чтобы жить легче стало, и обнять, запах её вдыхать, губы эти алые целовать до онемения, пройтись ладонями по всем изгибам, прижать к себе так, чтобы дыхание перехватывало.

Сука!

Не этого я ожидал, когда за ней ехал. Какого хрена вообще я всё меньше и меньше её ненавижу? Злюсь на неё пиздец как, но ненависть испаряется, как пыль после дождя.

Задеваю, оскорбляю нарочно, чтобы суке больно было, как мне все эти двенадцать с лишним месяцев. Ненавидел и ждал её каждый день. Ждал, что приедет на свидание, объяснит, скажет, зачем выступила против меня, ведь у самого не было ни малейших причин верить, что она резко встала на сторону врага. Была любовь, мать её! Искренняя, настоящая, как в долбаном кино или книгах, которые она так любит читать. Так почему?

Я столько версий в голове обдумывал — угрожали, пугали, заставили. Но, блядь, раз уж Воронцовы добились своего, упекли меня за решётку без права на освобождение, то уже не было смысла пугать её и дальше. Она могла прийти месяц спустя и сказать всё, как было. Да хотя бы в день моего освобождения прийти, и всё было бы по-другому. Нет, она решила свалить, спрятаться в охраняемом посёлке и бока отращивать.

И насрать мне на самом деле на её бока, мне даже в кайф, что она округлилась, мне просто задеть её побольнее хочется. Знаю, что очень по-детски, прямо тупо выглядит, но физической боли я ей причинить не смогу, не позволю себе так низко пасть. Я и без того падаю с каждым разом, когда бросаю в неё оскорбления, аж язык сохнет при каждом слове. И всё больше бешусь, в том числе и на себя, что все мои планы к херам. Не могу переступить ту черту, за которой захлопнется дверь и назад пути не будет.

Хочу её до боли в паху, но понимаю, что в моём состоянии это будет далеко не нежно и сладко. И поступить, как тот упырь, не могу, прекрасно помню, как её лихорадило от одной только фразы. Не могу, блядь! Хоть и желание больно её ударить есть, однако, сука, причинить любую боль, пусть то моральную или физическую, любимому человеку — пиздец какая отдача тебе прилетает. Волной сносит с ног и самому хреново не меньше.

Рассказать, как было, она хочет, да насрать мне, помощь бы нашла, было бы желание. Головой своей не думала, а могла даже в том зале суда вместо показаний сказать, что ей угрожают, и, считай, защита бы была в момент. Меня бы не посадили, и я бы был её щитом, отца бы подключил, ради неё всё бы сделал. Но хули там, проще резать меня, чем что-то предпринять.

— Хватит! — говорю самому себе, поворачиваясь с боку на бок.

Так и знал, что хрен я усну, когда она за стеной, тем более в кровати, где мы, сука, вроде как любили друг друга. Засыпали и просыпались в объятиях. Нет, так не может продолжаться, не зря ведь её сюда притащил.

Откинув покрывало, встаю с кровати и выхожу из спальни. Плевать на всё, мне важно чувствовать её рядом, забывать хотя бы ночами, что она предала и не заслуживает хорошего отношения к себе.

Вопреки мыслям, открываю дверь её комнаты аккуратно, чтобы, блядь, не напугать. В голове всплывает её крик, едва я зашёл домой, и мой рывок в гостиную. К ней. Пересрался, и за одну секунду накрутил себе всякой чуши. Выдохнул, когда понял, что всё в порядке, и заодно, что не выдал настоящего отношения к её персоне.

Застываю у кровати на несколько минут, зависаю, смотря на неё. На то, какая она, сука, в лунном свете из окна красивая, даже описать не могу, сравнить не с чем. Волосы разметались по подушке, ладошки сложила под голову, скрутилась в позе эмбриона, прикрывшись одним только уголком одеяла, оставляя ноги на виду. Длинные, гладкие, изящные.

Прикрываю глаза и глубоко вдыхаю. Член колом, пальцы рук зудят, тянет к ней прикоснуться, но я знаю, что меня поведёт и это плохо кончится. Силой брать не хочу, а добровольно она не согласится. Не после того, как я себя с ней веду.

«Ты же собирался спать с ней в одной кровати», — усмехается надо мной голос в голове. Если я только взглянул на неё, и стояком можно орехи колоть, то что будет, когда буду лежать рядом? Пиздец полный, вот, что будет. Но я предпочитаю мучиться, потому что я херов мазохист.

Проснись, Давид! Она тебя предала, и здесь ты устанавливаешь правила игры.

Присаживаюсь на край кровати и, накрыв её щиколотку, провожу рукой вверх, по колену и бедру, пока кончики пальцев не касаются кружева трусиков. Хрустальная девочка вздрагивает, подрывается, к изголовью прижимается, подтянув одеяло до подбородка.

— Ч-что? — дрожащим голосом спрашивает, на меня смотрит испуганными глазами, а мне только и остаётся, что кулаки сжимать.

— Со мной спать будешь, — холодно бросаю, поднимаюсь на ноги и наклоняюсь к ней.

— Нет! Пожалуйста, Давид, не делай этого, — кричит, и слышу всхлип. — Пожалуйста, — принимается ногами махать, как сумасшедшая, лупит меня стопой по руке, когда я тяну конечности к ней.

— Хватит! — рявкаю. — Я ничего тебе не сделаю, просто спать будем, — проговариваю раздражённо, а у самого сердце сжимается от её зашуганного вида. — Встала, или на руках понесу, — добавляю, но она не реагирует, только взглядом меня испепеляет. — Ладно, — сбрасываю одеяло, едва сдерживаясь от стона, ведь под ним она в трусиках и тонком топе, сквозь ткань которого, проступают твёрдые горошины сосков.

Беру её на руки, а Аля как каменная, словно судорога схватила, и даже дыхание отняло. Но не бьётся, не орёт и не сопротивляется, и когда укладываю её на свою кровать, не шевелится. Когда сам ложусь рядом и к себе притягиваю, — не дышит, только дёргается, мелко трясётся. А я дурею, запах её вдыхаю, и башню сносит.

Пизда мне, но плевать, оно того стоит.

Думал, хрен усну с каменным стояком, но уже через пять минут уплыл в царство Морфея. И мало того, спал как младенец, с одним единственным исключением — чувствовал каждое движение Хрустальной. Едва шевелилась, я прижимал к себе, чтобы не убежала.

— Я дышать не могу, — шепнула среди ночи, и я, поняв, что слишком напрягся, ослабил хватку.

Зарылся носом в её волосы и словно оказался в раю… пиздец, я плыву к хренам. В раю, вашу мать, нет, это всё спермотоксикоз и ничего больше. Но, чёрт, проснулся, едва солнце за горизонт выглядывает, и, подперев голову кулаком, смотрю, как она спит, уже не знаю сколько.

Какого хрена она такая красивая? Почему я не могу переключиться на любую другую? Что в ней такого?

Кожа белоснежная, тонкая настолько, что вены просвечивают, особенно на груди. А грудь… стопудово пластику сделала, но зачем? Может, мужика нашла, а его не устраивала твёрдая двойка? Какой мужик, нахуй, я ей ноги выдерну, если она посмела под другого лечь. Но вопрос сисек висит в воздухе. Не растут за год такие буфера, даже соски больше стали.

«Ну и нахрена ты туда смотришь? Стояк мучать перестал?» — возмущается голос в голове, и я падаю на подушки, прикрыв глаза.

Какая, к чёрту, разница, что случилось? Набрала вес, у многих уходит в грудь и задницу. Но пиздеть не буду, ей очень идёт. Да ей всё пойдёт, блядь! Наваждение она, одержимость во мне пробуждает.

Вспомнить надо, зачем она здесь, где шлялась целый год, что времени не было приехать объясниться. Не стоит забывать, что ножом в спину ударила, и похрен, по каким причинам. Не надо вестись на это совершенное тело. Я ведь мести хотел, чтобы она ответила за предательство, а сижу и сопли наматываю. Кое-какой план выстроил, и надо уже запустить его. Буду делать с ней то, что ей точно не придётся по вкусу.

Вопреки собственным настройкам, я поднимаюсь с кровати максимально аккуратно и так же тихо покидаю спальню. Инстинкты, чёрт бы их побрал. Спускаюсь на первый этаж, варю себе кофе и выхожу на балкон. Травлю себя никотином долго, наблюдая, как солнце поднимается всё выше и как растёт температура.

— Можно дверь закрыть и не коптить весь дом, — раздаётся в какой-то момент, а следом хлопает балконная дверь.

— Нихрена мы офигели, — хмыкаю, вытаращив глаза.

Допиваю остывший бодрящий напиток и, не докурив сигарету, тушу её в пепельнице, после чего возвращаюсь в квартиру. Хрустальная с мрачным видом стоит у плиты и, судя по запаху, варит себе кашу. Делает вид, что не замечает меня, а я осматриваю её с головы до ног. Волосы собраны в небрежный пучок, открывая шею с молочной кожей. Футболка чёрного цвета облегает её, как перчатка, выделяя грудь, и я в который раз убеждаюсь, что она на два размера больше. Шорты чуть выше колен или лосины, хер пойми, как их зовут, обтягивают задницу и бёдра, которые стали шире с нашей последней встречи год назад.

— Мне не предложишь? — подаю голос, когда она садится за стол с тарелкой.

— Руки, ноги есть, сам себе накладывай, — отвечает, даже не посмотрев на меня, и, зачерпнув ложку жижи, отправляет её в рот, предварительно подув.

По правде говоря, мне эта овсянка — а это именно она, этот запах я ни с чем не перепутаю — поперёк горла, в тюряге наелся ею на всю оставшуюся жизнь. Но сидеть за столом напротив Хрустальной очень хочется, и только потому, что вижу, как ей некомфортно от моего присутствия. Ясен пень, привыкла за год, да и меня почти дома не было за эту неделю. Ну ничего, придётся потерпеть мою персону, и чем больше нос будет морщить, тем дольше мою рожу будет лицезреть.

Закинув себе в тарелку немного этой блевотины, я занимаю место напротив, и Хрустальная тут же демонстративно отворачивается к окну.

— Что это за хрень? — спрашиваю, выплюнув кашу обратно. — Никакого вкуса, в тюрьме и то было лучше.

— Приготовь сам, — бросает убийственный взгляд на меня.

— У нас что, специи закончились? Могла бы яйца пожарить…

— Твои? С удовольствием, — перебивает, заставляя ухмыльнуться.

— Язык подточила? — вопросительно бровь выгибаю.

— Работаю над этим, — отвечает и снова в окно смотрит.

— Ты страх потеряла? Не боишься, что отрезать тебе его могу? — оттолкнув тарелку, опираюсь локтями на стол, подавшись чуть вперёд.

— А ты не боишься, что я отравить тебя могу? — прищуривается, изучая моё лицо.

— Духа не хватит, — кривлю губы в подобии улыбки.

— Ты не знаешь, на что способна ма… женщина, — проговаривает, и я пропускаю мимо ушей её оговорку.

— Отчего же, знаю, — киваю, смахивая со стола невидимые пылинки. — Одна нож в спину воткнула и пошла дальше жить припеваючи.

— Не дай бог, чтобы ты так жил, как она, — выплёвывает со злостью в тоне.

— Ай-ай, бедная, в особняке за несколько лямов чалила, — цокаю языком, прикладывая руку к груди.

— Выбора особо не было, — тихо проговаривает.

— Выбора не было у меня в пятнадцать лет, а ты просто предпочла самый выгодный вариант. Мужика нашла в Москве? Кто тебя спонсирует? Кто сиськи оплатил? Работал явно профессионал… — замолкаю, когда мне на голову выливается овсяная жижа.

— Идиот! — шипит и, со скрипом отодвинув стул, удаляется.

— Вечер не занимай, у меня планы, — кричу ей вслед, усмехаясь и вытирая лицо.

Аля

Планы у него, придурок бессовестный!

— Кто тебе сиськи оплатил? — кривлю голос, изображая его.

Ты и есть мой спонсор, дурак!

Когда он меня спросонья на руки взял, я сначала испугалась, а кто бы не ужаснулся? Спишь себе спокойно, сны прекрасные видишь, а тут раз, и кто-то тебя трогает. Да я чуть не описалась там на месте, толком не поняла, чего он хочет, закричала, едва он руки ко мне протянул. Потом уже напряжение спало, в частности после того, как убедилась, что он уснул мертвым сном.

Совру, если скажу, что было неприятно спать рядом с ним, как раньше. На время забыла всё, что было, словно и не расставались никогда. Он прижимал меня к себе всю ночь, моментами так сильно, что не то что шевелиться не могла, а дышать не получалось.

И правда надеялась, что наутро всё станет по-другому. Думала, может он одумался, решил переговорить мирно, выяснить всё, но куда там.

Так как полночи ворочалась, образно говоря, конечно, то уснула под утро крепким сном. Как он встал и вышел из спальни, я не слышала, но вот не уловить пиликанье его телефона на прикроватной тумбочке не вышло. Даже разозлилась на настойчивый будильник, а дотянувшись до сотового, поняла, что это не будильник.

«Ну что там у тебя? Разобрался с этой сукой? Надеюсь, не убил её, а если… с удовольствием помогу закопать труп)))» — прочитала на экране смартфона послание от Макса.

Труп закопать он поможет, ты смотри, какая крепкая дружба. А как пел раньше, как вежливо со мной общался, правда напускное всё было, по глазам видела, что не нравлюсь я ему. Но задевает даже не это, плевать, кому я там не нравлюсь. Вывело то, что Давид обсуждает со своим другом меня, и, судя по всему, между собой они называют меня не по имени, а сукой. Одно дело, когда он бросает обзывательства в стенах дома, и другое, когда моет мне кости где-то там. Нет, я понимаю, Макс ему как брат, они вместе прошли все круги ада, но всё равно обидно.

Соответственно, спускалась я вниз, кипя от злости, а едва оказалась в гостиной, как чуть не вывернула желудок на изнанку от запаха сигаретного дыма по всей квартире. Ну хочешь ты травить себя никотином, зачем все вокруг должны страдать? Закрой к чертям эту дверь на балкон, чтобы дом потом пепельницей не вонял. Наверняка специально так сделал, чтобы меня взбесить, он ведь целью задался психику мне сломать. Ну а потом добил своими фразами за столом. На высказывания о каше я не обратила внимания, привыкла её так есть, и мне вкусно, но вкуснее всего она выглядела на его голове, это факт.

Все мысли проходят в голове за минуту, пока я поднимаюсь в свою комнату. Громко, так, чтобы было слышно и соседям, хлопаю дверью спальни и следом закрываюсь на защёлку в ванной комнате. Быстро сделав все дела, падаю на кровать, в попытке успокоить нервы.

С каждым днём всё тяжелее, тоска сердце разрывает, и я никогда его не прощу за это. Плевать на все его оскорбления, абсолютно на всё, но вот это заточение режет без ножа.

Может, даже хорошо, что у него какие-то там планы, возможно, мне удастся сбежать от него. Главное, чтобы мы вышли из дома, а там затеряюсь в толпе и убегу. Я так больше не могу.

Разговаривать не захотел, слушать меня, видите ли, не желает, ну и пошёл к чёрту. Папочку слушай и верь каждому его слову, с друзьями, вон, общайся, они тебя в задницу целуют, а меня в покое оставь. Год он мучить меня собирается, да я уже не выдерживаю, возьму и в самом деле нож в спину воткну, и это не образно говоря.

— Собирайся, — звучит, когда дверь резко открывается.

— Ещё не вечер, — бросаю, а сама внутри едва не прыгаю.

— Не пререкайся, а выполняй приказы…

— Приказы на работе отдавать будешь, — перебиваю его. — У тебя есть преданная собачка Макс, вот он пусть и выполняет твои…

— А ты что такая борзая сегодня? — спрашивает и делает пару шагов ко мне.

— Выйди и дай мне переодеться, если хочешь, чтобы я куда-то пошла, — проговариваю, встав с кровати и смотря ему в глаза.

— Что я там не видел? — фыркает и опускает взгляд на мою грудь.

— Ладно, — пожимаю плечами и отхожу к шкафу.

И в самом деле, глупо смущаться, дело только в моём уже не совершенном теле. Но к этому приложил руку и он, и вообще, меня не волнуют изменения, оно того стоило.

Снимаю футболку через голову, аккуратно складываю и бросаю на полку в гардеробе, следом туда же отправляются велосипедки. Стоя в одном белье, к сожалению, не простого, вернее, только бюстгальтер далеко не сексуальный, а вот трусики… пришлось воспользоваться старым гардеробом. В общем, не важно, не торопясь и ощущая острый взгляд на себе, я надеваю джинсы и футболку, в которых приехала из Москвы. На волну мурашек по телу не обращаю внимания, вру себе, что это от холода, хотя середина июля и жара стоит уже с утра, да и часы подсказывают, что обед скоро.

— Слюну подбери, — бросаю Давиду и гордой походкой выхожу из комнаты, слыша в спину его усмешку.

Если не получится сбежать, надо будет устроить ему ад, чтобы сам отпустил на все четыре стороны.

Знакомым маршрутом спускаемся на лифте до парковки, забираемся в танк и не спеша едем пока что в неизвестном мне направлении. Чувствую на себе его насмешливый взгляд, но делаю вид, что не замечаю, смотря в боковое окно. Я скучала по этому городу, по знакомым улицам, невероятной архитектуре и, конечно, по разводу мостов. Жаль, насладиться некогда, вернее, не позволено, вот, только сегодня впервые вывели на прогулку.

Уже скоро я вспоминаю дорогу и начинаю догадываться, куда мы едем, — в приют. Интересно, как там обстоят дела? Помощников у Давида много, но именно он многое сам там решал. Надеюсь, на мои плечи на свалится и это бремя в виде проблем в его бизнесе. Давид, может, и думает, что мне плевать на всё, раз упекла его в тюрьму, но только я знаю, сколько мучилась от чувства вины. И то, что я постоянно себе повторяла, что у меня не было выбора, никак не помогало.

Когда уже приближаемся к месту назначения, меня начинает потряхивать, ведь в приюте наверняка все в курсе, как Давид оказался в тюрьме. Конечно я вида не подам, но уже начинаю сгорать от стыда.

— Без глупостей, — бросает «водитель», едва заглушив мотор автомобиля. — На обед сегодня луковый суп, не охота весь день вонять, — добавляет со смешинкой.

— Это от твоего поведения зависит, — отвечаю, мысленно представляя, как выливаю ему на голову целую кастрюлю, а здесь они десятилитровые.

— Сор из дома выносить нельзя, так что веди себя как любящая и податливая девушка, — проговаривает уже серьёзнее.

— Жаль, ты сам этого правила не придерживаешься, — выплёвываю и выхожу из машины.

— Чего? — доносится мне в спину, но я со всей силы хлопаю дверью, и тут же раздаются его глухие ругательства. — Охерела? — через секунду слышу над ухом и чувствую хватку на локте.

— В край, — бросаю ему в лицо.

— Не выводи, я и так на грани…

— Хватит мне угрожать, достал уже, — перебиваю и, вырвавшись из его рук, гордой походкой иду в сторону здания.

На часах обеденное время, и гул голосов исходит из столовой, но я застываю в холле, не зная, куда дальше идти и, вообще, зачем меня сюда привезли.

— Какие люди! — восклицает знакомый голос.

Прикрыв глаза на миг, глубоко вдыхаю и рисую на лице улыбку, после чего поворачиваюсь к источнику звука.

— Макс, не скажу, что рада встрече, — произношу, и не думая притворяться.

— Аналогично, — кивает, спрятав руки в карманы. — Как живётся, зная, что жизнь моему другу испортила?

— Лучше, чем тебе, — отвечаю, продолжая фальшиво улыбаться.

— Наслышан, наслышан, — качает головой и без стеснения осматривает меня с головы до ног и обратно. — Неплохо выглядишь, горем явно не убивалась.

— Пошёл к чёрту! — шиплю, приблизившись к нему на пару шагов. — Мне твоё мнение до пятой точки.

Кажется, у меня нервы окончательно сдали. Сказывается эта неопределённость завтрашнего дня, но, конечно, большую роль играет душераздирающая тоска.

— Не поверишь, ты вся мне до хера, — цедит сквозь зубы. — Была бы моя воля, я бы тебя прикончил ещё в день суда…

— Отойди от неё! — рявкает на весь холл Давид. — Ты охуел? — смотрит убивающим взглядом на так называемого брата.

— Да мы просто беседуем, — пожимает тот плечами, усмехаясь.

— Слышал я, как вы беседуете. Не смей к ней прикасаться, — тычет пальцем ему в грудь.

Какие-то смешанные чувства я сейчас испытываю. Дома он сам меня обзывает как вздумается, а тут защищает. Он в себе вообще?

— Да нахуй надо, руки Дамирь… — не успевает договорить, как ему в челюсть прилетает кулак.

Удар не сильный, вижу это отчетливо, голова Макса едва дёрнулась, но не в этом суть, а в самом поступке.

— За базаром следи! — выплёвывает Давид, и его друг только руки в сдающемся жесте поднимает, при этом усмехаясь. — Что встала, иди давай, — повернувшись ко мне, обхватывает за талию и толкает в сторону столовой.

— У тебя с головой всё в порядке? — задаю вопрос, смотря исключительно вперёд.

— Было, до встречи с тобой, — бросает, когда мы заходим в помещение.

— Аля! — раздаётся детский крик, секундная тишина, а следом скрип ножек стульев по полу, и с десяток детей бегут ко мне, да так резко, что я не успеваю ничего понять и едва держусь на ногах, когда в меня врезаются со всей скорости.

Всё напряжение, страх за осуждающие взгляды и испорченное настроение стираются в пыль в детских объятиях, даже одинокая слезинка стекает по щеке от милоты происходящего.

— Слов нет, — выдыхает рядом стоящий Давид. — Займи их чем-нибудь после трапезы, — бросает и покидает столовую.

Мягким тоном прошу детей вернуться на места и закончить с обедом, и пока они спешно уплетают за обе щёки, при этом успевая задавать мне вопросы, я сижу с ними, отвечая и улыбаясь тому, что на время могу прикрыть пустоту в душе.

Давид куда-то исчез, а мы с детьми перебрались в зону отдыха, и теперь я задавала вопросы и слушала их рассказы. В какой-то момент в моей голове щёлкает, и я вспоминаю, что планировала сбежать. Жалко с детьми расставаться, особенно, когда они так рады меня видеть, но по-другому не могу.

Предложив одним порисовать, а других заняв настольными играми, медленно пробираюсь к двери и аккуратно, смотря по сторонам и прислушиваясь к каждому шороху, иду к выходу из здания. Стоящий у дверей охранник отвлекается от разговора с консьержкой, лениво кивнув мне. К слову, раньше там сидела женщина в возрасте, а теперь это молодая девушка.

«Не отвлекайся, Алёна!» — вопит голос в голове.

Чтобы не привлекать внимания, прохожу мимо них ровным шагом, а едва оказываюсь на улице, ещё не веря до конца, что так просто смогла выйти из здания, ускоряю шаг. Выхожу за ворота, и судорожно вспоминаю, в какую сторону нужно идти. Вроде налево, там чуть дальше есть автобусная остановка, и рядом постоянно стоят машины такси.

Почти бегу, когда издалека замечаю нужные автомобили и, быстро прыгнув салон, говорю водителю ехать в аэропорт.

— Быстрее, — тороплю, заметив, что он зевает и не спешит заводить мотор. — Я заплачу, — мотивирую, и через минуту мы трогаемся с места.

Слава богу, у меня с собой карточка, которую мне выдал Макар, муж Марины, но я никогда не пользовалась ею, потому что совесть не позволяла. Я и так жила за их счёт целый год, и вообще, они очень многое для меня сделали, не знаю, как смогу отплатить им.

Всю дорогу оглядываюсь назад, боясь, что мою пропажу быстро обнаружат, и за нами будет погоня, но знакомой машины не наблюдается. Однако от этого не спокойнее ни капли, у Давида этих машин, как травы в лесу, он легко мог сесть в любую. На парковке приюта стояли около пяти автомобилей.

Немного выдыхаю, когда такси тормозит у аэропорта, и, оплатив поездку, спешу внутрь.

— Ближайший рейс в Москву, пожалуйста, — бросаю девушке за стойкой.

— Ваш паспорт, — говорит работница авиакомпании с дежурной улыбкой на лице.

— Конечно, — киваю и начинаю копаться в рюкзаке.

— Пожалуйста, — раздаётся над головой голос Давида, а на стойку падает мой паспорт.

Ноги подкашиваются, сердце пропускает пару ударов, и я медленно поднимаю взгляд на него.

— Ты… ты… — заикаюсь то ли от злости, то ли от испуга.

— Что я? — вопросительно выгибает бровь, победоносно ухмыляясь. — Ты отупела совсем и в самом деле решила, что вот так просто сбежишь? — спрашивает, наклонившись к моему лицу, пока я пыхчу от гнева.

— Не задерживайте очередь, — слышу за спиной недовольный возглас.

Девушка за стойкой тянет руку к документу, но Давид с грохотом бьёт ладонью по поверхности.

— Она никуда не летит, — бросает, едва взглянув на вздрогнувшую работницу.

— Я охрану вызову, — пищит в ответ она.

— Не стоит, мы уходим, да, дорогая? — скалится в улыбке, испепеляя меня взглядом.

Давид

Догадывался, что решит свалить, уж слишком быстро согласилась куда-то ехать. Без скандала, не упёрлась и не истерила. Не ожидал, что её так встретят дети, думал, о ней вообще забыли, но она смогла и сирот к себе привязать. Не всех, самых чувствительных, в частности девочек.

Максу лекцию прочитал, мягко говоря, что не стоит трогать моё ни словом, ни руками. Я, конечно, ценю его старания, и понимаю его гнев, но с Хрустальной разбираться только мне. Даже отцу запретил к ней подходить, а он рвался проучить предательницу. Тимур Айдарович — человек из девяностых, привыкший решать проблемы одним способом. И несмотря на то, что в то время, когда я только оказался в колонии, сам мечтал разорвать на куски Хрустальную девочку, велел не прикасаться к ней. Она моя, и никто её не будет трогать, ни в одном из существующих смыслов. Убивать мне и любить тоже одному мне.

В общем, пока обсуждали дела, предательница решила, что сможет от меня удрать. Но она не уяснила, кто я такой и на что способен. Конечно паспорт я стащил из сумки ещё в первый день после приезда и бросил туда трекер для отслеживания. Купить его в наши дни, как раз плюнуть, это во-первых, а во-вторых, мы используем такие для наших дел с угнанными тачками.

Собственно, не торопился гоняться за ней и, открыв приложение в телефоне, следил за направлением. Не подвела, поехала в аэропорт, и тут мой эффектный выход.

Стоит, глазами испепеляет, губы поджала, грудь ходуном — злится. А мне в кайф, любая её эмоция, как выдержанный виски — вкус, может, и так себе, а бьёт в голову неплохо.

— Помогите! — вдруг как завизжит и дёру даёт.

Ну что за детский сад?!

Глубоко вдохнув, срываюсь с места, догоняю, поперёк живота хватаю и над полом поднимаю, а она продолжает извиваться и орать как резанная, привлекая внимание всего аэропорта.

— Закрой рот, хуже же будет, — шиплю на ухо, но как со стеной.

Сжав зубы до скрежета и крепко держа свою ношу, иду на выход, выдавливая из себя улыбку для мимо проходящих и бросая какие-то глупости, типа перенервничала, летать боится, ПМС и все в таком духе.

— Что здесь происходит? — передо мной встают два мента, когда до дверей осталась пара шагов.

— Бытовуха, — веду плечом.

— Помогите, он меня похитил, держит насильно, грозится убить, — хрипит Хрустальная, давясь слезами.

Ну ты и сучка, девочка моя. Ответишь за это, уж будь уверена.

— Истерика, — усмехаюсь, взглянув на представителей правопорядка.

— Отпустите девушку, — обращается ко мне один из них, положив руку на рукоятку дубинки на поясе.

— Да жена моя она, повздорили, обиделась и мстить мне решила вот таким вот способом, — весело проговариваю, показывая, что ничего из ряда вон выходящего.

— Ваши документы, — влезает второй.

Хрустальная либо почуяла победу, либо уже выдохлась, так как перестала бить ногами воздух.

— Твою мать, — выдыхаю себе под нос. — Я тебя отпущу сейчас, ты только не убегай, хорошо? — говорю Але мягко и вкрадчиво, но по тону она понимает, что мало не покажется.

Едва я ставлю её на ноги, она прижимается к ментам, заставляя ухмыляться. Как же ты меня недооцениваешь, девочка. Я столько говна съел за свою жизнь, что учёл не мало важных вещей, одна из которых — всегда будь готов к завтрашнему дню.

— Пожалуйста, наши документы, — протягиваю паспорта менту и перевожу взгляд к Хрустальной, оскалившись в плотоядной улыбке.

Мужик в форме открывает страницу, где должен стоят штамп, подтверждающий наш брак, и, вот чудо, он там есть, что в одном документе, что во втором.

— Это чушь какая-то, — влезает Хрустальная, и по глазам вижу, что до неё начинает доходить.

— Дорогая, давай ты успокоишься, и мы всё обсудим, ну хочешь ты новый айфон, купим обязательно, зачем так нервничать, — проговариваю и вижу, как она лицо морщит.

— Дурой решил меня выставить? — прищуривается, а я строю максимально невинное лицо.

— Что ты, нет, конечно, — мотаю головой.

— Так, девушка, в следующий раз штраф вам выпишу, — бросает мент, возвращая мне паспорта. Покиньте здание и выясняйте отношения дома. Только без насилия, — добавляет предупреждающе.

— Какое насилие, начальник? — развожу руками и делаю шаг к «жене», которая уже не норовит сбежать.

Неужто поняла, что нет смысла?

— Всего доброго, — отмахивается от меня, и они оба уходят.

— Какой же ты урод, — шипит Хрустальная и устало выдыхает.

— Я красавчик, а вот тебя стоит наказать, — произношу и, впившись в её локоть, тащу к выходу. — Понравилось в заточении? Я тебе его устрою.

Выходим на улицу, я пихаю эту бегунью на переднее сидение и, обойдя тачку, сажусь сам, завожу мотор и трогаюсь с места. По-хорошему, домой поехать надо, закрыть её в квартире, отобрать телефон, чтобы другие тупые идеи в голову не приходили. С неё станется, слесаря вызовет, мол, замок заклинило, а там машину найти и уехать в Москву без паспорта, как два пальца об асфальт. Не, хрен ей, у меня планы были, и менять не собираюсь. Там, куда мы едем, ей тоже «понравится».

Надулась, руки на пышной груди скрестила, в окно уставилась. А мне в кайф, всё в кайф, любая эмоция. Я даже не особо взбесился из-за её побега, ожидал чего-то подобного, а может, где-то внутри и надеялся на это, лишний повод наказать сучку. Только какого-то хрена мариную её, пока сам наяриваю в душе. Пиздец какой-то, ну да ладно, чем дольше прелюдия…

— Ты нас поженил? — подаёт голос, повернув свое надутое лицо ко мне.

— Как видишь, — кривлю губы в подобии улыбки Джокера.

— А меня спросить? Я не хочу за тебя замуж…

— Я тоже не горел желанием убить год в тюряге, но кто меня спрашивал, — театрально выдыхаю с досадой.

— Не верю, — мотает головой. — Зачем жениться на той, которую ненавидишь всей душой?

— Хочу быть молодым вдовцом, — пожимаю плечами, сказав первое, что в голову пришло.

По правде говоря, я хуй знаю, зачем мне это надо было. Права на неё хотелось иметь? Или привязать её к себе, чтобы вот не случилось, как сегодня. В общем, глупый и необдуманный поступок, который легко исправить.

— Как ты вообще это сделал без моего согласия и подписи? — не унимается Хрустальная.

— За пятьдесят штук всё, что хочешь, в ЗАГСе сделают, — не скрываю, каким образом мы стали мужем и женой.

Тьфу, блядь! Муж и жена. Докатился! Совсем мозги мне продырявила, вся жизнь в пизду из-за неё.

— Надеюсь, этот процесс можно обернуть вспять, — бормочет и снова к окну отворачивается.

— Надейся, — киваю, ухмыляясь.

— Куда мы едем? — разрушает недолгую тишину.

— Развлекаться, — отвечаю и, опустив окно, прикуриваю сигарету.

— Я не хочу развлекаться…

— Тебя никто не спрашивает, — перебиваю, выпуская струю дыма.

— Мне домой нужно, — бросает, продолжая прожигать меня взглядом.

— Не нужно, — мотаю головой, наслаждаясь её гневным пыхтением.

— Давид, не будь мудаком, поедем куда хочешь, но мне сначала нужно домой, — моё имя с её губ, как выстрел в лоб, мать вашу.

Стоит ей его произнести, и внутри что-то переключается, каждый раз ровно так, как я в данный момент перехожу на другую полосу и меняю маршрут, в голове всё переворачивается за секунду. Бегло смотрю на неё, кипя от злости за свою слабость. А ей похрен, сидит, руками себя обняла, закрылась, спряталась, но не вижу удовольствия на её лице. Я ведь делаю, как ей хочется, так что за кислота на мордашке?

До дома едем в тишине, и только когда паркуюсь, Хрустальная девочка заговаривает.

— Дай ключи, я быстро, — протягивает руку, на что я только брови вопросительно выгибаю.

— Я похож на лоха? — фыркаю и выхожу из тачки. — Шевели булками, я тороплюсь, — бросаю, видя, что она не торопится, а так и сидит с протянутой рукой.

Выходит и показывает своё негодование, хлопая дверью и заставляя меня скрипнуть зубами.

— Ещё раз так сделаешь, пальцы сломаю, — проговариваю, заходя в лифт.

— Не сломаешь, — бурчит, прислонившись к стене и снова закрывается руками.

— Думаешь, сиськи менее заметны, если ты их закрыла? — усмехаюсь, получая лишь презрительный взгляд в ответ.

Едва переступает порог квартиры, убегает наверх в свою комнату. Пока жду её, успеваю подымить на балконе, и приятно удивляюсь, что не соврала, быстро спустилась. Осматриваю её с ног до головы и отмечаю, что сменила футболку, больше ничего.

— И чего домой тащились? Сказала бы, у меня в тачке есть сменная одежда, — вздыхаю, качая головой. — Было бы лучше, а то напялила на себя… всё на показ, — бормочу под нос, недовольный её облегающей тряпкой.

И так брюки как вторая кожа задницу обтягивают, не оставляя места для фантазии. Ещё и этот топ очерчивает пышную грудь, чтобы на неё все мужики пялились. «Всё, успокойся, устроил тут сцену ревности в своей голове», — говорю самому себе и двигаюсь на выход.

— Мы надолго? — раздаётся мне в спину.

— На всю ночь, — цежу сквозь зубы, сдерживая себя от того, чтобы не заставить её переодеться.

Не хватало ещё, чтобы она знала о моей ревности. И так охуевшая, а там вообще на голову сядет и верёвками управлять будет. А это сильнее меня, чёртовы чувства берут контроль, и я не успеваю реагировать.

— Я не могу на всю ночь…

— Хватит правила мне диктовать! — рявкаю, злясь больше на себя. — Пошла, — хватаю за предплечье и толкаю в холл.

— Урод! — шипит мне в ответ.

— Я это уже слышал, придумай что-нибудь новое, — бросаю, направляясь к лифту. — Опаздываю из-за тебя, — добавляю вслух.

До места назначения оба молчим, я успокаиваю нервы никотином, ровно до того момента, пока эта сучка не начинает кашлять и морщиться. И я опять на те же грабли — выбрасываю недокуренную сигарету и включаю кондиционер в тачке.

Херово дело. Я так далеко не уеду, она просто вернёт всё вспять. Как год назад превратила меня в послушного кота, так и сейчас приручит, если так и дальше продолжится.

Аля

Перебрала в голове кучу вариантов, куда мы можем поехать, а когда прозвучала фраза «развлекаться» решила, что едем в его клуб. В тот самый, где мы познакомились, если можно так сказать. Но я ошиблась, мы приехали за город, в какой-то недостроенный амбар. Пока Давид паркуется среди трёх десятков машин, а может и больше, я смотрю на бетонное здание. Отмечаю, что стены высокие и нет ни одного окна, а на самом верху вижу свет изнутри, благодаря отсутствию крыши. Грубую и громкую музыку слышно даже отсюда, и не могу понять, что это за место.

— Пошли, — отрывает от осматривания.

Выбора особо нет, да и слишком много нервов сегодня убила, чтобы пререкаться, поэтому выхожу из машины и следую за Грозным по натоптанной дорожке. Ближе к зданию Давид берёт меня за руку, сплетая наши пальцы. У широкого проёма, закрытого решёткой, стоят два… шкафа. Лысые, здоровенные и с пистолетами на поясе шкафы. Едва мы подходим ближе, один из них достаёт ключ из кармана и открывает металлическую калитку.

— Босс, — кивает в знак приветствия, пропуская нас внутрь.

Как интересно!

— Что это за место? — спрашиваю, но ответ приходит сам собой, когда я вижу огромную клетку посередине и кучу народа.

«Подпольные бои», — приходит понимание, и дрожь пробирает.

Кроме территории ринга, внутри света мало, вернее сказать, он приглушённый и желтоватого оттенка. Обходя людей, мы направляемся вдоль стены под оглушающую музыку к лестнице и поднимаемся на балкон, который расположен по кругу на трёхметровой высоте. Места немного, но хватило, чтобы поставить диваны, кресла и круглые столики между ними так, чтобы был обзор на первый этаж.

Некоторые места уже заняты мужчинами разных возрастов и видов в компании гламурных девиц, и это явно не жёны. Есть даже в отглаженных костюмах, у некоторых и вовсе имеются значки на груди с флагом нашей страны, что говорит об их высоком статусе. Давид по пути здоровается с кем-то из них, не отпуская моей руки. Наконец мы останавливаемся посередине этого кругового балкона. Меня усаживают на кожаный диван, а мой спутник подходит к своему дружку, который стоит у перил и попивает из стакана янтарную жидкость. Они жмут друг другу руки и о чём-то начинают беседовать. Что именно они обсуждают, мне не слышно из-за громкой музыки, несмотря на небольшое расстояние между нами, и остаётся только смотреть по сторонам.

Ясно, что на балконе сидят те, кто выше по социальной лестнице, такое вот ВИП-место. Внизу нет ни стульев, ни столиков, толпа стоит и ждёт. Кто-то пьёт пиво из бутылок, у кого-то в руках бокалы, девушки балуются коктейлями. Бар, конечно, тоже имеется, у одной из стен расположен обычный барный стол и высокие стулья, какие можно купить для дома в любом мебельном магазине. Две девушки за стойкой служат барменами, они в коротких шортиках и верхе от купальников, а на голове обручи со светящимися кошачьими ушами. За ними на стене развешаны мигающие новогодние гирлянды, и благодаря тому, что я выше, могу видеть барный холодильник, а рядом самый обычный ларь для мороженного. И, если глаза не подводят, он забит льдом и пивом.

Ощущение, что всё это притащили за час до приезда всех гостей, импровизация какая-то. И сам ринг — это просто металлическая сетка, прикреплённая к железным трубам. Мне раньше не приходилось бывать на подобных мероприятиях, насилие не моё, пусть участники и идут на это добровольно. Ещё ничего не началось, судя по всему, народ ещё собирается, а в воздухе уже витает тяжёлая аура. Возможно, все эти бои и места, где они проходят, так и выглядят, откуда мне знать, чего это я взялась судить?!

Успокаивает, что охраны очень много, стоят по периметру в двух метрах друг от друга. Хотя мне, вроде, и нечего бояться, не полезут же эти бойцы на гостей, зачем бы им это делать.

— Что пить будешь? — спрашивает Давид, подойдя ко мне и наклонившись к моему лицу.

— Воды, — отвечаю, стараясь не смотреть на него.

— Советую взять что-нибудь покрепче, — хмыкает, знает, что мне не понравится «шоу».

