Бобруйск

13 мая 1942

Полковник Нойман смотрел на своих подчинённых со смешанными чувствами, но преобладало глухое, тяжёлое раздражение. Секретная операция, которая в тиши кабинетов Абвера была продумана до мельчайших деталей и расписана буквально до каждого выстрела, на деле превратилась в нескончаемый бег с препятствиями и обернулась непозволительно большими потерями.

И это было невыносимо для Рихарда Ноймана, который всегда и во всем любил порядок и доскональную проработку даже сложнейших операций. Тут же слишком много было случайностей, чуть было не обрушивших карьеру полковника.

Ещё более грозный, возмущённый и откровенно злой вид имел командир особой группы егерей гауптман Айдингер. Если высшие чины считали потери лишь сухими цифрами в сводках и сокрушались только потому, что Рейх лишился отважных и умелых исполнителей, то для гауптмана эти смерти не были обезличенными.

Со своими погибшими егерями он был знаком лично, не первый год делил с ними солдатский паёк, порой даже окопную грязь и все тяготы службы. Особенно остро он переживал потерю тех, кого считал своими лучшими бойцами, — тех, кто вместе с ним прошёл через Польшу и Францию, кто никогда не сомневался в приказах и не задавал лишних вопросов. И кто еще в Испанскую войну был рядом с Айдингером.

И теперь они лежали где-то в белорусском лесу, растерзанные пулями и осколками, а виноват в этом был какой-то мальчишка. Оборванец, который посмел поднять руку на солдат великого рейха.

— Ну же! — полковник, до этого изрыгавший нескончаемый поток ругательств, достойный площадного берлинского сапожника, вдруг оборвал сам себя и рявкнул: — Доклад!

Гауптман Айдингер не слышал этот поток словоблудия, был в своих мыслях. Так что полковнику пришлось еще больше поднять голос, приподняться, чуть ли не залезть на стол, чтобы выглядеть грозно перед сидящем гауптманом. Тот сильно вывихнул ногу при погоне за партизанами и не мог долго стоять.

— Доклад, Айдингер! — проревер полковник.

Гауптман пришел в себя, он резко встал, демонстрируя безупречную выправку, но тяжёлого, исподлобья взгляда не сменил. Его глаза, серые, как предгрозовое небо, впились в полковника, но в них не было неповиновения — только глухая, закипающая ярость, которую он сдерживал из последних сил.

— Документы пошли дальше, на север. К Витебску, в сторону Суража, — отчеканил он холодным голосом, чеканя каждое слово, будто выплёвывал их. — Считаю, что больше смысла в сопровождении нет. Мы их упустили, как того и требовалось.

— Что здесь имеет смысл, а что нет — считать буду я. Ваше дело — исполнять приказ! — жёстко, с металлом в голосе осадил его Нойман.

Но секунду спустя полковник вдруг смягчился. Он тяжело вздохнул, достал серебряный портсигар, щёлкнул зажигалкой и глубоко затянулся. Выпустил струю дыма в потолок и посмотрел на гауптмана уже без начальственного гнева, почти по-отечески.

— Мальчик мой, мы же с тобой не первый год воюем рука об руку. Ты — моя карающая длань. И поверь, я скорблю вместе с тобой по тем истинным воинам, достойным своих великих предков, что сложили головы в стычках с теми, кто вообще недостоин жить. И ты ещё отомстишь. Я удовлетворю твой рапорт. Ты останешься здесь со своими людьми, чтобы под корень выжечь этот партизанский отряд.

Айдингер, до скрипа сжав челюсти, лишь коротко кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность, но он тут же подавил это чувство. Не время для слабостей.

— Мы сделали большое дело, — уже спокойнее продолжил полковник. — Но операцию едва не сорвали местные идиоты. Тыловики не даром сидят тут в тепле и сытости, ибо не умеют воевать. Завтра я вылетаю в Берлин, и вместе со мной на стол руководства ляжет мой рапорт. Коменданты Бобруйска и Рогачёва повели себя крайне недальновидно и самоуправно, когда влезли со своими солдатами в нашу игру. Даже если они не знали её главной сути, это их не оправдывает. Уверен, их ждёт суровое взыскание.

Нойман замолчал, ещё раз затянулся, потом вдруг усмехнулся.

— А ты, я смотрю, мальчик мой, загорелся. Хочешь остаться? Добить этих лесных бандитов?

— Так точно, герр полковник, — Айдингер выпрямился ещё больше, если это было возможно. — Разрешите мне остаться. Я хочу найти того мальчишку и девчонку из диверсантов. Они положили моих людей. Я своими глазами видел — тот, кто стрелял в моих егерей, был мальчишкой. Оборванец, щенок, но бился как бешеный. Я хочу знать, кто он. И я хочу, чтобы он заплатил. Это дело чести. В память о моих погибших товарищах, которые не вернутся домой к своим семьям. В память о тех, кто делил со мной хлеб и кров, кто прикрывал мою спину. Они заслужили, чтобы я довёл это дело до конца.

Нойман помолчал, глядя на него. Потом кивнул.

— Ладно. Оставайся. Добей их. Под корень выжги это гнездо. Но в Берлине я тебя жду, Айдингер. Не задерживайся.

— Благодарю, герр полковник.

Нойман потушил сигарету, поднялся, одёрнул китель.

— Что ж, моя миссия здесь выполнена. Завтра я улетаю. А ты… — он посмотрел на гауптмана. — Ты делай своё дело. И помни — я верю в тебя. И жду в Берлине сразу же после того, как тут станет спокойно. Довели дело, что рядом с госпиталем для боевых арийских офицеров орудуют банды лесных разбойников.

Они обменялись короткими рукопожатиями. Нойман, а за ним еще два офицера Абвера, вышли, даже не взглянув на дверь соседней комнаты.

Тем временем сидящий в соседней комнате комендант Бобруйска едва сдерживал клокочущее негодование. Он привык к тому, что здесь он полноправный хозяин, царь и бог, которому все кланяются и беспрекословно подчиняются. А сейчас этот заезжий штабной вышвырнул его из собственного кабинета, как нагадившего котёнка.

Да, перехватить партизан не вышло. А ведь казалось, что засада, организованная им в Лучине, была идеальной. Оставалось только дождаться, пока эти лесные разбойники выйдут на открытую местность, и тогда пулемёты всадили бы щедрую порцию свинца в их тела. Но кто же мог предвидеть случайность? Кто знал, что какой-то оборванный мальчишка предупредит их всего лишь одним выстрелом?

Потери комендантской роты были относительно невелики, но сам факт оказался крайне унизительным. Никому не нравится, когда его так нагло переигрывают. Причём кто? Лесное отребье, спасённое благодаря отчаянной решительности какого-то русского щенка.

Айдингер же тем временем, оставшись один, подошёл к окну. За стеклом темнел лес. Тот самый лес, где погибли его люди. Он знал, что вернётся туда. И найдёт того, кто это сделал.

Он представил лицо того мальчишки — бледное, грязное, но с горящими глазами, полными ненависти. Представил, как схватит его за горло, как тот будет задыхаться, хватать ртом воздух, как будет молить о пощаде. И тогда Айдингер не спеша, с наслаждением начнёт своё дело. Он разорвёт его на куски. Он заставит его рыдать от боли, от страха, от безысходности. Он выжмет из этого грязного ублюдка всё, что можно, и только когда тот перестанет дышать, остановится.

— Я найду тебя, — сказал он одними губами, не отрывая взгляда от чернеющих верхушек сосен. — Клянусь.

Он поправил кобуру с «Вальтером», накинул шинель и вышел. В дверях столкнулся с комендантом Бобруйска. Тот хотел что-то сказать, но Айдингер даже не взглянул на него. Прошёл мимо, как сквозь пустое место.

Айдингер был полностью поглощен мыслями о мести.

Рогачевский район

13 мая 1942

Отряд шёл до самого вечера, уходя всё глубже в нехоженые лесные дебри. Люди вымотались: сапоги и ботинки тяжело месили влажную весеннюю землю, амуниция глухо позвякивала в такт шагам. Наконец вышли на небольшую прогалину, стиснутую с трёх сторон глухой чащей. Сосны стояли здесь сплошной стеной, сплетаясь мохнатыми ветвями так плотно, что сквозь них не пробивался даже слабый свет уходящего дня. В низинах уже скапливался стылый ночной туман.

Командир остановился и бросил вполголоса:

— Привал. Ночлег.

Отряд тут же рассыпался, заработав как слаженный механизм. Затрещали ломаемые о колено сухие сучья — хворост укладывали шалашиком в выкопанной ямке, чтобы скрыть пламя костра от чужих глаз. Чиркнуло огниво, потянуло едким дымком. Часть бойцов, не дожидаясь особого приказа, бесшумно растворилась в сумерках, уходя в ближнее охранение.

Дети растерянно топтались у края поляны, чужие на этом празднике выживания. Нина затравленно оглядывалась, кусая пересохшие губы. Мартын автомат, хмуро и настороженно изучая партизан. Аким просто вертелся под ногами. Но бездельничать им не дали. Пожилой боец с седой, впалой щетиной подошёл к Нине, сунул ей нож и указал на закопченный котелок с охапкой молодой крапивы:

— Вон там садись. Промой да покроши мелко. К ужину варево надо. Еще черемши принесу. Сало дам потом, чтобы в несчимницу поклала, для жирнючести.

Нина молча кивнула, с облегчением ухватившись за понятную работу. Акиму сунули в руки мятое жестяное ведро и велели принести воды из ручья, глухо журчавшего неподалёку. Мартына отправили в помощь к костровым — ломать дрова. Дети забегали, их быстро втянул в себя общий, размеренный ритм лесного быта.

Я присел на корточки, осматриваясь. Лиза устроилась на толстом поваленном стволе и деловито перебирала наши трофеи. Она сноровисто распихивала по брезентовым подсумкам тяжелые магазины от немецких МР-40, проверяла патроны. Делала она это сосредоточенно, со спокойным знанием дела — только тихо лязгала сталь.

— Дряные автоматы у фашистов, — сказала она.

Я только хотел сказать, что эта модификация была создана скорее для полиции и внутренних подразделений разных мастей, но… Открыл рот, закрыл рот. И без того я для пацана, да пусть даже и для молодого мужчины, знаю слишком много. А то увлекусь, еще про модификацию МР расскажу, которая в этом году массово начнет поступать в немецкие войска.

А что было бы, если б немцы начали делать Калашников? Страшно придумать. Потому моя идея передать чертежи казалась все более утопической.

— Чего молчишь? — усмехнулась Лиза. — В бою ты более прыткий. А тут, с девушкой…

Я усмехнулся. Кокетничает? Да за такое вообще-то пигалице задницу ремнем надрать нужно. Представил… мда…

На Тимоха, маячившего поодаль у дерева, она даже не смотрела. А тот косился на нас исподлобья, переминаясь с ноги на ногу, но подойти не решался. Его побитая, заплывшая багровым синяком морда наверняка ежесекундно напоминала ему, чем чреваты конфликты. На меня Тимох зыркал откровенно зло, по-волчьи, но мне до него не было дела.

— А я гляжу, тебе нравится нас с Тимохом сталкивать? — шутливо протянул я. — Хороша, ты Лиза… Вот только ты на войне.

Ох, как она на меня посмотрела. Не таких слов ждала. Может наш диалог и продолжился бы, но вышел командир и все как-то разом притихли.

Дозорных в дальнее охранение Владимир Александрович Белый назначал на глаз. Подошел и ткнул мозолистым пальцем в меня, в Алеся и ещё в одного коренастого, молчаливого мужика в ватнике, имени которого я так и не узнал.

— В сектор на север, — глухо бросил командир, даже не взглянув на нас. — Ваша смена до полуночи. Потом пришлю замену. Не сметь спать. Ухо держать востро, немцы могут лес прочесывать.

Мы молча кивнули, подхватили оружие и шагнули в темноту. Лес тут же обступил нас, навалился сырым холодом и вязкой тишиной.

Я занял позицию у подножия исполинской сосны. Её толстые, узловатые корни высоко выпирали из земли, за ними можно было укрыться. Алесь залёг метрах в пятнадцати правее, в густых зарослях лещины — оттуда хорошо просматривалась звериная тропа и край болотистой низины. Третий боец двинулся дальше, к чернеющему оврагу, и его силуэт бесшумно поглотил мрак.

Время потекло густо, как смола. Я до боли в глазах вглядывался в темноту и вслушивался в шорохи. Где-то вдалеке тоскливо ухнула сова, в кронах монотонно и предательски убаюкивающе шуршал холодный ветер. Глаза слипались. Главное — не уснуть на посту.

Чтобы занять отяжелевшую голову, я начал прокручивать в памяти всё, что случилось за эти дни. И то страшное, что ещё только должно было произойти. Май сорок второго. Далеко на востоке фронт, готовился к большой летней кампании. Я знал то, чего пока не ведали в штабах: немцы ударят не на Москву, а на юг. Рванут к Волге, на Сталинград и Кавказ. Дорога на бакинскую нефть. А здесь, в оккупированной Беларуси, пока стояло относительное затишье. Глухая лесная война. Партизанская. Теперь это моя война.

Но самое жуткое надвигалось прямо сейчас. Идут майские дни, и под Харьковом вот-вот обернется чудовищной катастрофой наше весеннее наступление. Захлопнется капкан Барвенковского котла. Сотни тысяч наших солдат попадут в глухое окружение, полягут в степях или отправятся в шталаги. А я сижу здесь, под корнями сосны, сжимаю холодную сталь затвора и ничем не могу им помочь.

Я замер, до боли вглядываясь в непроглядную темень. Мысль пришла неожиданно, ударила жёстко и трезво, как пощёчина. А что, если я способен изменить ход вещей? Не только тут, в глухих белорусских лесах, пуская под откос эшелоны. На большом фронте. Там, где сейчас в высоких штабах решается судьба всей войны.

Я ведь знаю всё, что будет. Знаю точные даты, номера армий, направления главных ударов Гудериана и Паулюса. Если бы только найти способ передать это в Москву, напрямую в Ставку… Но как? Кому? Сказать Лизе? Посмотрит с жалостью, решит, что контузило. Доложить командиру Белому? В лучшем случае рассмеётся, в худшем — пустит пулю в затылок по законам военного времени, как провокатору или немецкому шпиону.

Мысли лихорадочно завертелись в голове, наслаиваясь одна на другую. Варианты всплывали, но тут же рассыпались в прах — все они были откровенно провальными, самоубийственными. И всё же я был обязан попытаться. Мысли, как эти знания обосновать, у меня были. Сложно… но сделать можно.

Лес вокруг тяжело молчал, равнодушный к человеческим трагедиям. Глаза окончательно свыклись с мраком, различая теперь оттенки черного. Я вжимался плечом в шершавую кору и ждал смены дозора.

Ближе к полуночи, когда скрытый костёр в лагере позади нас уже истлел до красных углей и редкие перешептывания стихли, я уловил посторонний звук. Вздрогнул, мгновенно сбрасывая оцепенение. Шорох. Рваный, сбитый, совершенно неверный. Это был не тяжелый хруст валежника под копытом лося и не мягкий шаг рыси. Так ходит только двуногий. Человек. Один.

Неизвестный двигался со стороны гибельной трясины, тяжело, с надрывом переставляя ноги, обламывая ветки. Периодически он останавливался, замирал надолго и снова полз вперед. В голове ледяным сквозняком скользнула тревога: а вдруг немец? Вдруг егерь-разведчик? Намеренно шумит, хромает, изображая подранка, чтобы выманить наш секрет, пока остальные берут поляну в кольцо?

Пригибаясь к самой земле, я бесшумно скользнул сквозь кусты к позиции Алеся. Протянул руку, осторожно тронул его за грубое сукно ватника на плече. Он вздрогнул, мгновенно разворачивая ствол. Я перехватил его запястье.

— Слышишь? — одними губами, на самом краю выдоха, шепнул я.

Алесь замер, чуть подался вперед, приоткрыв рот. Секунда, вторая. В темноте блеснули его сузившиеся глаза. Он коротко кивнул.

— Один, — так же едва слышно выдохнул партизан. — Но немцы или полицаи так не прут. Слишком шумно. Как медведь-шатун ломится.

— Может, наш? Раненый? — предположил я, большим пальцем мягко снимая оружие с предохранителя.

— Может и раненый. А может, и приманка, — мрачно отозвался Алесь.

Мы тяжело переглянулись в полумраке. Алесь бесшумно перекинул ремень винтовки, удобнее перехватывая ложу, я вжал приклад в плечо. Снова повисла вязкая тишина. Затем шорох повторился — уже метрах в тридцати. Кто-то споткнулся с глухим стоном.

— Надо проверять, пока он на лагерь не вышел, — бросил я. — Прикроешь?

— Давай, — коротко кивнул Алесь, растворяясь в зарослях лещины. — Если что — бью на поражение.

Я выскользнул, мягко ступая с носка на пятку, двинулся на звук, забирая чуть в сторону, чтобы зайти с фланга. Палец на спусковом крючке. Шаг. Остановка. Вслушиваюсь. Еще шаг — под сапогом предательски хрустнула ветка.

Из густого подлеска, ломая кусты, вывалилась темная, сгорбленная фигура. Неизвестный шел, тяжело переваливаясь с боку на бок. В одной опущенной руке он сжимал винтовку, волоча приклад прямо по сырой земле. В другой судорожно цеплялся за толстую суковатую палку.

Я резко вскинул ствол, ловя силуэт на мушку:

— Стой! Бросай оружие! — рявкнул я злым, сдавленным шепотом.