— Я не нуждаюсь в твоих советах, — не могу удержать нервы в узде, специально ведь привёз сюда. — Просто воды, без газа и любых других дополнительных ингредиентов. Можно даже из крана…

— Не охота везти тебя в больницу, — бросает и отходит от меня, а я выдыхаю.

Народ всё идёт и идёт, уже и балкон наполнился, ни одного места свободного не осталось, внизу и вовсе, кажется, не протолкнуться. К столикам в ВИП-зоне с подносами подходят такие же полураздетые девицы, как и те, что за барной стойкой. Одна идёт к нам, и я не отдаю себе отчёта, что сжимаю зубы от раздражения, заметив, что Давид с Максом наблюдают, как покачивается грудь девушки при ходьбе. На её подносе высокий стакан с водой, круглый, наверное, с виски, судя по цвету, и бутылка пива.

На меня официантка не обращает внимания и подходит к парням, виляя бёдрами и явно флиртуя с ними. А я как дура сжигаю их взглядом и сжимаю кулаки, когда они все дружно ржут в голос. Ну и урод! Обязательно при мне с бабами заигрывать?

В какой-то момент Давид что-то говорит этой кошке драной и кивает на меня. Та послушно разворачивается, делает шаг ко мне и, наклонившись, ставит стакан с водой на столик рядом с диваном. Порыв выплеснуть это питьё ей в лицо я закапываю ещё в зародыше. Не хватало устроить сцену ревности, чтобы у Грозного уши до потолка выросли. Он и так возомнил себя пупом земли, решив, что имеет право распоряжаться моей жизнью.

— Доброго вечера, господа! — обрубает все мысли низкий голос через микрофон.

На середину ринга, куда падает яркий свет, встал мужчина в чёрных брюках, белой рубашке и жилете от костюма-тройки. Он что-то говорит, заводит народ, задавая вопросы и получая крики в ответ. Не особо вслушиваюсь, краем глаза смотря на Давида и радуясь внутри, что девица с кошачьими ушами и почти голыми сиськами ушла работать.

— Вы готовы? — орёт ведущий, и толпа отвечает. — Не слышу, — прикладывает руку к уху и тут же раздаётся гул голосов в унисон. — Тогда встречаем! В левом углу ринга, — кричит с паузами, — Сокрушительный Халил, — под дикий возглас толпы в клетку заходит просто огромный волосатый мужик.

Он рычит, зубы скалит, бьёт себя в грудь, словно примат, и от одного этого я вжимаюсь в спинку дивана. Тяжело мне будет, ночью точно спать не буду.

Всё, что происходит дальше, выглядит как в кино, а я чувствую себя белой вороной. Вернее, вороной-детёнышем, который не понимает, что здесь происходит, испуганно оглядываясь по сторонам.

Все орут, кричат «бей его» и явно веселятся, а я только вздрагиваю каждый раз, когда двое здоровенных мужиков лупят друг друга. В воздухе витает запах алкоголя, сигарет и крови, но вокруг всех всё устраивает, и отсутствие крыши не особо помогает. Но, опять же, никому нет до этого дела. Даже те, кто сидят на балконе в отглаженных костюмах и с аристократичным видом, иногда орут, подбадривая своего любимого бойца.

Теперь понимаю, почему Давид предложил выпить чего-нибудь покрепче. И была бы возможность, точно не отказалась бы, ибо смотреть на это на трезвую голову невозможно. Наверное, я что-то в этой жизни не понимаю, нет подобного азарта, чтобы кричать вместе со всеми. Понимаю, когда какое-нибудь соревнование, где есть определённые правила и в конце тебя объявят чемпионом, но вот такого жестокого насилия на потеху тем, кто платит, мне не понять.

Уже третья пара вышла на ринг, предыдущих проигравших унесли отсюда без сознания, схватив за руки и потащив по грязному полу, будто животных. Смотреть на окровавленные тела было невыносимо, и я не знаю, откуда нашла в себе силы. Но каждая минута тянется слишком долго и мне всё тяжелее наблюдать за тем, как двое бьются насмерть. Ну не моё это, не могу получать удовольствие от насилия. Встав с дивана, подхожу к стоящему у перил Давиду.

— Сколько это будет продолжаться? — спрашиваю, стараясь перекричать музыку и оглушающий ор «болельщиков».

— Пять раундов, потом второй тур и финал, — на удивление отвечает без раздражения, но на меня не смотрит, всё внимание на ринг.

От него пахнет алкоголем, глаза блестят, и весь его вид говорит о том, что ему-то как раз всё это по душе.

— Я хочу домой, — произношу, чем привлекаю его взгляд.

— Твой дом там, где я, — бросает, скривив губы, и отворачивается.

— Мне противно от всего этого, — не сдаюсь я, но понимаю, что всё зря.

— Я знаю, Хрустальная, поэтому ты здесь, — ухмыляется, а я едва сдерживаюсь, чтобы не влепить ему пощёчину.

— Идиот! — шиплю, сжимая кулаки.

— Ага, — кивает и, подмигнув, осушает стакан и подзывает к себе одну из официанток.

Ладно, вот и стой тут, а я пойду домой. Разогналась, конечно, ключей от дома у меня нет, телефон он забрал ещё в аэропорту вместе с кошельком, в котором была карточка от Макара. Но удача на моей стороне, ведь Давид бросил ключ-пульт от машины на стол вместе со своим кошельком и телефоном. А значит, могу их стащить и аккуратно пробраться к выходу, пока он увлечён боем.

Возвращаюсь на место и, внимательно следя за Грозным, тяну руку к вещам, нащупывая исключительно ключи. После сегодняшней неудачной попытки сбежать он, наверное, думает, что я больше не стану рисковать, иначе зачем бы оставлять на виду всё то, чем я могу воспользоваться.

Когда ключи оказываются в моих руках, сердце так бешено колотится, что ещё чуть-чуть и рёбра дадут трещину. Минут пять сижу на том же месте, будто всё нормально, и хвалю себя, что не сбежала сразу, потому что Давид поворачивает голову ко мне, словно что-то почувствовал. Делаю вид, что скучаю, даже зеваю для полноты картины, на что он усмехается и отворачивается.

Страшно, очень страшно, знаю, что играю с огнём, но мне терять нечего. И если я проведу здесь ещё минут десять, меня стошнит прямо на пол от смешанных запахов и кровавого зрелища.

Не отводя взгляда от спины своего новоиспечённого мужа, поднимаюсь и тихо-тихо иду к лестнице. Едва отхожу, как мне кажется, на достаточное расстояние, ускоряю шаг, смотря уже только вперёд. На брошенные взгляды ВИП-гостей не обращаю внимание, как и на предложения присесть к ним за стол.

Спускаюсь с балкона и поднимаю глаза наверх, выдыхая с облегчением, отметив, что Давид стоит точно так же, а значит ничего не заметил. Пробираюсь сквозь толпу на выход, и когда до металлической двери остаются считанные шаги, меня кто-то хватает за талию и прижимает спиной к груди.

— Какая сочная, — раздаётся над ухом мужской голос, а в нос проникает запах пота и перегара.

— Убери руки! — требую, пытаясь отодрать его конечности от себя.

— Какая шустрая, поёрзай ещё, — толкается вперёд, и я осознаю, что ему нравятся мои попытки освободиться. — Глотни, — перед моим носом появляется начатая бутылка пива, а между пальцами пьяницы тлеет сигарета.

Ну всё, понимаю, что это последняя капля и меня вот-вот вырвет.

— Отпусти, урод! — кричу и глазами нахожу стоящего у стены охранника, но ему плевать, подумаешь, какая-то парочка обжимается.

«Лучше бы осталась там сидеть, в безопасности», — фыркает голос в голове.

— Ты смотри, как ломается, — мерзко ржёт мужик и одним движением разворачивает к себе. — Ладная девка, — отмечает, пройдясь своей грязной рукой по моей заднице.

Пары перегара прямо в лицо заставляют поморщиться и отвернуться, вместе с этим я ещё яростнее бьюсь, чтобы оказаться на свободе. Понимаю, что всё это происходит за пару минут, несмотря на то, что мои потуги кажутся долгими.

Внезапно наступает долгожданная свобода. Пьяного мужика резко от меня отталкивают, и когда я осознаю это, вижу, что он уже лежит на полу, а сверху над ним нависает Давид и бьёт по лицу. Он так яростно лупит лежащего, что даст фору всем бойцам на ринге.

Смотрю на это, вздрагивая при каждом ударе и закрыв рот руками, тихо рыдаю. Сколько же в нём жестокости, злобы и гнева. Сколько ненависти должно быть в тебе, чтобы вот так бить, без капли сожаления. Может, мужчина и заслужил, но… это слишком.

— Прекрати! — кричу, схватив Давида за футболку, но реакции ноль.

И, наверное, если бы не подбежавшая охрана, он бы его убил, если уже не сделал это. В ужасе смотрю на кусок мяса вместо лица лежавшего и только сильнее рыдаю.

— Пошли, сука, — рычит Давид, схватив за предплечье и волоча на улицу.

Давид

Ярость охренеть какая, дыхание спёрло, сердце бьётся о рёбра, в висках пульсирует. И больше всего бесит, что не могу ей ничего сделать. Проще самому головой об стену биться, чем её тронуть. А ведь желание огромное, но хер рука поднимется.

Минута, блядь, и она исчезла. Сколько можно мне нервы трепать? Выводить из себя, играть, испытывать на прочность моё терпение?

— Мне больно, — всхлипывает, пока я тащу её к машине.

— Больно? Это тебе, сука, больно? — ору, встряхиваю её как тряпичную куклу. — Что ты творишь? Куда опять собралась? Не сбежать тебе от меня, вбей себе в голову уже, — на последней фразе тыкаю пальцем в нахмуренный лоб.

— Я и не собиралась, — отвечает, дёргается, высвободиться хочет.

— Сказано сидеть на месте, какого хера? Куда пошла? Острых ощущений захотелось? Получила? — ярость рвётся изо всех щелей.

— Дав, что за хрень? — раздаётся сбоку голос Макса. — Ты чуть не убил того мужика.

— Не убил же, — рявкаю на него. — Вернись в здание, — приказываю, но он делает шаг ко мне.

— Ты опять из-за этой шлюхи срываешься на людей, тебе это кажется нормальным? Обратно на нары захотелось? Сколько она ещё будет путать нам карты? У нас сегодня важный бой, ставки такие, что вслух не скажешь…

— Свали, по-хорошему, — цежу сквозь зубы. — Я и так на грани…

— А мне насрать! — рявкает друг. — Из-за неё мы всё проебём, — пальцем показывает на Хрустальную. — Ты забиваешь на бизнес, хотя обещал взяться всерьёз. Я год тащил всё на себе, и это, пиздец, тяжело. А ты вышел, и вместо того, чтобы работать, носишься с этой сукой…

— Вали нахрен отсюда! — ору на всю округу.

— А знаешь, пошёл ты на хуй, — отвечает ровным тоном. — Сам разбирайся, это последний раз, когда я что-то делаю, — добавляет и, развернувшись, уходит.

— Довольна? — шиплю в лицо Хрустальной.

— Никто не просил тебя срываться за мной, — бросает вместо «извини, прости, я больше не буду».

— Ты права, надо было оставить того мужика трахнуть тебя в каком-нибудь грязном углу, а потом грохнуть…

— Надо было! Иногда хочется умереть, лишь бы прекратить всё это, — кричит, слезами заливается.

— Умереть? Хорошо, — киваю, толкаю её в тачку и сам сажусь за руль.

Даю по газам и срываюсь с места, оставляя после себя клубы пыли. А выезжая на трассу, давлю педаль в пол, разгоняясь всё сильнее. Стрелка уже переваливает за сто пятьдесят, мозги отключились, ярость застит глаза.

— Что ты творишь? — кричит Хрустальная, вжимаясь в кресло.

— Выбираю лёгкий путь, — говорю, бросив короткий взгляд на неё. — Сдохнем вместе, и, может, тогда станет легче.

— Ты ненормальный, — боковым зрением отмечаю, что мотает головой.

Без неё жить не смогу, чётко это вдупляю. Но и вечно пресекать её попытки сбежать тоже так себе занятие. Как было, не будет никогда, ничего не исправить, время вспять не вернуть. Проще сдохнуть и закончить всё к хренам.

— Сбавь скорость, пожалуйста, — рыдает, но меня не пробивает. — Ты пьян, — носом шмыгает, за ручку двери хватается.

— Какого хуя ты вообще мне встретилась? — произношу скорее в пустоту, чем ей. — Вся жизнь по пизде, конкретно по твоей, — сжимаю руль до скрипа кожи. — Ненавижу тебя!

Нервы сдали, где-то на подкорке понимаю, что надо сбавить, затормозить, съехать на обочину, успокоиться, да в конце концов выпустить пар с ней. Трахнуть так, чтобы её стоны в городе были слышны. Но вместо этого, я продолжаю гнать.

— Давид, пожалуйста….

— Не называй моё имя! — рявкаю на весь салон и бью кулаком по рулю. — Ты сама этого хотела, получай…

— Ты оставишь нашего сына сиротой! — кричит, и её слова как удар по голове.

Так резко даю по тормозам, что, если бы не ремни безопасности, мы бы оба вылетели через лобовое и хер бы выжили. Тачку крутит по трассе несколько раз, в нос проникает запах сожжённой резины, и один бог знает, как мы не разбились к херам.

— Что ты сказала? — спрашиваю севшим голосом, едва дыша, когда мне удаётся остановиться.

Хрустальная медленно поворачивает бледное зарёванное лицо, глазами красными на меня хлопает, грудь судорожно поднимается и опускается.

— У нас есть сын, — едва слышно отвечает, и это очередной удар по башке.

Выхожу из тачки, шагаю из стороны в сторону, курю одну за другой, но ничего не помогает, нервы в жопе.

— Вышла! — рявкаю в открытую дверь.

Руки у неё трясутся, и справляется с ремнём только с третьей попытки. Не спешит, двигается медленно, а с меня адреналин так прёт, что сил нет ждать. Подхожу, за руку хватаю, крепко, сам чувствую, к капоту её толкаю, нависаю сверху, закрыв в капкане рук.

— Повтори! — требую сквозь зубы.

— У нас с тобой есть сын, — дрожащим голосом говорит.

Смотрю на неё, и медленно до меня начинает доходить. Вес набрала, сиськи стали больше, в бёдрах округлилась.

— Ты бросила сына? — вопрос срывается с языка, едва возникает в голове.

Быстро в мыслях считаю срок, и понимаю, что если это всё правда, то ему пара месяцев.

— Ты вынудил…

— Ты охуела? — бью кулаком по капоту оставляя вмятину. — Что ты за сука такая? Где он?

— В Москве, — всхлипывает, жмурится, сжимается.

— Пиздишь? — едва дышу, едва сдерживаюсь.

— Нет, — головой мотает. — Отпусти меня к нему…

— Сука! — ору ей в лицо, за горло хватаю. — Как? Как с тобой быть? Куда, блядь, отпустить?

В ответ она только хрипит, в руку мою впивается своими пальцами. Отталкиваю, отхожу на несколько шагов, снова закуриваю. Голова так трещит, что ощущение, будто череп пополам разрывает.

Слов нет, вообще никаких. Я не вдупляю нихуя.

— Что с тобой не так, мать твою? — задаю вопрос, наклонив голову набок. — Что в твоей голове творится? Сколько скрывать собиралась?

Молчит, только плечами пожимает, а у меня руки чешутся свернуть ей шею к хренам и оставить здесь, на обочине.

— Как ты это скрыла? Нигде нет никакой информации, — внезапно приходит понимание, что в отчётах Толя не было речи ни о каком ребёнке.

— Официально… я не была беременна и… не рожала, — проговаривает между всхлипами.

— Ты… ты отказалась от него? — прищуриваюсь, сделав пару шагов к ней.

Не дай бог, скажет «да», я точно её прикончу здесь. Я сам жил в детском доме. Недолго, но мне хватило, чтобы понять, сколько дерьма можно там наглотаться. С пятнадцати лет жил без мамы, с отцом вообще познакомился в семнадцать. Для своих будущих детей я всегда хотел только лучшего, всего того, чего не было у меня, в частности нормальной полноценной семьи.

— Отвечай, сука! — выплёскиваю гнев на тачку.

— Нет! — кричит. — Я бы ни за что этого не сделала.

— Тогда как так? — спрашиваю, наклонившись к лицу так близко, что чувствую её дыхание.

— По документам рожала Марина, — бросает, заикаясь, но пока что смутно понимаю, как она провернула это.

— Села в тачку, — приказываю после небольшой паузы. — Поедем за сыном, — добавляю и сажусь за руль.

— На машине? — выпучивает глаза.

— Можешь на метле лететь, — выплёвываю и завожу мотор.

— Я не хотела сбежать, лишь переждать в машине, — подаёт голос несколько минут спустя.

— Конечно, — киваю, не веря ни одному слову. — Убить тебя мало, блядь! — цежу сквозь зубы.

Никогда и ни во что я верить не буду! Сын! У меня сын, и она его скрыла от меня.

Но что, если пиздит, чтобы я сам её в Москву отвёз, а там скроется или под крыло этого Миронова спрячется? Если думает, что докторишка её спасёт, то она глубоко ошибается.

— Рассказывай! — бросаю короткий взгляд на неё.

— Что?..

— Всё, мать твою! — рявкаю, едва вопрос звучит. — Или ты всё выдумала? Может, нет никакого сына, или он не мой…

— Ты идиот? По-твоему, я тебе изменяла? — повышает голос, повернувшись ко мне.

— А хрен знает, на что ты способна, вон, сколько всего из тебя вылезает, — смотрю на её обиженное лицо, но хер меня этим взглядом возьмёшь. — Сколько ему?

— Три с половиной месяца, — отвечает, и голос подрагивает. — Никогда не прощу, что ты разлучил меня с ним. Ты хоть понимаешь, каково мне и каково ему в три месяца без мамы. Он такой крошечный, ничего не понимает, девять месяцев во мне был, сейчас он только маму может чувствовать… — последние слова звучат так болезненно, что у самого сердце сжимается.

Спрятав лицо в ладони, принимается рыдать как не в себя, а я чувствую себя так, словно страну предал. Продал родину врагам, и всех жителей перебили к хренам.

Сука! Как ей удаётся стрелки переводить?!

Прибавляю газа, пользуясь полупустой трассой. Хорошо, что ночь и машин немного, быстрее доедем.

— Всё, успокойся, — быстро взглянув на неё, отмечаю какие-то пятна на футболке.

Ну и слёзы, не крокодильи, а слоновые прямо. Тяну руку назад и хватаю бутылку воды.

— Выпей, — кидаю ей на колени. — И прекрати, вон, футболка уже мокрая.

— Это молоко, дурак! — восклицает, а я только глаза округляю.

— Какое молоко? — хмурюсь, не особо думая.

— Материнское, какое ещё, — отвечает и делает пару глотков воды.

— А чего течёт? — непонимающе опускаю взгляд на её грудь.

— Господи, — вздыхает с такой досадой, будто школьник задаёт очевидные вопросы. — Его много, и деваться некуда.

— А до этого куда девалось? — продолжаю спрашивать, потому что я нихуя в этом не понимаю.

— Я сцеживаю регулярно, сейчас у меня нет аппарата, — чем дальше в лес… мать вашу.

— Что за аппарат? Купим по дороге, — проговариваю и провожу рукой по лицу.

— Ночь на дворе, кто знает, где круглосуточную аптеку найдём, — уже более спокойно рассуждает. — Лучше остановиться, и я сама.

— Что сама? — выпучиваю глаза.

— Я устала, тормози, пожалуйста, — просит и выдыхает.

— А если не сцеживать, что будет? — последний вопрос, перед тем как остановить машину.

— Мастит или молоко пропадёт, чего я не хочу, для ребёнка грудное вскармливание очень полезно, — бросает и выходит из машины.

Твою же мать, сон какой-то. Может, мне тот мужик по голове стукнул, и я в отключке валяюсь?

Аля

Больше года назад

— Пожалуйста, он мой жених, мне нужно его увидеть, — со слезами на глазах умоляю дежурного полицейского.

— Не положено, в сотый раз повторяю…

— Прошу, на пять минут, — чуть ли голову не сую в маленькое окошко.

— Как же ты достала, — выдыхает мужчина. — Павлов, выведи её отсюда, — обращается к кому-то, и через секунду меня хватают за локоть и силой выводят на улицу.

— Вы не имеете права! — кричу, упираясь ногами в пол, но куда мне.

Силы на исходе, день сумасшедший, я едва держусь. Держалась, потому что едва оказываюсь за пределами полицейского участка, понимаю, что сознание покидает меня. Успеваю прислониться к дереву и медленно сползаю по нему вниз. Последнее, что всплывает в голове — я не сказала ему, не успела сообщить о беременности.

— Эй, девушка что с тобой? — трясёт кто-то за плечо, по щекам хлопает, и я, вроде, всё чувствую и слышу, но реагировать не получается.

— Оставь её, наверняка обдолбалась, — раздаётся грубый мужской голос.

— Подождите, — второй, более мягкий. — Точно, это она, — восклицает мужчина, который тряс меня.

Получается открыть глаза, но всё так мутно, что ничего не разбираю. Я знала, что беременные могут свалиться в обморок на пустом месте, но не ожидала такой слабости и отсутствия сил, даже чтобы рот открыть.

— Кто она? — опять грубый тон.

— Ну, девка, из-за которой Матвея избили, — отвечает, и голос звучит чуть дальше, видимо, его обладатель поднялся на ноги.

— В машину её. Быстро! — приказывает второй, а я даже сопротивляться не могу, когда меня берут на руки и укладывают на заднее сидение.

— Не надо… отпустите… — сиплю я, не понимая, почему я так расклеилась.

— К врачу везём, девочка, не бойся, — владелец грубого баса говорит спокойно, но кожей ощущаю фальшь в тоне.

Отключилась окончательно и очнулась в полупустом помещении, лёжа, связанная по рукам и ногам. И не просто связанная, а почему-то ноги согнуты в коленях и в разные стороны.

— Что… что происходит? — от сухости во рту, едва говорить могу.

— С пробуждением, подстрекательница, — звучит над головой голос Воронцова. — Как самочувствие? — лыбится, но рот растянут как у сумасшедшего. — А, не отвечай, мне плевать, — ухмыляется, но тут же стонет и прикасается пальцами к фиолетовому синяку на лице. — Видишь, мне и говорить больно, — указывает на свою опухшую челюсть, и я замечаю во рту какое-то металлическое приспособление.

— Раньше надо было думать, — бросаю со злорадством, ещё не осознавая всю степень катастрофы. — Где я? — задаю вопрос, начиная ёрзать, и понимаю, что лежу я на чём-то твёрдом.

Комната небольшая и какая-то странная, белые стены, большой плафон на потолке, один диван у стены, с другой стороны кресло, напоминающее то, что в кабинете стоматолога, только с него свисают ремни, как в машине, и какими связана я сама.

Судя по тому, что единственное окно на уровне лица, это стол, но не понимаю, зачем меня накрыли простынёй и почему я ощущаю ткань голыми ногами. Дёргаюсь, но добиваюсь лишь того, что тонкие ремни впиваются в кожу.

— Что за чёрт? — стону и от страха принимаюсь шевелиться ещё больше, ничего не добившись.

— А это сюрприз, — наклонившись, Ворон шепчет мне в лицо, обдавая парами алкоголя, заставляя отвернуться и поморщиться.

— Отойди от меня, иначе увидишь, что я ела на завтрак, — бормочу, глубоко вдыхая.

Блефую, потому что всё, чем я наполнила желудок — это вода. Тошнило с утра так, что думала выплюну желудок к чертям. А потом было не до еды, хотя я теперь должна думать не только о себе.

Господи, я беременна. Поверить в это до сих пор не могу. Когда узнала, что Давида арестовали, выдвинув обвинения в избиении этого урода Воронцова, едва сознание не потеряла. Думала, все эти симптомы из-за нервов, но потом пришло уведомление «Не забудьте отметить начало менструации» от приложения, в котором я отслеживаю особые дни. И когда увидела, на сколько у меня задержка, пришла в ужас.

Побежала в аптеку и купила пять тестов на беременность, и все оказались положительными. Первое, чего хотелось, — поделиться этим с Давидом. Правда страшно, как он примет эту новость, да, мы хотели пожениться, но ребёнок уже большая ответственность. Но, с другой стороны, у него приют, где он заботится о совершенно чужих детях, а тут свой. Но меня всё равно не пустили, я третий день уже пороги участка обиваю, а всё без толку.

— Скажи отцу, что она очнулась, — вырывает из мыслей Ворон, обращаясь к стоящему у дверей мужчине, и тот, кивнув, выходит.

— Зачем я здесь? — спрашиваю, предчувствуя что-то плохое.

— А догадайся, — наклоняет голову набок, точно сумасшедший.

— Мести хочется? — вопросительно смотрю на него.

Ну а что, Давида закрыли, защищать меня некому. Может, поэтому его и арестовали, чтобы у Ворона был шанс выплеснуть свою злость за разбитое лицо на мне, ведь с Давидом ему не справиться.

— И это тоже, — кивает, путая и пугая меня.

Открывается дверь, и в помещение заходит мужчина с седыми висками, а за ним другой, в медицинской маске и с врачебным чемоданом в руке.

Боже, что происходит?

Дыхание учащается, когда, судя по всему, врач, тянет из угла высокий металлический столик на колёсах и начинает раскладывать на нём какие-то страшные инструменты.

— Что происходит? — мой голос так дрожит, что горло вибрирует при каждом слове.

— Понимаешь, девочка, у меня один сын, — вздыхает мужчина с проседью. — А Грозным очень везёт в этой жизни, шустрые очень, всё подчистили, а я не тех людей в органах выбрал, — проговаривает, но я только хмурюсь, ещё ничего не понимая. — Ни записей, ни свидетелей, кроме тебя, — хмыкает, и до меня начинает доходить.

— Давид ни в чём не виноват, это вашего сына нужно изолировать от общества, — выплёвываю, продолжая трястись, как лист на ветру.

— Пап, дай я выбью ей дурь из головы, — подаётся вперёд Матвей.

— Замолчи, — шипит на сына, притормозив его рукой. — Ты единственный свидетель, и ты выступишь против Грозного в суде.

— Ни за что и никогда так не поступлю! — чуть ли не криком отвечаю.

— Ты понимаешь, где находишься? — наклоняется ко мне.

Видимо, не особо, хотя всё происходящее выглядит, как сцена из кино — стол с инструментами, мужчина-врач, охрана и связанная я. Пытать будут? Нет, это бред какой-то, тем более, что они хотят, чтобы я была на суде, а если буду в синяках, все поймут, что меня заставили.

— Вижу, что нет, — усмехается мужчина и кивает врачу.

Повернувшись к нему, смотрю, как он берёт со стола шприц и подносит его к венам на моей руке.

— Нет! Что вы делаете? — кричу, дёргаюсь, но тщетно.

— Это сыворотка, вызывающая выкидыш, — его фраза как удар под дых.

— Откуда вы…

— Твоя сумка, — перебивает, оставаясь максимально спокойным, в отличие от меня. — Несла подарок папаше?

— Не надо, пожалуйста, — прошу, ощущая, как по вискам стекают влажные дорожки.

— Смотри, — начинает так, словно мы ведём деловые переговоры. — Мы можем поставить укол, это будет быстро, и ты мало что почувствуешь. Но это зависит от тебя, понимаешь?

— Я не могу, он меня не простит, — мотаю головой, заливаясь слезами.

— Значит, предпочитаешь болезненную процедуру, — кивает, и врач тут же перемещается к моим ногам, откидывая простынь. — Никакой анестезии, — бросает мужчине в маске.

Когда на одной чаше весов жизнь твоего ребёнка, а на другой годы пребывания любимого человека в тюрьме, сделать выбор очень сложно. Наверное, логичнее выбрать второе, ведь за восемь лет можно настрогать кучу детей. Но вопрос: логичнее для кого?

Для меня этот малыш, который, по факту, всего лишь эмбрион, стал очень дорог за кратчайший срок. Не знаю, как объяснить, может, это материнский инстинкт проснулся, но я обязана его защитить. Возможно, меня поймут только мамочки, и мне плевать, что бы сказали люди, я не позволю навредить малышу у меня под сердцем, чего бы мне это ни стоило. Почему-то верю, что Давид понял бы и был бы на моей стороне, если бы встал вопрос, что он выберет: ребёнка или свободу.

Мы обязательно поговорим, и я скажу, что у меня не было другого решения. Он хороший, он поймёт и скажет, что я сделала правильный выбор.

Чтобы у меня не возникло желания «делать глупости», по словам Воронцова-старшего, меня оставили в той же комнате, где я очнулась. По сути, я в плену до суда, и самое страшное, что эти люди — чудовища, и я не знаю, что будет после. Нет никаких гарантий, что меня не прикончат, когда получат от меня, что им нужно.

Стараюсь меньше думать и накручивать себя, чтобы не навредить ребёнку. Вроде как нервничать нельзя, но получается плохо. Разве можно быть спокойной, когда ты в одном доме с уродами, которые ради своих целей готовы сделать тебе аборт в антисанитарных условиях.

За время, проведённое в этом помещении, я поняла, что окно фальшивое. Стёкла просто заклеены плёнкой с изображением зелёного сада.

— Нравится? Это моя идея была, — заявил Ворон с гордостью.

Комната наводит ледяной ужас, если осмотреть её внимательнее. Вся мебель металлическая, за исключением старого дивана, на котором я иногда сплю, чтобы восполнить силы. Возникла мысль, что это пыточная, учитывая стул и стол с ремнями. Ещё здесь есть огромный шкаф, куда тот врач запихнул свой чемодан, но он закрыт на замок. Однако, почему-то уверена, что там всякие жуткие инструменты для пыток, как показывают в кино. Или я сошла с ума и надумываю, потому что понятия не имею, сколько уже здесь нахожусь.

Забравшись с ногами на диван, я смотрю в стену, стараясь не разреветься в очередной раз. От постоянных слёз я уже похожа на азиатку, ощущаю на физическом уровне, насколько опухли глаза. Голова болит, не переставая, словно по ней бьют каждый день, а сердце сжимается, едва вспоминаю, что мне нужно сделать. Мои показания против него убьют его, предательство для моего Давида равно смерти.

— Боже, — выдыхаю, опустив голову на колени, но в этот же момент слышу, как открывается дверь.

— Добрый день, Алёна, — раздаётся голос Воронцова-старшего.

Его я с того дня не видела, и меня пугает, что он пришёл, но, подняв голову, вижу, что у него в руках поднос с моим обедом… или ужином… а то и завтраком, непонятно.

— Вот же чёрт! — морщится, посмотрев на меня. — Это не дело, девочка, — мотает головой и, поставив ношу на маленький столик, на котором некоторое время назад были врачебные инструменты, толкает его в мою сторону. — Что с лицом? — спрашивает, опершись поясницей о высокий стол, похожий на те, что стоят в моргах.

— Да даже не знаю, — изображаю удивление.

— Язвишь, — хмыкает, скрещивая руки на груди.

Предпочитаю молчать, эмоции переполняют, и они такие разные, что не знаю, что изо рта вырвется.

— Не отравлено? — киваю на поднос, откуда доносится аромат куриного супа и запечённого мяса.

— Нет смысла, — мотает головой, и я, помедлив несколько секунд, тяну столик к себе и осматриваю содержимое. — В официанты заделались? — поднимаю взгляд на него и отталкиваю еду от себя, не собираясь есть при нём.

— А ты дерзкой стала? — прищуривается, скривив губы.

— Знаю, что не тронете, — пожимаю плечами и отворачиваюсь.

— До суда, — бросает то, о чём я не так давно думала.

— И потом тоже, как только выйду из зала суда, обращусь к отцу Давида… — не успеваю договорить, как мужчина разражается громким смехом.

— Нахрена ты ему сдалась? — задаёт вопрос таким тоном, словно я дворняжка, претендующая на полцарства. — Грозному плевать на всех, он всегда был только для себя.

— Неправда, у него жена и дочь, и Давид ему дорог, — вру со злости, я ведь понятия не имею, любит ли Тимур Айдарович кого-то или нет.

— Жена и дочь, — повторяет, подняв взгляд к потолку. — Женился он, потому что в карты проиграл.

— Что? Бред какой-то, — фыркаю, не видя связи.

— Бред, согласен, но факт, — произносит и пару секунд осматривает меня. — У богатых свои причуды, слышала это выражение?

— Слышала, — бурчу в ответ.

— Так вот, мы часто собираемся и играем ради удовольствия. В один день в зал клуба, где мы собирались, пробрался малец, ну, паренёк лет двадцати пяти, — начинает рассказывать, глядя в пустоту, словно вспоминает тот вечер. — Заявил, что он чемпион мирового турнира по покеру и сделает Грозного в два счёта. Мы все громко засмеялись, но Тимур принял вызов, а когда встал вопрос, что на кону, пацан сказал, что одно желание в пределах разумного. Как думаешь, что это было?

— Что-то извращённое, наверное, — вздыхаю лениво, но совру, если скажу, что не хочу дослушать.

— В каком-то смысле, — качает головой и продолжает. — Конечно, парень выиграл и озвучил, чего он хочет. А хотел он, чтобы Грозный вытащил из своего же борделя девку, сестру чемпиона, и женился на ней, — заканчивает, и я не знаю, смеяться или сдержаться.

— Глупость какая-то, — восклицаю, не веря всему этому, но понимая, что мужчина в возрасте не станет выдумывать такие сказки.

— Карточный долг — это святое, девочка, — проговаривает, подавшись немного вперёд.

— А ребёнок? — спрашиваю, зная, что у Давида есть сестра, которую он очень любит.

— Ну, Тимур разводиться не спешил, видимо понравилось, как сосёт шлюшка, — ржёт Воронцов-старший. — А ребёнок… наверное, решил к старости лет грехи замаливать, первого ведь он выкинул, — смотрит на меня, явно намекая на Давида.

— В молодости все делают глупости, — какого-то чёрта говорю, почему-то решая защищать дедушку моего малыша. — И хорошо, что осознал, пусть и через годы…

— Какая ты наивная, — вздыхает мужчина. — У него руки по локоть в крови, и он ничем не брезговал в своё время, шёл к цели, не разбирая, кто перед ним, — мужик, женщина, дети.

— Вам-то откуда знать? — фыркаю, и думаю, что он меня пугает, чтобы я не побежала за помощью.

— Дура, — цокает языком. — Когда София пришла к Тимуру, я был с ним за одним столом. Испуганная и наивная, такая же, как ты, девушка, сообщила ему, что ждёт от него ребёнка. И как он отреагировал? — вопросительно глядит на меня, но я только пожимаю плечами. — Выкинул её на улицу, раздетую, в марте месяце и бросил в неё копейками.

— Врёте, — мотаю головой, потому что я знаю эту историю, и она совсем другая.

— Зачем мне это? Скажи спасибо, что глаза тебе открываю, подумай, прежде чем связаться с этой семейкой, — совет из его уст звучит смешно и тупо, учитывая, что он ничем не лучше. — Не факт, что Грозный-младший не выкинет тебя так же, как папаша выкинул его мать…

— Давид не такой! — восклицаю, вставая на защиту.

— Ну да, а ведёт себя точно как Тимур в молодости, — отрывает свою задницу от стола, выпрямившись во весь рост. — Суд через два дня, ты должна выглядеть нормально, а не как монгол…

— А что потом? — решаю прощупать почву.

— Потом? — задумывается на секунду. — Мне от тебя нужны только показания, а если решишь кому-то рассказать, что была у меня в гостях… это будет плохое решение. А вот Тимур тебя убьёт, и не потому, что есть дело до сына, а потому что он привык убирать тех, кто хоть как-то ему насолил. А благодаря тебе его фамилию теперь будут связывать с тюрягой, — договаривает и покидает комнату, оставляя меня вариться в этом котле.

Аля

Меня не отпустили до самого суда, и даже когда этот день пришёл, я оставалась сидеть в машине с двумя вооружёнными охранниками, пока не настал мой час.

— Не вздумай что-нибудь выкинуть, у меня приказ прострелить тебе голову при любой малейшей ошибке, — заявил один из моих надзирателей, получив сообщение выпустить меня.

Я понимающе кивнула, не в силах вымолвить хоть слово. Мне через пять минут предстоит предать любимого человека, и я не могу справиться с нервами и непрошенными слезами. Нельзя плакать! Надо продержаться несколько минут, а потом всё решу, плевать, что Воронцов говорил, я всё равно пойду к отцу Давида.

— Одно лишнее слово, и зал суда будет последним, что ты увидишь, — стоящий у дверей зала полицейский зашипел мне на ухо, пока ждала, что меня вызовут.

Вытаращила глаза на него, удивлённая тем, что у Воронцовых везде свои люди есть и за мной хорошо следят.

— Он не сядет, но и ты жить не будешь, а первым сдохнет твой отпрыск, — добавляет мужчина с усами, сверкнув лезвием ножа из-под рукава кителя.

На инстинктах накрываю плоский живот, подбираясь от страха и молясь, чтобы меня наконец вызвали и всё это закончилось, иначе я потеряю ребёнка от стольких нервов.

Вот честное слово, не была бы беременна, не боялась бы так. Плюнула бы на всё и в самом зале суда сказала всё, как есть. Про похищение, плен и угрозы. И даже если бы меня зарезали, не жалела бы ни секунды. Но малыша не могу подвергать опасности, и, уверена, Давид был бы на моей стороне и сам бы велел дать показания против него. Правда, если бы он был в курсе всего этого, он решил всё по-другому, и все те, кто мне угрожал, пожалели бы об этом.

Но если бы, да кабы… все не так, и, если я хочу сохранить этого ребёнка, мне придётся предать его отца.

Чего мне стоило сказать все те слова про Давида перед судом, одному богу известно. Каждое слово как лезвие ножа, резало по живому, оставляя глубокие кровоточащие раны. И как я выдержала его крики в мою сторону тоже понятия не имею, думала только о малыше, стараясь абстрагироваться от всего.

А он кричал, и пусть был в гневе, но я слышала, кожей ощущала боль в его голосе. Не знаю, как не заплакала, как смогла оставаться холодной, понимая, что причиняю ему ещё большую боль. Мысленно молила его простить, пока у самой сердце крошилось.

И вот прозвучал приговор, и когда я услышала, что ему дали один год, выдохнула с таким облегчением, что губ даже лёгкая улыбка коснулась. Год — это ни о чём, это не восемь лет, и когда он выйдет, ребёночек наш будет ещё маленький, и он не много потеряет. Господи, спасибо тебе, что всё так, а не хуже.

Люди собирались на выход, а я сидела и выравнивала дыхание, пока в мой локоть не впились чьи-то руки и меня грубо подняли на ноги.

— А ну пошли, тварь, — процедил сквозь зубы Тимур Айдарович и потащил меня на выход.

Я шла, не сопротивляясь, ведь сама хотела поговорить и пропустила мимо ушей его оскорбление, его тоже можно понять. Когда вышли из зала суда, словно в замедленной съёмке столкнулась глазами сначала с угрожавшим мне полицейским, затем с тяжёлым взглядом Воронцова, обещающим мне все кары небесные, если рот открою.

— Знаешь, как поступали с предателями в девяностых? — спрашивает отец Давида, прижав меня к стене в коридоре. — Лес, лопата, могила, — я уже поняла, что он далеко не законопослушный гражданин, но чтобы угрожать девчонке, годившейся ему в дочери, в месте, где куча представителей власти, — просто сцена из какого-нибудь фильма. — За сына заживо закопаю, чтобы умирала медленно и в муках.

— Послушайте… — попыталась я что-то сказать, но он так сильно сжал мой локоть, что я чуть не взвыла от боли.

— Это ты послушай, — ткнув в меня пальцем, наклонился к моему лицу. — Я таких, как ты, за свою жизнь немало видел. Приезжаете из своих деревень и ложитесь под того, у кого кошелёк тяжелее. Что, Воронцовы оказались богаче?

— Мне не нужны деньги, я не могла…

— Врать мне не надо! — снова прерывает. — Разорвал бы тебя на куски голыми руками, но не здесь. А предателей нужно уничтожать сразу, — добавил с ненавистью. — Предал раз, предаст и второй, — подошедший к нам адвокат Давида спас меня, даже не подозревая об этом, и я, воспользовавшись заминкой, трусливо сбежала.