Фигура вздрогнула и замерла. Человек попытался выпрямиться, но пошатнулся, выронил палку и рухнул на одно колено, издав натужный стон.

— Макар⁈ — вырвалось у меня, когда из-под нахлобученной кепки показалось знакомое лицо.

Рогачевский район.

14 мая 1942 года.

Я опустил оружие и в два прыжка оказался рядом, едва успев подхватить старика подмышки, чтобы он не ткнулся лицом в землю. В тени деревьев невозможно было разглядеть деталей. Только было слышно сиплое, клокочущее дыхание. И запах. Густой, железистый запах свежей крови. Я машинально провел ладонью по его рубахе на левом плече. Ткань оказалась насквозь пропитана влагой. Пальцы мгновенно покрылись липкой, еще сохраняющей тепло жидкостью. Тяжело ранен. И крови мог потерять много.

Но… какой дед! Мы были явно же далеко от любого населенного пункта, а он дошел. При этом идти должен, даже зная короткий путь, не медленнее нас. Гвозди бы из таких людей делать, не было бы крепче гвоздей!

Я резко обернулся в ту сторону, где засел Алесь, и дважды взмахнул рукой. Свои. Алесь понял, едва заметно сдвинулся в кустах, продолжая держать тропу на прицеле.

— Дед, ты как? Держись, слышишь? — зашептал я. — Где болит? Куда попали? Как?

Признаться, было очень волнительно. Я словно бы родственника видел перед собой. Что это? Подспудное, не очевидное для меня, но вырвавшееся из подсознания желание найти якоря в этом мире, своих людей, родных.

— Степан… — сипло выдохнул старик, вцепившись скрюченными пальцами в мой рукав. Одно это имя вытянуло из него весь остаток сил. — Думал… всё… не доберусь живой. Думал, сдохну в болоте… не догоню вас уже…

— Что стряслось? Засада? — быстро спросил я.

— Нарвался… Еле ноги уволок, — выдавил он, роняя голову мне на грудь. — Еле… Меня прызнали в Лучине, видели, что я с лесными, поспели довести да палицаев.

— Это когда ты, дед Макар, знаменитость, — попытался я пошутить.

— Ага, так и есть.

— Все, отставить разговоры. Молчи, береги силы, — оборвал я его. — Сейчас дотащу до лагеря. Ногами перебирать сможешь?

— Посто… постой малёхо… — Макар отчаянно задыхался, цепляясь за меня. — Дай… хоть разок вздохнуть…

— Никаких потом. Кровью мне тут изойдешь, на месте отдышишься. И как ты вот так, в большом лесу, нас нашел? — вопреки своим же словам провоцировал я Макара на разговор, хотя вопрос был скорее риторическим.

— Да куды ж вам яшчэ идти? Тут дарога адзиная меж дрыгвы… балот, — сказал он.

Я силой перекинул здоровую руку деда себе через шею, крепко перехватил старика поперек спины, вжимаясь в липкую от крови фуфайку. Его тяжелую винтовку закинул себе за спину, палку отшвырнул в кусты. Упершись ногами, я рывком поднял его с земли и потянул к стоянке. Дед глухо застонал, но начал переставлять ватные ноги, наваливаясь на меня всем своим весом.

Мы поравнялись с позицией Алеся. Тот даже не шелохнулся, провожая нас напряженным взглядом, ствол его винтовки по-прежнему смотрел в темноту.

— Третий где? — тяжело дыша, спросил я.

— На месте сидит, — мрачно ответил Алесь, не оборачиваясь. — Дуй к костру. Здесь пока всё тихо.

— Смотри в оба, — тяжело дыша, бросил я. — Дед мог уйти не чисто. Могут прямо по его следу идти. Если это те егеря, что уже встречались, они много умеют, даже в наших лесах.

Алесь покосился на меня в полумраке и лишь снисходительно, уголком губ усмехнулся — мол, кого учишь, пацан? Лесные правила знаем, устав не забыли. Спорить он, впрочем, не стал. Коротко кивнул, перехватил винтовку и тенью, совершенно бесшумно, скользнул обратно в густые заросли.

Я покрепче перехватил старика и потащил его дальше. К тусклому, едва заметному сквозь стволы мареву костра. К своим. Дед всё сильнее наваливался на меня, его сапоги безвольно цепляли мох.

В лагере из-за густого подлеска нас заметили не сразу. Я с треском вынырнул из темноты, удерживая деда на плече, и первой, кто нас окликнул, оказалась Марыська. Та самая санитарка, которую я при первой встрече принял за мальчишку: худая, с коротко остриженными волосами, в мешковатой мужской гимнастёрке, туго перетянутой армейскими ремнями. Сама она представлялась Марысей, но в отряде ее больше звали Машей. И только командир ее величал Марией.

Имя, как мне казалось, больше польское, да и говорила она часто, когда забывалась, странно. На такой глухой смеси русского, украинского, белорусского и польского, что я раз заслушался, но почти ничего не понял. Полешучка, но западная, прожила всю свою сознательную жизнь под поляками.

Она сидела у тлеющих углей, сматывая серые, застиранные бинты, и вдруг резко вскинула голову.

— Стой! Кто идёт? — её рука молниеносно легла на кирзовую кобуру парабеллума.

— Свои! — сипло отозвался я, выходя в круг света. — Раненый у меня. Помогай, тяжелый.

Марыся тут же бросила бинты в сумку, метнулась ко мне и ловко, с профессиональной хваткой подхватила деда под здоровую руку. Вдвоём мы доволокли обмякшего старика до брезентовой плащ-палатки, расстеленной у самого огня, и осторожно опустили на землю.

— Дед Макар… Ну как же вы так умудрились-то? — с горечью, но без лишней паники спросила она.

— Да вот, девонька, вырашил с табой обняться. Вишь, як оно? Старику с девкай тольки пры ранении абниматься можно, — отшучивался Макар.

Но было видно, что за юмором он скрывает боль. Глаза кричали об этом, но Макар улыбался.

Девушка уже работала: вытащила из санитарной сумки финку и одним резким движением распорола пропитанную кровью рубаху на левом плече старика, обнажая страшную, рваную рану.

В этот миг из темноты бесшумно вынырнул Белый — дозорные уже явно успели ему доложить. Командир молча опустился на одно колено рядом с Макаром, цепко оглядел залитое кровью плечо, затем всмотрелся в бледное, покрытое испариной лицо старика.

— Живой? — голос Белого был сухим, лишенным эмоций. — Жить будет? Мария, нужно, чтобы Макар выжил!

— Будет, куда он денется? — деловито ответила Марычка, зажимая рану тампоном. — Пуля навылет прошла. Кость вроде цела, только мясо порвало. Но крови потерял много.

— Воды ему дай, — коротко скомандовал Белый.

Марыся уже откупоривала алюминиевую флягу. Дед со стоном открыл воспалённые, лихорадочно блестящие глаза. Жадно, проливая мимо подбородка, сделал несколько глотков, зашелся в сухом кашле. Белый ждал. Не торопил, давая старику прийти в себя. Лишь когда дыхание Макара немного выровнялось, спросил негромко:

— Рассказывай, Макар. Что стряслось? Кто стрелял?

— Вычислили меня, хлопцы… — голос деда звучал глухо и хрипло. — В Денисовке. Полицаи местные… гниды… Узнали, что я с лесом связан. — Он бессильно прикрыл глаза, собираясь с мыслями. — Чудом вырвался. У спину били, каты изуверския. Еле ноги унёс, командзир. Думал, всё… отбегался. Прижмуть у кромки леса — и конец мне.

— А как ушёл, если на хвосте сидели? — прищурился Белый.

— Болотами пошёл… лесом. Такими глухими тропами петлял, по коим даже зверь не ходит, не то что эти холуи, — Макар криво, болезненно усмехнулся, но тут же скривился от спазма. — Собаки их след в воде потеряли. Но теперь мне обратной дороги в село нет. Всё, сгорел дед Макар. Приютите в отряде, командзир? Руки у мяне яшчэ крэпкия. Авось сгаджуся?

— Приютим. Куда ж мы тебя бросим, — так же ровно ответил Белый. — Разберёмся. И проводники нужны. Половина отряда леса боится. А ты сам знаешь, как к лесу относишься, так он и в ответ.

— Да, Лешый крутить любить тых, кто его не паважа… Е! — в конце у деда все же вырвался крик.

— Нужно было так, — оправдалась Марыся, которая оторвала кусок ткани с раны.

Макар закрыл глаза от боли, но скоро окинул обступивших его партизан тревожным, затравленным взглядом и на тяжелом выдохе произнес главное:

— Немцы лютуют, командир. Не просто лютуют — звереют. По всем ближним деревням карательные облавы пошли. Такое распоряжение у них теперяча: кто хоть бы и краюхай хлеба партизана примет — усю семью к стенке, а хату огнём спалят. Дороги и большаки — усе наглухо перекрыты, заставы стоят. Ищуть вас, хлопцы. Ох, люто ищуть.