Бежала без оглядки, заливаясь слезами и оборачиваясь назад, боясь, что за мной гонится не только Тимур Айдарович, но и Воронцовы, однако никого не было видно, наверное, думали, что и так найдут. Ноги уже не держали, и на свой страх и риск я остановилась и присела на выступ какого-то забора.

— Что мне делать? — спросила в пустоту, закрыв лицо руками.

Грозный-старший явно настроен серьёзно, да и Воронцовым не верю, не оставят они свидетеля в живых. Я правда надеялась, что вернусь в квартиру Давида, и будем ждать его с малышом дома. При первой же возможность пойду к нему на свидание и всё расскажу, чтобы он понял, что выбора у меня не было, я защищала нашего ребёнка. Чтобы он знал, что мы его любим и будем ждать.

Но что теперь? Тимур Айдарович даже слушать не стал и точно не поверит, у меня никаких доказательств, что была в плену, нет. Воронцовы не дураки, связывать меня больше не стали, и мало того, тот врач приходил регулярно и мазал следы от ремней мазью, чтобы они исчезли до дня Х.

— Деточка, ты в порядке? — раздаётся голос старушки, остановившейся возле меня.

— Да, всё нормально, — вымученно улыбнулась.

— Не стоит плакать, — протянула мне платочек. — Что бы ни случилось, выход есть всегда, — мягко погладила меня по плечу и пошла дальше.

Она была права, слезами делу не поможешь. Открыв кошелёк, посчитала деньги и встала. Я прошла всё это не для того, чтобы сейчас расклеиться. Воронцов и Тимур Айдарович вступились за своих сыновей и ничем не брезговали, а я защищаю своего ребёнка. Вытерев влажные дорожки с лица, пошла в сторону вокзала. Есть одно место, где мне помогут.

Купила билет на ближайший поезд, и восемь часов спустя стою на вокзале в столице. Набираю номер единственного человека, которого знаю в этом огромном городе.

— Слушаю, — раздаётся в трубке после долгих гудков.

— Тёть Марин, это Аля, — проговариваю дрожащим голосом.

— Алечка, как неожиданно. Как ты? Как учёба? — спрашивает женщина, которая в моём детстве была мне как старшая сестра.

— Я… — замолкаю и не получается сдержать всхлип.

— Аля? — вопросительно обращается ко мне Марина.

— Можно мне к тебе приехать? — спрашиваю, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не заплакать.

Чувствую себя такой одинокой, что саму себя жалко.

— Конечно, можно, девочка моя, — тут же отвечает. — Бери билет прямо сейчас, потом сообщи мне время прилёта…

— Я… уже здесь, — говорю и губы от нервов прикусываю.

— Как? Где здесь? — спрашивает обеспокоенным тоном.

— В чём дело? — слышу отдалённый мужской голос.

— Аля, где ты? — снова задаёт вопрос уже более ровно.

— На Ленинградском вокзале, — говорю и отхожу к стене, чтобы не мешать прохожим.

— Господи, почему ты заранее не сообщила? Ладно, бери такси и сейчас же ко мне, — строго бросает и диктует адрес.

Найти такси на вокзале труда не составило, проблема в цене, но сил нет ходить от машины к машине в поисках, и просто села, сказав водителю, куда мне надо. Ехали вроде не долго, или это просто после поезда мне дорога кажется короткой. А едва я увидела родного человека и оказалась в тёплых объятиях, как разрыдалась, словно ребёнок.

Марина почти вырастила меня на пару с её подругой Катей. Они жили рядом с нами, и родители, работающие с утра до ночи, оставляли нас с сестрой на их попечительство.

— Алечка, милая, что с тобой случилось? — спрашивает, гладя меня по волосам.

— Я… я беременна, — всхлипываю, выпалив то, что беспокоит больше всего.

— Разве это повод так убиваться? — чуть отстраняется и, посмотрев на меня, вытирает дорожки слёз с моего лица. — Что такое? Отец ребёнка бросил? На аборт отправил?

Я отчаянно мотаю головой и снова громко всхлипываю, собираясь с мыслями и понимая, что скрывать хоть что-то нет смысла. Это как у врача, нужно сказать обо всём, что болит, чтобы он мог тебе помочь, а я к ней приехала за помощью.

— Он… он меня ненавидит, — отвечаю и, кажется, только сейчас это осознаю. — И он меня убьёт, потому что я отправила его в тюрьму, — добавляю, вспоминая, как он кричал мне в зале суда, чтобы бежала подальше от него.

Марина не стала задавать больше вопросов и, сказав, что мне нужно успокоиться и поспать, а все вопросы завтра, выдала мне комнату и пижаму. На удивление, уснула я мгновенно, наверное, после стольких дней в плену, где боялась глаза сомкнуть, сейчас почувствовала себя в безопасности.

А проснувшись, побежала в ванную, малышу что-то не понравилось, и вынудил обняться с белым другом. Умывшись и поморщившись от вида своего бледного лица, пошла на поиски хозяев дома. Чувствую я себя отвратительно, нет, спала хорошо, но слабость в теле дикая. И на душе неспокойно, стоит вспомнить лицо Давида, как сердце пускается вскачь.

— Нужно просто с ней поговорить спокойно и убедить, что сейчас важнее всего ребёнок, — доносится до моих ушей, когда приближаюсь к кухне.

— Я знаю, — обозначаю своё присутствие. — Простите, что… свалилась вам на голову, — бормочу, глаза в пол опускаю и руки заламываю от неловкости.

— Алечка, что ты такое говоришь? — вырвавшись из объятий мужчины, Марина подходит ко мне. — Я рада, что ты приехала, — обнимает крепко, подтверждая свои слова. — Не вздумай плакать опять, подумай о малыше, — гладит меня по волосам.

— Я только о нём и думаю, — шмыгаю и нервно тру лоб, думая, что можно делиться всеми подробностями моей ситуации. — Ради него я пошла против Давида, — всхлип срывается сам собой, и я прикусываю губы до крови.

— Всё, поговорим, когда ты будешь готова, — успокаивающе произносит. — Садись, тебе нужны силы, — подталкивает к столу.

— Вы точно не родственники? — слышу голос Макара, как представили мне его вчера.

— Что? — непонимающе смотрит на него Марина.

— Вы очень похожи, будто… мать и дочь, — задумчиво проговаривает. — Я чего-то о тебе не знаю? — шутливо спрашивает, заставляя нас улыбнуться.

— Когда, по-твоему, я её родила? В одиннадцать лет? Или я выгляжу настолько старой? — прищуривается, и Макар тут же поднимает руки в сдающемся жесте.

— Ты прекрасна, а я пошёл будить Маришу, — спешно проговаривает и покидает кухню.

— Вы такая хорошая пара, — вымученно улыбаюсь. — Не знала, что у тебя новый мужчина.

— Я тебе больше скажу, он мой муж, — припечатывает, сев напротив меня и разливая чай по кружкам.

— Ого, — удивлённо глаза округляю. — Как? Когда ты успела?

— Это долгая история, — отмахивается. — Обязательно расскажу.

— Мама! — кричит детский голосок и, повернувшись, вижу девчушку с тёмными волосами. Она быстро бежит к Марине, чтобы через минуту оказаться на её коленях, прижатой к груди.

— Доброе утро, пуговка, — расплывается в тёплой улыбке, пока я смотрю на них, вытаращив глаза.

Ребёнку на вид лет шесть-семь, и я точно знаю, что у Марины нет детей. Но почему эта милая девочка называет её матерью?

— Мама? — шёпотом спрашиваю.

— Это тоже часть истории, — усмехается в ответ. — Давайте завтракать, пока блины окончательно не остыли.

— Мариша, садись на свой стул и дай маме тоже поесть, — обращается мужчина к девочке, и она, разомкнув объятия, позволяет Марине усадить её на соседний стул, на котором лежит специальная подушка, чтобы она доставала.

— Привет, а ты кто? — с интересом смотрит на меня.

— Я Аля, а ты тоже Марина, да? — расплываюсь в улыбке, она очень милая.

— Да, как мама, — гордо заявляет, и я замечаю, как Марина вытирает уголки глаз. — А ты сестра мамы? — продолжает задавать вопросы, свернув блин в трубочку и отправляя его в рот.

— Нет, я… её соседка, — улыбка так и не сходит с моего лица, за последнюю неделю это впервые, когда я испытываю позитивные эмоции.

— Как? Я тебя раньше не видела, или ты здесь живёшь? Почему раньше к нам не приходила?..

— Мариша, дай Але поесть, — спокойно говорит Макар.

— Да вы что, ничего страшного, — вставляю я, девочка никак мне не досаждает. — Она очень милая.

— Пока на голову не села, — кивает Макар.

— Аля, поешь чего-нибудь, иначе из-за стола не выйдешь, — строго обращается ко мне Марина.

Аппетита никакого, меня всё ещё подташнивает, но я заставляю себя поесть, думая только о малыше.

— Ты поедешь с нами? — не замолкает Мариша.

— Куда? — с интересом смотрю на девчушку.

— Мы едем к маме в деревню, — отвечает, и я тут же бросаю испуганный взгляд на Марину.

— Ты едешь домой? — голос дрожит, подбородок трясётся.

— Да, мы планировали, — кивает в ответ.

— Пожалуйста, не говори родителям, — жалобно прошу, чувствуя ком в горле.

Мои родители даже не знают о Давиде, а тут столько всего произошло, что в двух словах не объяснишь. И мне совершенно точно не хочется их волновать, у них свои дела, папа до сих пор на лечении.

— Я и не собиралась, — мотает головой, и я выдыхаю.

— Папа… он меня не простит, — всхлипываю, с трудом сдерживаясь от рыданий. — И мама тоже, — тише добавляю.

Они нас по-другому воспитывали, всегда твердили, что семья — это важно, и нужно к этому очень тщательно подходить, чтобы было как у них — раз и на всю жизнь. Ещё папа старой закалки, и детей вне брака не приемлет. А тут я рожать собралась в свои двадцать, ещё и отец ребёнка в тюрьме. И плевать ему, что я его туда отправила, даже знаю, что он скажет: если полиция им заинтересовалась, значит есть грехи у него.

— Мариша, идём чистить зубы, — обращается к дочери Макар и они с девочкой уходят из кухни.

— Ты хочешь скрыть от родителей беременность? А учёба? Да и потом, если беременность на расстоянии можно утаить, то наличие внука вряд ли. Или, подожди, — хмурится, внимательно меня изучая. — Ты… собираешься отдать ребёнка?..

— Нет, — тут же мотаю головой.

Я пошла на предательство ради этого ребёнка и никогда никому его не отдам.

— Я, правда, не думала, что будет дальше, — опускаю голову и глубоко вдыхаю, понятия не имея, как дальше жить. — Я очень боюсь. У отца Давида очень серьёзные связи, и они не совсем… законопослушные граждане. То, что я сделала… они не простят, такое никто не простит. Я предала его, ради нашего ребёнка. И мне страшно, что меня… убьют.

— Ты не преувеличиваешь? — спрашивает нахмурившись.

— Нет, поверь мне, я многое слышала и на семьдесят процентов уверена, что этот человек способен на многое. К тому же, он мне открытым текстом угрожал, — отвечаю, утаив о том, что возможно за мной придут и Воронцовы. Зачем им лишний свидетель?! — Если они узнают о моей беременности, то, скорее всего, не тронут, пока не рожу, а потом… в лучшем случае просто заберут ребёнка. В худшем… заберут, а от меня избавятся, — говорю то, что пришло в голову вчера по пути сюда.

Тимур Айдарович ведь решил родить дочь и заботится о сыне, а значит, есть риск, что внук ему тоже будет нужен.

— Господи, Аля, во что ты влезла? — повышает голос, как в детстве, когда я что-то вытворяла.

— Я просто полюбила не того, — горько усмехаюсь, но по правде так не думаю.

Знаю, какой Давид на самом деле, но не могу забыть, каким он может быть, если ему на хвост наступить.

— Ладно, — выдыхает. — Не переживай, мы что-нибудь придумаем.

Пару минут мы сидели в тишине, каждая думая о своём, после чего Марина дала мне кое-какие свои вещи и отправила расслабиться в ванную. Громко сказано, конечно, расслабиться я, наверное, долгое время не смогу. Но привести себя в порядок и придать цвет лицу, чтобы не быть похожей на полумёртвую, мне не помешает.

— Если ты не хочешь проблем, а они могут быть… — слышу голос Марины, когда выхожу из ванной комнаты.

— Не говори глупостей, мы поможем, я позвоню Денису, уж с его связями… — перебивает её мужчина.

— Спасибо, мне и правда лучше, — захожу в гостиную, чтобы не стоять и не слушать чужие разговоры.

— Так-то лучше, — улыбается так мягко, что я понимаю, — пришла, куда нужно. — Мы сейчас поедем в клинику, пусть тебя осмотрит врач…

— Нет! Нет! — протестую чуть ли не криком. — Если они пробьют, выяснят, где я…

— Не переживай, осмотр будет неофициальный, — вклинивается в разговор Макар. — Поедем к Денису, останешься у них, пока мы не вернёмся, а дальше придумаем, — уверенно заявляет, и я ничего не говорю, потому что есть ощущение — этот человек слов на ветер не бросает.

Час спустя мы добираемся до клиники, и не какой-то там, а частного учреждения Макара. Мужчина договаривается с одним врачом и меня отправляют на консультацию.

Едва оказываюсь на гинекологическом кресле, как начинаю трястись от страха. Перед глазами всплывает полупустая комната, Воронцовы, мужчина в медицинской маске и страшные инструменты на металлическом столе.

— Небольшое истощение, повышенное давление и нарушение сердечного ритма. Вам, девушка, нужен покой и отдых, — заключает врач, проведя все обследования. — Организм молодой, но… — делает паузу, и у меня сердце начинает колотиться. — Нервничать вам категорически нельзя, в первом триместре самый большой риск выкидыша, и лучше себя беречь, — мне остаётся только кивать в ответ.

Не нервничать будет сложно, когда все мысли о Давиде, сидящем сейчас за решёткой по моей вине.

— Макар, может, нам отложить поездку? — спрашивает Марина, когда мы уже выезжаем с парковки.

За короткий срок пребывания с этими людьми, я успела понять, что Макар состоятельный человек. Своя клиника в столице, и не простая, а с основным уклоном на пластическую хирургию. У него есть охрана, которая едет за нами на другой машине, ещё один из них выполняет и роль водителя машины, в которой мы находимся.

— Нет, что вы, я не хочу нарушать ваши планы, — тут же вставляю я, чувствуя вину за вторжение в их личное пространство.

— Мне самой не по себе, что придётся тебя оставить, — отвечает Марина, прижимая к себе Маришу, которая тихо сидит рядом и смотрит мультики в телефоне.

— Я буду в порядке, отдохну и заодно подумаю над своим будущим, — отвечаю спокойно, мысленно обещая себе не подвергать ребёнка и себя опасности.

Врач напугал меня. Не специально, конечно, он говорил всё по делу, это я насторожилась. Я переступила через наши с Давидом отношения, предала отца своего ребёнка и сбежала в другой город от двух угрожающих мне людей ради крошки под сердцем. Слишком многое прошла, чтобы сейчас подвергать риску и его, и себя.

— Хорошо, — соглашается Марина. — Мы пробудем у родителей три дня вместе с дорогой, а ты останешься у Кати, помнишь ведь её?

— Конечно помню, вы вместе со мной нянчились, — улыбаюсь, так как в памяти тут же всплывают воспоминания о наших совместных буднях.

— Ну вот и хорошо, она несколько дней назад родила, заодно проведёт тебе курс молодой мамочки, — проговаривает Марина. — Сейчас мы заедем в торговый центр, купим тебе витамины и кое-какие вещи…

— Не стоит…

— Это не обсуждается, ты приехала налегке…

— Тёть Марин, мне уже неудобно, — смущённо проговариваю, получая нахмуренный взгляд в ответ.

— Во-первых, какая я тебе тётя? Я всего лишь на одиннадцать лет тебя старше. А во-вторых, не перечь мне, — ставит точку, и я захлопываю рот, решая не спорить с ней, всё равно дело бесполезное.

В торговом центре мы проводим пару часов, они покупают подарки родственникам, а мне кучу одежды, витамины и всё необходимое. Маленькая Марина выбрала себе розовую тетрадку с единорожком и разноцветные ручки. А потом мы едем в какой-то очень крутой посёлок, такие выводы я делаю, отметив пост охраны на входе и роскошные дома.

Особняк Кати словно из какого-то журнала про сильных мира сего. Всё современно, со вкусом и везде чувствуется ценность вещей. Она встречает меня широкими объятиями и любовью. В отличие от Марины, которая за словом в карман полезет и, если надо, может и ударить, Катя всегда была более нежной, скромной и милой. Ничего слушать не стала, сказав, что сначала садимся за стол и только потом всё обсудим. Денис, муж Кати, мечта домохозяек, собственно, Макар такой же. Они оба высокие, атлетически сложенные, с уверенными взглядами, и почему-то, смотришь на них, и иногда холод пробирает.

К слову, Дениса я знаю, он родился и жил в нашем захолустье. Они с Катей ещё тогда встречались, но потом он уехал вместе с родителями, а Катьку оставил беременной, и её родители, не дай бог кому таких, заставили её выйти замуж за урода, который поднимал на неё руку. В общем, у всех свои проблемы, только разные. Главное, что всё у всех хорошо, и пройденный путь в конце привёл к обретению счастья. Надеюсь, у меня тоже всё будет хорошо.

— Можно мы пойдём в мою комнату? — спрашивает сын Кати и Дениса.

— Если всё доели, — отвечает ему Денис и смотрит на пустые тарелки детей.

— Доели, — кивает Егорка, выйдя из-за стола. — Пошли, — берёт Маришку на руки и, спустив со стула, хватает её за руку и ведёт наверх.

— Кажется, мы породнимся, — усмехается Денис.

— Попридержи коней, — цедит сквозь зубы Макар.

— Они милые, — вставляю я с улыбкой.

— Да, это так, — улыбается Катя, качая люльку, в которой спит крошечная девочка. — Так что у вас случилось? — спрашивает серьёзным тоном.

— Эм… я беременна, — отвечает Марина, заставляя всех выпучить глаза на неё, в том числе меня.

— О господи!

— Правда?

Бросаем мы с Катей одновременно.

— Узнали три часа назад, — кивает Марина, и Катя тут же кидается на неё с объятиями, а я лишь скромно её поздравляю.

Прикусываю щеку изнутри, сдерживая слёзы из-за того, что я толком не смогла порадоваться своей беременности. У меня не было возможности сидеть с любимым за столом и преподнести ему эту новость как-то красиво. Мы не успели пожениться, не поговорили, не объяснились.

— Ещё одна девочка? — усмехается Денис. — Ювелир, — смотрит на Макара.

— Завидуй молча, — фыркает тот в ответ.

— Чему? — хмыкает. — Ладно, это всё хорошо, поздравляю вас, но, вроде, был другой вопрос, — меняет тему и переводит взгляд на меня.

— Да, — кивает Марина и тоже поворачивается, а мне так неловко, что дёрнула четырёх людей, что щёки начинают гореть.

Пока Марина коротко рассказывает, зачем я тревожу всех, мне так стыдно, что глаз от тарелки не поднимаю. Что-то не подумала, что у них могут быть проблемы из-за меня. С такими, как Воронцов и Грозный-старший, не шутят, хотя, младший Грозный при желании тоже может многое натворить.

— Ты говорила, что не хочешь, чтобы кто-то знал о твоей беременности? — возвращает из мыслей Макар.

— Да, я боюсь, что ребёнка отберут, — киваю, и в слух эта фраза звучит ещё страшнее.

Тимур Айдарович, если узнает, точно так сделает, он ведь пытается наладить отношения с сыном, а забота о внуке и избавление от предательницы будет очень большим плюсом к его карме.

— Ты что-нибудь знаешь про этого Грозного? — смотрит Макар на Дениса.

— Знаю, — сухо отвечает, и посмотрев на него, вижу по выражению лица: то, что знает, далеко не хорошее.

— Есть у меня идея, но не знаю, хорошая ли, — привлекает к себе внимание всех присутствующих Макар.

— Излагай, — лениво бросает Денис.

— Раз уж так получилось, что сроки беременностей у вас с Мариной совпадают, — проговаривает, но я пока не могу понять, к чему он. — Я могу устроить так, что твою беременность будет вести хороший врач, естественно, неофициально, а когда родишь, запишем ребёнка на Марину.

— Типа двойняшки? — задаёт вопрос Марина.

— Именно, — кивает её муж.

— Я не знаю, как это, родить и отдать, — влезает Катя осуждающим тоном и бросает взгляд на спящую дочь.

— Не надо никого и никуда отдавать, — мотает головой Макар. — Алёна будет рядом с малышом, но официально это будет наш с Мариной ребёнок, — поясняет. — Как по мне, это хороший вариант скрыть его от отца. Ну или другие варианты…

— Смена документов, — вставляет Денис. — Но это значит, что ты исчезаешь. Родителей не навещаешь, в университет не возвращаешься и вообще уезжаешь к чёрту на кулички, — проговаривает и смотрит на меня так серьёзно, что я даже поежилась. — Я думаю, мой вариант лучше, если ты боишься Грозного и не хочешь больше с ним пересекаться. Только скрываться придётся всю жизнь.

— А можно поменять документы, но остаться в Москве? — спрашиваю, с досадой осознавая, что сама не знаю, что делать. — Мне скрываться нужно в любом случае, я правильно понимаю?

— Ну, да, — пожимает плечами Денис.

— Но, выходит, если запишем моего ребёнка на вас, — смотрю на Макара. — Если со мной что-то случится, мой малыш будет в безопасности, а если я уеду с ребёнком, и меня всё равно найдут, он окажется в лучшем случае в руках Давида, в худшем — у его отца, который неизвестно что сделает с внуком от провинциалки, — размышляю и расставляю всё по полкам вслух, потому что я не могу знать, на что способен Тимур Айдарович.

Он может заботиться о внуке или сбагрить его в детский дом, от сына ведь он когда-то избавился.

— Ну да, — повторяет Денис.

— Тогда я согласна на предложение Макара, — уверенно заявляю, решив, что главнее всего обезопасить ребёнка, а бегать всю жизнь как минимум глупо. — Сменить документы… не вижу в этом смысла, если Давид, точнее, когда он начнёт меня искать, другое имя меня не спасёт, — добавляю и смотрю в пустоту, уплывая отсюда.

Зачем это делать, если я надеюсь на мирный разговор и выяснение отношений? Вообще, подожду некоторое время и поеду обратно, попробую пройти к Давиду на свидание и объяснить всё. Но пока ничего не ясно, мне нужно беречь своего малыша.

— Значит, решёно, — кивает Макар. — Нам пора, нужно вещи собрать, — встает на ноги и помогает жене подняться. — Ты здесь в безопасности, — обращается ко мне.

— Я знаю, спасибо, — смущённо отвечаю и так же поднимаюсь из-за стола.

Марина подходит ко мне, обнимает и говорит на ухо, что я сильная и всё у меня будет хорошо, кивнув, вымученно улыбаюсь ей в ответ.

— Посмотришь за Дариной? Мы проводим, — спрашивает меня Катя.

— Конечно, — говорю и подхожу к люльке на колёсах. — Привет, красавица, — шепчу и аккуратно беру крошечную ручку в свою.

Какая она маленькая и кажется такой хрупкой, что страшно её трогать, но очень милая. Интересно, кто у меня под сердцем, мальчик или девочка?!

— Главное, чтобы ты был здоровым, мама уже очень сильно тебя любит, — шепчу одними губами, поглаживая свой ещё плоский живот.

Через какое-то время, когда всё было решено, и вроде я была в относительной безопасности, я поняла, что страшнее всего не Грозные и Воронцовы, а слова врача: «Вам лучше лечь в больницу».

Как-то ночью мне снилось, что Воронцов спелся с Тимуром Айдаровичем, и они вместе пришли за мной. Сначала они избавили меня от ребёнка самым варварским способом — разрезав живот, словно животному, — а потом закопали в лесу вместе с малышом. Мне стало плохо, и я даже не сразу поняла — во сне или наяву. Жуткая боль внизу живота и кровотечение заставили подорваться, доковылять до спальни Марины и попросить помощи.

— Сильный стресс и недостаток прогестерона, есть большой риск выкидыша, лучше быть под нашим наблюдением, — заявил врач.

Сама понимала, что в этом моя вина, из-за того, что я так боюсь, накручиваю себя в сто раз сильнее, это вредит моему малышу. Мысленно приказала успокоиться, оставить всё позади и думать только о ребёнке.

Токсикоз был ужасным периодом, я не то что есть не могла, меня от одного только запаха выворачивало. За три месяца превратилась в тростинку, лежала под капельницами, молила всех богов беречь моего ребёнка и проклинала всех виновных, доводивших меня до такого состояния.

Речи о свидании с Давидом не шло, мне категорически запретили длинные дороги и тем более самолёт, если я хочу родить здорового ребёнка. Месяцу к пятому мне стало намного лучше, я начала хорошо питаться, токсикоз испарился, и угрозы выкидыша не было, но обследования я проходила чаще, чем любая беременная девушка.

Потом, когда живот стал таким, что я ходила как пингвин по льду, мне уже было страшно ехать так далеко, и решила, что будет, как будет. Страх, что за мной придут, уже был не так велик, да и сил у меня прибавилось. Малыш в моём животе был моим миром, и я точно знала, что порву любого, кто потянет грязные руки к нему.

Мальчик. У нас с Давидом родится сын. Богатырь, судя по огромному животу. Толкается, как футболист, иногда спать невозможно, всю ночь пинает, и я с ним разговариваю. Говорю, как сильно люблю, и что папа его тоже любит, просто ещё не знает об этом. Рассказываю, как мы вернёмся домой и что будем счастливы.

Роды были тяжёлыми, схватки длились восемнадцать часов, и если бы не держащая меня за руку сестра, к слову, единственная из семьи, кто знала о том, что в моей жизни происходит, не знаю, как справилась бы в одиночку.

Она всё же поступила в институт в Москве, как ей и хотелось, и я не могла противиться этому хотя бы потому, что сама на тот момент жила в столице и не знала, как моя жизнь сложится дальше.

Сын у нас родился крупный, так что очень долго после родов я ходила с трудом и не делала резких движений, чтобы швы не разошлись. Но всё это мелочи, вся боль и муки забылись, стоило моему сыночку оказаться на моей груди. Я долго плакала, никак успокоиться не могла, не верила и благодарила небеса и себя, что я это сделала. Выдержала всё и тогда приняла именно такое решение. Нет никого важнее на этом свете, и при всей моей безумной любви к Давиду, он теперь на втором месте. А если он меня не поймёт, значит ему не место в нашей с Даней жизни.

Аля

После требования Давида рассказать, почему наш сын нигде не фигурирует в его отчётах от тех, кто за мной следил, я начала с самого начала. Рассказала то, что пыталась несколько раз, но он слушать не хотел, я была виновата в его глазах, и на этом всё. Зато теперь выслушал, не перебивая, иногда издавая какие-то звериные рыки и сжимая руль до скрипа кожи, курил одну за другой.

Конечно опустила неважные детали, рассказав, как оказалась в плену у Воронцовых и чем именно они мне угрожали, упомянув боязнь притронуться даже к стакану воды, вдруг они туда накрошили таблеток. Сказала, как меня сопровождали в суде, и что даже полицейский у двери зала пригрозил расправой, а вместо ожидаемой помощи от его отца получила новую порцию угроз.

Не стала говорить о своем состоянии, не дурак, сам поймёт, каково было слабой девушке в огромном городе, где ей угрожали, пугали историями из прошлого, а ей нужно было защищать не только себя, но и малыша под сердцем.

Рассказала то, что он должен знать, например, каким образом наш сын по документам вовсе не наш, и что сейчас он в руках надёжных людей, и ему всего хватает, в том числе грудного молока. «Кроме материнских объятий», — стоит этой мысли появиться, как по щекам снова слёзы тоски стекают.

— Ну всё, не реви, нам осталось часа три и доедем, — бросает и тянет руку к моему бедру, но одёргивает её, возвращая на руль. — Данила, — произносит тихо. — Грозный Даниил Давидович, — добавляет с гордостью, и моих губ касается едва заметная улыбка.

Я много раз так обращалась к сыну, особенно, когда он по ночам спать мне не давал. В ответ он так смешно морщил свой лобик, что я таяла от умиления.

— Воронцовы… к моему сыну руки потянули, — дёргает головой, скривив губы, как делает, когда в гневе. — Я до них ещё доберусь, как только границу страны пересекут.

— Не надо, Давид, — со вздохом прошу. — Жизнь всех накажет…

— Оставь эту философскую хрень, я их судьба, — бросает на меня короткий взгляд. — Я обещал прикончить всю семейку ещё год назад.

Я так измотана, что не хочу с ним спорить. Да и, с другой стороны, пусть делает, что хочет, эти люди те ещё мрази. Что отец, что Воронцов-младший, теперь никаких сомнений, что все слухи о Матвее правдивы. Может, я сошла с ума, но у меня есть ребёнок, и мне страшно представить, чтобы мою дочь кто-то изнасиловал, а потом опозорил на весь город, выставив её бешеной фанаткой Ворона, которая всё придумала, чтобы денег срубить.

— Значит, лес, лопата, могила, — заговаривает Давид спустя некоторое время. — Вот же сукин сын, — цедит сквозь зубы. — Мне об этом не сказал, даже о том, что говорил с тобой в суде.

— Это разговором не назовёшь, — веду плечом, и не думая что-то скрывать.

Когда-то я хотела, чтобы Давид наладил отношения с отцом, ведь он единственный родной человек, родитель, в конце концов. Но сейчас я знаю многое, и, честно говоря, мне плевать, как у них всё сложится. Конечно Тимур Айдарович не был мне должен, и с какой-то стороны можно его понять, но он и слушать меня не стал. А если бы дал мне договорить, если бы не стал угрожать с ходу, а нормально спрашивал, мне бы не пришлось никуда ехать. Осталась бы в Питере, возможно, Грозный-старший помог бы, защитил бы от Воронцовых, и Давид узнал бы всё намного раньше, в том числе о сыне.

— Я в ахуе просто, — шумно выпускает воздух сквозь зубы.

— Пожалуйста, при сыне не выражайся, — говорю, повернув голову к нему.

— Он ведь ничего не понимает, — вопросительно бровь выгибает.

— Всё они понимают, — отмахнувшись от него, откидываюсь на спинку сидения, понимая, что чувствую такое облегчение, словно весь этот год я была обмотана тяжёлыми цепями.

Осознаю, что только сейчас на душе легко и на плечи больше ничего не давит. Не думала, что, рассказав всё Давиду, буду испытывать такое расслабление. Всё же, как бы ни скрывала от самой себя, но я чувствую его опору, вижу ту стену, за которой можно спрятаться. И мы женаты, в это я как раз поверить до сих пор не могу. А ещё я не знаю, что будет дальше.

Да, теперь он всё знает, моя вина в этом есть, но не такая значительная, как Давид думал. Но мы уже успели многое натворить за этот короткий срок. Одно знаю точно — он никуда не отпустит. Но я совру, если скажу, что хочу, чтобы отпустил. Я ведь люблю его, и мне хочется домой, туда, где родились наши чувства, где зачали сына и где были счастливы. И мне важно, чтобы у Дани были отец и мать, а Давид будет хорошим отцом, в этом я не сомневаюсь.

Не знаю, когда задремала, но проснулась резко, от бьющих солнечных лучей в лицо. Открыв глаза и осмотревшись, отмечаю, что свернулась калачиком на сидении и заботливо накрыта тонким пледом. Повернув голову к водительскому месту, вижу сосредоточенное лицо Давида, я бы даже сказала, что он чем-то озадачен. Обращает внимание на меня, только когда я шевелюсь, заняв нормальное положение.

— Я взял тебе чай, — произносит коротко, кивнув на подставку между сидениями.

— Спасибо, — отвечаю хриплым ото сна голосом.

Грудь болит, спина ноет, но, судя по пейзажу за окном, мы очень близко, и при понимании этого меня начинает потряхивать от волнения. Я скоро увижу сына, прижму его к своей груди и больше никогда не отпущу, пусть хоть земля напополам треснет.

— Вещей много не бери, всё нужное купим, — говорит, когда сворачиваем на знакомую дорогу к посёлку.

Ничего не отвечаю, меня сейчас не волнуют вещи, пальцы покалывает от нетерпения взять малыша на руки.

— Документы только захвати, — добавляет, и тут я вспоминаю, что по закону у нас никаких прав на ребёнка нет.

— Он записан на других людей, — озвучиваю свои мысли, прикусывая губу.

— Это не твоя забота, я решу за час, — отвечает, и я хмыкаю.

Для него это как два пальца об асфальт, он поженил нас без моего ведома, а уж сына он точно сможет на себя записать. Господи, мы ведь полноценная семья по всем пунктам. Удивительно и страшно, как всё поменялось за каких-то пару недель.

Не о таком я мечтала, но и к чёрту всё, у нас изначально всё было не как у людей. Но разве это важно? Белое платье, официальная церемония, гости… нет, сейчас важнее всего мой сын. Вот ему можно устраивать праздники хоть каждый день, а мне ничего не нужно.

И вообще, не могу знать, как сложится наша жизнь. Давид хотел мести, когда прилетел за мной в Москву, а чего он хочет теперь? Сына забрать? А я? Куда меня денет? Нет, он не станет. Давид понимает, как важно ребёнку расти в полноценной семье. И если придётся жить под одной крышей ради сына, то пусть оно так и будет.

— Я заберу тебя через час, — вырывает из мыслей, и я только сейчас замечаю, что мы стоим у дома Марины.

— Как ты пост охраны прошёл? — вопрос слетает сам с собой.

— Тебя увидели, это всё, что тебя интересует? — прищуривается Давид.

Молчу, спешно расстёгиваю ремень безопасности и, вылетая из машины, несусь к дому, слыша за спиной, как отъезжает автомобиль. Дверь не открывают целую вечность, от нетерпения даже потряхивает.

— Алечка…

— Привет, Лиля, — бросаю и, протискиваясь мимо, бегу в дом, прямиком на второй этаж.

У нужной комнаты почему-то застываю на секунду, глубоко вдыхаю и толкаю дверь. Медленно подхожу к кроватке, где мирно спит моё сокровище, по щекам опять стекают слёзы, но уже от счастья.

— Я только уложила, — раздаётся тихий шёпот Лилии, няни, которую наняла Марина нам в помощь.

— Прости, — отвечаю, виновато на неё взглянув, и беру спящего сына на руки.

— Да я всё понимаю, — говорит женщина и покидает комнату.

Малыш, почувствовав мамины объятия, заёрзал, ручками замахал и открыл свои серо-голубые глазки. Прижимаю его к своей груди, целую лобик, вдыхаю его запах и плачу. Не верю, что сын в моих руках.

— Как же ты вырос, — шепчу, осматривая самого красивого ребёнка в мире. — Стал ещё больше похож на отца, — выдыхаю с улыбкой. — Много сердечек разобьёшь в будущем, да?

— Помощь нужна? — спрашивает Лиля, вернувшись в комнату.

— Если не трудно, собери вещи Дани, — отвечаю и подхожу к креслу в углу.

— Вы уезжаете? — с грустью интересуется девушка.

— Да, — киваю и опускаю взгляд на сына. — Едем к папе, да? — ребёнок словно всё понимает, улыбается и ручками машет. — Покушаем? — усаживаюсь в кресло и наконец кормлю сына.

— Ох, как же я без этого карапуза, — проговаривает Лиля, но мне, уж простите, не до этого, главное, чтобы я рядом была.

— Мама никогда тебя не бросит, — шепчу сыну, пока он с аппетитом ест.

Час прошёл очень быстро, но, слава богу, все хозяева дома вернулись, и я успела попрощаться и убедить Марину с Макаром, что у меня всё хорошо. Поблагодарила за всё и пообещала когда-нибудь расплатиться с ними.

Давид ждёт у машины и, заметив меня, отлипает от капота и заметно бледнеет. Навстречу не идёт, ждёт там, и я понимаю, что он волнуется. На моем лице появляется улыбка с долькой злорадства, что не мне одной переживать.

— Здравствуйте! — здоровается Лиля, поставив сумку рядом с машиной.

— Ага, — кивает Давид, смотря исключительно на сына таким удивлённым взглядом, словно на землю динозавры вернулись. — Это он? — поднимает глаза на меня.

— Конечно он, — отвечаю с усмешкой.

— Оху… ошалеть, — бросает и застывает, не дыша, когда ребёнок улыбается ему, протянув руку к его лицу.

Давид

Я в ахере. Конкретном таком ахере, даже дыхание перехватило, а пульс так разошёлся, что в ушах отдаёт. Смотрю на этого человека размером с пол моей руки и не верю, что он настоящий.

Сын! У меня ребёнок. Свой.

Ехал сюда с сомнениями, сложно верить тому, кто предал, да и её история звучала, как из дешёвого романа. Нет, я согласен, Воронцовы с лёгкостью могли на такое пойти и мой блудный папаша тоже. Он и при мне не раз говорил, что нужно эту девку стереть с лица земли к хренам. Не трогал её только потому, что я заявил, что сам хочу с ней разобраться, а ему нужны хорошие отношения со мной. И они почти стали таковыми, но вернётся всё назад.

Я ведь просил тогда найти её, когда Аля пропала с радаров, и Макса просил, но всем было похрен, судя по всему. А теперь моя очередь бороться с совестью, стоит вспомнить её слёзы, пока рассказывала, как сидела в том подвале и боролась за моего сына. Такое не придумаешь и не расскажешь с такой болью. Верю! Возможно, пожалею, может, я наивный и повёлся, но похер, сам разгребу. Сейчас, как минимум, я должен быть ей благодарен за то, что родила мне сына и прошла все эти чёртовы испытания. А сын мой, никаких сомнений, вижу это своими глазами, сердцем чувствую, понимаю каждой клеточкой мозга. Глаза мои, черты лица, да вообще вылитый я в младенчестве, помню по одной единственной имеющейся у меня фотографии.

Сука! Порежу Воронцовых на куски собственными руками. Я и так ждал их с нетерпением, едва вышел, как справки навёл и выяснил, что твари на отдыхе где-то на тропических островах. Ничего, пусть расслабляются, а вернутся, я устрою им сладкую жизнь. Всё по порядку, и начну с того, что они сделали с моей Хрустальной девочкой, только вместо аборта я им гениталии вырву и скормлю им же.

— Давид, — вырывает из мыслей голос Али.

— Что? — поднимаю взгляд на неё.

— Спрашиваю, хочешь его подержать?..

— Нет! — резким тоном перебиваю. — Поехали, — отхожу к тачке и открываю заднюю дверь. — Я купил люльку для машины, — киваю на сидение и вижу удивление в глазах Хрустальной. — Что?

— Ничего, спасибо, — поджимает губы, чтобы скрыть улыбку. Сучка.

Жду, пока она устроится и положит ребёнка в эту корзину, закрываю дверцу, гружу сумку в багажник и сажусь за руль. По карте нашёл ближайший магазин и велел дать мне самое лучшее детское автокресло. Чуть шею не свернул, когда мне показали, сколько их разных. А я что, знаю? Я только что отцом стал. Сказал, сколько ребёнку, и мне сообщили, что нужно не совсем кресло. В общем, я понял, что мне многое нужно изучить. И взяться за свой бизнес, чтобы обеспечить моему сыну всё самое лучшее в этом мире.

У меня сын! Мне много времени понадобится для осознания этого факта, а то пока как вакууме. Ещё вчера я думал только о том, что делать с этой ведьмой, которая забрала моё чёртово сердце. Толком не понимал, чего хочу от неё, от жизни, потому что она повернула её вверх дном, а сегодня приоритеты резко сменились.

Во-первых, когда перед ней встал выбор, она выбрала сына, и слава богу, что хватило мозгов на это. Не простил бы никогда, даже если бы отсидел все восемь лет, как мне грозило. Она приняла правильное решение, не сломалась, не сдалась и, по её же словам, с трудом выносила и родила здорового ребёнка. Мстить мне нужно уродам, которые подвергли риску её жизнь и жизнь моего ребёнка. Моего, сука, ребёнка!

Во-вторых, с этого дня самое важное это они — сын и его мать. Тот, кого я люблю на автомате, и та, которую выбрало сердце. Вот такой сопливый момент я себе позволю сейчас, а потом буду рвать глотку ради них.

Воронцовых пасу, их возьмут, как только с самолёта сойдут. Всю семейку разом, и плевать мне с высокой колокольни на невиновных. А с отцом разговор коротким будет, хуй ему, а не нормальные отношения между нами.

— Что-то случилось? — спрашивает Хрустальная, когда я торможу.

— Всё в порядке, поедим и поедем дальше, — отвечаю и, выйдя из тачки, открываю ей дверь.

— Можно взять что-нибудь с собой, — бормочет под нос.

— Тебе, вроде как, надо нормально питаться, — говорю и тянусь в салон, чтобы взять люльку со спящим сыном.

Руки потряхивает, потому что взял самое ценное, что может быть в этой жизни. Застываю и смотрю на мирно сопящего ребёнка. Какой же он красивый, просто башню сносит. Белая, гладкая кожа, волосинки светлые, как у Али, пухлые ручонки, крошечные пальцы, и сам он весь такой маленький, что страшно на него дыхнуть.

— Я могу взять, — раздаётся рядом.

— Не надо, — мотаю головой, захлопываю дверь и иду к зданию ресторана, совмещённого с маленькой гостиницей.

Берём самый дальний стол, чтобы меньше шума было, и кладу люльку на диван, между мной и Хрустальной. Пока она делает заказ, я глаз не могу оторвать от него. На вопрос, что есть буду, бросил коротко, что то же самое, что и она. Плевать, я не привередливый, жизнь научила радоваться любому куску хлеба, даже чёрствому.

Блядь, вот только смотря на частицу себя, понимаешь, как мало нужно в этой жизни для счастья. Глядя на этот комок, ты понимаешь, что горы свернёшь или чью-то шею, лишь бы у него всё было хорошо. Наверное, можно понять Воронцова-старшего, но мне насрать, я своё буду защищать.

Стоило Хрустальной закончить с обедом, как Даниил Давидович подал голос, потребовав к себе внимания. Я с грохотом бросил ложку в суп и начал ёрзать, не понимая, что мне нужно сделать. Голосок у него точно в мать пошёл, когда ей что-то не нравится.

— А кто у нас тут проснулся? — мягко проговаривает Аля и, наклонившись к нему, касается его живота, и он тут же затихает. — Что такое? Проголодался? Конечно, все вокруг кушают, а я спать буду что ли? — она так с ним разговаривает, что мне даже немного завидно. — Идём к маме, — взяв его на руки, прижимает к себе и вываливает сиську наружу, прикладывая к ней сына.

Вытаращив глаза, суетливо смотрю по сторонам, ахеревший от этой сцены. Не особо думая, хватаю тонкую детскую простынь из люльки и бросаю на Алю, прикрыв сына и её грудь. В ответ мне прилетают только закаченные глаза, а через секунду сын машет рукой, и ткань сползает.

— Алё, ты что? — срывается с губ, и ребёнок отрывается от мамкиной груди, бросив на меня короткий взгляд и широкую улыбку.

— Он не любит, когда накрываю, — так же улыбаясь, произносит Хрустальная и возвращает сына к тёмно-розовому торчащему соску.

Забываю про свой обед, да про всё в целом, и, откинувшись на спинку дивана, наблюдаю за этим необычным для меня процессом. Залипаю конкретно на то, как мой сын сосёт грудь, и чувствую себя конченным извращенцем, потому что самому хочется впиться в эту горошину.

Охренел, Давид!

Мотаю головой и, выпрямившись, отворачиваюсь и продолжаю уплетать суп, чтобы занять себя чем-то. Крыша течёт не слабо, воздержание пробивается наружу, от недотраха яйца окаменели уже. Хотя о чём это я, недотрах это когда тебе мало, а у меня вообще не было уже больше года.

И мог ведь трахнуть кого угодно, на тех же боях официантки с радостью ноги раздвинут, сами ведь виснут на шее, если им позволить. Так нет, не встаёт на других, не в буквальном смысле, конечно. Это физиология, и не отреагировать на девку невозможно, просто дело в том, что не в кайф трахать любую. Я не пытался, да и точно уверен, что не смог бы. Хрустальная бы встала перед глазами со своим этим фирменным осуждающим взглядом, и у меня бы всё упало на полшестого.

— Может, возьмём комнату, и ты отдохнёшь? — слышу её голос и не сразу догоняю, что обращается ко мне.

— Ему плохо в тачке? — вопросительно выгибаю брови.

— Я про тебя, ты всю ночь за рулём был, и впереди нас ждёт длинная дорога, думаю, тебе необходимо отдохнуть, — отвечает серьёзным тоном.

Смотрю на неё, потом перевожу взгляд на сына у неё на руках. Я не чувствую себя уставшим, но не знаешь, когда тебя накроет, а мне категорически запрещено думать только о себе.

— Можно, — киваю и допиваю кофе.

— Пойду спрошу, есть ли свободные, — бросает и, встав на ноги, наклоняется ко мне. — Подержи, — я не успеваю ничего понять, как на моих руках оказывается эта живая кукла, а Хрустальной и след простыл.

Мог бы сказать, что опешил, но резко стало не до этого. Все мысли о том, чтобы не сильно сжать его в своих лапах, но при этом хорошо держать. Совру, если скажу, что сердце не забилось о рёбра как бешеное. Но это чудо в тканевом комбинезоне начал издавать какие-то звуки, улыбаться мне во весь его беззубый рот и ручонками махать.

— Привет, — сам лыблюсь, как придурок, и максимально аккуратно касаюсь его руки.

Он тут же хватает меня за палец, крепко так взял и ещё громче загукал.

— Я твой отец, — проговаривает мой рот, а ребёнок только чаще конечностями махает. — Обещаю быть самым лучшим отцом, — произношу и шумно вдыхаю, чувствуя его запах.

Приятный, пиздец, какой вкусный, что хочется сожрать его целиком. Пахнет счастьем, умиротворением и охренеть какой большой любовью. Непонятно, откуда, но факт налицо — я уже люблю этого пацана до потери пульса.

Страх задавить его исчез, и вместо него появилось острое желание прижать к своей груди, но, так как не знаю, как правильно его нужно держать, стараюсь особо не шевелиться.

— Я забронировала комнату на несколько часов, — раздаётся над головой вместе со всхлипом.

— Чего ревёшь? — спрашиваю, подняв взгляд и увидев мокрые глаза. — Что-то случилось? — подбираюсь, как хищник перед прыжком.

— Нет, всё очень хорошо, — мотает головой и переводит взгляд на сына. — Я просто очень ждала этого момента, — добавляет, и у самого сердце пропускает удар.

Что-то слишком много сантиментов для одного дня, но, наверное, можно иногда себе такое позволить.

— Пойдём, нужно отдохнуть, — шмыгает носом и наклоняется, чтобы взять ребёнка.

Не хочется, вот вообще нет желания отдавать его ей, но придётся, пока не научусь правильно обращаться с этим крошечным человеком. Взяв наши вещи, люльку и огромную сумку, иду за ней, как преданная собака за хозяином. Иду и понимаю, что буду всю жизнь за ней вот так идти. Если не по делу, то тенью, чтобы отбрасывать гиен, решивших, что они лакомый кусочек. Кусочек очень лакомый, но только для меня, и пусть хоть одна тварь попробует свои лапы к ним потянуть, отрежу конечности и глазом не моргну.

Аля

Давид, как бы ни твердил, что не устал, уснул, едва коснулся подушки. Данька, сытый и довольный, так же сопит в люльке на небольшом имеющемся в комнате диванчике. Сидя рядом и долгое время любуясь двумя спящими главными мужчинами в моей жизни, не смогла сдержать слёз. Они очень похожи, я и раньше видела, насколько Даня пошёл в отца, но сейчас, когда оригинал передо мной, понимаю, что сын — вылитый он.

Но слёзы не смогла удержать, когда увидела, как Давид разговаривает с сыном. Я так ждала этого момента, мечтала, представляла и надеялась, что всё будет хорошо. Ещё до родов я фантазировала, как Давид выходит раньше из тюрьмы, приезжает, видит мой огромный живот и понимает всё без слов. А на родах держит меня за руку и говорит, как и когда нужно глубоко дышать.

Так, хватит с меня слёз, я достаточно поплакала за последний год, даже ребёнка опасности подвергла из-за своей расшатанной нервной системы. Мой малыш рядом со мной, и папа его с нами, а это самое главное. Что там будет дальше, будем думать завтра или разберёмся по пути.

Не поняла, когда уснула на диване возле люльки со спящим сыном, но проснулась прижатой к твёрдой груди. Несколько раз моргаю, пытаясь понять, что происходит, прислушиваюсь к тишине, устремив взгляд в окно, за которым уже сумерки. Это же сколько мы спим?

Зашевелившись в попытке лечь на спину, добиваюсь лишь того, что объятия становятся крепче. Невольно улыбаюсь, это чувства вырываются наружу, прежде чем включается мозг. Но себе врать не буду, мне приятно находиться так близко к нему. Я млею в его объятиях и очень скучала по этому мужчине. Могу, хотя бы пока он спит, наслаждаться этими моментами. Спрашивать, как я переместилась с дивана на кровать, нет смысла, и так понятно.

Всё же добившись того, что смогла лечь на спину, я уставилась в потолок. Вопрос «что нас ждёт дальше?» так и мигает перед глазами огромными неоновыми буквами. Мы женаты и у нас есть общий ребёнок. Мы семья, но по факту это далеко не так. Давид поженил нас без моего согласия и не понятно, зачем он это сделал, если с тех пор, как нашёл, только и твердит о мести.

После моего рассказа он не сказал, что верит, лишь задал пару вопросов и бросил какие-то слова о своем отце. Но мы не обсуждали больше ничего, нет, понятно, не в дороге обговаривать наше будущее, но от собственных мыслей я избавиться не могу.

Что, если он не поверил и всё ещё желает мне мстить? Что, если мой страх станет реальностью, и теперь, когда сын рядом, он выкинет меня из своей жизни? Он ведь обмолвился фразой, что рожу ему ребёнка и он избавится от меня, а я уже родила.

Господи, зачем я себя так сильно накручиваю? Да, мне нужно быть осторожной, внимательной к его действиям, попытаться понять его замыслы, но не наматывать столько ниток на этот клубок.

— Успокойся, — раздаётся шёпотом, и макушку обдаёт горячим дыханием, а кожа покрывается мурашками.

— Я ничего не говорила, — приподнимаю голову, чтобы убедиться, что он лежит с закрытыми глазами.

— Ты ёрзаешь без остановки и громко вздыхаешь, — проговаривает сонным голосом, и я губу прикусываю.

Не заметила, что не лежу спокойно, как и своего сопения.

— Извини, — выдавливаю из себя и отворачиваюсь к окну, отметив, что на улице уже совсем стемнело.

— Лежи, — прилетает, когда я делаю попытку высвободиться и встать с кровати. — Куда так рвёшься?! — вопрос, судя по интонации, не требует ответа.

— Нужно Даню проверить, — всё же отвечаю, но больше себе говорю, чем ему.

— Он спит, — бросает Давид и, буквально обхватив мою талию одной рукой, вжимает в себя. — Полежи пять минут, — бормочет, уткнувшись носом в мой висок.

На языке так и вертится вопрос «что дальше?», но я прикусываю его. Мне кажется, что не стоит сейчас спрашивать, для Давида мир перевернулся за одну ночь, наверняка, он и сам не знает, как дальше сложится. А свои переживания я приглушу и уделю всё своё время сыну, чтобы возместить своё отсутствие в его жизни.

Пять минут лежать не получается, Даня требует внимания доступным ему способом — громким плачем. Вскакиваю с кровати быстро и легко, Давид разомкнул объятия и сам привстал.

— Что такое? Мама здесь, — произношу, наклонившись и взяв ребёнка на руки. — Проголодался? — присаживаюсь на диван, продолжая разговаривать с сыном и целуя его в лобик, а когда перестаёт плакать, даю ему грудь.

Ощущаю на себе взгляд Давида, и по позвоночнику стекает капля пота. За столом он так же смотрел, как раньше, в наши лучшие времена, и от этого тело в жар бросает.

— Ужин принесу, — бросает хриплым голосом и, резко встав с кровати, выходит из номера.

— Тихо-тихо, — бормочу над сыном, который отвлёкся на звук двери. — Папа смутил маму и сам сбежал, — говорю больше себе.

Несколько минут, пока ребёнок с аппетитом кушает, я просто наслаждаюсь моментом и тем, что он на моих руках и больше никогда не расстанемся. А когда мы уже играем, если можно так назвать наши взмахи ручками, возвращается Давид в компании официанта с тележкой.

— Держи, — вручает пару купюр парню, после того как тот прикатил её к середине комнаты.

— Спасибо, приятного аппетита, — вежливо улыбается и покидает наш номер.

— Почему так много? — спрашиваю, взглянув на количество тарелок.

— Не знал, что ты будешь, — пожимает плечами, перенося блюда с тележки на кофейный столик.

— Куда смотришь? Тебе такое рано, — говорю ребёнку, когда он поворачивает голову к шумящему посудой Давиду.

— Кофе или чай? — задаёт вопрос, стоя с двумя чайниками в руках.

— Чай, — отвечаю и сглатываю ком в горле.

Я уже забыла, каким заботливым он бывает и как приятно знать, что о тебе заботятся. Но, помню, насколько вкусно Давид умеет готовить, я часто вспоминала наши совместные вечера за готовкой. Вспоминала и плакала от страха, что такое не повторится. Сейчас мы, конечно, не готовим, но по мирным вечерам за ужином я очень соскучилась.

Уложив ребёнка в люльку и дав ему маленькую и лёгкую, которую он может держать в своих крошечных ручках, погремушку, принимаюсь за еду. Давид почти весь ужин смотрит на сына, а тот будто чувствует, кто с нами рядом, улыбается ему не переставая. Такой хороший вечер, что даже не верится. Но появляется вера в то, что всё у нас будет хорошо, и мы будем счастливой семьей.

Но моя вера и реальность не совпали, к сожалению, нам предстоит ещё много испытаний, о которых мы в этот вечер и понятия не имели.

Отдохнувшие и сытые, мы двинулись дальше, и, на удивление, дальнейшая дорога прошла куда быстрее. Даня почти всю дорогу спал, лишь два раза остановились, чтобы покормить и поменять подгузники. Было приятно, что Давид больше не притронулся к сигаретам, хотя, когда ехали за сыном, он скурил не менее одной пачки. А сейчас, даже когда останавливались, и он выходил размять ноги, не курил.

До дома добираемся к полудню, и первым делом я иду искупать сына.

— Тебе помочь? — спрашивает Давид, крутясь рядом, и по его виду понимаю, что он не знает, куда себя деть.

Ванночки нет, и мне пришлось прибегнуть к старому методу, поэтому помощь не помешала бы. Даня ещё слишком маленький для подобного, но ведь наши родители как-то нас купали, и у меня получится. Правда, когда привыкаешь к одному, сложно переключиться, но вдвоём мы справились.

— Каждый раз так? — интересуется Давид, когда я уже сижу на кровати с укутанным в полотенце сыном.

Подняв взгляд на него, замечаю, как его нахмуренный лоб покрылся бисеринками пота. Процесс не был настолько сложным, но я видела, что он боится сделать что-то не так.

— Нет, у меня просто нет условий, — отвечаю честно, попутно борясь с сыном, который пытается освободить ручки от полотенца.

— Не понял, — хмурится наш папа.

— Есть специальное приспособление для ванны, где ребёнок может лежать, — коротко рассказываю всё, пока он внимательно слушает.

— Значит, едем в магазин и покупаем, — восклицает раздражённым тоном. — У моего сына должны быть все условия.

— Давай позже, — говорю и укладываю сына на кровать, а он, тут же махнув ручками и ножками, избавляется от укутавшего его полотенца.

— Я поеду в сервис, потом заберу, — бросает, но уходить не спешит.

Стоит над нами и наблюдает за тем, как я одеваю сына, словно хочет запомнить каждую деталь. А едва я заканчиваю, как он разворачивается, покидает комнату, а через минуту хлопает входная дверь.

— Папа у нас в шоке, — улыбаюсь ребёнку, получая в ответ кряхтение. — Согласен со мной, да?

Покормив его, я уснула рядом с ним, а проснулась от поглаживания по плечу, лёгкого, но всё равно вздрогнула, испугавшись.

— Тише, — шипит Давид и знаком руки зовёт за собой.

Поправив тонкое одеяло на сыне, я встаю и выхожу из комнаты. Давид уже спустился на первый этаж, и я, немного растерянная, иду к нему.

— Я принёс продукты, не знал, что надо, поэтому разбирайся сама, что и куда, — проговаривает, едва я подхожу к кухне.

На полу пакетов десять, увесистые такие, что, наверное, можно всю лестничную площадку накормить.

— У нас будут гости? — спрашиваю и тут же прикусываю язык.

Что значит «у нас»? Какова твоя роль в этом доме, Аля? Это квартира Давида, и до вчерашнего дня ты была здесь пленницей. Гости, если и будут, то у Давида, а не у тебя.

— Нет, это вам, — отвечает и смотрит на меня внимательно, чуть нахмурившись, словно прочитал мои мысли.

Молчу, испытывая смешанные чувства, с одной стороны, меня радует его забота, а с другой… что, если купил столько всего, чтобы нам было, что есть, пока будем сидеть в заточении.

К чёрту! Пока была одна, могла и терпеть, но сыну нужны прогулки на свежем воздухе. Да и мучиться вопросами «что дальше?» и «как мы жить будем?» тоже не особо хочется.

— Что дальше? — поднимаю взгляд и смотрю на него.

— Малой проснётся, и поедем купим всё нужное, — говорит и, пройдя к пакетам, шуршит, пока не находит бутылку воды.

— Я не про сегодня, — произношу и, сделав пару шагов вперёд, присаживаюсь на стул у обеденного стола. — Я спрашиваю, что будет дальше со всеми нами?

— А что будет? — пожимает плечами. — Мы семья и, заметь, не только устно…

— Это ничего не значит, — срывается с губ, но ведь это правда, я до сих пор не понимаю, зачем ему на мне жениться, если убить грозился.

— Вот как, — хмыкает, стоя на том же месте. — Ну а что я удивляюсь, не думал же, что ты рада будешь…

— Я рада, — бросаю и язык себе прикусываю. — Не понимаю просто, — вздыхаю, опустив голову.

— Я бы тебя не отпустил, с ребёнком или без, — этой фразой заставляет поднять взгляд на него. — Проще было убить нас обоих, — бормочет под нос, но недостаточно тихо. — Короче, ребёнка записал, — с этими словами достаёт из внутреннего кармана конверт и бросает на стол передо мной. — Теперь мы точно семья, и жить будем, как все нормальные люди…

— Пока ты не решишь от меня избавиться, — мой язык живёт своей жизнью, честное слово.

Не успеваю обдумать свое высказывание, как на моей шее сжимаются мужские пальцы, а надо мной возвышается внушительная фигура Давида.

— Дура, — выдыхает и прижимается губами к моим.

Аля

Бабочки в животе мгновенно просыпаются, взмахами крыльев разгоняя кровь в венах. По позвоночнику будто молния проходит, заставляя вздрагивать всем телом от обрушившихся на меня эмоций. Не убирая руку с шеи, Давид поднимает меня на ноги и, обняв за талию, вжимает в себя. Зарывается одной рукой в мои волосы на затылке, не отрываясь от губ, находит мой язык и сплетает его со своим.

Мозги отключаются, оставляя весь контроль чувствам. Обнимаю Давида в ответ и, постанывая ему в рот, трусь грудью о его, словно кошка. Зарычав мне в губы, он ещё крепче сжимает меня, толкнувшись бёдрами вперёд, давая возможность ощутить всё его возбуждение.

У самой трусики намокли, а промежность покалывает от желания. И так чувствительные соски встали, затвердели, почти причиняя боль. Руки наслаждаются рельефными мышцами, гуляя по крепкому телу мужчины… мужа, он теперь мой законный муж.

— Останови меня, — выдыхает мне в губы, разрывая поцелуй на одно мгновение для того, чтобы поднять, усадить меня на стол и вклиниться между моих раздвинутых ног.

Снова закрывает мне рот, не давая никакой возможности ответить. Но, по правде говоря, я бы и не стала, нет сил разорвать эту нить, которая связывает нас уже давно и которая ослабла за последний год. Руки Давида скользят по спине, в порыве страсти сжимая футболку на мне вместе с кожей, и, наверняка, оставляя синяки. Опустившись к пятой точке, сжав почти до боли, вжимаясь вздыбленным пахом в мою промежность и вырывая стон из моей груди.

Какое-то сумасшествие. Безумие чистой воды. Необузданная страсть. Чувствую, что голову снесло обоим, сейчас всё перестало быть важным. Все обиды стёрлись, вся злость утихла, прошлое забылось. Остались только мы вдвоём, наше учащённое дыхание, стук двух бьющихся в унисон сердец и запах возбуждения в воздухе.

— Блядь, Хрустальная, — рычит мне в губы. — Что ты со мной делаешь? — проговаривает, едва дыша.

Ответить не даёт, но и не требуется, вопрос явно в пустоту. Да и не смогла бы хоть что-то внятное сказать, вся кровь из мозга прилила вниз. Вздрагиваю, когда горячие пальцы проникают под футболку. Аккуратно, почти невесомо скользят по талии, животу, рёбрам и добираются до бюстгальтера. Наверное, Давид отметил, что бельё не простое, потому что легко находит застёжку и освобождает мою грудь.

Проводит пальцем вокруг соска и аккуратно сжимает чувствительную бусинку. Ощущения такие острые, что, не сдержавшись, разрываю поцелуй и запрокинув голову назад, громко и протяжно стону. Голову ведёт, и, если бы не сильные руки, уже легла бы на стол.

— Охуеть, — хрипло выдаёт Давид, а меня на мгновение накрывает стыд, потому что чувствую влагу на сосках. — Хрустальная, — обращается ко мне, накрыв мой затылок рукой. — По ходу я извращенец, — проговаривает мне в губы и целует.

Я так возбуждена, что не соображаю ничего. Всё, чего я сейчас хочу, — это избавиться от огненного шара внизу живота.

— Давид, — едва слышно зову его. — Пожалуйста, — жалобно прошу, сама не знаю о чём.

— Сам взорвусь, — слышу в ответ, а следом звук открывающейся молнии на моих штанах.

Как самая похотливая девушка, развожу ноги ещё шире, давая ему возможность проникнуть рукой в мои трусики. Сдерживаю вращающиеся на языке мольбы сделать уже побыстрее хоть что-нибудь. А стоит подушечкам пальца прикоснуться к возбуждённой до предела горошинке между влажных лепестков, как я чуть не взвываю от пронзающих меня ощущений.

Внезапно в груди что-то сжимается, и вместе с этим сверху раздаётся громкий плач нашего сына. Возбуждение за секунду испаряется, словно и не было ничего. Спрыгнуть со стола не успеваю, Давид сам опускает меня на пол и отходит в сторону, чтобы я могла пройти. Точнее побежать наверх, по пути застёгивая штаны и поправляя на себе одежду, словно сын может что-то понять.

— А кто тут проснулся и шумит? — захожу в спальню, и ребёнок, услышав мой голос, замолкает, повернув голову и найдя меня своими глазками. — Что такое? Проголодался уже? — беру его на руки и по запаху понимаю, что дело не в голоде. — Ах, вот оно что, — улыбаюсь, взяв его ручку, которой он сжимает мой палец.

— Что случилось? — спрашивает Давид, заходя в комнату.

Смотрю на его взъерошенные волосы, отмечаю блеск в глазах и понимаю, что, в отличие от меня, он ещё возбуждён.

— Ничего страшного, да? — опускаю взгляд к сыну, а он смотрит на Давида и улыбается, чувствует родного человека. — Мы просто хотим чистый и сухой подгузник, — добавляю и встаю на ноги. — Можешь подстелить простынь? — головой указываю на мою сумку на полу.

— Конечно, — кивает и тут же роется, чтобы достать нужное.

— И памперс, пожалуйста, — кричу, направляясь к ванной.

Уже по привычке раздеваю ребёнка, попутно разговаривая с ним. Давид заходит следом, как раз когда я снимаю подгузник, невольно смотрю на него. Точнее на его реакцию, но ожидаемого не происходит. Никаких позывов тошноты, он даже не морщится, хотя всё видит.

— Что делать? — спрашивает и подходит ближе.

— Ничего, я сама, — отвечаю и включаю кран, настраивая нужную температуру воды. — Можешь наблюдать.

И он наблюдает, внимательно следит за каждым моим движением. Иногда хмурит брови, глаза прищуривает, но понимаю, что всё записывает в своей голове. Я знала, что он будет хорошим отцом, потому что у него его не было вовсе.

— Ну всё, теперь можем и поесть, — проговариваю, когда Данька переодет.

— Я душ приму, и можем ехать в детский магазин, — сообщает Давид, покидая комнату.

Пока кормлю сына, всё внимание только ему, а вот когда заканчиваю и укладываю его на середине кровати, дав погремушку, мысли возвращают меня на кухню.

Что там такое было? Нет, я знаю, что, но не понимаю, как так получилось и что всё это значит. Таковым был его ответ на мой вопрос «что с нами дальше»? Или просто похоть? Он сказал, что мы семья и будем жить, как все нормальные люди. Но куда делись все обиды? Да, на тот момент мы сосредоточились на другом, не хотя, не обдумывая, не соображая. Но ведь так просто ничего не забывается и нам стоит ещё раз спокойно поговорить.

Ходить по магазинам всем вместе оказывается настолько мило для меня, что слёзы напрашиваются. Что-то я стала слишком сентиментальной после рождения сына, нельзя плакать по любому поводу, нужно брать себя в руки. Но как удержаться, когда Давид проявляет столько заботы, и не на показ, а на автомате. Потому что он хороший отец, по-другому и не могло быть. Человек, подбирающий с улицы совершенно чужих детей и дающий им всё необходимое, в том числе образование, сам по себе заботливый.

Первым делом Давид предложил купить коляску, чтобы не таскать ребёнка на руках. Я не против, чтобы Даня побыл в моих объятиях, особенно после такой долгой разлуки, но он прав, ребёнок больше спит, и на руках не особо удобно, да и я не могу нормально покупками заняться.

— Добрый день, чем могу помочь? — встречает нас консультант.

— Мы хотим коляску, — коротко отвечает Давид. — С большими колёсами, не тяжелее пятнадцати килограмм, с глубокой накидкой, водоотталкивающим материалом, светоотражающим покрытием, вентиляционными окнами и возможностью регулировки спинки и ручки, — добавляет уверенно и со знанием дела, от чего я впадаю в шок.

— Какие познания, — улыбается девушка в розовой рубашке с бэйджиком. — Хорошо разбираетесь.

Она что, флиртует с моим мужем? А ничего, что за его спиной стою я с ребёнком на руках? Нет, ну что за отсутствие приличий и совести?

— Проинформировался, — сухо отвечает Давид.

— Вы хороший отец, — произносит и прядь волос на палец наматывает.

А я закипаю изнутри, дыхание сбивается от злости, даже сын зашевелился, наверное, почувствовав, что у мамы эмоции бушуют.

— Коляска, — напоминает Давид этой вертихвостке и, кажется, не замечает её заигрываний.

— Конечно, идёмте за мной, — кивает и, развернувшись, виляет бёдрами вглубь магазина. — Вы можете здесь подождать, — обращается ко мне, повернув голову. — Наверное, неудобно будет…

— Удобно, — перебиваю эту наглую девицу.

А в чём, собственно, дело, Аля? Поцеловал один раз, и уже права на него качаешь? Когда он ночами где-то шлялся, тебя не волновало, где он и с кем. Тогда меня больше беспокоило, что мой сын далеко от меня. И вообще, он мой законный муж, хочет залезть под юбку первой встречной, пусть подаёт на развод.

— Аля? — перед моим лицом щёлкают пальцы. — Ты в порядке? Я третий раз к тебе обращаюсь.

— Да, задумалась, — отвечаю, как мне кажется, ровным тоном, но Давид щурится, наверняка всё прочитав на моём лице.

— Не переживайте, молодые мамочки бывают рассеянными, — вставляет свои три копейки консультант.

— Выполняй свою работу и не болтай лишнего, — в грубой форме проговаривает Давид, и девица, покраснев, поджимает губы. — Эта нормальная? — переводит взгляд на меня.

— Отличная, — восклицаю с улыбкой, радуясь его реакции на флирт невоспитанной девушки.

— Оформляйте, — махнув рукой, хватает покупку и толкает к кассе.

Когда продавец за прилавком озвучивает сумму, я едва сдерживаюсь от громкого оханья. В Москве у меня была коляска, но мне одолжила её Катя, так как их девочка подросла, и они купили прогулочную. Но я и малейшего понятия не имела, сколько они стоят.

— Спасибо за покупку, — улыбается администратор, судя по надписи на груди.

— Проведите инструктаж работникам, как нужно себя вести с покупателями, — говорит в ответ Давид, и я бросаю взгляд на стушевавшуюся девушку-консультанта. — Давай уложи и пошли дальше, — обращается ко мне, когда покидаем отдел колясок.

Аккуратно укладываю сына в новый транспорт, чтобы не разбудить, и Давид тут же берёт руль в свои руки. Сколько я мечтала, сколько раз представляла его с коляской, но с реальностью никакие фантазии не сравнятся. Я никак не могу сконцентрироваться, то и дело поворачиваюсь к нему, наблюдая за тем, как он толкает коляску с нашим сыном. И всё же мне пришлось переключить внимание на покупки. Давид не только коляску купил, словно новую машину приобрел, он ко всему относился с осторожностью. Задавал кучу вопросов, интересовался составом ванночки, внимательно осматривал каждую вещицу и читал инструкции абсолютно всего, что мы купили.

Что-то слишком всё хорошо, даже не верится, что за два дня мы перешли от «ненавижу тебя» до «я приготовлю, а потом вместе искупаем ребёнка». Да, вечером Давид занялся ужином, пока мы с Даней играли, а после еды все трое пошли опробовать новую ванночку. Затем наш папа быстро собрал кроватку, словно каждый день этим занимается, и наш чистый и переодетый сын мгновенно уснул на своём новом ложе.

Убедившись, что ребёнок крепко спит, решаю, что я должна хотя бы убрать грязные тарелки и привести кухню в порядок после ужина. Включаю радионяню и, прихватив вторую с собой, покидаю комнату. Но, когда спускаюсь, замечаю, что Давид меня опередил. Вздохнув, развернулась и пошла в душ, а едва выхожу, закутанная в халат на голое тело, как меня прижимают к твёрдой поверхности двери.

— Продолжим там же, где нас прервали, — хрипло шепчет на ухо, и подхватив меня под ягодицы, поднимает, заставляя обнять его ногами.

Аля

И опомниться не успеваю, как Давид заходит в гостевую комнату рядом в ванной и, бросив меня на кровать, наклоняется, опершись одной рукой на матрас около моей головы. От его судорожного дыхания у самой ритм сбивается. Каждое его движение буквально кричит о том, как он возбуждён.

— Сколько у нас времени? — спрашивает, развязывая пояс моего халата.

— Что? — сиплю в ответ, чувствуя, как голову ведёт, похлеще, чем от алкоголя.

— Когда малой проснётся? — переформулирует вопрос и тут же припадает губами к стоящим соскам.

— Через пару… часов… — едва нахожу слова, постанывая и выгибаясь ему навстречу, точно кошка.

— Охеренно, — бросает, перемещаясь на вторую грудь.

Всё начинается с легкого ожидания и нарастающего волнения. Вначале я чувствую тепло его рук, когда он касается моей кожи. Сердце начинает биться быстрее, словно в предвкушении чего-то неизведанного и захватывающего. Каждое прикосновение кажется особенно чувственным, как будто наэлектризованные пальцы оставляют огненные следы на моём теле.

Когда его губы касаются моей шеи, нежность переплетается с нарастающей страстью. Я закрываю глаза и погружаюсь в ощущения — как будто весь мир сужается до этих мгновений, когда его дыхание обжигает кожу, а легкие поцелуи пробуждают волны дрожи по всему телу. Каждое движение становится откликом на моё внутреннее желание, каждое прикосновение — обещанием большего.

Я чувствую, как его руки скользят по моим изгибам, исследуя меня, словно впервые, с такой внимательностью и осторожностью. Внутри растёт желание, подобное огню, который неуклонно разгорается, охватывая меня целиком.

И я словно растворяюсь, уносимая каждым его прикосновением, каждым поцелуем, которыми он покрывает моё тело. Меня захлёстывает волной наслаждения, когда ноги сами собой раздвигаются, а пальцы впиваются в его плечи, оставляя короткие следы от ногтей на его коже. Давид касается моей шеи, груди, медленно проводит языком вокруг соска, нежно опускаясь ниже, как будто считает мои рёбра своими губами. В моменты, когда он прикусывает мою кожу, из груди вырываются протяжные стоны, а его сильные руки сжимают мою талию и бёдра, погружая меня в безумие страсти.

— Ты охуенна, — хрипит, целуя мой живот. — Я пиздел, охеренно выглядишь, — добавляет, спускаясь к бёдрам и оставляя дорожку из поцелуев на внутренней стороне.

Смысл его слов до меня доходит очень медленно, мозг отказывается нормально работать. Все мои ощущения, внимание, чувства сконцентрированы только на одном. А когда промежность обдаёт горячим воздухом, я вздрагиваю в предвкушении. Сердце пропускает пару ударов, стоит влажному языку пройтись по нежным складкам. Из горла вырывается вскрик, а пальцы сжимают простынь подо мной, едва Давид касается чувствительного клитора.

— Тише, Хрустальная, — усмехается… муж, он ведь мой муж.

— Прости, — шепчу едва слышно, хотя, по факту, не особо понимаю, за что извиняюсь.

Схватив мои бёдра, словно в кольцо, Давид крепко держит, так, чтобы я и не думала их сводить, и толкает меня в пучину похоти. Где нет места стеснению, сдержанности, каким-то мыслям. В мир, где есть только мы вдвоём, наша безумная страсть и любовь. Она определённо есть, как с моей стороны, так и с его.

Первый оргазм накрывает меня неожиданно, так, что я не успеваю и понять, как меня начинает трясти, словно током бьют. Хватает мозгов, чтобы прикусить губу и сдержать крик удовольствия в себе. На большее не способна, кроме как биться в агонии несколько долгих минут.

— Тише-тише, — приподнявшись, Давид накрывает мои губы своими, выпивая мои стоны и продолжая гладить руками моё тело, уделяя больше внимания налитой груди.

— Давид… — выдыхаю, едва он разрывает поцелуй.

— Мы не закончили, Хрустальная, — сбивчиво говорит мне в губы, и я тихо ахаю, ощущая горячую головку у своей промежности. — Разорвёт к хренам, если немедленно не окажусь в тебе, — глубоко вдыхает и, выпрямившись, одним толчком заполняет меня собой, доставляя какое-то нереальное удовольствие.

На меня обрушивается чувство полноценности, словно до этого момента чего-то не хватало. Давид сам замирает, судорожно дышит, наклонившись и прижавшись лбом к моему, давая нам обоим привыкнуть. Ощущаю, как напрягается и пульсирует член внутри меня, на автомате сжимаю его стенками влагалища.

— Не делай так! — рычит Давид мне в губы.

— Я не хотела… — улыбаюсь, и это всё, что успеваю, до того, как сваливаюсь в пропасть безумия.

С каждым его толчком все ощущения обостряются до предела — и вот уже я забываю обо всем на свете, кроме этого момента, когда наши тела и души сливаются в единое целое.

Сердце бьётся быстрее, кровь пульсирует в висках, а дыхание становится прерывистым и тяжёлым. Каждое прикосновение вызывает острый прилив удовольствия, как волны, накатывающие на берег. Его тело — горячее, сильное — и я чувствую его присутствие, как неразрывную часть своего. Всё вокруг будто растворяется, остаётся лишь этот тесный контакт, когда каждая часть моего тела откликается на его движения, сливаясь в единый ритм. Границы между нами стираются, и нарастающее напряжение постепенно сливается в одно мгновение, когда всё тело вспыхивает и трепещет от высшего наслаждения.

Мы содрогаемся в оргазме почти синхронно, и это настолько вкусно, остро и сладко одновременно, что никаких слов не хватит описать все свои чувства.

Опустив голову на моё плечо, Давид выравнивает дыхание, а я обнимаю его так крепко, насколько мне хватает сил после всего. Сейчас так хорошо, приятно и в груди тепло, что не хочется разрывать объятия, чтобы эта связь не разрушилась, как карточный домик.

Но вот Давид покидает моё тело, и я уже чувствую опустошение, но не до конца, потому что, устроившись рядом, он заставляет лечь на его грудь. По внутренней стороне бёдер чувствую тепло и знаю, что нам нужно в душ, но не могу оторваться от него, когда он так прижимает к себе.

Мы лежим долго, постепенно дыхание выравнивается, сердце перестаёт колотиться как сумасшедшее, и я медленно начинаю отключаться. Уже находясь на грани сна и яви, чувствую, как Давид поворачивается лицом и тянет меня так, чтобы я обняла его всеми конечностями.

— Блядь, как же я тебя люблю, — слышу сквозь сон.

Просыпаюсь резко, словно по щелчку, вздрагиваю в объятиях Давида, разбудив и его, а через секунду из динамика радионяни раздаётся громкий плач. Вскакиваю с кровати, хватаю халат с пола и, на бегу одеваясь, поднимаюсь на второй этаж.

— Тише, мама уже здесь, — обращаюсь к сыну и, взяв его на руки, иду на кровать.

Давид заходит в комнату через минуту, в тот момент, когда я даю сыну грудь. Он ложится рядом на боку, согнув руку под голову и смотрит на ребёнка. Лежим в тишине под чмокания Данечки, который с аппетитом подкрепляется, положив свою маленькую ручку на мою грудь.

В свете ночника вижу, с каким восторгом смотрит Давид на сына, и внутри разливается тепло. В этот миг я безмерно счастлива, мне больше ничего не надо. Вот они, бесценные моменты жизни, когда мы вместе, и не только физически.

Даня так и уснул, и когда я дёргаюсь, чтобы встать и вернуть его в кроватку, Давид меня останавливает.

— Я сам, — шепчет он и, поднявшись, берёт сына на руки.

Однако, застыв у кроватки, он не спешит уложить его. Стоит с ребёнком на руках, не отрывая от него взгляда. Вижу, как аккуратно проводит пальцем по лицу малыша, словно не верит в его существование. Я же улыбаюсь и мысленно благодарю себя за свою смелость, силу и выдержку. Если бы время вернулось вспять, я с уверенностью могу сказать, что прошла бы все испытания вновь, если в конце будет всё так, как сейчас. Оно того стоило, всё, через что мне пришлось пройти, все страдания мне воздались этими счастливыми днями.

Уложив сына и накрыв его тонким одеяльцем, Давид возвращается на кровать и тут же притягивает меня к себе и обнимает.

— Спасибо, — бросает и целует в висок. — И прости, — добавляет, а я готова расплакаться.

Когда-то я сказала, что он пожалеет о своём поведении, и была уверена, что не прощу его оскорблений, угроз и в принципе каждого слова, причиняющего мне боль. Но хватит с нас страданий, мы все достаточно пережили. Оба несём на себе какой-то крест, в чём-то виноваты друг перед другом. Но разве с обидами далеко уйдёшь? В итоге мы ведь простим друг друга, в чём смысл таить эту обиду какое-то время, чтобы в конце прийти к тому же результату. Пора нам быть счастливыми и растить нашего сына так, чтобы он вырос достойным человеком.