— Не вас, а нас, дед, — сказал Белый.

На поляне повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как трещит остывающий уголь.

Владимир Александрович Белый медленно поднялся в полный рост. Запрокинул голову, всматриваясь в свинцово-чёрное небо.

— Не можем мы больше здесь оставаться, — жестко, так, чтобы слышали все, сказал командир. — Место засвечено. Если пустили собак — к утру немцы будут прочесывать этот квадрат. Надо срочно уходить. Сейчас глубокая ночь — нам за эту ночь надо во что бы то ни стало отмахать до главного лагеря. Поднимай людей.

Он обернулся и коротко велел кому-то:

— Через десять минут выступаем. Отсюда забираем все, что ценно. А ценно… все.

Лагерь мгновенно пришел в движение, поднялся, слажено засуетился. Костры спешно раскидали, залили остатками воды из котелков и щедро забросали сырой землёй, чтобы не осталось ни дымка, ни запаха. Схватили сидоры, проверили оружие. Из жердей и плащ-палаток быстро соорудили волокуши для Макара и еще двоих «тяжелых».

И ровно через десять минут отряд бесшумной вереницей потянулся в сырую, холодную темноту — навстречу спасительным топям главного лагеря. Мой дозор закончился досрочно. Впереди нас ждал тяжелый ночной марш.

Отряд тянулся через лес плотной, молчаливой колонной. Только сапоги чавкали по сырому мху, да изредка позвякивали в чьём-то вещмешке котелки и фляги. Деда Макара на волокушах тащили двое передних. Старик бредил, его бил озноб, он что-то бормотал во сне, иногда вскрикивал. Когда волокуша подпрыгивала на корнях или на камнях, он открывал глаза, осознанно оглядывался, понимал, где находится, и снова проваливался в дремоту. Крепкий старик. Выкарабкается.

Дети плелись в середине колонны, вымотанные до предела, притихшие. Я их нагнал, чтобы немного подбодрить. Аким буквально засыпал на ходу — шёл с полузакрытыми глазами, голова его клонилась то вправо, то влево. Я слышал, что он материться и клянет все на свете. Тихо так, чтобы никто не слышал. Не стал выговаривать. Это можно воспитывать в любой обстановке, но если хоть немного, но ему проще вот так… Пусть

Мартын поддерживал парнишку под локоть, чтобы тот не упал. Было видно, что Мартын старается, мужается. Он вовсе, как попала к партизанам, все старается роль взрослого играть, на глаза командиру старается попасть. Выглядит порой и смешно. Но парня понять можно.

Нина тащилась рядом, низко опустив голову, куталась в фуфайку, зябко обнимала себя за плечи. Увидев меня, вяло улыбнулась. Она, видно, старалась всем угодить, быть послушной и правильной — как сама это понимала. Улыбалась, была внимательной. И казалась таким вот ангелочком в царстве суровых, уставших мужиков.

Люди в основном молчали. Слышалось лишь тяжёлое дыхание, хруст сучьев и редкие перешёптывания. Несколько раз останавливались — только чтобы перекурить, перевести дух, подтянуть лямки волокуш.

Белый бодро ходил вдоль колонны, подгонял, не давал расслабляться. И откуда только в нём столько энергии? Сам же ни черта не спал.

Он подбадриваю командовал на ходу:

— Подтянись! До рассвета должны быть на месте. Нельзя дать немцам нас догнать. Перцу не жалейте, сыпьте, путь псы ихние нюх потеряют.

На одной из коротких передышек Аким не выдержал и уснул прямо на плече Мартына.

— Нести придётся, — сказал тот. — Совсем выдохся.

— Ладно, — согласился я. — По очереди понесём.

— Степ, — Мартын вдруг оглянулся — не смотрят ли посторонние — и зашептал: — А что это вы там с Алесем да с тем… как его зовут, Максим, что ли… всё время шептались? О чём толковали? Ты ж меня не забудешь? А? Мы же вместе… А ты с ними говоришь, а я…

— О деле, — негромко, но выразительно ответил я. — О нашем деле. И не забуду я о тебе. Ты ж мой сябра… друг.

Я приобнял Мартына.

— Братишка, — сказал он. — А что за дело?

— Все то же. Откуда и мы с тобой сбежали.

Мартын многозначительно вскинул брови и замолчал. Прищурился, кивнул — понял.

— И что порешали? — спросил он.

Нина тоже поняла, о чём речь, подалась вперёд, воровато оглядываясь по сторонам.

— И я с вами…

— Нина, никто еще никуда не идет, — ответил я ей. — Пока ничего не решено. Нужно добро от командира.

— Я пойду с тобой, — голос Мартына стал жёстким и решительным. — Не хочу здесь отсиживаться, землянки рыть. Я тоже в разведку ходить могу.

Я задумался, потом сказал:

— Тебе бы лучше здесь остаться. Отдохнуть, сил набраться, ногу свою долечить.

— А что с ногой? — возразил Мартын. — Она уже почти не болит. Отёка нет. Вон уже даже не хромаю. Я лучше с вами пойду, пользу принесу.

Нина тяжело вздохнула, посмотрела на меня, потом на Мартына. Устало прикрыла глаза, покачала головой.

— Ой, как страшно… как страшно-то отпускать вас, — запричитала она. — Я ж вас, как родных…

И тут оказалось, что Аким не спит, а внимательно слушает. И выдал он такое…

— Если мы семья, то кто тебе муж? А кто брат? Мартын муж? — наивно спросил Аким, так, между делом, даже не предполагая, какой эффект такие слова могут вызвать у девчонки.

Она зардералась, посмотрела на Мартына. У того глаза на выкате, ждет… ждет признания, хочет быть мужем, а не братом.

— Я — брат, — сказал я, усмехнувшись.

Война, потери, раненные, кровь. И тут же подростковые недосказанности, первая влюбленность… А значит — жизнь! И за нее нужно драться.

— Не пущу вас, — тихо, но с надрывом, сказала Нина.

— Мы ещё даже не ушли, — неодобрительно покачал я головой. — Нечего нас раньше времени хоронить.

— А я вас и не хороню, — вдруг рассердилась Нина, обиженно сверкнув глазами. — Просто самих отпускать не хочу. С вами пойду.

Я усмехнулся:

— Тебе уж точно там делать нечего. Ты тут нужна. Да и Аким — как он тут один без тебя? Если Мартын — муж, я старший брат, то Аким…

— Я брат младший, — нашелся сам парень.

Казалось, что наш разговор на очередном привале оживляет, дает силы, заставляет забыться о тягостях.

Нина поджала губы, долго сверлила меня взглядом, а после тяжело выдохнула и отвернулась. Взгляд её уткнулся в Макара. Те, кто тащили его волокушу, отошли куда-то. Старик лежал один, что-то бормотал, не разобрать. Но Нина каким-то чудом услышала, тут же схватила свою флягу и ринулась к нему.

— Вот, дедушка, — ласково заговорила она, — вот водичка, пейте.

Макар жадно припал губами к фляге.

— Спасибо, хорошая, спасибо, милая, — ответил он и тут же провалился в дрему.

В этот миг Белый приказал выдвигаться дальше. Перекур окончен.

— Давай, спи! — сказал Мартын Акиму. — Вижу, что тяжко тебе.

Видимо действительно малому было тяжко, что он даже возмущаться не стал. Мартын тяжело перехватил Акима. Тот уложил голову на его плечо и сцепил руки у него на шее. Конечно, Мартын отчаянно приврал, что раненая нога не болит. В предрассветном сумраке я видел, как он болезненно кривится при каждом шаге, припадая на левую сторону, но упрямо молчит, стиснув зубы. Аким же беззастенчиво спал. Такая сильная усталость была у него.

Я не стал сразу забирать у Мартына спящего мальца. На войне мужская гордость — штука хрупкая, ущемишь ее жалостью — и человек сломается.

Но надолго Мартына не хватило. Через двадцать минут хода по вязкому, усеянному склизкими корнями лесу он остановился, тяжело дыша, и, пряча глаза, глухо сказал:

— Давай… ты отдохнул. Понеси теперь ты.

Я молча забрал Акима. Малой весил килограммов тридцать пять, не больше, но сейчас, когда его мышцы полностью расслабились во сне, он казался мешком с сырым песком, тянущим к земле. С каждым шагом эта тяжесть всё сильнее давила на плечи, наливая спину свинцом. Аким горячо сопел мне прямо в шею, иногда судорожно вздрагивал, словно и во сне пытался от кого-то убежать, но не просыпался — детская психика, истощенная страхом, просто отключила его.

Мартын захромал рядом. Он долго молчал, глядя себе под ноги, но потом всё же не выдержал:

— И всё равно я пойду, — упрямо бросил он в темноту, имея в виду боевые выходы.

— Может, и пойдёшь, — уклончиво ответил я. — А пока помалкивай. И при командирах об этом не трепись. Рану сперва залечи, вояка.