— И ты меня прости, — шепчу в ответ, приподняв голову, чтобы увидеть его лицо.

— Ты всё правильно сделала, — говорит, смотря в потолок, словно воспроизводит в голове события годичной давности. — Ты оказалась смелее и сильнее меня, — хмыкает, прижимая меня к своему боку.

— Мы оба сильные, — сказав это, накрываю ладонью место на груди, где ровно бьётся его сердце.

— Теперь всё будет хорошо, своими яйцами клянусь, — я хихикаю на его слова, но по венам разливается умиротворение.

Я верю! Ему верю и совершенно точно больше ничего не боюсь. Я знаю Давида, он не даст нас в обиду и всё сделает, чтобы у нас всё было не то что хорошо, а прекрасно. Так и уснула, со счастливой улыбкой на лице.

А дальше у нас начались обычные будни молодых родителей. Во мне проснулось желание устраивать домашний уют, чаще готовить что-то вкусное и необычное, быть настоящей женой в декрете. Давид начал заниматься делами, но надолго не задерживался, спешил домой к нам с Даней. Часто сам вызывался менять ребёнку подгузник, очень быстро научился купать его и качать посреди ночи, если малыш просыпался. Каждую ночь мы спим вместе, лишь на полчасика задерживаясь либо в ванной комнате, либо на диване в гостиной, даже на кухне несколько раз остановились. Всё стало как в романтических книгах, слишком хорошо, чтобы быть правдой. И в один из прекрасных дней нашу идиллию прервали неожиданные и нежданные гости.

— Отец? — слышу из гостиной удивлённый голос Давида.

Давид

Открыл дверь и охренел, вот его я точно не ожидал здесь увидеть. Никогда не приходил сюда, либо я приезжал к нему, либо где-то встречались.

— Отец? — вопросительно смотрю на него, первая мысль: что-то случилось с Дамирой.

На него мне плевать с высокой колокольни, но сестру люблю. И сам не знаю, как так получается, её родителей ведь ненавижу, обоих.

— Здравствуй, сын, — как всегда холодно.

Я уже отмираю и собираюсь дать от ворот поворот, как он хватается за дверь, открывая её полностью и заставляя меня охереть ещё больше. Передо мной стоит его жёнушка и моя сестра. Так, что за хрень здесь происходит?

— Давид, — бросает Дамира и кидается на меня с объятиями.

Я тут же беру её на руки и прижимаю к себе, целуя по привычке в макушку.

— Привет, козявка, — искренне улыбаюсь, потому что очень рад её видеть.

— Я не козявка, — надувает свои пухлые губы.

— Пропустишь, или так и будем стоять в дверях? — подаёт голос отец.

Внимательно смотрю на него и понимаю, к чему этот визит полным составом. Он знал, что я не пущу его в дом, тем более, когда здесь Хрустальная и мой сын, именно поэтому притащил с собой сестру, чтобы я точно не мог отказать.

— Заходите, — сдаюсь, отходя в сторону, так и не опустив сестру.

— Покажешь моего племянника? — спрашивает Дамира, а я бросаю взгляд на отца.

Подготовился как следует, прошареный, и ведь узнал, а чего раньше не интересовался, когда его внуку опасность грозила? Ах, да, он сам ему угрожал, пусть и не знал о его существовании.

— Он пока спит, — отвечаю сестре, закрывая входную дверь.

— Давид у нас… гости? — в холле появляется Хрустальная и заметно бледнеет при виде моего папаши.

Они смотрят друг на друга достаточно долго, по лицу Али вижу, что в её светлой головушке сейчас проносятся все слова моего отца, обращённые к ней. А он… он осматривает её с головы до ног, оценивает мою жену по своим критериям.

— К сожалению, — отвечаю и, опустив Дамиру на пол, подхожу к Хрустальной, обняв её за талию, показывая, что бояться нечего.

— Кхм, проходите, я как раз стол накрыла, — прочистив горло, Аля берёт себя в руки, заметно расслабившись.

— Простите, что мы без предупреждения, мимо проезжали, — вступает в разговор блудница отца. — Я Мила, — протягивает руку моей девочке.

— Аля, — вежливо улыбается, пожав протянутую конечность.

Напряжение так и витает в воздухе, хоть ножом режь. Отец явно припёрся не просто так, и тянуть кота за яйца нет смысла. Можно быстро его выпроводить, но мне придётся засунуть своих тараканов в задницу и позволить Хрустальной быть хозяйкой в доме.

Молчу, когда она приглашает нежданных гостей за стол, так же, не проронив ни слова, следую её указаниям, добавляя тарелки и закуски. Она будто знала, или чувствовала, что на ужин будет больше людей, наготовила сегодня как не в себя, отмахиваясь, что захотелось и всё тут. А мне-то что, пусть готовит, если хочется, к тому же обмолвилась, что устала сидеть без дела, Даня больше спит, а она в это время ходит из одного угла в другой. Так что я рад, что она нашла себе занятие.

— Пахнет вкусно, — Мила явно пытается разрядить обстановку, но пока получается плохо.

Я голодный с работы, так что мне плевать, кто со мной за одним столом сидит. Принимаюсь уплетать за обе щёки тушёное мясо с овощами, чуть не мурлыча от удовольствия. Отраву бы с её рук дали, точно так же с аппетитом ел бы. Вот такая херня в моей жизни, любовь называется.

Дамире тоже приходятся по вкусу блюда, и Мила аккуратно, как истинная аристократка, отправляет в рот маленькие кусочки. А вот Тимур Айдарович к тарелке даже не притронулся. Я только открываю рот, чтобы бросить колкость, как из динамика радионяни раздаётся голос хныкающего сына.

В другой ситуации я бы уже бежал наверх, но не хочу оставлять Хрустальную с гиенами, поэтому остаюсь сидеть за столом.

— Простите, — вежливо бросает Аля и уходит.

Убедившись, что Аля скрылась из виду и до её ушей не доносятся наши разговоры, оставляю приборы в тарелке и скрещиваю руки на груди.

— Ну и что за цирк? — впиваюсь взглядом в отца.

— Не понимаю, о чём ты…

— Давай без этой хе… — вовремя себя торможу, покосившись на Дамиру.

— Можно мне на него посмотреть? — в этот же миг спрашивает сестрёнка.

— Можно, — киваю и подмигиваю. — Беги, — указываю на лестницу, и она срывается с места. — Ну, я жду, — возвращаю внимание к отцу, едва Дамира исчезает наверху.

— Решил посмотреть, что ты здесь устроил, — наконец говорит правду. — Женился, ребёнка в дом притащил, ты уверен, что он твой?

— В отличие от тебя, мне не нужен тест ДНК, я умею чувствовать свою кровь, — напоминаю ему о нашей первой встрече, когда он смотрел на меня как на бездомную собаку, кем, собственно, я и являлся на тот момент.

— Не в моей привычке верить всяким…

— Я, наверное, тоже посмотрю на малыша, — прерывает его Мила и, встав из-за стола, направляется наверх.

— Советую выбирать слова, ты говоришь о моей матери и матери моего сына, — цежу сквозь зубы, не дурак, понял, что он сказать хотел, даже его жена догадалась.

— Хм, — кривит рот и, оттолкнув тарелку от себя, упирается локтями на стол. — Дело твоё, посмотрим, как запоёшь потом. Хотя ты со своим рвением приютить всех… — замолкает, поняв по моему взгляду, что ещё одно оскорбление и я за себя не ручаюсь. — В общем, до меня другие слухи дошли, — меняет тему, и это хорошо конкретно для него.

— Дошли, — усмехаюсь. — Следишь за мной, или ты думаешь, я об этом не знаю? — вопросительно брови выгибаю.

— Присматриваю, — произносит с нажимом в голосе.

— Ну да, конечно, — киваю, схватив вилку и отправляя в рот кусок нежного мяса. — Ну так что за слухи?

— Бизнес легальный хочешь, — озвучивает, и я замираю.

Уж об этом он не мог выяснить через своих псов, которые ходят за мной по пятам.

— Откуда это взял? — коротко на него смотрю, продолжая есть, чтобы не выдать истинных чувств.

Да, я решил выйти из криминала, ради сына. Не хочу оставлять ему в наследство автосервис, у которого основное направление — это перекрашивание и оформление ворованных тачек со всего мира. Решение я принял в тот день, когда вернулся домой с ребёнком на руках. А куда податься, решил два дня назад и говорил я об этом только с Максом. Неужели друг решил стать крысой? Не верю, да, мы посрались, но не в первый и не в последний раз. К тому же всё выяснили и пожали друг другу руки. Так откуда отец узнал?

— Скрывать не буду, Гаврилов частый клиент моего заведения…

— Кто бы сомневался, — срывается с языка.

— Так вот, не самое лучшее решение связывать себя с ним, — проговаривает, чем сильно удивляет.

— Если ты решил помешать мне, то лучше…

— Я не одобряю твой выбор, — перебивает, кивнув наверх, явно намекая на Алю. — Но ты мой сын, и я хочу тебя поддержать и помочь, — последнее говорит с нажимом.

— С чего вдруг? — прищуриваюсь, мысленно пытаясь понять, к чему всё это.

— Я всю жизнь хернёй занимался, прибыльной, но хернёй, — замолкает на минуту, о чём-то думая или собираясь с мыслями, непонятно. — Дамира пришла из школы как-то и спросила, чем я занимаюсь, им задали тему, написать эссе о профессии родителей, — опустив голову нервно хмыкает, а я едва сдерживаю смех.

— Отец сутенёр, мать проститутка, — всё же не удерживаю это в себе.

Он смотрит на меня с гневом, но ответить ему нечем, потому что это правда.

— В общем, у вас такого не должно быть, — берёт себя в руки.

— Так ты же не веришь, что это мой сын, — наклоняю голову набок, всё ещё не вдупляя.

— Я этого не говорил, — выпрямляется. — Лишь спросил, уверен ли ты, — выкручивается, но если подумать, то он прав, конкретно этих слов не было.

— И что с Гавриловым? — спрашиваю то, что больше интересует.

— Говно твой Гаврилов, партнёров кидает на раз-два, — отмахивается, но и этого достаточно, тем более до меня тоже такая информация дошла, и я сам начал копать, чтобы больше выяснить. — Недавно на родину вернулся один мой знакомый, — продолжает, а я чуть воздухом не давлюсь, когда вместе с этим он начинает есть уже подостывшее мясо. — Очень богатый и влиятельный…

— Больше, чем ты? — срывается с языка язвительно.

— Намного, — кивает, будто и не заметил. — Благодаря ему многие, — на этом слове он показывает наверх, намекая, кто именно эти «многие». — Заработали огромные деньги, — добавляет, и я совру, если скажу, что он меня не заинтересовал.

— Огромные деньги и легально? — с подозрением смотрю на отца, который уже полтарелки слопал.

— Ну, не совсем, но всё чисто, никто не подкопается, Чернышев на рынке двадцать лет уже, и ни одного прокола ни у него, ни у клиентов.

— Не верю, что ты вдруг решил мне помочь, — мотаю головой спустя пару минут раздумий. — В чём подвох? — прищуриваю глаза.

— Никакого подвоха, исполняю роль отца…

— Который угрожал смертью моей жене, — добавляю свою версию этой фразы.

— Во-первых, она не была твоей женой на тот момент, во-вторых, ты сам хотел её на куски разорвать, — говорит спокойно, и не думая отказываться от своих слов.

— Я был на эмоциях и не знал всей подноготной, — слабо оправдываюсь, но понимаю, что он прав.

— Представь себе, у меня тоже есть эмоции и чувства, что бы ты там себе ни думал…

— Её держали в каком-то подвале Воронцовы и угрожали абортом, — выпаливаю и начинаю закипать, как и каждый раз, стоит представить напуганную девушку в лапах этих уродов.

Отец замирает, так и не донеся до рта вилку с куском мяса и уставившись в одну точку на столе.

— Схватили её у участка, где меня держали, привезли к себе, привязали, как собаку, и привели врача, который собирался избавить её от моего ребёнка варварским способом, — каждое сказанное мной слово, как острым ножом по сердцу. — И когда она после суда хотела просить тебя о помощи, о защите не столько себя, сколько твоего внука, ты слушать не стал, и мало того… — делаю паузу, сжав зубы до скрежета. — Лес, лопата, могила, — говорю его же слова.

— Хорошо, — кивает через минуту, оставляя приборы на тарелке и скрестив руки над столом. — Надо было послушать, согласен. Но скажи, в тот момент, когда тебе зачитали приговор, ты бы выслушал?

Ставит меня в тупик своим вопросом, будто носом в мою же лужу тыкает, ведь я и год спустя не хотел её слушать. Не видел ничего, кроме своей ненависти и желания заставить её страдать так же, как мучился я целый год.

— По глазам вижу, что нет, — хмыкает отец, на что я только плотнее губы сжимаю, не имея, что сказать. — И не говори, что ты поверил ей на слово, проверил эту информацию?

— Поверил, и не пытайся посадить в мою голову сомнения, ей я верю больше, чем тебе, — отвечаю жёстким тоном.

— А вот и мы, — раздаётся с лестницы, и к нам идёт Мила с моим сыном на руках.

Хрустальная что, головой двинулась, дать моего сына этой проститутке?

Давид

Женская компания спустилась полным составом и, в отличие от меня с блудным папашей, на их лицах играют лёгкие улыбки. И я понимаю, откуда это умиротворение, потому что у самого губы растягиваются, стоит услышать звонкий голосок сына.

— Тимур, посмотри, какой он милый, — проговаривает женщина, посмотрев на моего отца.

— Он не хочет, — вставляю я. — Дай мне, — встав из-за стола, подхожу к Миле.

— Давид! — шикает на меня Хрустальная, наверное, намекая на мой не очень дружелюбный тон.

— Он имеет право, — в ответ жена отца только улыбается, как всегда, с добротой. Наигранной, прошу заметить.

— Папа, а можно и мне братика? — спрашивает Дамира, заставив нашего общего родителя поперхнуться водой.

— У тебя уже есть брат, хватит с головой, — отвечает тот, откашлявшись.

По тому, как сжимает губы Мила и как потухли глаза, слова мужа ей не понравились. А вот я не удивлён, а до сих пор в недоумении, как он решился Дамиру родить.

— Ну пап, он такой хороший, — хнычет сестра, как делает всегда, когда что-то хочет.

— А потом вырастет и женится на первой встречной, которая его за решётку упечёт, — выпаливает, и, если бы не сын на моих руках и присутствие Дамиры, я бы точно врезал ему.

— Главное, Дамира, чтоб он умел принимать правильные решения и не выкинул мать своего ребёнка на улицу в мороз, — вклинивается в разговор Аля таким лёгким тоном, что я сам в шоке.

— О чём речь? — хмурюсь я, не совсем понимая смысл её фразы.

— Пойдём, мультики включим, — громко говорит Мила, напоминая всем, что здесь ребёнок, который всё понимает. — Можно? — вопросительно смотрит на Алю, и та кивает в ответ.

— А Даня? Он тоже мультики хочет, — переводит взгляд с матери на меня.

— Конечно, — бросаю, и иду с сестрой в гостиную, где укладываю сына на специальную подушку с углублением и включаю Дамире телевизор.

— Ты что несёшь? — доносится недовольный голос отца, едва к кухне подхожу.

— Правду, — отвечает Хрустальная.

— На твоём месте я бы сто раз подумал…

— Вы не на моём месте и никогда не были, — не сдаётся моя девочка. — И я не собираюсь молчать, пока вы будете убеждать моего мужа, что я плохая партия для него. Мне тоже есть, что сказать, — спешно и уверенно проговаривает.

— Я с удовольствием послушаю, — бросаю, заходя в помещение и усаживаясь обратно за стол.

— Нечего слушать, — сухо произносит отец, но по лицу вижу, что пиздит, как пить дать.

— Кто кого выкинул на мороз? — не отступаю, повернувшись к Хрустальной.

Проходит минута напряжённого молчания и скрещённых взглядов моего папаши и моей жены… сука, как же приятно это произносить.

— Это так, к примеру, — наконец отвечает Хрустальная, улыбаясь, но хрен я в это поверю.

— Я, вроде как, не страдаю тупостью, — с раздражением смотрю на Алю затем на отца.

— Правда, Давид, я просто пример привела, — говорит Хрустальная, накрывая мою руку своей.

Ну, допустим, могу сейчас сделать вид, что поверил, но нутром чувствую — она знает что-то, о чём не в курсе я, но обязательно выясню, когда настанет время.

— Мила, а чем вы занимаетесь? — молниеносно меняет тему моя жена.

— Домом, — сухо отвечает мачеха, которая на три года меня старше.

Я достаточно зарабатываю, чтобы обеспечить семью, — вставляет Тимур, чтоб его, Айдарович.

— Я говорю не о деньгах, — заявляет Хрустальная.

И когда успела бронёй обзавестись? Бледнела на глазах, когда отца моего в нашем доме увидела. Или это сын на неё так влияет?

— У каждого человека есть любимое дело или мечта заниматься тем, что по душе, — добавляет Аля и переводит взгляд на явно поникшую Милу.

Какая у неё мечта может быть? Проститутка ведь, а этим отец не разрешит ей заниматься, вот и поникла.

— Любимое дело Милы — это дом и дочь, — ответ снова от отца.

— Вообще, у меня художественное образование, неоконченное, но в институте я подавала большие надежды, — вдруг заявляет Мила, гордо подняв голову.

Я только глаза округляю, не веря в услышанное.

— И что случилось потом? — с издёвкой в тоне спрашиваю, отмечая, как сбивается дыхание Милы.

Она явно не хочет, чтобы Аля знала о её прошлом, но, вот незадача, я от любимой ничего не скрываю. Несколько долгих минут она прожигает меня взглядом, глаза начинают блестеть, и я мысленно вздыхаю, только слёз не хватало в этот вечер.

— Потом мои родители вместе с младшим братом попали в автокатастрофу, — начинает говорить с вызовом, будто решила ткнуть меня носом, показать, какой я идиот. — Родители умерли на месте, а брат сломал позвоночник, мне потребовались большие деньги для его операции, чтоб он мог ходить и не остаться инвалидом в свои семнадцать лет, — и ей удаётся заставить меня почувствовать себя идиотом. — Я бегала по конторам быстрого кредитования, потому что в банке меня, неработающую студентку, послали в одно место. А когда я не смогла вернуть долги, ко мне постучались коллекторы и, поняв, что с меня нечего взять, потому что я продала всё имущество, все ценное, что у нас было, схватили и продали в столичный бордель, забрав паспорт. Но всё зря, потому что мой брат не пережил операции и скончался, оставив меня одну в этом мире, — когда она заканчивает, по её щекам слёзы ручьями текут.

— В одном мне повезло, в первый же «рабочий» день, — изображает кавычки в воздухе. — Твой отец решил почему-то забрать меня к себе, и я благодарна ему за то, что мной не успели воспользоваться грязные богатые уроды, — видимо не выдержав, она встаёт и спешно выходит на балкон.

— Какой ужас, — ахает Хрустальная.

А я, уставившись в пустоту, вспоминаю каждое брошенное в её сторону оскорбление, и, вот же чёрт, мне стыдно. У самого были хуевые ситуации в жизни, но у меня был выбор, варианты выжить, а ей не дали, её продали, как кусок мяса на рынке. И нет резона ей врать в лицо стольким людям, и ложь не рассказывают с такой болью в глазах. Как и моя Хрустальная девочка, на её лице была такая же боль, пока она говорила, через что прошла, чтобы моего сына уберечь.

Аля встаёт и, налив стакан воды, выходит следом за Милой на балкон.

— Извини, — какого-то чёрта бросаю это отцу, но раз уже сказал… — Был не прав в своём отношении к ней.

— Я сам не знал, — отрешённо бросает, и я хмурюсь его ответу.

— Как это не знал? Даже я, не имея столько связей, могу легко достать информацию о ком угодно…

— Я проиграл в карты, условием была женитьба на одной из моих… работниц, — выпаливает, и я не могу поверить, что слышу это. — Зачем мне копать под шлюху? Просто выбрал свежую…

— Замолчи, мне противно это слышать, — торможу его, морщась от этих слов. — И ты смеешь мне что-то предъявлять, — нервно хмыкаю, мотнув головой.

Вечер и так был напряжённым, а после истории Милы и вовсе стал тягостным. Девушки вернулись в квартиру, и моя мачеха нацепила на лицо улыбку, будто ничего и не было, только красные глаза выдавали истину. Ну и Аля, которая была не в силах скрывать эмоции и свою неприязнь к моему отцу.

Всё же не покидает ощущение, что я остался в стороне, словно что-то пропустил, и не могу понять, откуда это чувство. Но не заметить взгляды родителя и моей жены просто невозможно.

Охренеть, как приятно это произносить, хочется повторять снова и снова. Выйти на балкон и орать на весь город, чтобы каждый знал — моя она, целиком и полностью.

— Наверное, нам пора, — нарушает тишину отец.

— Да, поздно уже, Дамире давно пора спать, — соглашается с ним Мила и первая встаёт. — Аля, спасибо, всё было очень вкусно, — вежливо улыбается Хрустальной. — Извини, что ввалились без предупреждения, — добавляет, положив руку на грудь.

— Ничего страшного, я рада, что познакомилась с тобой, — специально, вот нутром чую, что нарочно обращается только к ней, не упоминая моего отца.

Моя девочка! Уверен, она мне ещё покажет все свои способности. Не знаю, читал где-то, видел в какой-то программе или услышал разговоры, но в голове есть информация, что женщина, ставшая матерью, может меняться на глазах. Мол, она мать, и ей всё можно, даже убивать ради детей, и, мало того, она сделает это без зазрения совести.

Ну точно, Хрустальная бронёй обзавелась, когда сына родила.

Пока моя жена обсуждает рецепт какой-то бурды с Милой, а отец стоит в стороне с задумчивым видом, я иду в гостиную к детям, чтобы найти их спящими. Даниил Давидович лежит на своей новой подушке с раскинутыми ручками и тихо сопит. А Дамира рядом, закинув руку поверх этой штуки и прижавшись щекой к боку. Милота зашкаливает, и меня пугает моя реакция, становлюсь слишком сентиментальным. Не хватало ещё поменяться местами с Хрустальной, вот умора будет. Нет, мне категорически запрещено смягчаться, мне нужно быть готовым всегда.

— Уснули? — появляется отец и, встав у дивана смотрит на моего сына, впервые. — Согласен, сомнений быть не может, — заключает с усмешкой. — Наша порода, — я сдерживаю язык за зубами после этих слов.

А пиздец как хочется сказать ему, что срал я на его породу, и, кроме внешности, у меня от него ничего нет. Мать была мне примером, и, была бы моя воля, всё у неё бы взял.

— Жду тебя завтра, обсудим дальнейшие действия и план. Ты должен стать частью команды Чернышева, — деловым тоном проговаривает и, наклонившись, берёт на руки спящую Дамиру.

Не помню, видел ли я когда-нибудь хоть какое-то проявление его тёплых чувств к моей сестре. Всегда был холоден и расчётлив, нанимал армию нянек, лишь бы его не трогали с просьбами посидеть с ребёнком.

Я вдруг ловлю себя на мысли, что мне жаль Милу, она просто, как оказалось, заложница ситуации, и весь её мир это Дамира, наверное, потому и назвала этим именем.

Хрустальная попрощалась со всеми в гостиной и осталась с сыном, а я пошёл выпроводить нежданных гостей, а затем на автомате попёрся на кухню, чтобы убрать со стола. Прирученный пёс, который всё сделает, чтобы хозяйка по гриве почесала.

Ну, по правде, мать всегда учила, что за собой надо убирать. Начиная с игрушек, которых у меня было немного, по пальцам одной руки можно посчитать. Потом вырос и сам хотел помочь маме, особенно, когда ей становилось всё хуже и хуже.

Когда все грязные тарелки были отправлены в посудомойку, а вокруг всё убрано и чуть ли не сверкает, на моём торсе сцепляются тонкие ручки.

— Это так возбуждает, — хрипло шепчет жена.

— Что именно? — поворачиваю голову, не в силах стереть с лица тупую улыбку.

— То, как мужчина убирается, — отвечает и встаёт передо мной.

— Любой? — вопросительно выгибаю бровь.

— Ну это…

— Сейчас хорошенько обдумай свой ответ, — перебиваю, сжав её талию чуть сильнее, в знак предупреждения.

— Нет, только ты, — тихо смеётся и обвивает мою шею руками, когда я поднимаю и усаживаю её на столешницу.

— Ты меня соблазняешь? — задаю вопрос, заметив выглядывающее кружево под халатом.

— Получается? — томно спрашивает и медленно оголяет одно плечо.

— У меня бы встал, даже если бы на тебе мешок из-под картошки был, — выпаливаю и наклоняюсь к шее, где судорожно бьётся синяя венка.

Аля

После того вечера в компании Тимура Айдаровича муж посвятил меня в свои планы — медленно выйти из незаконного бизнеса — чем неимоверно порадовал. Разве может такая новость не быть приятной?! Мне никогда не нравилась его криминальная деятельность, но я не особо беспокоилась по этому поводу. А сейчас, когда у нас есть ребёнок, нам обоим нужно думать о его будущем. В грязном мире никогда не знаешь, что может пойти не так и какая опасность ожидает тебя за углом. И пусть за время нашего знакомства не было никаких происшествий, рисковать мы просто не имеем права.

Долгое время Давид работал на пару с отцом, и речь не о каком-то физическом труде, они строили планы, искали верные пути и безопасные действия. Как я поняла со слов Давида, ему нужно выйти на какую-ту важную шишку в столице, старого знакомого его отца. И появился шанс встретиться с тем человеком на одном благотворительном вечере.

Собственно, затем мы и приехали в Москву вчера вечером, захватив с собой няню, которую очень тщательно выбирали. Недели две мониторили сайты агентств и провели не меньше шести собеседований, пока не остановили свой выбор на Ольге. У двадцатисемилетней девушки имеется педагогическое образование и большой опыт работы няней. Не могу сказать, что доверяю ей полностью, и для моего, хотя скорее для спокойствия Давида, так как он Ольге вообще не доверяет, мы установили небольшую камеру видеонаблюдения в номере. Сумасшедшие, да, но лучше перестраховаться, поэтому, на всякий случай, Давид оставил и охранника с Ольгой и Данечкой.

Я никогда не была на подобных мероприятиях, но поняла, что там будут одни сливки общества, и, чтобы не выделяться из толпы, вырядилась, как новогодняя ёлка. Нет, наряд у меня не кричащий, мне просто непривычно в этом длинном вечернем платье с дорогими украшениями, которые Давид подарил накануне со словами «я знаю, что тебе такое не нравится, но ради меня, потерпи один вечер». Не могла отказать, хотя бы потому, что это ради нас всех, нашего будущего и благополучия семьи.

Но и это не так важно, с золотым колье с прозрачными камнями, серьгами и браслетом было кое-что ещё. То, от чего я не могу оторвать взгляда с самого утра.

— Давид… — выдохнула, чувствуя, как глаза наполняются слезами. — Это…

— Я знаю, что любая девушка мечтает о другом, но я, как всегда, сделал по-своему, — проговорил, доставая обручальное кольцо. — Ты моя жена, и это обязательный атрибут, все должны знать, что ты моя, — с этими словами он надел мне на палец золотое кольцо. — И это, — суёт руку в карман и вытаскивает другую бархатную коробочку. — Будешь моей женой? — спрашивает, открыв и протягивая мне кольцо с тремя камушками.

— Дурак, — выдыхаю, смеясь. — Я подумаю…

— Конечно, — соглашается и надевает второе колечко. — Подумает она, — бормочет под нос.

— Наоборот нужно, — произношу, подняв взгляд на него.

— Что? — хмурится, смотря на мою руку.

— Сначала помолвочное, потом обручальное, — поясняю и, сняв, меняю их местами.

— Ой, бля, — закатывает глаза, тут же получая кулаком в плечо.

— Не выражайся! — шиплю и кошусь за его спину, где на кровати лежит Даня.

— Простите, — поднимает руки в сдающемся жесте и, наклонившись, целует меня в губы. — Так, не отвлекай меня, время поджимает, — резко оторвавшись, отходит на шаг, но я ловлю его за руку.

— Ничего не забыл, дорогой муж? — вопросительно выгибаю брови, и беру кольцо побольше. — Это работает в обе стороны. Или, ты думаешь, мне не хочется, чтобы все видели, что ты уже занят? — проговаривая это, надеваю ему кольцо на безымянный палец.

— Собственница? — лукаво улыбается.

— До мозга костей, — бросаю и, приподнявшись на носочки, оставляю короткий поцелуй на его губах. — Давай собираться.

Так как мне не приходилось так тщательно готовиться к мероприятиям такого уровня, и чтобы не ударить в грязь лицом, пришлось найти визажиста, который сделает из меня светскую львицу. С нарядом я справилась сама, выбрав изумрудное приталенное скромное, но в то же время красивое платье.

— Ты… охуенно выглядишь, — выдыхает Давид, едва я встаю перед ним при всём параде.

— Спасибо, — пропускаю мимо ушей его выражение, это ведь его истинные эмоции, и иногда можно не обращать внимание на цензуру. — Ты тоже прекрасно выглядишь, — добавляю, осматривая его и понимая, что он мне безумно нравится в строгом костюме. — Пообещаешь мне кое-что? — спрашиваю, понизив голос и приблизившись к нему.

— Что? — спрашивает и по осипшему голосу наверняка понимает, что я сейчас ляпну.

Ловлю себя всё чаще на том, что с каждым прожитым вместе днём я становлюсь всё развратнее, и совру, если скажу, что мне это не нравится.

— Обещай трахнуть меня, не снимая этого костюма, — шепчу ему на ухо и ощущаю, как напрягается его тело.

Возбуждает до сумасшествия дразнить его и знать, что потом я получу за это по полной.

— Сучка, — рычит вместо ответа, и у самой дрожь по телу пробегает, стоит только представить, как сладко он меня накажет за эту фразу. — Пошли, — хватает меня за руку и тянет не к выходу, а к сыну, расположившемуся на кровати рядом с няней. — Даниил Давидович, не буянь, — бросает ребёнку и целует его в лобик.

— Если что, сразу звони мне, — говорю Ольге.

— Всё будет хорошо, не волнуйтесь, — улыбается девушка в ответ, на что я только киваю.

Место проведения мероприятия недалеко от гостиницы, где мы остановились. Вернее будет сказать, что отель мы искали так, чтобы было поблизости. На машине едем около двадцати минут, и вот, автомобиль заезжает в открытые кованые ворота и едет до самого входа, обозначенного красной дорожкой, журналистами и охранниками.

Словно попадаем в кино, к нам подходят двое мужчин, один забирает у Давида ключи, чтобы припарковать машину, а второй вежливо открывает мне дверь и подаёт руку. Встав на алом ковре, я ощущаю, как начинаю волноваться, всё же я впервые в таком обществе.

Удивительно, как быстро может поменяться жизнь, ещё недавно я была обычной студенткой, а Давид продавал ворованные машины, а сейчас мы идём по звёздной дороже под вспышки фотокамер.

— Ты хоть кого-нибудь здесь знаешь? — спрашиваю Давида, когда мы заходим в огромный зал, стараясь не крутить головами, ахая от масштабов и роскоши этого мероприятия.

— Нет, но это нам и не надо, поговорим с Чернышевым и надолго не задержимся, — отвечает, уже пройдясь взглядом по присутствующим.

— Как он выглядит, знаешь? — задаю вопрос, не убирая с лица лёгкой улыбки.

— Да, вот он, идём, — проговаривает и, крепче сжав мою руку на своём локте, направляет в нужную сторону. — Дамир Маратович, добрый вечер, — говорит Давид, когда мы подходим к, судя по лицу, очень высокомерному мужчине.

— Добрый вечер… — внимательно смотрит на моего мужа.

— Грозный Давид Тимурович, — представляется и протягивает ему руку.

Что происходит дальше, и о чём они говорят, я перестаю слышать, когда мой взгляд падает на девушку рядом с этим немолодым человеком. Смотрю на неё и не могу поверить, что это она, а через секунду я едва в обморок не падаю.

— Моя невеста, Арина, — говорит этот Дамир, как его там по батюшке, указывая на мою младшую сестру.

Я, мало того, что глазам поверить не могу, но и сказанные этим незнакомым мужиком слова как удар, от которого у меня даже голову ведёт.

— Ты что здесь делаешь? — отхожу от Давида, сделав шаг вперёд, забыв к чертям, где я нахожусь. — Что говорит этот человек? Какая невеста? — совершенно себя не контролируя, повышаю голос, не обращая внимания на людей вокруг. — Я тебя спрашиваю, Арина. Что, чёрт возьми, происходит?

Сестра, которая молила меня чуть ли не со слезами на глазах поговорить с родителями, чтобы они разрешили ей остаться в Москве на лето и самой зарабатывать себе на жизнь, стоит передо мной, бледнея на глазах, и молчит как рыба.

— Арина! — чуть ли не рычу, схватив её за руку.

— Держите себя в руках, — холодно бросает годившийся ей в отцы мужчина. — Давид Тимурович, — обращается к моему мужу, и тот, взяв меня под локоть, тянет назад.

— Аля, — шипит на меня.

— Это моя сестра, Давид! — бросаю ему в лицо.

— Так, понятно, — вставляет названный жених. — Будет лучше, если мы отойдём, — сказав это, разворачивается и уходит в сторону выхода вместе с моей дурой-сестрой.

— Блядь, охуеное знакомство, — выдыхает Давид и, сжав мою руку, идёт за этими двоими.

Минуту спустя мы все вместе заходим в пустое помещение, где по периметру стоят стулья и больше ничего. Арина падает на один из них и прячет лицо в ладонях.

— Только без скандала, я тебя прошу, — шепчет Давид, но я молчу, ничего не могу обещать.

Во мне кипит такая ярость, что слов нет описать все свои чувства. Несколько дней назад разговаривала с ней, и она клялась мне, что всё хорошо, работает в ресторане, договорилась, что, когда начнётся учёба, ей уменьшат часы, и она сможет совмещать учёбу и подработку.

— Ты лгала мне? — спрашиваю в лоб, встав перед ней.

Но Арина и не думает поднимать взгляд, продолжая сидеть и, судя по подрагивающим плечам, бесшумно плакать.

— Арина, я требую ответов, прекрати вести себя как ребёнок! — мой крик раздаётся лёгким эхом по помещению.

— Госпожа Грозная, попрошу сбавить тон, — слышу за спиной предупредительным тоном.

— При всём уважении, Дамир Маратович, не указывайте моей жене, как себя вести, — отвечает ему Давид.

— Не самый лучший способ наладить со мной отношения, — всё тем же холодным голосом обращается Дамир к Давиду.

— Арина, — абстрагируюсь от диалога мужчин и присаживаюсь рядом с сестрой. — Объясни, что происходит, — уже мягче прошу, сдерживая свой гнев внутри.

Шмыгнув носом, она поднимает голову и смотрит на мужчину, назвавшегося её женихом. Арина смотрит на него долго, а он прожигает взглядом её в ответ. Ощущение, что у них молчаливый разговор.

— Что ты делаешь? — спрашиваю, перестав понимать хоть что-то.

— Что вы так разошлись, Госпожа Грозная? — задаёт вопрос мне. — Невеста, и в чём проблема?

— В чём проблема? — повторяю, нахмурившись. — Может, в том, что ей только что девятнадцать исполнилось, а вам далеко не двадцать? — бросаю раздражённо.

— Аль, не надо, — наконец-то открывает рот эта партизанка, накрыв мою руку своей.

— Арин…

— Я влюбилась, а любви все возрасты покорны, — выдаёт, и я только ещё больше глаза округляю.

— Арина, ты с ума сошла? — прищуриваюсь и по её глазам вижу, что она боится.

Ей страшно, и не потому, что я узнала о её, судя по всему, секрете. Она боится его.

— Я могу поговорить с сестрой наедине? — поворачиваю голову к стоящим мужчинам.

— Нет! — отрезает Дамир. — Не вижу в этом смысла, — добавляет, чем усиливает моё плохое предчувствие.

— Алечка, всё хорошо…

— Ты замуж собираешься в тайне от семьи и говоришь мне, что всё хорошо? — снова повышаю голос, не в силах держать в себе.

Арина опять переводит взгляд на мужчину, и, проследив, я успеваю заметить лёгкий, почти незаметный кивок от него.

— Я собиралась сказать, только позже, — более уверенно отвечает, но чтоб мне провалиться, если это правда. — У Дамира много дел в Москве, мы просто не успели ещё, — улыбается мне, но я провела с этой девушкой большую часть своей жизни и прекрасно понимаю, когда она врёт.

— Ты за дуру меня держишь? — почти шёпотом спрашиваю.

— Нет, конечно, нет, — спешно мотает головой. — Это правда…

— Скоро начнётся аукцион, — перебивает нас Дамир. — Нам пора в общий зал, — сказав это, он подходит к моей сестре, и та, как по команде, поднимается на ноги, вцепившись рукой в подставленный локоть мужчины.

— Арина? — срываюсь с места, вытаращив на неё глаза.

— Прости, потом поговорим, — бросает дрожащим голосом и, опустив голову в пол, позволяет этому мужику увести себя от нас.

— Давид, — выдыхаю, потеряв способность говорить.

— Спокойно, не волнуйся, молоко пропадёт, — проговаривает, мгновенно оказавшись рядом и обняв за талию.

— Здесь что-то нечисто, я чувствую, — озвучиваю свои мысли, смотря в пустоту.

— Я постараюсь выяснить что-нибудь, — отвечает и, прижав к себе, целует в висок.

— Прости, что всё испортила, — обнимаю его, чётко чувствуя свою вину.

— Да плевать, придумаю что-то ещё, — отмахивается, но я знаю, сколько надежд он имел на этот вечер. — Всё равно не хотел быть должным отцу.

Господи, какой же он у меня хороший.

Давид

Едва мы вернулись из Москвы, мне начал названивать отец. Первые звонки я сбрасывал, не имея желания слушать его и прекрасно зная, что он мне скажет. Но он не сдаётся, трезвоня беспрерывно, и, чтобы не расстраивать Хрустальную, я выхожу на балкон.

— Да, — отвечаю, сжав кулак, мысленно приказывая себе сохранять спокойствие.

— Ты что устроил? — начинает разговор, как я и думал, с дикого ора. — Я столько людей задействовал, чтобы ты попал на этот вечер, устроил всё так гладко, что не подкопаешься, и что ты сделал?

— Не ори на меня, — с трудом, но говорю это максимально спокойно. — Обстоятельства так сложились.

— Какие, мать твою, обстоятельства? Ты с ним разосрался, не успев толком и познакомиться…

— Мать мою не трогай, она жизнь свою положила ради меня, — одному богу известно, чего мне стоит оставаться сдержанным.

— Послушай меня, Давид, — понижает голос до нормального. — Я пойду на поклон к нужным людям, опущу голову, и ты вернёшься и сделаешь всё, как надо.

— Я никуда не поеду, и унижаться ради меня не надо, — проговариваю холодно. — Срать мне на твоего Чернышева, я и сам справлюсь, нахрен мне вообще он сдался?

— Ты идиот, скажи мне? — судя по интонации, он снова начинает беситься. — Если ты откроешь контору под его покровительством, будешь в выигрыше уже на второй день…

— Я не бедствую и предпочитаю своими силами чего-либо добиваться, собственно, как и всю свою жизнь. Мне не нужен выигрыш на второй день, — договариваю и поворачиваюсь на шум из квартиры.

Аля стоит у окна с виноватым лицом, места себе не находит с того самого вечера. За сестру волнуется и переживает, что, как она считает, испортила мне всё. И сколько бы я ни говорил, что всё хуйня и меня это вообще ни капли не трогает, она не хочет понимать.

— Давид… — вздыхает отец, наверняка поняв, что бесполезно со мной разговаривать.

— Всё, спасибо за предложение и попытку помочь, но дальше я сам, — заканчиваю разговор, не дав ему возможности сказать что-либо ещё. — Ну что ты опять? — спрашиваю жену, возвращаясь в квартиру.

— С отцом разговаривал? — задаёт вопрос и губы поджимает.