Аким с каждым километром становился всё тяжелее. Руки затекли до бесчувствия, лямки вещмешка резали плечи. Я уже всерьез подумывал растолкать мальца — пусть сам перебирает ногами, иначе мы вдвоём рухнем в ближайшую трясину.

Тут из серой пелены тумана вынырнула громадная фигура Алеся. Он смерил меня цепким взглядом, будто сканируя мой предел прочности, и тихо, но тоном, не терпящим возражений, сказал:

— Давай-ка его мне. Отдыхай. У тебя лицо белее мела.

При перехвате Аким резко распахнул глаза. В них плескался первобытный, животный ужас. Еще не проснувшись окончательно, он дико уставился на Алеся, глухо зарычал и вскинул худую руку с растопыренными пальцами, пытаясь отбиться, целя ногтями прямо в глаза огромному партизану. Война уже научила его защищаться даже во сне.

Алесь легко перехватил его запястье, добродушно хохотнул:

— Тихо, тихо, воробьиная душа! Успокойся, боец. Спи, свои держат.

Он бережно, как куклу, прижал его к своей широкой груди. Аким моргнул, узнавая, тут же обмяк, уткнулся носом в куртку Алеся и мгновенно провалился обратно в забытье.

К рассвету, когда лес начал наполняться холодным, сырым светом, мы наконец добрались. Сосны расступились, открывая глубокую лощину, глухо прижатую к крутому, поросшему кустарником склону холма.

Я остановился, крутя головой, сразу же примечая место, особенности. Меня настиг Мартын. Он исподлобья зыркнул в сторону от открывшегося лагеря, в чащу и с какой-то пугающей, совсем не детской жесткостью добавил:

— Я докажу, что тоже умею бить их. Не хуже вас.

Сказал он это так ровно и уверенно, что у меня по спине пробежал холодок, и я на секунду поверил: этот — докажет. Зубами фрицам глотки рвать будет, но докажет. И ведь были, я точно знаю, в белорусских лесах и отряды партизан из подростков. И били они немцев. И мы будем бить фашистов. И свои обещания исполнять, даже если обещали сами же себе.

Рогачевский район

15 мая 1942 года

Главный лагерь угадывался не сразу. С пятидесяти шагов это была просто дикая глухомань, сплошной бурелом да нагромождение замшелого валежника. Но наметанный глаз уже выхватывал сизые нитки дыма, стелющиеся в кронах, едва заметные «волчьи» тропы, аккуратно присыпанные свежей хвоей, и замершие в зарослях орешника настороженные фигуры с винтовками.

Владимир Александрович Белый негромко крикнул дозорным пароль.

Из кустов отозвались. Своих признали.

Мы входили. Партизаны начинали улыбаться, как домой возвращались. Другие подходили к ним, обнимались, радовались. Ко мне никто не подходил. Более того, от меня отошла Лиза. Ну и пусть осваивается. Я ей не нянька. Она, на секундочку, сержант госбезопасности. Но сердечко-то щемануло, не без этого.

Лагерь оказался гораздо масштабнее, чем я предполагал. Это был настоящий лесной гарнизон, вгрызшийся в землю и слившийся с лесом. Сразу бросились в глаза десятка полтора балаганов и навесов, сбитых из толстых жердей. Сверху они были густо укрыты лапником и сшитыми внакидку трофейными немецкими плащ-палатками характерного «осколочного» камуфляжа.

Чуть поодаль, в склонах оврага, угадывались добротные землянки. Бревенчатые накаты в два, а то и в три слоя — такие и прямое попадание из ротного миномета выдержат. Сверху крыши были так грамотно заложены срезанным дерном, мхом и пересаженным кустарником, что можно было пройти прямо по ним и не заметить подвоха. Выдавали их лишь узкие, занавешенные сукном входы да жестяные трубы-дымники. Трубы были хитро выведены прямо в густые кроны старых елей, чтобы сизый дымок рассеивался в хвое и не демаскировал стоянку с воздуха.

В центре располагалась утоптанная до состояния бетона площадка для построений. Никаких открытых кострищ здесь не держали — береглись авиации, наверное.

Хозяйственный блок ютился чуть в стороне, в низине. Там, в глубокой траншее, скрывавшей отсветы пламени, жарко гудело высушенное бездымное топливо. Над огнем висели два огромных чугунных котла — видимо, бывшие колхозные. Оттуда тянуло густым, слюновыделительным духом вареной перловки, тушенки и легкого дымка. Возле них, орудуя длинной деревянной веселкой, суетился закопченный кашевар. Такой, типичный.

Он был полным, невысокого роста. Пару раз размахивал половником, отгоняя молодых партизан, которые, казалось, не только были голодными, сколько развлекались, дразня повара.

Еще дальше, в самом сухом и защищенном месте лагеря, виднелась самая большая землянка — санчасть. В отличие от остальных, дверь сюда была сколочена из настоящих досок, а к ней, под самым козырьком крыши, чтобы не заметила «рама» с неба, был прибит лоскут грязно-белой ткани с неровным красным крестом из выцветшего кумача.

Над всем этим лесным поселком висел особый, ни с чем не сравнимый запах — смесь ружейной смазки, сырой овчины, дегтярного мыла, хвои и махорки. Запах обжитого, ощетинившегося стволами партизанского края.

Людей в отряде хватало. Человек сто, не меньше. И это кто находился прямо сейчас на Базе. А ведь есть еще посты-дозоры, где бойцы смотрят за подходами к лагерю.

Пестрая, обстрелянная смесь из кадровых военных, не вышедших из окружения еще в сорок первом, и местных мужиков — бывших рабочих со жлобинских предприятий да колхозников из-под Рогачева. Наверняка еще немало партийных работников разных мастей. Обмундирование соответствовало статусу: кто в прожженной армейской шинели, кто в домашнем суконном пиджаке, а кто и в трофейном сукне.

Да, со стороны могло показаться, что тут в крайней степени расхлябанная и не организованная рота немцев — столько тут было партизан в немецких кителях. В будущем на фото такого не увидишь. Там партизаны точно иначе одеты.

В лагере уже вовсю готовились к завтраку. У крайнего навеса пожилой боец в немецком кителе с перешитыми на советские пуговицами, разложив на брезенте ветошь, методично чистил винтовку СВТ — прогонял шомпол через газоотводный патрубок, густо пахнущий щелочной смазкой.

Женщин я насчитал всего пятерых: одна, с суровым обветренным лицом, возилась у хозяйственного блока, две кипятили бинты в ведре возле санчасти, а еще одна, совсем молодая, крепкая и фигуристая, ожесточенно чистила картошку, бросая в нашу сторону быстрые, тревожные взгляды. Но по разговорам партизан я уже знал, что есть в отряде и больше женщин.

Стоило нам пересечь невидимую границу лагеря, как пружина внутреннего напряжения, державшая меня на взводе весь марш, со звоном лопнула. Тяжесть пути отпустила, но взамен навалилась такая чугунная усталость, что ноги стали ватными и едва не подкосились. Адреналин отхлынул, оставив после себя сосущую пустоту под ложечкой и мелкую дрожь в коленях.

Нину мягко, но настойчиво увела за собой Марыся на женскую половину лагеря. Девочка даже не сопротивлялась, лишь отстраненно, словно во сне, кивнула мне на прощание и покорно побрела следом. Ну да… Мало мне Лизу защищать, еще и за Ниной приглядывать.

Белый остановился, стянул с головы фуражку, достал большой платок, вытер им мокрый лоб и, кивнув в сторону ближайшей, самой длинной землянки, коротко бросил:

— Там места есть. Детям — отдыхать. Да и вам, хлопцы, не мешало бы.

Даже не думая ни о чем, кроме как не уснуть еще до того, как лягу, я зашел в помещение.

В землянке, длинной, и необычайно широкой, чего снаружи не скажешь, рассчитанной человек на тридцать, царил тяжелый, густой полумрак, разгоняемый лишь коптящей гильзой-светильником. Воздух можно было резать ножом: он пах земляной сыростью, немытыми телами и застарелым оружейным маслом. Вдоль стен тянулись сплошные дощатые лежаки, сбитые вплотную, укрытые соломой и старыми шинелями. Спали тут бок о бок, может так и согревая друг друга.

Посередине этого подземного барака стоял длинный грубый стол, сколоченный из неструганых досок, и две скамьи по бокам. На столе, среди россыпи крошек и просыпанной махорки, высилась пустая ребристая банка из-под немецких мясных консервов, служившая пепельницей, и лежал надкусанный ломоть ржаного хлеба. В углу, у самого входа, примостилась деревянная кадь с темной, взболтанной водой и плавающим в ней жестяным ковшом.

Правило здесь соблюдали строго: в обуви на лежаки не лезть. Поэтому под ними, на земляном полу, выстроился нестройный ряд сапог, стоптанных ботинок с обмотками и крестьянских постолов. А влажные, стоящие колом портянки были развешаны снаружи, на вбитых в стенки траншеи деревянных колышках — чтобы хоть немного проветрились, не отравляя и без того спертый воздух землянки.