— Да, всё нормально, — отчасти говорю правду, так как для меня всё в порядке.

— Не ври мне, — бросает, и я, усмехнувшись, делаю шаг вперёд, заключая её в объятия.

— Никогда тебе не врал, в нашей семье всё хорошо, остальное не имеет ни малейшего значения, — проговариваю ей в губы, не упуская возможности насладиться их сладостным вкусом. — Малой спит?

— Угу, — кивает в ответ, немного успокоившись и прильнув к моей груди.

— Тогда, может, кино глянем? — прижимаю её к себе, вдыхая родной запах.

Она пахнет собой и нашим сыном, и местами мне хочется её сожрать целиком.

— Давай, — вздыхает, и я понимаю, что кино пройдёт мимо нас.

— Я уже поговорил с Толем, он работает и всё выяснит про Арину, не стоит так переживать, — убеждаю, взяв её лицо в ладони и заставляя посмотреть на меня. — Верь мне.

— Я верю, но не волноваться сложно, — признаётся, кусая губы в кровь. — Она не выглядела счастливой и тем более влюблённой, Арина боится его. Ты видел, как она смотрела на него, ожидая одобрения перед ответом мне? — спрашивает, и я вижу в её глазах включившегося детектива.

— Не исключай варианта, что ты можешь себя накрутить на фоне переживаний, — отвечаю, и несколько секунд спустя Аля кивает, соглашаясь со мной.

— Хорошо, возможно, я себя накручиваю, — восклицает вдруг, и не думая униматься. — Но почему она мне врала по телефону? Могла ведь сказать, что встретила кого-то, влюбилась и так далее. Она, наоборот, должна была подготовить меня к тому, что этот её жених старше неё, а не скрывать…

— Аля! — повышаю голос, чем торможу этот поток слов. — Я понимаю твои переживания и не имею ничего против твоей сестры. Но, пожалуйста, не забывай, что у тебя своя семья. Обещал, что узнаю всё, что смогу, значит сделаю, а ты успокойся уже, — говорю максимально ровно, но таким тоном, чтобы до неё дошло.

У этой девицы своя голова на плечах, если стала невестой не по своей воле, будем думать, как быть. Но, если поразмышлять, когда-то я сам прибегал к грязным методам, чтобы Хрустальную при себе держать. Если Чернышев такой, как я, вцепился и решил на Арине жениться, то хрен он её отпустит. Сам бы Алю не отпустил, хоть целой армией за ней приезжайте, всех бы уложил, а если бы не получилось, нас обоих прикончил бы, но никому не отдал. Сейчас, конечно, о таком говорить не стоит, у нас сын, но суть, надеюсь, ясна.

— Ты прав, прости, — отвечает жена, опустив голову. — Пойду ужином займусь, — приподнявшись на носочки, коротко целует.

— Да забей, сам что-нибудь сварганю, или закажем, — удерживаю её за руку.

— Нет, мне нужно отвлечься, — отрезает и, вырвав руку, идёт на кухню.

Вздохнув и выплюнув пару матов, иду на диван в гостиной, где я разложил документы из ночного клуба. Пока что это мой единственный легальный бизнес, и за последний год ничего не случилось, но я решил проверить все отчёты лично.

Минут десять смотрю в лист, а вижу белое пятно. Злость захватывает, и даже не знаю, на кого беситься. На отца с его предложением или на эту малолетнюю дуру Арину. А может, на самого себя, сам принял подачку отца и потащился в Москву.

— Твою же мать, ещё один геморрой на мою голову, — бормочу себе под нос, откинувшись на спинку дивана.

Воронцовых схватили несколько дней назад, а я с ними ещё не встретился. Подвал приюта не самое лучшее место для удерживания заложников, там же дети. Хотя, с другой стороны, падаль Рома, посмевший изнасиловать мою девочку, уже больше года чалит в камере, вон, сейчас ему гостей привезли, будет хотя бы, с кем поговорить.

Много на себя взял, но херня, со всем справлюсь, есть, ради кого. И бизнес легальный построю, и с врагами разберусь, и сыну всё самое лучше дам. Надо дерево посадить и дом построить, и родить девчушку, чтобы на маму похожа была.

Из мыслей вырывает хныканье из динамика радионяни, мигом срываюсь с места и бегу наверх. Я уже знаю, что нужно делать, как его держать и все процедуры до мелочей.

— Чего шумим? — захожу в комнату, расплывшись в дебильной улыбке.

Следующее утро начинается в суете, и исходит она от Али после короткого звонка на её телефон.

— Давид! — чуть ли не с криком толкает меня в плечо.

— Малого разбудишь, по заднице получишь, — сонно проговариваю даже глаз не открыв.

Даниил Давидович решил испытать меня на прочность этой ночью. Что-то ему не спалось, и он решил каждые два часа оповещать об этом весь дом. Хрустальная рвалась, но я не давал ей вставать. Во-первых, мне нужно навёрстывать упущенное время. А во-вторых, она и так многое сделала для нашего сына, и для меня в том числе. Поэтому качал Даню всю ночь, последний раз уложил ребёнка полчаса назад, так что моя жена точно будет ходить неделю с красной попкой, если не понизит голос.

— Давид, у нас катастрофа, — не слышит меня, продолжая пищать над головой.

— Ну что такое? — делаю над собой усилие и открываю глаза, чтобы столкнуться с округлёнными глазами и бледным лицом жены. — Что? — подпрыгиваю так резко, что чуть не сваливаюсь с кровати, и бегу к сыну, чтобы убедиться — он мирно спит. — Что, Аля? — шиплю, разводя руками.

— Мои родители приехали, — отвечает и едва не плачет.

— Тьфу, — шумно выдыхаю. — Ты нормальная? Инфаркт можно заработать, — качаю головой, возвращаясь к ней.

— Ты не понимаешь, — впивается в моё запястье. — Они ничего не знают, — произносит, и вид у неё такой, будто за окном конец света, не иначе.

— Чего не знают? — непонимающе смотрю на жену. — Про ребёнка? Ты что, целый год от них это скрывала? — прищуриваюсь.

— Ну, я не хотела их расстраивать, папа долго лечился, и… мне было страшно, — проговаривает и начинает тихо плакать.

— Так, иди сюда, — наклоняюсь, поднимаю её на руки и, прихватив радионяню, направляюсь на выход.

Спускаюсь с ней на руках вниз и сажусь на диван, аккуратно, как с ребёнком, пока она рыдает.

— Успокойся! — твёрдо говорю и заставляю оторвать голову от моего плеча, где уже лужа из слёз. — Прекрати и посмотри на меня, — обращаюсь к ней приказным тоном. — Я уверен, твои родители лучше моего, и они всё поймут.

— Я больше года не была дома, ничего им не говорила, а теперь… я замуж вышла и ребёнка родила, они меня убьют, — протягивает слова и как завоет.

— Да твою налево, — вздыхаю устало. — Сейчас они приедут, а ты с красными от слёз глазами, что они подумают? То же самое, что ты про Арину, — проговариваю это, и Аля мгновенно замолкает.

Смотрит на меня, носом шмыгает и вытирает лицо руками.

— Нужно что-нибудь приготовить, — встаёт с моих колен, и я охуеваю от такой резкой смены настроения. — Приведи себя в порядок, — указывает, заставляя округлить на неё глаза, и уходит на кухню.

Минут через десять Аля уже жарит блины, бегая по помещению как угорелая и накрывая на стол.

— Они хоть знают, куда ехать, или в общежитие поедут? — спрашиваю, прислонившись к стене.

— Я сказала наш адрес, — коротко отвечает, и не посмотрев на меня.

Звонок на телефон Али раздаётся, как раз когда она выходит из душа. Быстро одевается, чтобы спуститься, встретить и проводить в квартиру, от моего предложения это проделать она отказывается, и вылетает из квартиры. Сын, наверное, почувствовав, что у нас гости, тоже решил проснуться, но, сорвавшись наверх, я понял — дело пахнет керосином.

— Ну ты и богатырь, — бросаю, уложив ребёнка на… чёрт, как же Хрустальная называет эту тумбу с матрасом? — Да и плевать нам, верно говорю? — ребёнок что-то кряхтит в ответ, махая ручками.

Не перестану удивляться, какой он крошечный, Аля говорила, что, когда родила, вообще был как кукла. По фоткам не понять, поэтому я просто обязан сделать так, чтобы процесс повторился, а я был свидетелем всего с самого начала. Тоже мне папаша, припёрся на всё готовое… ну ладно, не совсем, но от этого не легче.

Когда внизу раздаются голоса, мы с Даниилом Давидовичем уже помылись и переоделись.

— Ну что, идём знакомиться с родственниками, — говорю сыну, и он улыбается в ответ. — Надеюсь, обойдётся без происшествий, а то твоя мама такой кипеш подняла, — мотаю головой, вздыхая, и спускаюсь с ребёнком на руках.

В холле стоит стройная женщина, со спины вылитая Аля. Светлые волосы собраны в пучок, платье в цветах до колен, на плече сумка. Рядом высокий и широкий мужчина опирается на трость и смотрит на меня с высоко выгнутыми бровями.

— Это чья квартира, Алёна? — раздаётся голос тёщи.

Офигеть, у меня есть тёща, что-то я упустил этот момент.

— Эта… — Аля заикается, глаза испуганно бегают.

— Квартира наша, — бросаю я. — Добрый день! — добавляю с улыбкой, когда внимание всех присутствующих приковано ко мне.

Сын на моих руках, замахав конечностями, лупит кулачком меня по подбородку, словно намекая не забыть представить его.

— Алёна, кто это? — тёща спрашивает дочь, но смотрит на меня прищуренным взглядом. — Алёна, что это?

— Мама, — едва слышно произносит моя жена, и я вижу, как она волнуется.

Я, честно, не догоняю, что такого страшного произошло, почему она так занервничала, но, наверное, и не пойму, потому что нормальной семьи у меня не было.

Устроив сына поудобнее, спускаюсь с последней ступеньки и приближаюсь к гостям. Женщина выглядит недовольной, а мужик только удивлённым.

— Меня зовут Давид, — протягиваю руку тёще, решив, что нужно начать с неё, и, вообще, взять всё в свои руки, раз Аля и двух слов связать не может. — А это Даниил Давидович, — добавляю, приподнимая сына.

— Наталия Михайловна, — отвечает мать Али и слабо жмёт мне руку.

— Алексей Борисович, — мужчина бодрее и спокойнее, чем женская половина.

— Алёна, я требую объяснений! — строгим тоном обращается Наталия к дочери.

Аля

От маминого тона у меня ноги подкосились, резко почувствовала себя той семилетней девочкой, которая пошла гулять в новом платье, а пришла домой в порванном и грязном.

Рот открывается, но из него ничего внятного не выходит, кроме каких-то звуков. Данька и то понятнее кряхтит, чем я на данный момент.

— Позвольте мне, Аля волнуется, — приходит на помощь Давид. — Мы поженились, и у нас ребёнок, а у вас внук, — в лоб бросает, без какой-либо подготовки, и я, и мама отшатываемся.

Ну что за человек? Но, может, так даже лучше, я бы мямлила полчаса и ещё час ходила вокруг до около.

— Алёна, что говорит этот человек? — спрашивает мама, косясь на Давида.

— Правду, — отвечаю так хрипло, что сама себя едва слышу.

— Алёна!.. — начала было мама, и явно не похвалить хотела, но её перебивает папа.

— Мне бы присесть, — только он это говорит, как мама переключается моментально.

— Пройдёмте на кухню, кофе выпьем, — вставляет Давид.

Через две минуты все сидим за столом в максимально напряжённой тишине. Мама буравит взглядом то меня, то Давида, папа с серьёзным видом попивает кофе, и только мои муж с сыном расслаблены.

— Алёна, ты родила ребёнка? — задаёт вопрос тем тоном, который в детстве не позволял мне врать.

Хватит, Аля! Тебе двадцать два года уже, ты жена и сама мать, бери себя в руки и будь мужиком.

— Да, мама, я родила вам внука, — специально так говорю, чтобы наверняка смягчить её отношение. — Больше года назад я познакомилась с Давидом…

Утаивать нашу историю нет смысла, и я бы не смогла столько врать им в лицо. Получилось в прошлом году, когда родители приехали в Москву, папа проходил обследование. Я тогда была на четвёртом месяце беременности, и мне удалось скрыть небольшой на тот момент живот широкой одеждой. Сказала, что приехала специально, чтобы с ними увидеться, они вопросов не задавали, все их мысли были о здоровье папы. Но сейчас я считаю, что можно рассказать им всё, опустив лишь часть про мои дни в плену у Воронцовых, заменив их простыми угрозами, и нашу новую встречу с Давидом, не рассказывая, как он угрожал, что убьёт, ну и скрыла некоторые детали нашего знакомства. На вопрос, почему я не обратилась к ним, а поехала к Марине, я сказала, как есть — боялась, что не поймут и не примут.

— Ты что такое говоришь? — восклицает мама. — Мы твои родители, как мы можем тебя не принять?!

— Алёна, мы разве позволили тебе хоть раз усомниться в нашей любви к тебе с сестрой? — впервые за сегодня вставляет папа.

— Нет, — виновато опускаю голову. — Но ты всегда твердил, что дети не должны рождаться вне брака, — добавляю, напоминая ему его же слова.

— Ну говорил, и что? Приехала бы домой, рассказала всё, как есть, и не надо было бы жить у чужих людей, — папа говорит это спокойно, но мне вдруг становится стыдно.

— Я не хотела ухудшить твоё состояние, — признаюсь и в этом.

— Дочь, была бы ты младше, в угол бы тебя поставил, — вздыхает, мотнув головой.

— Ну надо же додуматься, прийти к Марине, а не к родным родителям, — причитает мама.

— Главное, что сейчас всё хорошо, — вклинивается в разговор Давид, и на него переключаются три пары глаз. — Извините, что влез, но кто-то жуёт мою футболку, — кивает на сына в его руках.

— Господи, — бью себя по лбу, вскочив с места, забираю сына и сажусь в кресло, которое Давид притащил из гостиной специально для того, чтобы я могла покормить сына, не отходя от кассы. — Мама совсем забылась, прости, — шепчу сыну и даю ему грудь.

— Так значит, в тюрьме сидел? — обращается к Давиду папа.

— Его подставили, — тут же вставляю я.

— Спасибо, дорогая, но я сам, — усмехается моему порыву защитить его. — Да, отсидел год от звонка и до звонка, — кивает и принимается уплетать блины. — Угощайтесь, — приглашает присоединиться и моих родителей.

— Тот парень сильно пострадал? — продолжает отец свой допрос.

— Ещё нет, — ляпнул мой муж, за что получил от меня многозначительный взгляд. — Кхм, так, челюсть сломал и пару синяков ему оставил на память.

— Ясно, — кивает папа.

— А что бы сделали вы, если вашу жену на ваших же глазах лапал бы какой-то мудак? — задаёт вопрос Давид, смотря на моего отца с вызовом.

Минуту они смотрят друг на друга, мама бросает на меня вопросительный взгляд, как бы говоря: «Что он делает?». Мне бы и самой хотелось знать, какого чёрта он такое спрашивает.

— Сломал бы ему руки, — отвечает папа, чем удивляет меня, он всегда был пацифистом.

— Ну вот, вы не думайте, я не оправдываюсь, но у того урода на меня зуб, и при помощи отцовских денег они упекли меня в тюрягу, — проговаривает, а я внимательно смотрю на реакцию своих родителей.

— А свадьба? Как без свадьбы? Что скажут родственники? — влезает мама, сменив тему и заставляя меня закатить глаза.

Вечная проблема «что скажут люди», и моя мама этим тоже болеет. Мы жили в маленьком городе, где каждый знает друг друга. Было невозможно что-либо скрыть, любое событие, будь то значительное или нет, всё обсуждалось уже на второй день. Хороший пример — история Кати, которую Денис оставил беременной на выпускном и бросил, уехав с родителями в столицу насовсем. Не было человека, который бы не знал, что Егорка не сын Гриши. В общем, кашлянул у себя во дворе, а к вечеру весь город будет говорить, что у тебя какая-то страшная болезнь и ты умрёшь.

— Мама, мне всё равно, что скажут родственники, — совершенно спокойно проговариваю. — Да и какие? Тётя Таня, которая всю жизнь упрекала тебя, что ты никудышная хозяйка? Или баба Вера, твердящая, что лучше бы папа на её дочери женился? — добавляю и вижу, как мама меняется в лице. — Прости, — поджимаю губы.

Знаю, что ей неприятно, а я ещё и сказала это при Давиде, мне от него скрывать нечего, но ей наверняка не по себе.

— Может, с внуком познакомишься? — быстро произношу, заметив, что Данька уже наелся.

— Конечно, — расплывается в улыбке и встаёт из-за стола.

— Пожалуйста, — вручаю сына ей и занимаю место рядом с Давидом. — Голодная как волк, — бормочу под нос, потянувшись к блинам.

— Лёша, ты посмотри на него, — восклицает мама со слезами на глазах.

— Мы запросто устроим свадьбу, если ты хочешь, — бросает Давид и целует в висок.

— Не хочу, — мотаю головой.

— Все девочки мечтают о пышном платье, — смотрит на меня с прищуром.

— Все, да не все, — пожимаю плечами, отправляя в рот второй блин, макнув его в сметану, Данька все силы из меня высосал. — Но, — поднимаю палец вверх и смотрю на мужа. — Я бы устроила фотосессию, чтобы было, что детям показать.

— Да запросто, для тебя всё, что хочешь, — улыбается и стирает губами след от сметаны с моих. — И перестань меня соблазнять, — хрипло шепчет.

— Мучайся, — коварно улыбаюсь и перевожу взгляд на воркующих над моим сыном родителей. — Кажется, пронесло? — спрашиваю Давида.

— Больше переживала, — отмахивается. — Как я и думал, у тебя мировые родители, — отвечает и, встав, наливает себе ещё кофе.

— Алёна, а ты с Ариной говорила? Она стала очень редко звонить, — задаёт мама вопрос, от которого я каменею.

Ищу помощи, повернувшись к Давиду. Вот что мне сказать? Что их вторая дочь собралась замуж за какую-то важную шишку, и, судя по всему, далеко не добровольно? Ох, и повезло моим родителям с дочерями, врагу не пожелаешь.

— Мы на этой неделе ездили в Москву, встретились с ней, — отвечает за меня Давид, и я мысленно его благодарю. — Работает много, устаёт, вечером падает без сил, — добавляет, а я чуть воздухом не давлюсь.

— Дожили Лёша, наши девочки вынуждены работать столько, что времени нет даже нам позвонить, — с грустью обращается мама к папе.

— Не нагнетай, я почти здоров и выйду на работу…

— На какую ещё работу, папа? — влезаю я. — У тебя две операции, тебе ничего тяжелее бутылки воды поднимать нельзя.

— Ой, да чего только эти врачи ни скажут, лишь бы побольше денег с тебя содрать, — отмахивается от меня, чем очень злит. — Мы родители, и это мы должны вас обеспечивать, а не наоборот, — судя по его тону, ему стыдно.

— Пап, ну что за глупости ты говоришь, хорошо, что вам хватило на лечение, а мы как-нибудь сами…

— Так поэтому и хватило, что ты каждый месяц переводила космические суммы, нужно всё тебе вернуть, — перебивает и припечатывает этим заявлением.

Захлопываю рот, не находя, что сказать, потому что точно знаю — никаких денег не отправляла. Я вообще жила на средства Марины и её мужа. Ответ приходит мгновенно, в голове щёлкает, и я поворачиваюсь к Давиду. Тот начинает свистеть и осматривать потолок и стены.

— Давид! — обращаюсь к нему и получаю вопросительный взгляд.

Ладно, потом, не при родителях.

— Я не хочу больше ничего слышать ни о каких деньгах, главное, что с твоим здоровьем всё в порядке, на этом разговор окончен, — строго бросаю, чуть ли кулаком по столу не бью.

— Ты смотри на неё, — усмехается мама.

— Вылитая ты в молодости, — соглашается папа, но не со мной, по глазам вижу, что мои слова ему до одного места, у него своя правда.

— Как насчёт прогуляться? Город посмотреть, — хлопает в ладони Давид, привлекая внимание Дани.

— А кстати, вы зачем приехали? На обследование какое-нибудь? — интересуюсь я у родителей.

— Надоело видеть дочь только по видео-звонку, — с упрёком отвечает мама.

— Ясно, — бормочу и горло прочищаю. — Ладно, поехали погуляем, — встаю на ноги и начинаю убирать тарелки.

— Я сам, иди сумку Дани готовь, — тормозит меня Давид, и я ему улыбаюсь.

Папа остаётся с моим мужем, и взглядом даю понять Давиду, чтобы он следил за языком. А мы с мамой и малышом поднимаемся наверх, коротко показываю ей квартиру и комнату, где они могут оставить вещи. После чего переодеваем Даньку и сами готовимся.

— Красивая квартира, — говорит родительница, осматривая нашу с Давидом спальню. — А чем он занимается? — переводит взгляд на меня, и в сотый раз я проглатываю все буквы.

«Продаёт ворованные машины, мама. А ещё ночной клуб у него есть, мы там и познакомились, он зажал меня в туалете и… вообще, то заведение единственный его законный доход.»

— Клуб у него и автосервис, — отвечаю полуправду.

— Нам деньги от него приходили? — продолжает допрос мама.

— От нас, мы семья, и у нас всё общее…

— Да, конечно, — кивает, и мой ответ ей явно не понравился.

— Пошли, я готова, — быстро бросаю, желая поскорее спуститься, пока мне не задали ещё вопросов.

Санкт-Петербург очень красивый город, посмотреть есть на что и днём, и ночью. Но, так как мои родители не первый раз здесь, наша прогулка была короткой, и вскоре мы зашли в торговый центр по инициативе Давида, который предложил мне купить какие-нибудь подарки родителям. Я точно знала, что они откажутся, поэтому под предлогом, что нам нужно кое-что приобрести, мы переступили порог огромного здания.

Мама не успокоилась и чуть ли не каждые полчаса бросала что-то типа «уму непостижимо, внуку уже четыре месяца», «хороша мать, не поняла, что у её ребёнка проблемы», «год, целый год скрывать наличие мужа и малыша».

Уже папа не выдержал и попросил её успокоиться, изменить уже ничего нельзя, надо принять и жить дальше. Но мамы хватило только до ресторана, в который мы пришли обедать. Начала с просмотра меню и, увидев цены, бормотала, что за такие деньги можно половину деревни накормить. Давид только улыбался под нос и сам сделал заказ за всех, так как мама заявила, что не голодна. Детский сад, ей богу, но я могу её понять, сама ещё не привыкла к тому, как Давид деньги тратит, не смотря на цены.

— Алёна говорила, что у тебя какой-то приют? — спрашивает папа, когда мы уже ждём десерт и кофе.

— Да, можем поехать, и я всё покажу, — отвечает Давид. — Кстати, не хотите остаться здесь и поработать в приюте? — от его вопроса подавились все, в том числе и я.

Давид

Выпалил на автомате, но, честно говоря, мне, по факту, ничего не стоит устроить их на работу и перевезти поближе к Але, чтобы ей спокойнее было. Тем более у меня уволились пара работников, и свободных мест достаточно.

— Это очень неожиданное предложение, — отвечает отец Хрустальной.

— Да, — выдыхает моя жена.

— Нужно хорошо обдумать, — продолжает задумчиво Алексей.

— Да, — и снова Аля.

— Взвесить все за и против, это не в соседний город, у нас свой дом, — добавляет мужчина.

— Да, — восклицает мать моего сына, уже заставляя всех посмотреть на неё.

— Ты в порядке? — с усмешкой спрашиваю я.

— Да, — кивает, а я едва смех сдерживаю от её растерянного лица.

— Ладно, поехали, всё покажу, а там сами решите, — проговариваю и вскоре мы выдвигаемся в нужном направлении.

Аля всю дорогу смотрит в боковое окно, но мыслями явно не здесь. Наверное, сама обдумывает плюсы и минусы переезда родителей. Лично мне эти люди нравятся, и ничего против не имею, наоборот, я вижу одни плюсы, если они будут поближе. Надеюсь, Хрустальная по итогу согласится со мной.

— И сколько лет ты занимаешься этим приютом? — интересуется Алексей.

— Около четырёх лет, — отвечаю, немного подумав и посчитав в голове.

— А проблем с законом нет? Вряд ли любой человек может взять и открыть детский дом, — спрашивает мужчина, и мне приятен его интерес.

— В том-то и дело, что это не детский дом, у меня нет детей младше двенадцати лет, и я не забирал их из детдомов или у родителей, это дети, которые не выдержали нахождения в тех условиях и сбежали, — развёрнуто поясняю. — С законом всё решил предельно просто, — произношу и пальцами показываю, как именно, изображая подсчёт купюр. — Это Аля назвала наше заведение приютом, по документам мы центр для трудных подростков.

— Ясно, — кивает Алексей, но надолго не замолкает. — А средства откуда? Это явно недешёвое занятие. Сколько там детей? Их надо кормить, одевать, обувать; образование и плюс поддержание самого здания, зарплата работникам, — правильные вопросы задаёт мужчина.

— Начал со своих денег, через год понял, что не вывожу, и нашёл спонсоров, тех, кому нужно засветиться в обществе в качестве благотворителя. Кто-то хочет публично жертвовать деньги, привозит прессу. А некоторые, наоборот, — замаливают грехи молодости, — говорю правду, ничего не скрывая.

— А почему ты это делаешь? — вопрос прилетает от моей тёщи.

Я на минуту замолкаю и ощущаю взгляд Али на себе, но скрывать что-либо не вижу смысла.

— После смерти мамы меня отправили в детский дом, откуда я очень быстро сбежал, потому что лучше было под мостом, чем в тех условиях. И на тот момент, когда я ночевал на улице, я был бы безумно рад, если бы меня подобрал кто-нибудь и отвёз в тёплое и чистое место, — отвечаю и на добрые минут десять в машине воцаряется тишина, но мы как раз подъезжаем.

— Вот что тебе мешало рассказать нам об этом парне раньше, хороший ведь человек, чего его скрывать? — доносится до меня голос Наталии, когда выхожу из тачки.

— Мама, — вздыхает Аля, а я губы поджимаю, прекрасно помня, что ей мешало.

— Здравствуйте! — здоровается со мной охранник у входа.

С заднего двора слышны детские визги, наверняка балуются у бассейна. Велел Максу притащить им надувной, чтобы они насладились последними днями лета.

— Здорово, — пожимаю мужчине руку и придерживаю дверь, чтобы мои новоиспечённые родственники прошли внутрь.

Полчаса уходит на экскурсию, и я остаюсь довольным реакцией родителей Али. Им нравится то, что они видят, а мне приятно, что люди ценят мою работу. Потом всем составом выходим во двор, и стоит детям увидеть мою жену, с криками «Алёна Алексеевна!» они несутся к ней.

— Эй, осторожно! — рявкаю я, потому что на руках Али мой сын, который от количества разных звуков не знает, в какую сторону смотреть, мотая головой.

— Давай мне, — Наталия забирает Даню с рук Хрустальной, и та отходит чуть в сторону, чтобы пообщаться с детьми.

— Давид, привет, — рядом со мной вырастает Даша, и опомниться не успеваю, как девушка прижимается ко мне и целует в щёку.

— Привет, — сухо отвечаю и смотрю вниз, на свою футболку, где остались два мокрых пятна от… сисек этой дуры.

Даша напросилась к нам на практику, она студентка педагогического института. Максу лишние руки были нужны, особенно на лето, когда у детей каникулы и занять их особо нечем. И, да, Даша строит мне глазки с тех пор, как я тут появился, конкретно так вешается на меня, хоть и знает, что я как бы занят.

— Тебя так давно не было у нас, — проговаривает девушка, поправляя мокрые волосы.

На ней синий закрытый купальник и прозрачный платок вокруг бёдер, без понятия как эта фигня называется.

— Два дня, — бросаю и осматриваю территорию, заметив по ту сторону бассейна Макса, сидящего на стуле под зонтом.

— Я соскучилась…

— Добрый день! — раздаётся гневно справа от меня.

— Здрасти, — чуть ли не фыркает Даша, осматривая мою жену.

— Я Аля, жена Давида, — произносит Хрустальная и прижимается ко мне, явно показывая свои права на меня.

Мне остаётся только усмехнуться на это и обнять жену в ответ.

— Угу, — кивает Даша. — Вы здесь долго пробудете? — возвращает свой взгляд ко мне.

— Не знаю, а что, какие-то проблемы? — хмурюсь, внимательно изучая выражение лица девушки.

— Не совсем, но… потом обсудим, — краем глаза смотрит на Алю и, развернувшись, уходит, виляя бёдрами больше, чем нужно.

— Это что такое, Давид? — прилетает вопрос полный ярости.

— Практикантка, — пожимаю плечами.

— И что она практикует? Методы соблазнения? — спрашивает, зацепив мою футболку двумя пальцами, намекая на два круглых пятна.

Смотрю в разъярённые глаза жены и едва сдерживаю смех.

— Ты поэтому пропадаешь на работе? — изображает кавычки в воздухе на последнем слове.

— Ты что, ревнуешь? — спрашиваю, прищурившись.

— Да что ты? Нет, конечно! — восклицает, и столько фальши в голосе, что мне только смешнее становится. — Но, пожалуй, сегодня спишь на диване в гостиной, — добавляет и, развернувшись, удаляется от меня.

— Хрустальная, ты серьёзно? — кричу ей вслед. — Я не при делах, — бросаю, но ноль реакции. — Что за хрень?! — вздыхаю, мотнув головой.

— Привет, — хлопает по плечу подошедший Макс.

— Ага, — киваю, но смотрю на Алю, которая продолжает улыбаться и общаться с детьми.

— Ты бы предупредил, что приедете всем составом, отправил бы Дашу домой, — проговаривает друг.

— Лучше отправь её на все четыре стороны, она русского языка не понимает, — отвечаю, развернувшись к нему.

— Это ты стал нудный, девка ничё такая, — сказав это, Макс пожирает взглядом вышеупомянутую.

— Я однолюб, и нет никого лучше моей жены …

— Фу, не говори в мою сторону, заразишь ещё, — морщится друг и ржёт.

— Придурок, — фыркаю, закатив глаза. — Что нового?

— Кроме того, что Гаврилову не понравилось, что мы его отшили, ничего, — спокойно говорит, продолжая пялиться на девицу, у которой, кажется, напрочь отсутствуют гордость и стеснение.

— Мы вроде всё выяснили и мирно разошлись, — вопросительно смотрю на Макса.

— Вот именно, что «вроде», — произносит, и наконец его лицо становится серьёзным. — Оказывается, у него было больше планов на тебя, чем у тебя на него, и вышли мы на его компанию не просто так и не сами по себе.

— Это я знаю, мне посоветовал Гаврилова один из наших спонсоров… — произношу вслух, а в голове начинают крутиться шестерёнки.

— Мартынов, — кивает Макс. — Гаврилов вовлечён в сомнительные дела, и наш ночной клуб может быть удобным местом для проведения неофициальных встреч, сделок или финансовых операций. А ещё через наш центр он хотел отмывать деньги, — припечатывает друг количеством информации.

— Откуда ты это знаешь? — с подозрением смотрю на Макса.

— От шлюхи, — ведёт плечами и возвращает похотливый взгляд на играющую в бассейне с детьми Дашу.

— Не понял, — мотаю головой и, схватив за плечо, разворачиваю к себе.

— Для добывания разного рода инфы у тебя есть Толь, а у меня — шлюхи. Есть у них один плюс: те, кто их трахает, думают, что они тупые курицы и нихрена не понимают.

— Объясни нормально! — требую, зарычав от злости.

— Блядь, есть у меня пара девочек, которые за хорошую сумму запоминают всё, о чём говорят мужики в сауне или где бы то ни было, — отвечает, чем удивляет меня.

— Почему я раньше этого не знал? — продолжаю допытываться.

— Не видел смысла раскрывать свои источники. Короче, хрен с ними, вопрос: что делать будем? Гаврилов ищет встречи с тобой, — сообщает, но мне плевать, кто и что хочет.

— Ничего, никаких встреч не будет, я собираюсь выйти из криминала, а не завязать ещё больше, — проговариваю, переводя взгляд на жену и сына.

— Это, конечно, хорошо, но Гаврилов тот ещё гандон, и методы у него тоже не пацифистские, — судя по тону, друг явно обеспокоен.

— У нас было две встречи: на первой мы обсудили возможность, — делаю акцент на этом слове, — моего вложения в его бизнес, а на второй я поставил его в известность, что строительство и вся подноготная — не моё, — развожу руками, поясняя, что ничего ему не обещал, и конфликта, как такового, у нас не было.

— Ладно, будем смотреть, пока открытых угроз от него не было, — вздыхает Макс.

— Может, и не будет, — отмахиваюсь, решив промолчать о том, что его «источники» могут и соврать.

Но уже через два дня я узнаю, что информация была правдивой, и не от кого иного, как от собственного отца.

Давид

Родители Али уехали на второй день, решив, что пока подумают о моём предложении, но сказали мне, что я большой молодец и им очень понравилось то, чем я занимаюсь. И мне, как коту, которого по голове почесали, захотелось мурлыкать. После смерти матери меня мало кто хвалил за что бы то ни было, естественно, мне пришлось по вкусу.

Хрустальная, которая надулась на меня за выходку Даши, в тот день на меня даже не смотрела, и вечером я уже не выдержал. Ну правда, что за херня? Где доверие, мать вашу? Но она, сучка такая, рассмеялась мне в лицо и велела успокоиться.

— Это была шутка, я тебе верю, но, чтобы эту девку рядом с тобой больше не видела, — сказала она серьёзным тоном.

В общем, вернулось всё на круги своя, и жизнь продолжается.

Я всё ещё занимаюсь клубом, медленно передавая всё управление автосервисом Максу. Он сказал, что семьи у него нет и желания выйти из этого прибыльного бизнеса пока у себя не наблюдает. А я даже рад, что не придётся всё прикрывать.

Судя по документации, которую я сейчас изучаю в кабинете, ночной клуб приносит неплохой доход, на жизнь хватит, а там посмотрю, во что вложиться. Сегодня это сделать просто, главное, чтобы средства были, и не надо мне никакой помощи ни от кого. Я, собственно, и не просил, отец сам решил, что мне нужна его подачка. До сих пор вопрос мучает, почему он так старательно подсовывал меня этому Чернышеву. Его старый знакомый, но сам на него он не вышел, всё устроил через пятых лиц. Может, что-то было у них в молодости? От мыслей отвлекает звонок на мой телефон.

— Слушаю, Толь, — отвечаю, готовясь к хорошим новостям про Арину и этого самого Чернышева. — Чем порадуешь?

— Ничем, — бросает тот, и я слышу, как щёлкает зажигалка.

— Как это ничем? — сижу в недоумении, Толь всегда что-нибудь да находил о ком угодно.

— Вот так, сам в ахере, даже снова курить начал, — проговаривает и шумно затягивается.

— Что-то должно быть…

— Есть инфа, что он прожил последние пять лет в Италии, в городе на берегу моря, что имеет крупную букмекерскую компанию и что его доход в год — десятки миллиардов чистыми на руки, — Толю удаётся меня удивить. Не деньгами, конечно, а этим явно непростым человеком.

— И ни слова про его женитьбу? — прищуриваюсь, не понимая ещё ничего.

— Да нет, вся сеть об этом кипит, но ничего криминального. Этот Чернышев не так давно вернулся на родину, и он чист, как лист бумаги, никаких грехов… ну как… ничего грязного, что можно раскопать, а таких людей не бывает, понимаешь, Дав? — друг явно нервничает, у него даже голос дрожит.

— Понимаю, — отрешённо отвечаю.

— Это так меня расшатало, чтобы я ничего не раскопал… позор, — выдыхает парень. — Накопить такое состояние и быть чистым на руку… нет, тут профессионалы всё подчистили, — нервно усмехается.

— Ладно, забей на него, — говорю Толю, решив, что, может, у отца что-нибудь выясню.

— Забить? Никогда, — спешно кидает и отключается.

М-да уж, подорвало его, но, наверное, могу понять пацана, когда промахов никогда не было, а тут бац, и не справился с задачей.

— Давид! — дверь кабинета резко распахивается, и входит отец.

— Ты… что-то случилось? — прищуриваюсь непонимающе, заметив его озадаченность.

— Нет, я… решил проведать тебя, — отвечает, но по лицу вижу, что врёт.

— А если серьёзно? — откидываюсь на спинку рабочего кресла и внимательно на него смотрю.

— Я решил вам подарок сделать, вот, — достаёт из внутреннего кармана пиджака билеты на самолёт. — Острова, океан, отдельный коттедж, — добавляет, чем только усиливает моё плохое предчувствие.

— В чём подвох? — прищуриваюсь, и не думая верить этому щедрому аттракциону.

— Ни в чём, — мотает головой, но я, блядь, вижу, что он на взводе. — Милу отправляю, подумал, что вам тоже было бы неплохо отдохнуть…

— Сейчас не время для отдыха, и если я решу свозить куда-нибудь свою семью, сделаю это сам…

— Не вороти нос! — рявкает, на что я только глаза округляю.

— Ты в себе? Орать на меня не надо, — ровно бросаю, сдерживая себя. — В чём дело? Я не верю в эту сказку, — спрашиваю, и отец вздыхает, плюхаясь на стул по ту сторону стола.

— Гаврилов, — отвечает, потирая лицо. — Мудак хочет твою богадельню с детьми.

— Наслышан уже, — киваю, вспоминая разговор с Максом два дня назад. — Но ему ничего не светит…

— Светит, — перебивает в очередной раз. — Он вышел на одного из ваших спонсоров, шантажом заставил того передать ему все документы.

— Разве такое возможно? — задумчиво задаю вопрос.

— Да, если в договоре между сторонами прописано о возможности передачи спонсорства, — отвечает отец, а я судорожно пытаюсь вспомнить наши договора.

— Твою мать! — цежу сквозь зубы. — Так и зачем мне куда-то ехать? Наоборот, нужно разобраться, что-то делать.

— Какой ты идиот, — нервно качает головой. — Ты нахрен Гаврилову не сдался. Он знает, что всю малину ему испортишь, и готовит на тебя покушение, — припечатывает, и внутри всё сжимается.

Забив на отца, хватаюсь за телефон и набираю Хрустальную.

— Алло, — раздаётся из динамика, и я выдыхаю.

— Чем занимаетесь? — делаю вид, что это обычный звонок.

— Гулять собираемся, — отвечает жена, и по голосу понимаю, что улыбается.

— Лучше позже, — бросаю и прочищаю горло. — Я приеду, и вместе погуляем, — добавляю, чтобы не вызвать подозрений.

— Мы уже оделись, ты когда будешь? — спрашивает, а я на отца взгляд поднимаю.

— Скоро, не выходите из дома, — спешно проговариваю и отключаюсь. — Я никуда не поеду, но Алю с ребёнком можно отправить, — говорю отцу, и тот кивает спустя несколько секунд.

— Я организую охрану и самолёт, — говорит, вставая на ноги и направляясь на выход.

— Откуда ты знаешь Чернышева? — кидаю вслед, и он застывает у двери.

— Он мой брат, — отвечает и до того, как я спрошу что-нибудь ещё, покидает мой кабинет.

Несколько минут я сижу, словно окаменевший, в голове на повторе звучит «брат, брат, брат». Он серьёзно это сказал? Брат в буквальном смысле, или дружба братская была? Блядь, ну что за человек, мог нормально ответить, а потом уже свалить?

Что я знаю о своем отце и его семье? Да нихера! Понятия не имею, где он родился, кто его родители, и есть ли кто-то в живых. Мы никогда не сидели вечерами у камина и не разговаривали, как отец с сыном. После того, как он взял меня к себе в мои семнадцать, я не знал, как себя вести. Мне не нравился его дом, огромный, явно богатый, но холодный. В том же году он женился на Миле, и мы оба с ней были как те рыбки, которых выловили в море и поселили в аквариум.

Сейчас я вспоминаю те дни и вечно заплаканное лицо Милы. Тогда я не понимал, что ей может не нравиться, жизнь ведь удалась, а теперь знаю, почему она была как тень. Ну да ладно, отец быстро ребёнка ей сделал, и она ожила. Не специально, как я потом понял, детей он не планировал. В борделе все принимают таблетки, видимо Мила просто не успела сесть на них. До сих пор удивительно, как он на аборт её не отправил.

А я… я сбегал из дома, потому что привычнее было в той комнате три на три, которую мы с Максом сняли на первые заработанные. Раза четыре меня силой возвращали обратно, но вскоре Тимур Айдарович понял, что бесполезно. Пару раз обмолвился, что стоило бы в институт идти, но куда там, учёба меня привлекала в последнюю очередь. В итоге он просто забил, отпустил и лишь следил, чтобы в неприятности не попадал.

Я думал, что мы с Максом везучие, так всё легко давалось, начиная с первой угнанной тачки и её перепродажи. Потом мы посетили подпольные бои и нелегальные гонки. Поняли, что получать по морде, пусть и за большие деньги, мы не хотим. Зачем самим драться, если можно найти тех, кто сделает это за тебя, а ты просто получишь бабло. Нам оставалось найти место, собрать парней, таких же как мы, которым деньги нужны, и дело было в шляпе.

И опять всё легко давалось. Нашли заброшку, потратили все накопления, чтобы организовать хоть какой-то свет там, никаких рингов, бара, музыки. Всё просто: встали кругом, а посередине двое выбивают друг другу зубы. Ставки сделаны, ставок больше нет, и охерели, когда вышли в плюс. С каждым разом денег было всё больше, люди богаче, а бойцы сильнее. С гонками то же самое, водить мы научились, но не настолько хорошо. Начали с малого: две тачки, потом три и так далее. С этим было ещё проще — почти никаких трат, и людей, которые хотят попонтоваться, было легко найти.

Никакой ментуры на хвосте, никто нас не трогал, мы работали и богатели. А когда накопили достаточно денег, вернулись к угонам, мы уже могли позволить себе гараж побольше, тюнинг получше, и дело пошло. И мы верили, что это всё наша смекалка, что мы умные, пиздец, поэтому не попались ни разу. А оказалось, это всё с подачи отца, он нас крышевал, платил, кому надо, чтобы нас не видели.

Так что, когда я говорю, что всё сам, то вру самому себе. Ладно, по факту мы с Максом сами всё делали, но, если бы не крыша отца, возможно, с тюрьмой познакомились намного раньше.

Что-то мысли унесли меня слишком далеко, всё это к тому, что мы с отцом не разговаривали, и я никогда не интересовался своей роднёй, потому что мне было плевать, кто воспитал того, кто выкинул мою беременную мать из своей жизни.

— Здорово, — дверь кабинета распахивается, и заходит Макс с Мишей, нашим юристом.

— Привет, всё готово? — прочищаю горло, подавшись вперёд.

— Конечно, всё как по маслу, — отвечает друг и кивает Мише.

Тот ставит кейс на стол и достаёт из него несколько папок.

— Договор о передаче прав на автосервис и на клуб, — кладёт их передо мной. — Всё задним числом и в лучшем виде, осталось подписать, — довольно проговаривает и присаживается на стул.

— Очень вовремя, — вздыхаю, открываю документы, начиная подписывать в помеченных местах.

— А что такое? — встрепенулся Макс.

— Твои шлюхи были правы, — отвечаю, коротко взглянув на него. — Гаврилов шантажом выбил договор у одного из спонсоров нашего приюта и планирует устранить ненужное звено, — поясняю более детально.

— Сука! — рявкает друг. — Твою мать! Я так и знал! Я говорил! Он играет не по правилам!

— Это можно исправить, — прерывает его Миша с беспечным видом.

— Что? — смотрю на него с прищуром.

— Я про договор, не про устранение, — говорит, подняв руки. — Я могу сделать другой договор, так же, задним числом, и тот, что сейчас у Гаврилова, будет недействителен, но нужно, чтобы спонсор подписал его.

— Мишаня! — кричит Макс и, наклонившись к мужчине, обхватывает его голову и чмокает в лоб. — Ты гений!

— Это Гаврилова разозлит ещё больше, — задумчиво бросаю я. — Ты всё подготовь, а я увезу семью из страны, и только после этого приступим к делу. Я приют не отдам, не для того его открывал, чтобы на сиротах наживаться, — проговариваю, закончив подписывать, и встаю на ноги. — Я поехал домой, позвоню сразу, как самолёт улетит, — добавляю и покидаю кабинет.

Давид

Всю дорогу до дома оглядывался, нет ли за мной хвоста, жутко раздражает, что мне приходится это испытывать. Страх за семью съедает всё спокойствие, идея отца и правда хороша. Пусть мои улетят подальше, развязав мне руки. Чтобы не разрываться во все стороны, сосредоточусь на устранении врагов. А их пиздец накопилось, начиная с насильника, которому давно надо было выбить все зубы до единого, продолжая Воронцовыми, которым нужно конечности оторвать за то, что потянули их к моей жене и моему сыну, и заканчивая Гавриловым, который захотел мой хлеб.

Если я собираюсь начать жить честно, то сперва нужно очистить дорогу и закрыть дверь в прошлое, а все эти твари удерживают на одном и том же месте. Херня, главное, увезти Алю и Даню из страны, а там быстро всё решу, даже помощь отца приму, лишь бы обезопасить близких.

Едва захожу в квартиру, слышу лёгкий женский смех моей жены и чей-то ещё. Осматриваюсь и отмечаю чужие туфли на высоком каблуке и детскую обувь.

— Как интересно, — протягиваю и прохожу дальше.

В гостиной на диване сидят Аля и Мила с чашками кофе, а на пушистом ковре лежит мой сын на ещё одном, детском, коврике, идущем в комплекте с конструкцией, которую я назвал пауком за её форму. Рядом с этой издающей разные звуки штукой с висящими вниз зверушками лежит на животе Дамира и развлекает своего племянника.

— Привет, — обозначаю своё присутствие, потому что меня никто не замечает.

— Давид, — первой реагирует Дамира, встав и подбежав ко мне.

— Мы, наверное, пойдём, — тут же вставляет Мила.

— Сидите, — махнув рукой, целую сестру в макушку.

Милу явно удивляет мой тон. Привыкла, что я только огрызаюсь или оскорбляю, но я пересмотрел своё отношение к ней и, мало того, мне даже стыдно за свое поведение. Ну да хрен с ним, я пытаюсь жить по-новому, так что нечего ворошить прошлое.

— Дамира захотела увидеть Даню, — бросает Мила, будто оправдываясь.

В моей голове всплывает ответ отца, о том, что Дамир Чернышев его брат, и я решаю воспользоваться ситуацией.

— Да без проблем, — пожимаю плечами и присаживаюсь рядом с Хрустальной, урвав себе короткий поцелуй. — Как дела? — начинаю издалека, наблюдая растерянность на лице Милы, ведь мой вопрос адресован ей.

— Н-нормально, — отвечает, и я понимаю, что она в недоумении.

— Давно спросить хотел, как вы имя Дамире выбрали? — ну, издалека не вышло.

— Тимур выбрал, — говорит Мила, и несмотря на то, что ожидал подобного ответа, меня всё равно прикладывает по башке.

— Ты что-нибудь знаешь о его родных? Братья, сёстры, родители? — уже прямо интересуюсь.

Не умею я ходить вокруг да около, возникает вопрос, и мне нужен на него ответ. Всё просто, нахера усложнять?

— Нет, — тихо произносит и губу от неловкости прикусывает. — Мы никогда с ним не касались этой темы, но вы, наверное, поняли тогда, на ужине, — добавляет подрагивающим голосом.

— Ну да, Тимур Айдарович в своём репертуаре, — киваю отрешённо.

Мыслями я улетаю, прикидывая, как выяснить больше информации о своей родне, если отец не ответит на мои вопросы. Не обращаю внимания на то, что на меня смотрят две пары глаз ровно до того момента, пока не раздаётся телефонный звонок.

— Да, — отвечает Мила. — Мы у Али… — прерывается и слушает, судя по тому, как она прикрывает глаза и тихо вздыхает, не совсем приятное. — Хорошо, сейчас будем, — бросает обречённо и отключается. — Нам пора, — вымученно улыбается, вставая на ноги. — Дамира, прощайся и поехали.

— Мама, можно позже? — просит ребёнок, строя ангельские глазки.

— Папа ждёт нас дома, в другой раз, — мягко отвечает, и девочка берёт моего сына за ручку, пробубнив ему прощальные слова.

Когда Аля вышла провожать гостей, я, взяв сына на руки, вдохнул его вкусный запах. Не знал раньше, что дети пахнут по-особенному, но всё время тянет уткнуться носом в его щёчки.

— Давид, что за допрос? — в гостиную возвращается жена и присаживается рядом.

— Да так, просто интересно, я ведь ничего не знаю о родне, — отвечаю, но смотрю на сына.

Мне сейчас предстоит тяжёлый разговор, и сколько ни размышлял, ничего не придумал. Что мне сказать, когда она спросит, с хрена ли так резко отпуск ей организовал? Не хочу ей врать, но правда слишком неприятная, а ей волноваться нельзя. Я читал, что материнское молоко очень важно для ребёнка, и чем дольше кормишь, тем полезнее. Так что не могу позволить, чтобы она переживала, но лгать в лицо не получится.

— Что-то случилось? — прищуривается на меня.

Раскусила!

Ну, Давид, что делать будешь? Врать или волновать её?

— Нет, кроме того, что отец решил улучшить отношения с нами и подарил нам отпуск на островах, — говорю полуправду, но по лицу жены вижу, что хрен она мне верит.

Я что, так плохо вру? Чего она на меня так смотрит? Даже мать вспомнил, когда приходил домой после того, как полазил по заброшке в нашем дворе. Она всегда чувствовала, что я ей вру. Это что, какая-то способность матерей или что?

— Давид! — ну вот, точно вычислила всё.

— Тебе с сыном лучше уехать на какое-то время, — проговариваю и дыхание задерживаю.

Дожил, блядь, боюсь собственной жены.

— Мы тебе надоели? — склоняет голову к плечу и щурится.

— Херню не неси! — восклицаю и тут же язык себе прикусываю, у меня сын на руках. — Просто так надо, для… вашей безопасности. К слову, Мила с Дамирой с вами поедут…

— Мы никуда не едем! — отрезает, именно этого я и боялся.

— Аля, у меня возникла проблема, которую нужно решить, и я не хочу, чтобы в ходе решения зацепило и вас…

— Во-первых, — снова перебивает, — не у тебя, а у нас, в этом и суть семьи, что все проблемы решаются вместе.

— Ты меня слушаешь? — начинаю беситься. — Это не та проблема, которую можно решить вместе, тут мне самому нужно разобраться, это, чёрт возьми, опасно…

— То есть предлагаешь мне уехать и лежать у моря на белом песке, пока ты здесь в опасности? Ты бы так поступил?

— Конечно, нет, — отвечаю и, встав на ноги, укладываю сына на диван, ближе к спинке. — Ты пойми, это совсем другое…

— Это ты пойми, что сидеть на краю света и не знать, что с тобой, я не собираюсь, — стоит на своём, так же поднявшись и тыкая в мою грудь пальцем.

— Ты в кого такая упёртая?! Объясняю, что это опасно, и будет лучше…

— Будет лучше, если ты сейчас замолчишь, — громко выдаёт. — Мы никуда не едем! Вбей себе это в голову, — сказав это, она, как нашкодившему ребёнку, тыкает мне в лоб, отходит, берёт сына и уходит наверх, оставляя меня стоять и кипеть от злости.

Наматываю круги по гостиной долго, нервничаю, наверное, впервые настолько серьёзно, даже спрятанную пачку сигарет достал, а я ведь бросил. Не хочу подходить к сыну, когда от меня несёт, как от пепельницы с окурками, да и вредно ему вонь эту вдыхать. Но случай тяжёлый, я хер знаю, из-за какого куста выйдет Гаврилов с ножом, не в буквальном смысле, конечно, но суть та же. И эта сучка упёртая добила своей вредностью. Нет, мне определённо по кайфу, что она беспокоится и не собирается уезжать, разве может быть иначе? Не это ли и есть смысл семьи? Как там в ЗАГСе говорят, в горе и в радости, но, блядь, не когда её с сыном жизни в опасности.

Звонок на мой телефон раздаётся, когда я тушу сигарету и собираюсь вернуться в дом, продолжать ходить из угла в угол, чтобы подумать, как решить проблему.

— Слушаю, — на выдохе отвечаю, уже готовясь услышать очередную порцию говна от отца.

— У меня всё готово, самолёт в том числе, — с ходу бросает, а на фоне раздаются голоса Милы и Дамиры. — Отправить за вами машину или сам привезёшь?

— Они не летят, — отвечаю, и на том конце слышно только недовольное сопение.

— Давид, твою налево, — нутром ощущаю, как он сдерживается от ора. — Мы всё обсудили, или до тебя не доходит?..

— Моя жена не оставит меня одного в такой ситуации, — проговариваю, и гордость пробирает.

— Ты что несёшь? Кто её спрашивать будет? Ты мужик или кто? Кулаком по столу…

— Мужика определяет не кулак по столу, научись слушать и слышать свою жену, может, на старости лет поймёшь, в чём смысл счастья…

— Ты…

— Я всё сказал. Разговор окончен, — не даю ему и слова вставить и отключаю звонок.

— Очень рада, что ты меня понял, — раздаётся за спиной, и, развернувшись, вижу Хрустальную, прислонившуюся к стене скрестив руки на груди.

— Подслушиваешь? — склоняю голову к плечу.

— Имею право. Паспорт показать? — вопросительно выгибает брови, явно намекая на штамп.

— Иди сюда, сучка маленькая, — схватив за руку, притягиваю к себе вжимая в свою грудь и вдыхая её дурманящий аромат.

Мы просто стоим в обнимку, и я охереваю от того, сколько сил мне даёт её близость, просто присутствие рядом, родной запах и эти тонкие ручки, обвившие меня в ответ. Нахрен больше ничего в жизни не надо. Когда есть такая поддержка, можно горы свернуть.

— Что случилось? — спрашивает, подняв голову и глядя мне в глаза.

— Малой спит? — задаю встречный вопрос.

— Да, — кивает и продолжает ожидающе на меня смотреть.

Решаю сказать всё, как есть, не утаивая ничего, вдруг передумает, и успеем на самолёт. Да и секретов от неё иметь не хочу, в семье, где есть тайны, начинают рушиться стены. Хрустальная девочка умела меня удивлять ещё с первой нашей встречи, когда усыпила мою бдительность и превратила мои яйца в омлет, но сегодня она бьёт все рекорды.

— Надо убрать его первыми, — заявляет, и я каменею.

Не веря в услышанное, отстраняю от себя и смотрю в её невинные глаза.

— Что? — переспрашиваю, прищурившись.

— А что? Угроза лежит на нашем сыне, мы не можем позволить такого, — таким спокойным тоном отвечает, что я только ещё больше охереваю.

— Когда ты стала такой кровожадной? — с усмешкой интересуюсь.

— Я устала от всех этих вершителей судеб. Что ты предлагаешь? Сидеть и бояться высунуть нос в окно? — теперь в её глазах появляется злость, и я понимаю её. — То Воронцовы решили, что имеют право играть с чужими жизнями, теперь другой урод, которому деньги нужны. Я просто хочу жить и радоваться каждому дню… — прерываю её, крепко обняв.

— Сто пудов тебя родили для меня, — проговариваю ей в макушку и тут же целую.

Пиздец! Не женщина, а извержение вулкана. Теперь я точно буду верить в теорию, что матери, способны на всё, что угодно.

— И тебя не волнует, что на моих руках будет чужая кровь? — спрашиваю пару минут спустя.

— Ну, по факту, на моих тоже будет, — пожимает плечами. — Давид, — поднимает взгляд на меня. — Либо он нас, либо мы его, у нас просто нет выбора…

— Полиция, тюрьма? — вопросительно на неё смотрю.

— И что ты в полиции скажешь? Проститутка шепнула, что на меня покушение готовится? Тебя пошлют подальше, особенно, когда выяснят, что ты сидел, — отвечает, и каждое слово в точку.

— Тогда я должен тебе кое в чём признаться, — говорю и губы поджимаю.

Вот самому себе вру, когда заявляю, что у меня секретов от жены нет.

— Воронцовых взяли, и они ждут своей участи, — бросаю и смотрю на неё, ожидая реакции.

— Где? — всё, что спрашивает.

— В подвале приюта, — прокашливаюсь и вижу, как Аля задумывается.

— Там же дети, с ума сошёл? — хмурится, тон недовольный.

— Ну, так получилось, никак руки до них не доходят, — оправдываюсь и набираю побольше воздуху. — И это не всё, — вздыхаю. — Рома там же, уже больше года, — а вот тут моя жена напрягается и даже мелко начинает трястись.

Всё же старая травма оставила куда более серьёзный отпечаток на ней. Оно и верно, слишком молодая была, чтобы пережить этот момент с ясным умом.

— Я хочу посмотреть ему в глаза, — выдаёт, и я бы поспорил, но не успеваю. — Иначе не закрою этот эпизод своей жизни, — добавляет, и я не смею возразить, нужно посмотреть проблеме в лицо, чтобы от неё избавиться.

Всё решим, всех врагов уберём и будем жить в спокойствии. Она и мой сын стоят того, чтобы марать руки.

Давид

Самолично убирать Гаврилова, конечно, не собирался, для этого есть специально обученные люди. Да, раньше сам не брезговал разбираться с врагами, и то не окончательно, но тут дело другое. Собственно, я уже вышел на одного человека, лично не пересекались, но уже назначена встреча. Решил, что, чем меньше людей об этом знает, тем лучше для всех. Я своему близкому кругу доверяю на все сто, но так будет правильнее, нехер втягивать в эту грязную игру других, если сам кашу заварил. Но не вышло, периодически забываю, что за мной ведётся наблюдение двадцать четыре на семь.

Пока проблема не устранена, я всё своё время провожу дома, на всякий случай. Мне так проще, чем сидеть в приюте или в кабинете клуба и думать, как там мои дома. Лучше рядом побуду, пока всё не утихнет, и мне спокойно, и сын с женой в безопасности. Но, честно говоря, всё это напрягает пиздец как. К окнам не подходим, из дома не выходим. Охрана, конечно, стоит и внизу, у подъезда, и у дверей, но, блядь, был бы один, насрать было бы, а семьёй рисковать не могу.

Но есть и плюсы в этом деле — провожу больше времени с ребёнком. В попытке выйти в честный бизнес и уравнять доходы, я в последнее время много времени проводил вне дома. И за эти два дня я понял, что нужно как можно скорее со всем разобраться и устроить всё так, чтобы работать из дома.

Аля пошла уложить Даню, а мне было поручено приготовить чай и попробовать какую-то выпечку по новому рецепту, чем, собственно, и занимаюсь, когда по рации мне передают, что к нам отец приехал.

— Впускай, — коротко отвечаю и направляюсь к двери. — Уже вернулся? — спрашиваю с ходу, пропуская отца в дом.

— Я никуда и не ездил, — раздражённо бросает, пожав мне руку.

— Как? Я думал, ты улетел сопроводить Милу с Дамирой…

— Тебя послушал, — и снова в голосе раздражение. — «Научись слушать и слышать свою жену», — кривит голос, напоминая мои слова.

— Неужели? — усмехаюсь, приподняв вопросительно брови.

— Пошёл ты, умник, — отмахивается от меня и направляется в сторону кухни.

Иду за ним, сдерживая улыбку. Мне откровенно жаль Милу, и я понял, что, несмотря на обеспеченную жизнь и наличие ребёнка, как женщина она не счастлива. А я теперь, как никто другой, знаю, что значит домашний уют, тепло любимого человека и ценность семьи, которую ты создал сам.

— Так и?.. — едва спрашиваю, как отец перебивает.

— Спросил, слышать решил, и вот тебе результат, — разводит руками и без приглашения усаживается за стол и притягивает к себе кружку чая. — Лететь она не хочет, отдых ей никакой не нужен. А мне что делать прикажете? Меня передёргивает каждые пять минут от одной мысли, что с ними может что-то случиться, — он говорит быстро, всё тем же раздражённым тоном, и я не смею его перебивать.

Видно, что человек на грани, и эмоции прут из него со всех щелей. Тимур Айдарович не особо разговорчив, тем более, когда дело касается чувств, каких бы то ни было. Я вообще до сих пор думал, что всё, что он испытывает, — это холодная расчётливость. А тут вон оно что. Пусть выговорится, мне даже интересно.

— Всю охрану к ним приставил, с собой одного Валеру взял. И один хрен потряхивает. Спрашивается, какого чёрта тебя послушал? Отправил бы на другой конец света и жил бы спокойнее, пока не решили все вопросы, — выпаливает и делает глоток чая, видимо, в горле пересохло, а я наблюдаю за ним, поджав губы.

— Думал, тебе плевать на Милу, — произношу, дёрнув плечом.

— Думал он, — фыркает и отворачивается. — Я тоже думал, — бурчит в пустоту. — Нормальная она, даже слишком, для такого, как я. Кучу говна в своей жизни сделал, не знаю, за что заслужил её, — вот сейчас у меня самого шок.

— Это шанс всё исправить на старости лет, — проговариваю, и отец бросает на меня гневный взгляд.

— Какая ещё старость? Я детей ещё наделаю, будут расти вместе с твоим, — я на это только усмехаюсь.

— Ты что приехал? — меняю тему.

— Нужно решать что-то с Гавриловым как можно быстрее, мне не встало так жить, — озвучивает мои недавние мысли.

— Я уже решаю, — прокашлявшись, смотрю в сторону.

— Знаю, — бросает, и ощущаю в голосе недовольные нотки. — Но ты в это не полезешь…

— Вообще, всё из-за меня, так что мне и решать его…

— Бред, ты не будешь марать руки, — перебивает меня, и по глазам вижу, что вот-вот заорёт, по привычке.

— Лично не буду…

— И не лично тоже, сам всё сделаю, — снова прерывает, и я начинаю выходить из себя.

— Моя семья тоже в опасности, и я должен быть уверен, что всё пройдёт гладко, — с нажимом в голосе проговариваю.

— Будешь, — отмахивается от меня. — Я всё уже устроил, вечером всё закончится, поедем и постоим в стороне, — удивляет тем, что не стал отговаривать, а наоборот.

— Не узнаю тебя, — хмыкаю, качнув головой.

— Ты никогда и не знал меня, и в этом мой прокол, — вздыхает, но в глаза не смотрит.

Не знаю, что с ним случилось, возможно, страх за жену и дочь пробудил в нём то, что было глубоко запрятано, но человек предо мной мне нравится куда больше.

Наш разговор прервала спустившаяся Аля. На секунду она застыла, увидев моего отца, но быстро взяла себя в руки, скрыв истинные эмоции. Вежливо поздоровалась, разрезала пирог и подала к чаю, присев с нами за стол. Поинтересовалась, как там Мила и Дамира, потому что её реально это интересует.

Нам с ней ещё многое решить надо. И начать с ублюдка Ромы, я повезу её к нему и Воронцовым, ведь они даже не в курсе, кто и зачем их похитил. И с этой малолетней дурой Ариной надо что-то решить, но в этом случае нужно начать с моего отца. Чернышев его брат, кровный, сводный или пятиюродный, хер знает, но если и выходить на него, то только после информации от отца. Однако это потом, пока над нами висит угроза, всё разрулим после устранения Гаврилова.

Когда на город опустились сумерки, отец взглядом дал понять, что пора выходить. Але решил не говорить, куда мы едем, чтобы она не волновалась, соврал, хоть и клялся самому себе, что секретов от неё не будет, но так лучше в данной ситуации. Потом, когда всё закончится, я обязательно признаюсь, но пока промолчу.

Мы с отцом сели в одну тачку, двое охранников в другую, ехали за нами и были на чеку. По крайней мере, я на это надеюсь, иначе башки полетят.

Минут через сорок мы тормозим в частном секторе за городом, у последнего дома, в отдалённости от остальных. Отец выключает фары, встав под деревом, куда свет фонарей не попадает. Он бросает взгляд на часы, и мы принимаемся ждать шоу.

— А что должно случиться? — интересуюсь, осматривая это имение.

Высокий забор не позволяет разглядеть, что там творится, единственное, что я успел понять, Гаврилов раз в неделю устраивает в этом месте вечеринки. До меня доходили слухи, что это за мероприятия, и уже тогда тошнило от услышанного. Запрещённые вещества, проститутки и полный разврат, в котором замешано много людей из высшего общества. Но это всего лишь слухи, я предпочитаю верить фактам.

— Увидишь, — сухо отвечает отец и устраивается поудобнее на спинке сидения.

Ну хорошо, подожду, торопиться некуда, главное, чтобы был результат. Несколько минут проходят в тишине, и я решаю, что лучшего момента расспросить его, у меня не будет. Мы одни, далеко от чужих ушей, обстановка располагает, да и между нами выстроилось какое-никакое доверие.

— Не расскажешь про Чернышева? — задаю вопрос, вроде между делом, и периферическим зрением отмечаю, как отца передёргивает.

— Нечего рассказывать, — ровно бросает. — История длинная и неприятная, — добавляет, чем только распаляет мой интерес.

— Мы никуда не спешим… и тебе не кажется, что я имею право знать свою родословную? Если считаешь меня членом своей семьи, конечно, — последнее говорю специально, надеясь, что именно это и откроет ящик Пандоры.

Мы смотрим друг на друга, я — выжидающе, он — в задумчивости, словно взвешивает все за и против. Но в итоге выдыхает и нервно проводит ладонями по лицу.

— Чернышев мой родной брат по отцу, — начинает, и я вижу, что ему неприятно об этом говорить, но придётся. — У моего отца было три жены, — продолжает, чем удивляет меня.

— Разве это законно? — спрашиваю, прищурившись.

— Нет, конечно, — хмыкает раздражённо. — Официально была одна, двух он купил, — снова выдыхает, собираясь с мыслями. — На моей матери он женился, когда ей было семнадцать лет. Это был договорной брак между двумя влиятельными семьями. Когда мне было шестнадцать лет, он привёл в дом русскую девушку Марию, а ещё спустя некоторое время появилась Алия. И это уже было его прихотью. Он всю жизнь трахал баб на стороне и с пятнадцати таскал меня с собой, — на этой фразе уже меня передёргивает.

Знаю и понимаю, что в один прекрасный день мне придётся поговорить с сыном на взрослые темы, но тащить к шлюхам своего ребёнка… херня какая-то.

— Мария два года спустя родила ему сына, назвали его Дамиром, Алия… ей было столько же, сколько и мне, — слышу в его голосе нотки жалости. — Испуганная, вечно плакала, когда думала, что её никто не видит. Её, как и Марию, отец купил в буквальном смысле этого слова. Он словно специально искал семьи с финансовыми проблемами, хотя и не брезговал лично эти проблемы подстраивать, чтобы потом выйти героем, — качнув головой, он горько хмыкает.

Не знаю, что там дальше, но мне этот человек уже не нравится, и я начинаю понимать, почему история неприятная.

— Со временем я начал понимать, что из себя представляет наш отец. Он был… уродом, насильником и просто мудаком. Издевался над моей матерью, потому что ему нравилась власть над ней. Избивал, потом… — он замолкает и скрипит зубами. — Насиловал, наслаждаясь синяками и кровоподтёками. Мать скрывала побои, но, когда я вырос, у неё это уже выходило плохо. Задавал вопросы, и когда она на них не отвечала, стал сам следить, это было мерзко. Я боготворил отца, с детства мне вбивали в голову, что он самый лучший, его нужно слушать, что мужик должен быть таким, как он. Нас растили слуги, с матерями виделись несколько раз в неделю. Потому что женщины никто, их задача рожать детей и на этом всё. Они недостойны уважения или внимания мужа.

Чем больше он говорит, тем мне противнее, до тошноты злят его слова, но я молча сижу и слушаю, сам ведь напросился.

— Алия долго не могла забеременеть, слышал, что ей нельзя, с сердцем какие-то проблемы были, а когда всё же это случилось, она умерла при родах в двадцать два года. Мать Дамира не выдержала такой жизни и покончила с собой, когда ему было пять лет. Моя мама… её убил отец. Забил до смерти, решив, что она настроила Марию на этот поступок, — он замолчал, будто ушёл глубоко в себя или вернулся в свои воспоминания.

— И что дальше? — не выдерживаю долгой паузы, и отец резко ко мне поворачивается, словно забыл, где находится.

— Дальше? — опять молчание, за время которого он прикуривает сигарету. — Я его убил, — припечатывает этим заявлением, и я таращусь на него во все глаза.

— Ты убил собственного отца? — спрашиваю, может, это не в буквальном смысле.

— Тринадцать ножевых, — кивает, глубоко затянувшись никотином. — Он убил мою мать…

— Ты тоже причастен к смерти моей матери, но я тебя не грохнул, — срывается с языка.

— Я не знал, что охрана выкинула её на улицу, раздетую, в мороз, — отвечает, а я не догоняю, о чём он, там же, вроде, по-другому было. — Велел дать ей денег и проводить на выход, а они… они ответили за свой прокол, но смысл уже, — добавляет, но я всё равно не понимаю.

— Подожди… — хмурясь, смотрю на него, но не успеваю спросить, как он продолжает.

— По его вине умерли Алия, Мария и моя мать, я уже не говорю о шлюхах, которых он угробил. Он не заслуживал жизни до старости, измываться и дальше над невинными женщинами, — проговаривает, и я, хер пойми как, но забываю о своём вопросе.

— У Дамира другая фамилия, — вспоминаю этот факт.

— От матери, — кивает, выбросив окурок в окно. — После того, как прикончил отца, я взял из дома все деньги и что было ценным. Сел в тачку, забрав братьев, но мне было двадцать три года… я был слишком молод, чтобы заботиться о них… — на его лице мелькает сожаление, и я даже поверить не могу, что он способен на такие эмоции. — Поехал в Москву и там оставил Дамира с двухмесячным Амиром у порога детского дома, засунув в карман бумажку с их именами и фамилиями матерей, чтобы их не нашли родственники отца, на всякий случай записал и отчество другое.

— Охренеть, — вырывается у меня.

Честно, ожидал чего угодно, но не этого.

— Дамиру было пять, и он всё понимал, мало того, он видел, как я отца убивал, — он кривится, видимо, всё же чувство вины у него присутствует. — Не заметил его, был окутан злостью, гневом и ненавистью, а он стоял в дверях и смотрел на всё это.

— Бедный ребёнок, — мотаю головой, представляя, каково ему было.

— Не навещал их, надеясь, что со временем он всё забудет, но хрен там, — и снова горькая усмешка. — Сам меня нашёл, когда выпустился из детдома, припёрся с ножом, решив отомстить за смерть отца, но не вышло у него ничего. Я уже был при делах и бабле, охрана быстро среагировала. Дамир был в ярости, орал, рвался ко мне, не слушал, но я и не стал объяснять, пусть в его глазах лучше я буду мудаком, чем родной отец. Денег ему дал, но он отказался, бросив их мне в лицо, тогда я напряг людей, которые вышли на него, якобы прокрутили дело и вышли в огромном плюсе. Через пару месяцев я слышал, что он уехал за границу и на несколько лет пропал с радаров. Наверняка ненавидит меня до сих пор.

— Странно, при встрече он показался мне уравновешенным и максимально спокойным человеком, — проговариваю, вспоминая тот вечер.

— Как и наш отец, при людях он был само спокойствие, его уважали, считали его хорошим человеком, семьянином, а дома он превращался в насильника-маньяка, — ведёт плечами, а я губы поджимаю.

Если он такой же, как его отец, то что он творит в стенах дома с Ариной?

Чёрт возьми! Ну и родословная у меня, не дай бог.

Давид

На добрые пять минут в салоне машины воцарилась тишина, каждый обдумывает своё. Лично я прикидываю, что делать и как вытащить Арину из лап родственничка. Вряд ли это будет просто или того и гляди вообще невозможно. Но когда Аля узнает всю подноготную моей семейки, будет катастрофа, она и так места себе не находит. После той встречи Арина перестала отвечать на звонки, сбрасывает и отписывается, что всё хорошо. Сухо, коротко, как и месяц назад, но тогда Аля верила, что она работает с утра до ночи и просто ей некогда разговаривать. Сейчас Хрустальной всё подозрительно, уже придумывает, что у неё телефон отобрали и попросту не разрешают, а сообщения и вовсе не она пишет.

— А почему ты подсовывал меня ему? — вопрос возникает в голове, и я моментально его озвучиваю. — Не думал, что его желание мстить перекинется на меня?

— Он бы не стал, прошло слишком много времени, — мотает головой, ответ уверенный, но я что-то сомневаюсь.

— Мне доложили, что он пять лет провёл в Италии, — вспоминаю ещё одну деталь.

— Чушь, он всё за собой подчищает, не подкопаешься, — серьёзным тоном бросает. — Всегда так было, я все эти годы искал информацию о нём, что-то всплывало, а спустя некоторое время исчезало, словно и не было ничего.

— Сколько у него ресурсов? — поворачиваюсь к отцу.

— До херовой тучи, — устало вздыхает. — Он нашёл золотую жилу — ставки, — говорит, но я это и так знаю.

— Информация не скрыта, — произношу и хмурюсь, пиздец, какая каша.

— То, что на поверхности, — полная фигня. Букмекеры в принципе зарабатывают кучу бабла, но ты и понятия не имеешь, какие схемы там работают. Если бы всё пошло гладко, ты бы сколотил такое состояние, что и внукам навсю жизнь хватило, — хмыкает, бегло посмотрев в мою сторону.

— Почему сам не влез в это? — спрашиваю, а сам думаю, что это первый раз, когда мы так много разговариваем.

— Каждый должен заниматься тем, чем ему суждено, — ведёт плечами и снова закуривает.

— Так по кайфу быть сутенёром? — усмехаюсь и открываю окно со своей стороны, пропуская прохладный ночной воздух.

— Я уже плотно засел в этом деле, ты не представляешь, какие у меня клиенты и какого высокого уровня, — откидывается на спинку сидения и на миг прикрывает глаза. — Были мысли продать бизнес, но всё посыплется, мне люди доверяют и знают, что у меня всё чисто, без проблем. Протяну ещё, а там посмотрим, — отмахивается будто от самого себя.

— Что же ты не обратился к клиентам в нашем деле? — киваю на дом, откуда доносятся звуки веселья.

— Не говори того, о чём не знаешь, — бросает, чем закрывает мне рот.

— Ладно, а что всё-таки должно произойти? — возвращаюсь к самому первому вопросу.

— Мои шлюхи его усыпят, клиент организует доставку, — коротко и чётко.

— Вопросов не будет? Там явно не два человека, — хмурюсь, пытаясь понять схему плана.

— Всё будет нормально, вон, уже идут, — говорит и выходит из машины.

Смотрю вперёд и вижу, что от задней части дома идёт девица в одном нижнем белье, мужик в рубашке, и двое, судя по всему, охранников, несут Гаврилова. Выхожу следом за отцом и встаю рядом, возле нашей машины. Он делает знак сопровождающим нас охранникам выходить к нам, но они не реагируют.

— Что-то не так, — бурчит отец и заводит руку за спину, где за поясом брюк спрятан пистолет.

Но всё идёт к херам собачьим, даже понять не успеваю, как из леса выходят с десяток вооружённых мужиков, сам Гаврилов встаёт на своих двоих, и на нас направляют оружие.

— Сука! — горько усмехается отец. — Подставил, — смотрит на того мужика в рубашке.

— Сутенёра проще найти, чем партнёра, — разводит тот руками.

— Ай-ай, Айдарович, решил пойти к тому, кто тебе не по зубам, — цокает языком Гаврилов, сделав шаг вперёд. — Руки! — рявкает, потом кивает одному из его охраны, и тот забирает у отца пистолет, ощупывает его, а следом и меня.

Блядь! Нас порешают тут и закопают в этом же лесу. Вот какого хрена пошёл на поводу у отца? Сделал бы всё, как сам планировал, и лежал бы дома с женой и сыном. Сука! Я даже не попрощался!

— Вот скажите, оно того стоило? — склоняет голову к плечу Гаврилов. — Согласились бы и все были бы в плюсе, — добавляет, а меня тошнит от его рожи, голоса и противного тона.

— Пошёл к чёрту! — выплёвываю ему в лицо и тут же получаю под дых.

Согнувшись пополам, откашливаюсь и понимаю, в какой мы заднице. Наших охранников явно тихо убрали, пока мы беседы вели, больше с собой не взяли, оставили охранять самое дорогое, и я очень надеюсь, что моя семья в безопасности.

— Плохо сына воспитал, Тимур, — слышу Гаврилова. — Не учил, что старшим надо уступать, слушаться их, — проговаривает и дулом пистолета ему в лоб тыкает.

— Своих детей делай и воспитывай, к моим не лезь. Отпусти его, он вообще тут ни при чём, — отвечает ему отец.

— Да что ты? А кто на Хасана вышел? — насмешливо спрашивает, а я только зубы сжимаю, и про это знает, сукин сын. — Вы кем себя возомнили, ребята? — разводит руками, махая пистолетом. — Вы хоть понимаете, на кого рот разинули? Зубов-то не хватит.

Отключаюсь от его пафосной речи и осматриваюсь по сторонам. Шлюха свалила вместе с мужиком в рубашке, двое охранников стоят за Гавриловым, трое слева, трое справа и ещё трое позади нас. Окружили со всех сторон, один шаг — и пуля в лоб, не выбраться. Так, стоп, где ещё один? Точно было десять, я успел их посчитать.

— Эй, мальчик, я с кем разговариваю? — Гаврилов прикладывает дуло пушки к моей груди.

— С самим собой? — бросаю, вопросительно выгнув бровь.

— Борзый. Наверное, ты первый, — сказав это, он снимает оружие с предохранителя, и я успеваю только услышать отцовское «нет», как раздаётся выстрел.

Перед глазами, словно киноплёнка, крутятся самые лучшие моменты жизни. Руки помнят тепло Хрустальной девочки, которая внесла яркость в мою мрачную среду. Обоняние напоминает запах моего сына, такой родной, вкусный. На языке вертится только «простите». Простите, что не успел вам ничего толком дать, сделать вас счастливыми, всю свою любовь вам показать.

Облажался по полной, вышел из криминала, блядь!

Мысленно уже приготовился встретить смерть, без боли, потому что боль за родных мне людей сильнее, чем от пули. Но я всё ещё стою на своих двоих, чётко ощущаю землю под ногами. Включаю слуховые рецепторы и слышу хлопки и как что-то падает. Раз, второй, третий… это не я. Открываю глаза, и первое, что вижу, — это тело Гаврилова у своих ног, вокруг меня тела тех, кто нас окружил. Поворачиваюсь на место, где должен стоять отец, и он там стоит, живой и невредимый, только в шоке. Проследив за его взглядом, я утыкаюсь в знакомое лицо — Чернышев.

Он стоит в расслабленной позе, руки в карманах чёрных брюк, белая рубашка едва не светится в темноте. Рядом с ним стоит мужчина, моложе него на пару лет, в идеально отглаженном костюме и с весёлым выражением лица.

— И последний, — бросает, махнув рукой куда-то мне за спину.

Поворачиваюсь и вижу, что мы так же окружены, сначала трупами, а затем людьми в чёрной форме, бронежилетах и балаклавах.

— Уберите, — сухо произносит Чернышев, не сводя взгляда с моего отца.

— Парни, — пижон делает шаг вперёд и даёт указания.

Первым делом убирают Гаврилова и тех двух охранников, которые стояли за его спиной. И только потом подчищают остальных, оставляя нас троих наедине.

— Неожиданно, — хрипло говорит отец. — Что ты здесь делаешь, Дамир? — прочистив горло, задаёт вопрос куда увереннее.

— Если кто-то и лишит тебя жизни, это буду я, братец, — отвечает, и на его лице ни один мускул не дрогнул, ноль эмоций.

— Ясно, — хмыкает, опустив голову. — Семнадцать лет назад слушать не стал, может, сейчас мозги на место встали, и ты поймёшь, что к чему? — его фраза звучит, как предложение с вызовом.