Снаружи звенели котелки, тянуло вареной крупой, но у тех, кто отмахал этот ночной марш-бросок, сил на еду уже не было. Люди молча, на автомате, стягивали обувь, падали на солому и укрывались кто чем горазд, мгновенно проваливаясь в тяжелый сон.

Заметил под столом, замаскированную ящиками с немецкими консервами, стояли бутыли со шнапсом, или каким другим пойлом. Да и в землянке кроме всего прочего еще и перегаром тянуло.

Кошка с дома, мыши в пляс? Ушел командир, и кто тут оставался, решили расслабиться горячительным. Да, не военная дисциплина. Впрочем, если уж положить руку на сердце, то и в армии… и не раз.

Мысли вяло, словно сквозь вату, перекатывались в голове, но тело взяло свое. Я провалился в глухую, черную яму сна, не успев даже расстегнуть ворот гимнастерки. Спал без сновидений, словно убитый, лишь иногда выныривая из забытья от тупой боли в натруженных ногах.

Пробуждение было жестким. Кто-то сильно тряс меня за плечо. Фронтовой рефлекс сработал мгновенно: я распахнул глаза, резко дернувшись рукой к поясу, где должна быть кобура.

Надо мной нависал Алесь. Широкое, мрачное лицо, челюсти сжаты. Не к добру.

— Вставай, братец, — глухо сказал он. — Белый тебя требует. Срочно. На разговор.

— Чего ему? — хрипло спросил я, пытаясь стряхнуть с себя остатки тяжелого сна и разминая затекшую шею.

— Там и узнаешь. Иди и не зли его. Командир сегодня сам не свой, рвет и мечет. А это не к добру.

Я выбрался из землянки, слепо щурясь от яркого солнца. Оно уже стояло высоко, пробиваясь сквозь кроны сосен. Похоже, что день будет по-настоящему майским, теплым. Шагнул в сторону командирской землянки, на ходу приглаживая волосы и одергивая помятую рубаху, немецкую, между прочим. Хотя тут в таких многие.

Алесь широким шагом догнал меня, схватил за локоть и зашептал в самое ухо:

— Ты только не это… не ерепенься, не стращай, не…

— Я понял, — усмехнулся я.

— И ничаго ты не понял, Степан. Выслушай. У яго за весь отрад голова болить.

Я заметил, что чем больше Алесь волнуется, тем больше использует белорусских слов.

— Ага, знаем, — мрачно буркнул я, высвобождая руку. — Прорвемся.

Командирская землянка была самой широкой в лагере. Остальные спальные землянки все же больше, но тут, у командира, должно быть много пространства. Я пригнулся в низком дверном проеме, толкнул тяжелую дощатую дверь и откинул висящую за ней трофейную плащ-палатку, служившую светомаскировкой.

В углу сколоченный из горбыля стол, густо заваленный бумагами и развернутой немецкой штабной картой-«километровкой». На гвозде у входа висела потертая кожаная кобура с ТТ и новенький ППШ с рожковым магазином. А это было явно удивительным. «Папаши» только должны были начать поступать в армию, с конца прошлого года. А тут, в партизанском отряде, и автомат. Сразу понятно, что есть связь с «Землей». И возможно иногда сюда прилетает какой самолетик. Хотя линия фронта очень далеко.

Белый сидел на обрубке бревна, заменявшем табурет. Мрачный, как грозовая туча, он глубоко затягивался самокруткой, выпуская термоядерный дым. На мое появление он даже не поднял глаз. Сизый дым медленно тянулся к низкому потолку.

— Дверь прикрой. И полог задерни плотнее, — велел Белый скрипучим голосом, так и не повернув головы.

Я молча выполнил приказ, отрезая нас от звуков лагеря.

— Знаешь, зачем позвал? — спросил он, наконец, поднимая на меня исподлобья тяжелый взгляд. Глаза у него были красные, с полопавшимися капиллярами — командир явно не спал уже не первые сутки.

— Догадываюсь, — спокойно ответил я, выдерживая его взгляд.

— Ох, не сомневаюсь, что догадываешься, — недобро усмехнулся он, обнажив зубы.

— Ты, Степан, думаешь, я в своем отряде слепой и глухой? О тебе в со вчерашнего дня только и разговоров. Ты зачем мне бойцов баламутишь? На кой черт снова завел свою шарманку про Красный Берег?

Он резко встал, нервно заложил руки за спину и тяжело прошелся по тесной землянке, словно медведь в клетке. Потом резко развернулся и рявкнул, остановившись почти вплотную ко мне:

— Хорош геройствовать за чужой счет! Думаешь, я не знаю, что в той усадьбе творится? Думаешь, мне этих детей, которых немцы туда согнали, не жалко⁈ — Его голос сорвался на хрип, стал глухим и безжалостным. — Еще как жалко! Но я — командир! Я отвечаю за сотни жизней здесь, в лесу. Разведчики хреновы. А если вас в плен возьмут? Пытать будут? А потом каратели придут сюда и вырежут весь лагерь с бабами, детьми и ранеными. Ты это своей горячей головой понимаешь⁈ И тут есть дети!

— Понимаю, — твердо сказал я.

— Понимаешь⁈ — Белый шагнул еще ближе, от него пахло немытым телом, табаком и отчаянием. Рука командира легла на клапан кобуры.

— А ну, встать к стене! По законам военного времени… — он запнулся, в сердцах сплюнул и горько добавил: — пустить бы тебе сейчас пулю в лоб за разложение дисциплины в отряде и подстрекательство к бунту! Командир, мля, плохой? Детей ему, сука, не жалко? Жалко, твою мать!

Он кричал, задыхался. И было видно, что очень щедро сыпанули на рану командира соли. Белый тяжело дышал, сверля меня взглядом. Психологическая дуэль. Он решал — сломаюсь я или нет. Я не отвел глаз, ни один мускул не дрогнул на моем лице. В этот предельно натянутый миг, когда тишина в землянке стала звенящей, с улицы раздался частый стук в косяк.

— Товарищ командир! — раздался из-за полога сбивчивый, запыхавшийся голос. — Срочное донесение с большака. От «Сосны».

Белый замер. Медленно убрал руку от кобуры.

— Входи! — отрывисто бросил он.

В землянку ввалился молодой партизан, тяжело дыша. Потный, в налипшей на сапоги грязи. Он торопливо протянул Белому крошечный, сложенный в несколько раз квадратик плотной бумаги. Командир развернул записку, быстро пробежался глазами по строчкам. Я видел, как дрогнули его лицевые мышцы, как неуловимо изменился взгляд. Что-то в расстановке сил только что кардинально поменялось? Или приказ сверху, который Белому едва ли понравился?

Командир смял бумажку, достал из кармана зажигалку, со щелчком высек огонь и поднес пламя к донесению. Огонь жадно лизнул края, и через секунду Белый растер черный пепел над консервной банкой.

Связист, а это навероное был он, молча выскользнул за дверь. Командир долго, оценивающе смотрел на меня. Злоба в его глазах сменилась холодным, жестким расчетом.

— Значит так, — медленно, чеканя каждое слово, произнёс Белый. — Считай, Степан, что Бог есть. Свезло тебе. Немцы снимают часть гарнизона из усадьбы для переброски под Бобруйск. У нас появляется окно. Крошечное.

Я почувствовал, как от сердца вмиг отлегло. Кивнул с готовностью, уже понимая, куда он ведёт.

Белый прищурился. В тусклом свете его лицо казалось высеченным из серого камня. Он тяжело и оценивающе глянул на меня исподлобья, а потом спросил:

— Кто вызвался идти с тобой?

— Алесь, Лиза, Максимка и Мартын. Ну и я.

Белый нехорошо усмехнулся, скривив обветренные губы, и неодобрительно покачал головой. Встал, заложил руки за спину и прошелся по тесной землянке.

— Алесь — одобряю, — глухо произнес командир. — Пулеметчик от бога. Лиза — тоже дело, она кадровая, обстрелянная, снайпер нам в такой вылазке ох как нужен. А вот остальные… не доросли еще до глубинной разведки. Да и ты… не знал бы, как в бою сработал. И откуда такой?

Командир прищурился, стараясь рассмотреть меня, словно бы сейчас надписи у меня на лбу появятся, и прояснят кто я такой.

— Мартын — парень крепкий, — твердо сказал я, глядя прямо в глаза Белому. — Дошел сюда, не сломался, сопли не жевал. Двух немцев уложил. Знаю я его, товарищ командир. В бою не дрогнет. Головой за него ручаюсь.

— Коль дошел, может, и прок будет, — задумчиво протянул Белый, останавливаясь у подпорки наката. — Но уж больно молод. Впрочем, война заставляет быстро взрослеть. Ладно, чёрт с ним. Пусть идёт.