— Не за что, — вместо ответа Чернышев будто по носу его щёлкает.

— Где Арина? — срывается с моего языка.

Дамир Маратович лениво переводит взгляд на меня, осматривает с головы до ног, не торопясь с ответом.

— Костя, неси аптечку, — подзывает, видимо, того мужика в костюме. — У нас раненый, — добавляет, продолжая смотреть на меня.

Опускаю взгляд, пытаясь разглядеть, о чём он говорит, но не успеваю, как подходит отец и, схватив меня за плечи, разворачивает к себе.

— Чёрт! — ругается под нос, взглянув сначала на свою ладонь, затем на моё предплечье.

Да, ранен, а я даже не почувствовал.

— Тимур, ты умеешь сопереживать, удивительно, — бросает Чернышев.

— Давида домой отправлю, и мы с тобой поговорим, — строгим тоном отвечает ему отец и забирает принесённую аптечку.

— Тон смени, ты мне никто, — произносит Дамир.

— Я твой старший брат, которого ты должен слушать, — говорит, и это даже меня ошарашивает.

Он быстро обрабатывает мне царапину от пули, заклеивает пластырем и толкает к машине.

— Езжай домой, — приказывает, на что я только глаза округляю.

— И не подумаю, — делаю шаг вперёд. — Я, вроде как, часть этой семейки Адамсов, имею полное право присутствовать при разговоре, к тому же, сомневаюсь, что я ещё, — делаю акцент на последнем слове, — чего-то не знаю, — намекаю на наш недавний разговор.

— Видно, что наша порода, упрямый, — вставляет Чернышев.

— Поговорим тут или, как нормальные люди, где-нибудь осядем? — интересуется у него отец.

— Нам не о чем говорить, — цокнув языком, Дамир едва мотает головой.

— Есть, иначе ты бы не стал спасать мою жопу, и я даже спрашивать не буду, откуда тебе всё известно, — мой папаша говорит спешно, громко, с нажимом.

— Я приехал только потому, что ты должен окончить жизнь от моих рук…

— Враньё, Дамир, и ты это знаешь, — перебивает его отец.

— Думай, что угодно…

— Я думаю, тебе всё же хочется узнать, зачем я оставил нас сиротами, — снова прерывает, сделав шаг к нему, и, кажется, Чернышева едва заметно передёргивает.

— Нет таких причин, которые оправдали бы твой поступок, — качает головой. — Поднять руку на родителя — это последнее дело…

— Даже если тот родитель виноват в смерти твоей матери? Даже если он убил мою мать и мать Амира? Даже если он всю жизнь издевался над своими жёнами, избивал, унижал, насиловал? — каждая его фраза сопровождается шагом, и вот он уже стоит нос к носу с Чернышевым, у которого на лице по-прежнему ноль эмоций.

— Чушь, — бросает, и только голос выдаёт, что он всё же что-то чувствует.

— Я двадцать три года жил с ним, если он был таким хорошим, что, по-твоему, меня подтолкнуло убить его с такой яростью? — задаёт вопрос, но Чернышев молчит. — Ну что, поговорим?

На удивление мужчина кивает спустя несколько секунд заминки. Я решаю, что мне достаточно на сегодня, домой надо, своих в объятиях сжать.

— Я поехал, — озвучиваю свои мысли. — Что с Ариной? — ещё раз спрашиваю, подойдя ближе.

— Беспокоиться не о чем, — сухо отвечает, но мне этого мало.

— На слово поверить? — выгибаю брови.

— Мне плевать…

— Моя жена места себе не находит, — повышаю голос.

— Я ей никогда не наврежу, — проговаривает, и по глазам всё вижу.

Верю, потому что такой же взгляд сам наблюдаю в зеркале.

Аля

Не знаю, в чём дело, но сердце не на месте, отчётливо ощущаю беспокойство и страх, и это явно из-за Давида. Они с отцом куда-то уехали часа четыре назад. И если он решил, что я поверила его байкам про какие-то неважные дела, то он глубоко ошибается. Не хотела устраивать скандал, к тому же у нас есть проблема, которую нужно решить, и сейчас будет глупо ещё между собой ссориться. Я ведь знаю, что он меня бережёт от лишних переживаний.

Не скажу, что сразу начала паниковать, пока Даню купала, кормила и укладывала, была спокойной, а потом что-то щёлкнуло, и всё, хожу из угла в угол. Телефон Давида выключен, охранники у дверей ничего не знают, Миле звонить не стала, она наверняка ничего не знает, не хочу и её волновать, а номера Тимура Айдаровича у меня нет. Вот и мучаюсь, места себе не нахожу, все ногти сгрызла в кровь. Сердце подсказывает слишком чётко, что что-то не так, и думать не могла о такой возможности. Необъяснимое и странное, но я ведь не вышла из ума, не придумала себе бешеный стук сердца и сдавленность в груди, словно гранитной плитой придавили.

Когда слышу звук поворачиваемого ключа, срываюсь с места к входной двери, а едва на пороге появляется мой муж, прыгаю на него, чуть не сбивая с ног.

— Ты чего? Всё в порядке? — спрашивает, но обнимает в ответ, к себе прижимает.

— Переживала, — признаюсь, утыкаясь носом в его грудь, и все накопленные эмоции вырываются потоком слёз.

— Всё, успокойся, не нервничай, — гладит по волосам, а у самого голос хриплый, и сердце обеспокоенно стучит. — Всё закончилось, — добавляет, и я поднимаю взгляд, продолжая держаться за его футболку.

— Что всё? — задаю вопрос, шмыгнув носом.

— Гаврилова больше нет, можем жить спокойно, — выдавливает из себя улыбку, но едва слышно шипит, когда я обнимаю его за плечи.

Отстраняюсь, фокусирую взгляд, вытирая слёзы, и испуганно вдыхаю, заметив пластырь на правом предплечье, окрашенный красным. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что к чему.

— Ты ранен, — почти шёпотом озвучиваю очевидное. — Надо скорую вызвать, или самим поехать, — принимаюсь суетиться, не зная, за что взяться — за телефон или ключи от машины.

— Спокойно, Хрустальная девочка, — усмехается и, схватив за руку, притягивает к себе. — Это просто царапина, пуля прошла мимо…

— Пуля? — хмурюсь, только наращивая панику. — Как мимо? Какая пуля? В вас стреляли?

— Я всё расскажу, если ты успокоишься, — ровным голосом проговаривает и, сняв обувь, берёт меня на руки.

— Опусти немедленно! Ты ранен, — требую строгим тоном, но брыкаться не стала, чтобы случайно не причинить боль.

— Тихо, сына разбудишь и останешься без сладкого, — шикает на меня, укладывая на диван в гостиной.

— Какое сладкое? Из тебя кровь хлещет, — конечно я преувеличиваю, но у страха глаза велики.

— Хрустальная, мне срочно нужна доза обезболивающего, — с серьёзным лицом проговаривает, проникая пальцами под мою футболку.

— Давид… — только и срывается с языка, когда он бесцеремонно накрывает мою грудь ладонью и, опустившись к моему животу, прокладывает дорожку из поцелуев вверх.

Максимально быстро ему удаётся выкинуть все мысли из головы и оккупировать всё своей лаской. Не торопясь, проходится руками по талии, груди, бёдрам, местами сжимая в порыве страсти. Целует страстно, голодно, прикусывая мои губы в кровь, и тут же убирает сладкую боль языком.

Я постанываю, выгибаюсь, уже распалившись, разгорячившись и требуя большего. Раздвигаю ноги, позволяя ему прижаться к моей промежности, обнимаю его и, пройдясь по широкой спине, опускаю руки к полам его футболки, аккуратно стягиваю через голову, прикусив губу и стараясь не задеть рану. Царапаю твёрдую грудь короткими ноготочками, считаю кубики пресса, наслаждаясь эффектом в виде мурашек на коже мужа.

Обняв его ногами, прижимаюсь и сама целую, зарывшись пальцами в его волосы. Давид отрывается от моих губ и поцелуями спускается к шее, зубами подхватив мочку уха по пути. Аккуратно сжимает мою грудь, играя пальцами с чувствительными горошинами.

Мир вокруг меня исчезает, оставляя лишь нас двоих в этом вихре страстной любви. Тело превращается в оголённый нерв, и каждое прикосновение — как высоковольтный удар током. Дыхание сбивается, сердце бьётся где-то в горле, в висках стучит, и это всё от позитивных и приятных эмоций.

Когда Давид снимает с меня домашние брюки вместе с трусиками, я перестаю дышать. С ним каждый раз как первый, и меня потряхивает от одного его голодного взгляда на голую меня. Продолжая целовать живот, он спускается всё ниже, пока не доходит до самого сокровенного.

Я уже опускаю веки, вцепившись пальцами в диван, мысленно давая себе установку не потерять голову, но резко становится холодно. Открыв глаза, вижу, что Давид поднялся на ноги, хочу спросить, что случилось, но не успеваю. Мгновенно сняв с себя джинсы, бросает их на пол, следом боксеры, и из моего горла вырывается стон, стоит заметить его каменный стояк.

— Давид…

— Молчи, Хрустальная! — рычит и, опустившись на колени перед диваном, хватает меня за бёдра, разворачивает к себе, фиксирует мои ноги и целует в самое уязвимое место.

Выгибаюсь как кошка, не сдерживая стон удовольствия. Влажный и горячий язык проходится по моей промежности, задевает чувствительный клитор, будто специально дразнит одним кончиком языка. Но мне и этого много, так ярко, жарко, с ума сводяще, что ещё немного, и я взорвусь оргазмом просто от этих ласк.

Едва дышу, задыхаюсь собственными ощущениями, эмоциями и чувствительностью своего тела. Внутри растёт напряжение, сжимающее меня изнутри, как пружина, готовая разжаться в любую секунду. Я вся как на грани — между реальностью и фантазией, между тем, что происходит, и тем, что может произойти. Теряюсь в этом водовороте чувств, не успеваю понять, как оргазм обрушивается на меня горячим потоком. Задрожав, словно в лихорадке, я с трудом, но сдерживаюсь от крика удовольствия, лишь простонав и прикусив губу до металлического привкуса во рту.

— Готов вечно на это смотреть, — проговаривает Давид охрипшим голосом.

Мой взгляд ловит его глаза — в них столько желания и нежности одновременно, что я теряю контроль над собой. Тепло его ладоней обжигает кожу, но от этого внутри лишь становится теплее. Ещё не пришедшее в себя сердце начинает биться быстрее, и кажется, что воздух вокруг становится гуще. Его дыхание совсем рядом, я чувствую каждую его неровность, как будто он сдерживает себя изо всех сил. Мои мысли путаются, утопают в жажде продолжить, и все, что я слышу, — это собственное учащённое дыхание и стук сердца в ушах.

— Хочу чувствовать тебя, — сипло проговариваю, подавшись бёдрами вперёд, призывая к действиям.

— Ни слова больше, — он ещё может подшучивать в такой момент, пока я плаваю по краю.

Первый толчок выбивает весь воздух из лёгких, но даже секундной заминки, чтобы вдохнуть, мне не предоставляют. Давид вбивается в меня, будто в подтверждение моим мыслям, что сдерживался он на грани возможностей.

Всё вокруг будто теряет значение, исчезает. Остаётся только ощущение его рядом — его кожа, его движения, его дыхание, которое сливается с моим. Тело напряжено, каждый момент пропитан смесью страсти и неистового желания. Всё внутри пульсирует в унисон с его ритмом, словно наши тела находят общий язык, не нуждаясь в словах. Тепло разливается по каждой клетке, становясь всё сильнее с каждой секундой. Каждое прикосновение, каждый толчок обжигает изнутри, разрывая меня между желанием раствориться в этом мгновении и остановить время.

Эмоции накатывают волнами — сначала нежность, потом страсть, потом нечто необъяснимое, что захватывает дух. Я чувствую себя одновременно слабой и сильной. В какой-то момент я уже не понимаю, где заканчивается моё тело и начинается его. Всё сливается в единый вихрь ощущений, где есть только он и я, и это нас окутывает, захватывает полностью.

С каждым движением мы всё ближе к точке, после которой возврата нет. Внутри нарастает напряжение, оно растёт, словно волна перед бурей, и я знаю, что вот-вот потеряю себя в этом. Но в то же время именно это ощущение приносит свободу. И вдруг… всё взрывается. Волна наслаждения накрывает меня с головой, лишая способности дышать, думать, чувствовать что-то, кроме этого. Я словно растворяюсь в собственном теле, становлюсь лёгкой, почти невесомой.

Каждая клетка пульсирует, откликаясь на это освобождение, жар проникает до самого сердца. Вспышка ослепительная, яркая, уничтожающая всё на своём пути, и в то же время наполняющая меня до краёв. Я забываю, где я, кто я, остаётся только ощущение бесконечного удовольствия.

И в этот же момент Давид сотрясается, издав звериный рык и прикусывая мои губы. Я лежу, уставшая, но счастливая, чувствуя, как остаточные волны удовольствия ещё пробегают по телу. Обнимаю любимого мужчину, который лежит на моей груди, выравнивая дыхание, пока наслаждение медленно отступает, оставляя после себя сладкую истому.

Мы лежим в обнимку в тишине достаточно долго, просто пользуясь ценным моментом. Радионяня молчит, а значит, наш сын продолжает спокойно спать, давая папе и маме время друг для друга.

— Расскажешь? — лениво спрашиваю, рисуя незамысловатые узоры на мерно вздымающейся груди Давида.

И он рассказал столько всего, что у меня голова едва не взорвалась. Про отца Тимура, его братьев и его грешный поступок. Про желание мстить Дамира Чернышева, которому по факту Тимур Айдарович дал новую жизнь, про его своевременное появление сегодня вечером и геройское спасение родственников. И про то, что у этого Чернышева чувства к моей сестре, по словам моего мужа.

Привстав, я откидываюсь на спинку дивана, вытянув ноги на бёдра Давида, и, уставившись в одну точку, пытаюсь переварить услышанное. Слишком много информации сразу, если не разложить всё по полочкам, есть шанс, что в голове всё превратится в кашу, которую потом фиг разгребёшь.

— Значит, Чернышев Дамир Маратович, рождённый как Грозный Дамир Тимурович, является твоим родным дядей, есть ещё какой-то Амир, который неизвестно где находится, — принимаюсь повторять вслух всё. — Твой отец убил своего отца, потому что тот издевался над своими тремя жёнами, две из которых были незаконными, — Давид только подтверждает мои слова сухим «угу», гладя мои голые ноги. — И мою сестру никто не обидит, потому что ты по глазам Чернышева понял, что он испытывает к ней чувства.

— Всё верно, — вздыхает и, оторвав голову от декоративной подушки, на которой лежал, обнимает меня и целует в висок. — Теперь можно наслаждаться жизнью.

— Я хочу убедиться в этом, — поворачиваю голову к нему.

— В чём именно? — уточняет, и, в отличие от меня, на его лице блаженство и облегчение.

— В том, что моя сестра в безопасности, — отвечаю серьёзным тоном. — Как связаться с этим Дамиром и договориться? Он приехал сюда с Ариной или один? Что-то ещё сказал? — вопросы сыплются один за другим.

— Давай завтра всё решим, я чертовски устал, — Давид говорит это таким тоном, что мне в ту же секунду становится стыдно.

Он чуть не умер, если бы не волшебное появление Чернышева, я лишилась бы любимого человека, а наш сын вырос бы без отца. А что делаю я? Сижу и рассуждаю, как там моя бедная сестра в богатом дворце с кучей слуг. Ведь по тому, что выяснил Давид об этом мужчине, ясно, что он ванны принимает в золотой воде.

— Прости, — шепчу, накрыв его лицо ладошкой и прижавшись лбом к его. — Эгоистично с моей стороны, — добавляю и прижимаюсь к голой тёплой груди любимого и самого лучшего мужа.

— Люблю тебя, — произносит, прежде чем поцеловать, а через минуту укладывает меня на спину, устраиваясь сверху.

— Ты говорил, что устал, — напоминаю с улыбкой.

— Не настолько, — бросает и снова тянет меня в пучину страсти, порока и невероятно яркой любви.

Давид

Полгода спустя

Стою в холле посреди кучи коробок, пакетов и всякого хлама. Откуда только всё набралось? Вроде не страдаю синдромом Плюшкина.

— Мы закончили, — доносится со стороны выхода мужской голос.

— Слава богам, — выдыхаю и достаю кошелёк.

Расплатившись с мужиками, которых нанял для перевозки вещей, возвращаюсь в холл и, почесав затылок, думаю, с какой стороны начать.

— Па! Па! — с другого конца комнаты, у входа в гостиную, ко мне тянет руки сын.

— Иду, — тут же отвечаю и, прокладывая себе путь в этом лабиринте, направляюсь к ребёнку. — Ты почему не спишь, а? — спрашиваю, взяв его на руки, и Даня тут же мотает головой, сморщив носик.

— Сбили ребёнку график с этим переездом, — появляется моя жена с измученным и усталым лицом.

— Ничего, закончим, и всё вернётся на круги своя, — проговариваю и, обняв свободной рукой, притягиваю к себе и целую в лоб.

— Закончим ли? Конца и края не видно, — вздыхает, осматривая ад вокруг.

— Идите отдохните, а я начну разбирать, — говорю, больше приказывая, но куда там, попробуй Хрустальной девочке указывать.

— Даня всё равно не засыпает, а я не буду лежать, пока ты корячишься, — строго бросает и, вырвавшись из моих объятий, подходит к первой попавшейся коробке.

— Подмогу вызывали? — раздаётся из холла голос отца.

Повернувшись, вижу его, Дамиру и Милу с уже явным животом.

— А от вас толк будет? — хмыкаю, выгнув брови.

— На его языке это спасибо, — «переводит» отец Миле.

— Я знаю, — отмахивается та от него и идёт к нам.

Они с Алей пошли на кухню, положить на места всю утварь, Дамира взяла у меня моего сына и пошла в уже готовую комнату, где временно устроили ночлег для всех троих, а мы с отцом остались на месте.

— Говорил же нанять работников, за день бы управились, — в который раз на мозги капает.

— Мне приятны эти хлопоты, — напоминаю ему мой ответ на его предложение.

— Да-да, всё сам, — кивает недовольно.

— Ты помогать пришёл, вот и помогай, — бросаю, отец лишь усмехается мне, и принимаемся за работу.

Два месяца назад решили сменить квартиру на тринадцатом этаже на спокойный район. Дом за городом искали долго, оба не понимали, чего конкретно нам хочется, пока не увидели этот. Два этажа, свежий ремонт, современный стиль, огромный сад, небольшой бассейн и другие разные постройки вокруг. Но нас больше привлекло количество комнат и их расположение. На первом у нас гостиная, просторный холл, кухня, совмещённая со столовой, хозяйская спальня и ванная комната для гостей, в нашей будущей комнате есть свой личный санузел. На втором этаже четыре спальни, в каждой своя небольшая ванная с душевыми кабинками, коридор достаточно просторный, и мы решили сделать там ещё одну гостиную для будущих детей.

Жить по-настоящему спокойно мы начали около трёх месяцев назад. Сначала убедились в том, что с Ариной всё в порядке и ей ничего не угрожает. Потом разобрались с ублюдком Ромой, который не сразу понял, кто перед ним стоит, а когда ему сообщили, он едва в обморок не грохнулся.

Оно и понятно, столько времени провести в камере три на три, белого света не видеть, в общем, крыша у него слега потекла, и Аля со своим большим сердцем решила не отнимать у него жизнь, а отправить в психиатрическую больницу. Не знаю, с чего она решила, что так делает лучше, как по мне, это хуже смерти, но я смолчал, и сделал, как захотела жена.

Воронцовы… вот они орали, возмущались и обещали нам все кары небесные. Кричали что их всё равно ищут и найдут, это всего лишь вопрос времени. Ну, мне и пришлось сказать, что родные давно их похоронили, потому что погибли они ещё по дороге из аэропорта. Авария страшная была, от тел ничего не осталось, опознали трупы по зубам, потому что я заплатил кому надо.

Аля высказала им всё, что думает. Я знать не знал, что у Хрустальной девочки такой богатый запас матных слов. Однако она отказалась участвовать в наказании, велев самому решать, что с ними делать. Я тоже резко перехотел марать руки, и мне на помощь пришёл не кто иной, как новоиспечённый дядя. Чернышев сказал, что он может помочь и избавить меня от этой ноши. Каким образом, я не знаю, но он вывез Воронцовых старшего и младшего из страны и отправил в Таиланд без документов и денег, где они никто и звать их никак. Обещал, что у него там всё схвачено, и путь обратно им заказан, а я почему-то поверил.

По правде, мне плевать, я все силы и внимание направил на семью и бизнес. За эти полгода мой клуб повысил доход очень даже неплохо, после того как мы внесли некоторые изменения. Приют работает, как и раньше, там мы с Алей трудимся вдвоём, но нам по кайфу. Ну, и с Чернышевым всё же поговорили и обсудили тему бизнеса. С его подачи я открыл букмекерскую контору, которая работает сама на себя, а цифры на моих счетах только растут. Теперь я понял, почему отец так яростно хотел свести меня с ним.

Я пиздец какой счастливый, иногда даже не верится, что тот пацан из-под моста, грязный, голодный и злой на весь мир, обрёл такую невероятную жену, прекрасного сына и, в принципе, жизнь у него удалась намного лучше, чем он мечтал.

Управились мы за два с небольшим дня, в конце накрыли стол заказанной из ресторана едой и, вот, сидим за столом, как обычная дружная семья. За эти шесть месяцев отношения между мной и отцом очень сильно улучшились, потому что он стал другим. Нет больше того хмурого, жёсткого и холодного человека. А всё потому, что он принял истину — любовь. До него дошло на старости лет, что любовь правит миром и твоей жизнью. Он понял, что любит свою жену, свою дочь, внука… ну и меня. Нет, конечно, об этом он мне не заявил в лицо, но человек я взрослый и всё вижу.

Вон, заделал второго ребёнка и ходит гордый, как напыщенный индюк. С Милой же носится, как курица-наседка, чувства свои проявляет, не скупится на комплименты или лишний раз дочь обнять.

— Как дела в школе, Дамира? — интересуется Аля у моей сестры.

— Хорошо, — сухо отвечает та.

Она вообще растёт, и до переходного возраста рукой подать, замашки уже прорываются наружу, и я злорадствую про себя отцу. Не сладко ему придётся, но такова жизнь — получите и распишитесь.

— Мальчик за ней ухаживает, — бросает Мила и мгновенно понимает, что ляпнула лишнее, у Тимура Айдаровича глаза так потемнели, ещё немного и гром прогремит.

— Какой ещё мальчик? Никаких мальчиков, ей сколько лет?..

— Тимур, они дети, он то шоколадкой её угостит, то рюкзак до парковки донесёт, не выдумывай того, чего нет, — совершенно спокойно проговаривает мачеха.

— Я и сам могу своей дочери шоколадки купить, а чтобы рюкзак носить, у неё есть водитель, — отец старается быть спокойным, но я вижу, как побелели пальцы руки, в которой он вилку сжимает.

— Можешь, не сомневаюсь, — соглашается Мила. — Всё, закрыли тему.

— Кто он? Как его зовут? — куда там, отца понесло. — Он старше тебя? Я ему руки оторву…

— Тимур! — бросает на него хмурый взгляд Мила. — Закрыли тему, прошу, — добавляет мягче, и тот, рыкнув сквозь зубы, сдаётся.

Вот так он и проявляет любовь к родным. Для такого, как он, это большой шаг, будем надеяться, со временем сможет быть более открытым.

Дальше ужин проходит мирно, обсуждаем какие-то насущные темы, беременность Милы и появление моего брата, который будет младше моего сына. Сумасшествие какое-то, но и хрен с ним, главное, чтобы все были здоровы и счастливы, как я. К тому же, всегда мечтал о большой семье, какая разница когда.

Спровадив гостей, Аля идёт укладывать уже начавшего капризничать сына, я остаюсь убирать со стола. А поднявшись в новую комнату сына, обнаруживаю, что жена дрыхнет без задних ног рядом с ребёнком. Аккуратно, чтобы не разбудить обоих, беру Хрустальную на руки и несу в нашу спальню. Утомилась, бедная, круги под глазами, лицо бледное, утром даже перепугался, что проблемы какие-то, но она уверила, что это просто усталость. Сделал вид, будто поверил, но к врачу уже записал, завтра едем на приём, и возражений я не приму.

— Давид? — приоткрыв глаза, осматривается.

— Тихо, спи, — шепчу и укладываю на постель.

— Даня? — спрашивает и обнимает подушку.

— Спит, — отвечаю и ложусь рядом.

Обняв её, прижимаю к себе, и она тут же обхватывает меня ногами и руками.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — сонно бормочет и добрые минуты две молчит.

Я уже начинаю накручивать себя, что всё-таки проблемы какие-то есть. Винить себя, что профукал здоровье жены с этим переездом, и мысленно даю себе по роже.

— Аля, — обращаюсь к ней, убрав прядь волос с лица.

— Что? — ровно, спокойно, на грани сна и яви, а я тут уже за границу слетал и всех врачей на ноги поднял. — Ты сказать что-то хотела, — напоминаю, сдерживая себя.

— Я беременна, — кидает, будто о погоде за окном сообщает.

Застываю, дышать перестаю, в камень превратился за долю секунды, ей богу.

— Беременна, — повторяю себе.

— Да, восемь недель уже, — отвечает, восприняв по-своему.

— Ты издеваешься надо мной, — мотаю головой.

— Что? Почему? Ты не хочешь ещё одного ребёнка?! — тут же восклицает, словно и не засыпала.

— Конечно хочу, но кто так об этом сообщает? — смотрю в её глаза, вроде злюсь, но, по правде, от радости не знаю, как реагировать, куда все эмоции деть.

— Напугал, — фыркает. — Я хотела красиво, но устала, прости, — говорит и укладывает голову обратно на мою грудь. — У тебя сердце из груди сейчас выскочит, — усмехается, а я не выдерживаю.

Хватаю её за талию, на спину заваливаю и сверху нависаю.

— Спасибо, Хрустальная девочка, люблю тебя пиздец как сильно, — шепчу в желанные губы и не отказываю себе целовать их.

— И я тебя люблю, но ещё раз выразишься таким образом, целовать не позволю, — строгим тоном говорит, вызывая только широкую улыбку.

— Ну конечно, — хмыкнув, захватываю пухлые губы, млея от удовольствия.

Много лет спустя

Давид

— Мы опоздаем. Как так можно? — причитает жена, суетясь, а я залипаю на неё.

Красивая, как в первый день знакомства, бордовое платье в пол тело облегает, как перчатка, волосы собраны в красивую причёску, накрашена скромно. И то, больше для того, чтобы скрыть те две морщинки возле глаз, из-за которых неделю назад так паниковала.

— Даня, Никита, вы что там копаетесь? — кричит, подняв голову к лестнице.

Ох, ребята, лучше вам поторопиться, если наша мама кричит, я вам не помощник, сам сбегаю, как крыса с корабля.

— Успеем, Хрустальная, — всё же делаю попытку спасти сыновей.

— Куда успеем? Букет невесты поймать? — в голосе сталь, и я молчу как те рыбки в нашем аквариуме. — Сходи за ними, — просит, и я направляюсь к лестнице.

— Взрослые, а ведут себя как дети малые, — бормочет под нос и идёт к выходу.

Подхожу к комнате Дани, откуда доносится громкий ржач моих оболтусов. Нет, ну нормально? Мы стоим, их ждём, а они там веселятся. Резко открываю дверь, и пацаны встают по стойке смирно, мгновенно закрыв рты.

— На выход! — только и говорю, по моему тону всё понятно.

Спускаемся вниз, а я смотрю на своих детей. Вымахали они, конечно, уже на полголовы выше меня, в ширине пока не уступаю, однако в их возрасте я явно выглядел менее внушительно. Но они у меня спортом занимаются, Даня вообще на дзюдо десять лет ходил, а Никита предпочёл бокс. Ну и я зал в подвале организовал. Сначала для себя, а потом, когда они выросли, мне нравилось проводить время с ними там, так и приучил к спорту. Разница между сыновьями в год с лишним, и в детстве, да и сейчас многие принимают их за близнецов, особенно учитывая, что у нас такие имеются.

Да, я постарался на славу, чтобы сделать себе большую семью. У нас с Алей, помимо сыновей, есть ещё две девочки близняшки. Цветы в этом мужском царстве, которых все балуют, в частности старшие братья.

— Давид, время! — кричит жена, стоя у машины.

— Да едем, — отмахиваюсь.

— Губы красили? — бросает молнии в сыновей Аля.

— Ма, — возмущается Никита.

— Что ма? Взрослые мужики, а возитесь…

— Мам, не злись, — подаёт голос Милана с заднего сидения внедорожника.

— Не злюсь, — вздыхает наша мама.

— Мы на моей поедем, — говорит Даня, кивнув на свой мерс.

— Осторожно только, — пальцем грожу и получаю в ответ закатывание глаз и цоканье языком. — Я поцокаю тебе, — кидаю и сажусь за руль.

— Пап, быстрее, мы хотим на одевание невесты, — говорит Ульяна.

— Успеете, куда вообще так спешите? Только девять часов, — вздыхаю и выруливаю с территории дома.

Примерно так и бывает, когда ты близкий родственник невесты, какого-то хрена ты должен быть там с самого утра.

— Ничего ты не понимаешь, — фыркает Милана, и в машине воцаряется тишина до самого дома невесты.

Украшения к празднику заметны, наверное, из космоса, уже у ворот нас встречает огромная арка из белых цветов. На парковке куча тачек, весь двор в цветах, шариках и всякой фигне. Пристраиваюсь на свободное место, глушу машину, и всем составом выходим. С визгом шин в ворота въезжает автомобиль Дани, и я, выругавшись сквозь зубы, бросаю на него многозначительный взгляд.

Женская половина нашего семейства побежала в дом, ну, как побежала — громкое слово, на таких каблуках максимум это ускоренный шаг. Смотрю им вслед и не понимаю, когда мои девочки так выросли. Ладно сыновья, они намного старше, а девчонки… вроде недавно акушер мне в руки их вручил, таких крошечных, а теперь с Алей ростом.

— Успели, а кипиша-то было, — слышу Никиту и отрываю взгляд от дочерей.

— Это жилой район, — поворачиваюсь к Дане, намекая на его вождение.

— Перестань, мне не пятнадцать, — отмахивается от меня.

— Это не оправдывает тебя, — бросаю и двигаюсь в сторону дома.

Моего отца встречаем в холле дома, он ходит из угла в угол, явно нервничает. Одет в костюм-тройку с галстуком, пиджак расстёгнут.

— Доброе утро! — громко здороваюсь.

— Доброе, — кивает сухо, пожав мне руку.

— Деда, ты, по ходу, переживаешь, — с усмешкой обращается к нему Даня.

— Что-то случилось? — наигранно интересуется Никита.

— Шутники, — дёргает головой Тимур Айдарович. — Скройтесь с глаз моих, — шикает на них, и те, смеясь под нос, уходят к стоящему у проёма на кухню Ярославу, моему младшему брату, почти ровеснику моим сыновьям.

— Может, пятьдесят грамм? А то ты на взводе, — совершенно серьёзно предлагаю отцу.

— Да я выпил уже, не помогает, — махнув рукой, идёт в сторону гостиной, и мы плюхаемся на диван.

— Ну а что ты так нервничаешь? Дамире и так уже тридцать, думал, до самой старости в девках ходить будет…

— Вот когда твои замуж выйдут, тогда и поговорим, — перебивает, на что я посмеиваюсь, но внутри уже начинается протест.

Не знаю, что там делали наверху, но ждали мы долго, может час или два, фиг знает. А дальше всё как у всех: фото-и видеосъёмка, приход жениха, гостей, официальная церемония и застолье. Моя сестра выглядела шикарно, я даже сам не верил, что дошли до этого дня, что уж говорить о нашем отце.

— Простите, Давид Тимурович? — в какой-то момент, когда свадьба в самом разгаре, ко мне подходит какой-то мужик средних лет.

— Да, мы знакомы? — смотрю на него, пытаясь вспомнить, но тщетно.

— Почти, — хмыкает. — Я Анатолий, сосед вашего отца, — говорит и руку протягивает.

— Приятно, — коротко жму его кисть.

— Тут такое дело, — мнётся, но мне уже не нравится, чуйка говорит о неприятном диалоге. — Ваш сын сделал ребёнка моей дочери и исчез за горизонт, — припечатывает Анатолий.

— Кхм, — собираюсь с мыслями. — Какой именно сын? У меня их двое, — лыблюсь, но это нервное, я сыновей, вроде, хорошо воспитывал, учил нести ответственность за свои действия.

— Даниил, — отвечает мужик, и я тут же прохожусь взглядом по гостям, ища виновника этого внезапного торжества.

— А вы уверены? Может… это не он? — смотрю на собеседника, не хочу обидеть его или его дочь, но уж извините.

— Моя дочь не стала бы мне врать, тем более такими вещами не шутят, — раздражённо проговаривает, а я только зубы до скрежета сжимаю.

— Я поговорю с сыном, — уверяю мужчину и направляюсь к стоящему в компании девушек Дане. — А ну пошли, — хватаю за локоть и тяну в сторону.

— В чём дело? — не догоняет сын.

— Видишь того мужика? — отойдя на достаточное расстояние от гостей, указываю на недавнего знакомого.

— И? — не понимает Даня.

— Он мне заявил, что ты его дочери ребёнка заделал и сбежал на все четыре, — сообщаю и смотрю внимательно на своего сына.

— Что? — усмехается. — Бать, я без резинок не тра…

— Тихо! — прерываю, понял и без того. — Могут и подвести, — щурюсь, но по лицу ребёнка понимаю — не врёт.

Ребёнок! Какой он ребёнок? Двадцать три года мужику, бизнес свой, вон, сам детей делает уже. Но, блядь, для меня он всегда будет моим ребёнком.

— Ты знаешь, сколько таких историй я уже слышал, каждый год какая-нибудь проныра заявляет мне о беременности, — как-то устало говорит Даня. — Где эта непорочная дева? Может, я и вовсе её не знаю?

— Понятия не имею! Пошли узнаем, — направляемся к тому мужику.

Но и не доходим до него, как рядом с ним появляется молодая брюнетка, и Даня замирает.

— Что? Узнал? — смотрю на него и, опять же, всё по лицу понимаю. — Твою мать!

— Здесь я, — раздаётся за спиной голос жены, и у меня ноги подкашиваются.

Всем пиздец, и начнёт она с меня.

— Что с лицами? — обманчиво спокойно спрашивает, и мы с сыном переглядываемся.

— Даня женится, — выпаливаю.

— Нет! — тут же восклицает Даня. — Пап, я не при делах, — яростно добавляет.

— Ты её знаешь? — задаю вопрос и получаю кивок в ответ. — Спал с ней? — и снова кивок. — Тогда о чём речь?

— Я не хочу на ней жениться! Что за бред вообще? Мы что, в средневековье? — возмущается, и я его понимаю.

— Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? — вклинивается в разговор наша мама.

— Наш сын ребёнка заделал какой-то девке, — отвечаю и поворачиваю голову к Анатолию и стоящей рядом девушке.

— Я никого не трахаю без презерватива! — громко заявляет, и мы с Алей оба на него шикаем. — Ну вы серьёзно, что ли? Может, я сам решу свои проблемы? Мне не восемнадцать и даже уже не двадцать, — сказав это, он разворачивается и уверенно идёт в сторону виновников данного конфликта.

— Давид, ты ведь не серьёзно? — приближается ко мне жена.

— Он должен нести ответственность за свои действия, — проговариваю, обняв и прижав её к себе.

— Согласна, но я не позволю ему жениться на нелюбимой, — бросает, и на минуту оба замолкаем, наблюдая за тем, как наш сын хватает девушку за локоть и тащит в дом. — И я уверена, если бы всё было так, он не стал бы бежать от проблемы, мы его хорошо воспитали, — добавляет, подняв взгляд на меня.

— Мы всех хорошо воспитали, — киваю с улыбкой. — Может, ещё одного сделаем? — хитро ухмыляюсь.

— С ума сошёл? Мне уже за сорок, — восклицает, на что я только смеюсь.

— А выглядишь, как в первый день знакомства, — говорю ей в губы.

— Ммм, лесть пошла, но не сработает, господин Грозный, — смотрит на меня своими омутами, в которых я тону и сейчас, спустя столько лет вместе.

— Я всегда добиваюсь своего, госпожа Грозная, — шепчу ей на ухо, прикусив мочку и наслаждаясь тем, как она реагирует на мои прикосновения.

— Нянчить внуков уже будешь, — возвращает в реальность, и в этот же момент к нам подходит Даня весь на взводе.

— На каком сроке можно выяснить, кто отец ребёнка? — спрашивает сын, лицо у него раскрасневшееся, дыхание сбито, и весь он раздражённый.

— Не знаю, нужно выяснить, — отвечаю я, а Аля, вырвавшись из моих объятий, подходит к сыну, смотря на него снизу вверх.

— Ты её не любишь? — задаёт вопрос, и Даню аж передёргивает.

— Нет! — уверено бросает. — И меня ничто не заставит жениться на ней, — говорит, переводя глаза на меня.

— Очень плохо, — раздаётся сбоку, и, повернувшись, вижу Анатолия. — Я не позволю опозорить мою дочь, и, поверьте мне, лучше вам не устраивать проблем, — с нескрываемой угрозой в тоне проговаривает, разворачивается и уходит.

— Кто он такой вообще? — спрашивает Аля.

— Главный прокурор, — отвечает Даня.

— Не мог трахнуть кого-то попроще? — цежу сквозь зубы, вот войны с прокурором не хватало в моей жизни.

— Давид! Выбирай выражения, — строго произносит жена.

— Да поздно уже, — отмахиваюсь и шагаю в сторону, но недалеко.

Видимо, заметив, что мы тут долго стоим, к нам подходят остальные члены семьи.

— Что-то случилось? — интересуется Никита.

— Вы что там пьёте? — игнорирую его вопрос, обращаясь к дочерям.

— Шампанское, — отвечают в унисон.

Часто делают что-то синхронно, с самого детства, поначалу мы даже привыкнуть не могли, но у них выходило само собой, близняшки все же. Понятия не имею, откуда гены идут, сделали вывод, что по линии моей матери были близнецы, иначе не знаю, как у нас вышло.

— Убрали! — сухо, строго и без лишних эмоций.

— Оно детское, — бурчит Ульяна, но моего взгляда достаточно.

Закатив глаза так, что они на лоб полезли, девочки ставят бокалы на столик неподалёку.

— Ну так что вы тут стоите? — напоминает о своём вопросе Никита.

— Лера залетела, говорит, от меня, — отвечает ему Даня, и мой второй сын бледнеет, и это, как по мне, не та реакция, которой можно было ожидать.

Так, здесь что-то нечисто, и мне это уже не нравится. Будем разбираться, но не сейчас.

— Значит вот что, сегодня свадьба Дамиры, — громко заявляю. — Гуляем и веселимся, а завтра я с вами поговорю, — смотрю на сыновей многообещающе. — Всё, пошли! — киваю на толпу гостей, и, как по команде, мои четверо детей разворачиваются и уходят.

— Мы что-то сделали не так, Давид? — Аля смотрит им вслед и устало вздыхает.

— Всё правильно мы сделали, но от глупостей молодости никто не защищён, — говорю, притянув к себе любимую жену.

Память подкидывает мои собственные глупости молодости, но я понимаю, что, если бы время вернулось вспять, я бы не стал ничего менять. Всё сложилось лучше, чем можно было мечтать. Да, мы прошли через многое, но это сделало нас сильными, выносливыми, и наша связь только укреплялась с каждым разом. Мы родили и воспитали четверых детей, а это на троих больше, чем я себе представлял. Мы уже прожили офигенные годы, и нам предстоит ещё много счастливых лет впереди. Жизнь показала, что мы со всем можем справиться, что любые преграды не страшны, когда рядом близкие люди. Так что, ничего не страшного, а наши дети будут делать только то, что им будет приносить счастье, и ничего иного.