Он помолчал, достал из кармана галифе кисет, но сворачивать цигарку не стал. Просто помял его в пальцах и добавил, отрезая:

— А вот Максимка… этого не пущу. Желторотый ещё за линию постов ходить. Тем более туда.

Я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию.

— Может, и желторотый, товарищ командир. Но майский лес он чувствует, как зверь. Макар сказывал. Тропы знает, гати помнит. Вода в болотах сейчас после таяния снегов поднялась, шаг влево — и ухнем все дружно в трясину. Как мне известно, дед Макар его учил, натаскивал. Нам без местного проводника там ловить нечего, немцы все сухие дороги наверняка секретами перекрыли. Был бы Макар на ногах — его бы взяли. А так — выбора нет. Пацан поведет.

Белый сверлил меня взглядом долго. В землянке повисла тяжелая тишина. Потом командир крякнул, резко махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

— Ладно, — бросил он. — Твоя взяла. Но слушай мой приказ: готовьте план. Детальный. По минутам. Что, куда, кто в каком порядке идёт, где точки сбора, пути скрытного подхода и отхода по болотам. Рассчитать всё до последнего патрона к ППШ и до последнего индивидуального пакета. И если мне хоть что-то, — он ткнул в мою сторону пальцем, — хоть одна деталь не понравится в твоей схеме — вы никуда не идёте. Понял меня?

— Понял, товарищ командир, — ровно ответил я, вытянувшись.

Рвущуюся наружу улыбку я сдержал усилием воли. Только кивнул.

— Все! Ступай!

— Товарищ командир, разрешите вопрос!

Он кивнул.

— История с Тимохом, с Алесем, что он втерся в доверие… Это же все проверки меня? Удалось что узнать?

— Нет, твою дивизию через коромысло… проговорились. Как тут воевать? Да, а как ты думал? Тут еще вернется с задания мой заместитель, ну и политрук наш, так и у него вопросы будут. Странный ты шибко, но немцы такого не заслали бы, молод… и крошил их, как молодой лучок на кашу. Свободен. Вон отсюда! Будет лясы точить! — буркнул Белый, возвращаясь к столу. — И Алеся своего прихвати, знаю я, что он там под дверью уши греет. Спелись вы с ним…

Я откинул тяжелую, пахнущую прелой резиной плащ-палатку, и вышел из полумрака землянки на залитую полуденным солнцем поляну. День сегодня выдался теплым.

Алесь стоял в пяти шагах. Здоровяк подпирал могучим плечом бревенчатую стену санчасти и нервно курил самокрутку «в кулак», пряча огонек по укоренившейся фронтовой привычке. При моем появлении он тут же отлип от стены, отбросил окурок, растер его кованым сапогом и вопросительно поднял густые брови.

— Ну? — выдохнул он, когда я поравнялся с ним.

— Дал добро, — ответил я. — Требует детальный план операции. По минутам.

Только сейчас я почувствовал, как накопившееся напряжение окончательно отпускает каменные мышцы спины.

Алесь с облегчением сплюнул табачную крошку и тяжело, от души, хлопнул меня своей огромной лапищей по плечу. Удар был такой, что я едва не покачнулся.

— Я с тобой, Степан, — воодушевленно улыбаясь, сказал Алесь. — За этих детей — до конца пойдем. Вытащим.

Я коротко кивнул, задумчиво сощурившись от яркого солнца. Слова Алеся были правильными, искренними. Но я нутром, на уровне инстинктов чуял подвох.

Белый был прагматиком, иначе выживаемость отряда резко пошла бы на спад. Опытным, жестким командиром, который не стал бы рисковать бойцами ради эмоций. По всей видимости, он дал нам добро далеко не только из-за детей. Что-то было в той секретной записке, которую он получил. Какая-то цель в районе Красного Берега, о которой мы пока не знали, но ради которой стоило рискнуть разведгруппой. Нас использовали втёмную. Но сейчас мне было плевать. Наши цели совпадали — и это главное.

Солнце стояло высоко, прогревая остывшую за ночь лесную землю. Лагерь жил своей суровой, размеренной жизнью: где-то звякнуло железо ружейного затвора, кто-то негромко засмеялся у костра, тянуло дымком и вареным пшеном. Я посмотрел в высокое, пронзительно синее небо и полной грудью выдохнул — первый раз за долгое, бесконечное время. Да, пусть это была еще не победа. Это была лишь крошечная, зыбкая надежда на спасение жизней. Но нам этого было достаточно. Пора было готовиться.

Мы забрались в самый дальний, тихий угол лагеря, за оружейный навес. Там стоял вкопанный широкий пень, заменявший стол, и два чурбака. Вокруг в утоптанной земле валялись стружки, стреляные латунные гильзы, промасленные куски ветоши. Густо пахло оружейной смазкой, горелым порохом и терпкой сыростью земли.

Алесь достал из планшетки затертую топографическую карту — трофейную немецкую «пятисотметровку», раздобытую у начальника разведки — и разложил её на шершавом срезе, придавив углы камешками.

Я придвинулся ближе, всматриваясь в линии. Максимка присел на корточки, повёл пальцем.

— Вот эти места я хорошо знаю, — сказал он. — Смогу провести. А вот тут уже сложнее. Тут надо у деда Макара совета просить.

Алесь заслоняя свет широкой спиной, неуверенно поставил винтовочную гильзу в точку, где, по его мнению, располагался Красный Берег.

— Севернее, — сказал я, сдвигая гильзу на два пальца вверх, к изгибу синей артерии реки. — Вот здесь. У них тут железнодорожный разъезд и старые склады.

Помимо обсуждений еще мы ели прямо здесь, сгрудившись над затертой трофейной картой. Остывшую, слипшуюся комками пшенку черпали из котелков машинально. Ложка за ложкой, не чувствуя вкуса, просто закидывая в себя топливо.

Обсуждали маршрут пока вчерне, тыкая черенками ложек в бумагу. Не хватало свежих разведданных, да и группа собралась не вся, чтобы делить сектора ответственности.

Сзади хрустнула ветка, тяжело чавкнула весенняя грязь. Я оглянулся.

Мартын переминался с ноги на ногу у кромки нашего импровизированного штаба, намертво сжимая за потертое цевье свой МП-40. Лицо хмурое, настороженное, взгляд исподлобья прощупывает нас.

— Что вы тут? — спросил он глухо, словно через силу.

Перевёл взгляд на меня, на карту, снова на меня. Глаза сузились, просчитывая варианты.

— Вижу, дал добро командир? — буркнул он.

— Дал, — коротко кивнул я. — Садись, вникай. Давай к столу.

Мартын замер. Сначала не поверил — брови взлетели вверх, рот приоткрылся. Когда до него дошел смысл, напряженное лицо разгладилось. Он улыбнулся — коротко, сурово, одними уголками губ, но так искренне, что я невольно усмехнулся в ответ.

— Садись, говорю, — повторил я, сдвигая свой котелок. — Не стой столбом.

Мартын тяжело выдохнул, шагнул к нам и опустился на корточки, бережно пристроив автомат на колени. В глазах у него горел знакомый мне холодный огонь азарта. Знал боец, в какое гиблое дело лезем, и всё равно рвался. Наш человек.

— Это все? — деловито спросил он, оглядывая нашу троицу.

— Лиза ещё с нами, — ответил я.

— А где она? — Мартын заозирался.

В этот миг на поляне показалась и сама Лиза. Легка на помине.

Нас она не заметила — двигалась быстрым, пружинистым шагом прямиком к командирской землянке. Гимнастерка под ремень, шаг четкий, целеустремленный. Значит, вызвал ее Белый на персональный инструктаж. Всё логично: она здесь единственная с настоящим званием — сержант госбезопасности. В системе НКВД это равнялось полноценному армейскому лейтенанту. Кадровая, обстрелянная. Наверняка её и назначат старшей в группе. Не нам же, соплякам да деревенскому мужику Алесю, командовать спецоперацией в тылу.

И, скорее всего, именно ей Белый сейчас нарежет ту самую, скрытую задачу, ради которой нас вообще отпускают с базы. Настоящую цель. Я перевел взгляд с удаляющейся спины Лизы на Алеся и твердо решил: вытрясу из неё эту информацию при первой же возможности. Вслепую я своих людей не поведу.

— Подождём, — сказал я, накрывая карту ладонью. — Без неё планировать не начнём. Должна же она оправдать то, что диверсант высокой пробы.

Да и приятнее рядом с ней, черт возьми.

И только Нина, развешивая стиранные бинты на веревки смотрела в нашу сторону с тоской. Ее мы точно не возьмем. И девчонка, наверное, чувствует себя оставленной, брошенной. Даже Аким, и тот нашел себе друга из детей и сейчас они тренируются метать камни. А Нина…

— Мартын, ты бы сходил, поддержал бы Нину, — сказал я.

— Не до баб нынче. Война, — играя роль сурового мужика, сказал он.

— Ну тогда мне придется, — сказал я, уже начиная приподниматься.

Мартын тут же выпучил глаза, занервничал…

— Я сам! — сказал он и рванул к Нине.

Я только улыбнулся. Нехорошо, наверное так манипулировать детьми. Но я же во благо.

Рогачевский район

15 −16 мая 1942 года

Тем временем лагерь окончательно ожил. Из темных нор-землянок, на яркое солнце, выбирались те, кто пришёл с нами ночью. Разгар дня, солнце уже высоко, погода по-майски теплая, почти по-летнему жаркая. Но люди, валившиеся с ног после долгого перехода, спали до этого момента. В землянке прохладно, особенно, если открыт вход. Так что было необычно из прелой, но все же прохлады, выйти на знойную жару.

Выползали все бойцы отряда, которые были на выходе и спали после долгих переходах. Они были с серыми, осунувшимися лицами, опухшими после сна и словно бы после бурной пьянки. Но такие нагрузки, в том числе и психологические тяжело даются организму. Оклемаются. Умоются, поедят, немного активности…

Люди брели к казану. Угли под ним ещё теплились, но вот еда… Ее оказалось недостаточно. Бойцы жадно скребли ложками по дну, выгребая остатки каши. Кашевар же, нервничая, уже засыпал крупу из больших мешков в кипящую воду другого котла. В отряде прибыло, несмотря на потери… Или повар сразу учитывал число погибших. Нечеловеческая арифметика. Надеюсь, что это не так, что всего лишь банальная ошибка.

У самодельных рукомойников плескались ледяной водой, сдавленно фыркали, растирая лица до красноты. Под навесом сухо, с лязгом защелкали затворы винтовок, началась обязательная чистка оружия. В нагревающемся воздухе густо поплыл острый запах щелочи, махорки и ружейного масла.

Выбрались наружу и дети, как мои — да, я считал и Нину и Акима, да и Мартына, но в меньшей степени, ребенком, выходили и другие. Тоже спали днем.

Аким, всклокоченный, в перепачканной рубахе, тут же начал стрелять глазами в поисках приключений. Нас он не приметил, зато увидел двоих партизан, свежевавших у крайнего костра добытых ночью зайцев-русаков. Пацан тут же бочком, как бы невзначай, подобрался поближе. Мужики орудовали трофейными финками споро, привычными движениями снимая пушистые шкурки «чулком».

Аким уставился на это действо, открыв рот от восхищения. А когда понял, что хмурые мужики его не гонят, начал осторожно заваливать их вопросами. А молодец! Общительный малый, не пропадет, и адаптация значит пройдет быстро.

Бойцы не сердились на Акима. Сурово посмеивались в усы, отвечали по делу, а тот, что постарше, даже показал пацану, как правильно вязать охотничьи силки из проволоки. И правильно. Раз уж есть у мальца страсть к лесному промыслу, пусть мотает на ус. В нашем положении любой навык выживания — на вес золота.

Нина тем временем крутилась у санчасти. Кажется, девчонки с Марыськой сработались, и это радовало. Нине после пережитого женское общество точно не повредит, отвлечет от черных мыслей. Там были особые проблемы, от которой девчонка только что не сходила с ума, но стеснялась жутко. А тут — свои — женщина с теми же физиологическими особенностями.

Они сидели на корточках у входа, что-то перебирая на расстеленной холстине — сушили мох, заменявший партизанам дефицитную вату, и сортировали лесные корешки. Марыська что-то негромко сказала, махнула рукой вглубь шатра, и Нина послушно нырнула внутрь. Было видно, что Нине нравится, что она готова угодить, сделать работу.

Девчонка правильная. Почувствовала, что полезная и старается. Всем бы на своем месте работать с самоотдачей, так и быстрее погнали бы немца.

Но вот и ладно. Пристроили девку. Сердце у нее доброе, руки заботливые. А покалеченным бойцам порой именно это и нужно, чтобы выкарабкаться, когда медикаментов ноль и надежда только на организм да на сестринский уход.

Скрипнула тяжелая дверь штабной землянки — наружу вышла Лиза. Мрачная, губы сжаты в тонкую линию. Сперва подумал плохое. Все же красавица она, и мало ли.

Лиза повела по лагерю растерянным взглядом, явно кого-то выискивая. Я же нутром чуял, что меня. Коротко махнул ей из-за навеса, привлекая внимание. Она тут же вцепилась в меня взглядом и решительно кивнула: мол, давай отойдем.

Мы отошли к краю поляны, подальше от чужих ушей, за ствол разлапистой сосны. Здесь нас не было видно ни с тропы, ни от костров. Только редкий птичий щебет да шелест ветра в кронах.

— Белый назначил меня командиром группы, — сказала она тихо, почти шёпотом. — На эту нашу вылазку, разведку.

— Всё верно, — спокойно кивнул я. — А как иначе? Ты сержант госбезопасности, снайпер, радистка, опыт работы в глубоком тылу…

— Так-то да… — задумчиво сказала она.

Лиза осеклась. Видимо, ждала другого ответа. Ждала, что я начну возмущаться или качать права. Но дело было не в амбициях. Просто она, несмотря на звание и опыт, внутренне еще не была готова к этой ноше — вести в тыл врага мужиков. Стояла сейчас растерянная и не знала, как к этому подступиться.

Я мягко, но уверенно похлопал её по плечу.

— Не переживай, справишься, — подбадривающе сказал я. — А если где споткнешься, я на подхвате. Мы же команда. Вытянем.

Лиза неуверенно улыбнулась. Наши взгляды встретились. Я ободряюще приподнял брови — мол, отставить панику, товарищ командир. Улыбка на её лице стала тверже, в глазах появился знакомый стальной блеск.

— Да. Справимся, — твёрдо сказала она. — Но ты… ты словно подавляешь. Ты знаешь, как командир.

В порыве скрытого облегчения она нечаянно коснулась моей ладони своей горячей рукой. И тут же одёрнула, словно обжегшись. Стыдливо отвела взгляд, опустила голову, принявшись торопливо поправлять воротник гимнастерки и косу. Я сделал вид, что ничего не заметил. Ни к чему это сейчас. Не время, не место. Выжить бы сначала.

Когда эмоции улеглись и Лиза пришла в себя, мы коротко обсудили расклад и разошлись по местам. Каждый знал свою задачу.

Алесь и Лиза первым делом занялись оружием, перебравшись под навес, где свет падал ровнее. Алесь с комфортом устроился на чурбаке, положил на колени свой ручной пулемет Дегтярева. Быстро, привычными движениями разобрал его, принялся тщательно протирать газовый поршень, смазывать затворную раму и проверять натяжение пружин в тяжелых дисках-блинах.

Лиза возилась рядом со своей снайперской трехлинейкой. Кусочком чистой фланели бережно протирала линзы прицела ПУ, проверяла ход маховичков, продувала затвор. В глубинный поиск с нечищеным стволом не ходят. Осечка или пуля мимо — значит, труп всей группы. Они работали сосредоточенно, вполголоса перебрасываясь короткими фразами — где лучше брать патроны с легкой пулей, а где пустить бронебойно-зажигательные, как ведет себя смазка по утреннему заморозку.

Поглядывая на них, подслушивая их разговоры, невольно почувствовал укол ревности и тут же одернул себя.

Максимка же плотно засел в углу лагеря вместе с дедом Макаром. Пару раз я подходил, вникая в разговор, запоминая важное. А ведь Макар видит в этом парне как бы не своего внука. Есть между ними что-то такое… родное.

— Остолоп царя нябеснага! Я каму кажу, вось тут шукать и лезти, — услышал я.

Воистину, как дед внука отчитывает. И Максимка вникает, изучает карту. Он читает карту! А ведь это очень серьезный показатель. Тут в целом не все читают, как я думаю, а уж карту, так точно.

Старый следопыт, еще бледный и слабый после ранения, полулежал на лапнике, разложив на коленях свою самодельную карту-кроки, набросанную карандашом. Дед узловатым пальцем водил по бумаге, показывая невидимые на штабных картах волчьи тропы, торфяные окна и глухие гати. Максимка жадно слушал, запоминал, делал у себя пометки огрызком карандаша.

— От здеся, у Горелой сосны, старый мой лабаз, — сипло хрипел Макар, закашливаясь. — Под корнями в дерюге сухари лежать, консервы усякия, германския, соль. Коли германцы на хвост сядуть и прижмёть — там перасядзите. А вось здеся, за крывым аврагом — ручей с каменным дном. Вода чистая. По нему полверсты пройдете, собак со следа собьете…

— Коли будут собаки, — отвечал Максимка.

— Всегда думаю о худшем, тады буде лепшая, хорошее.

Максимка кивнул, зарисовал ориентиры и бережно сложил кроки в чехол из прорезиненной ткани.

Мартын тем временем собирал провизию. Он крутился у кухни, выпрашивая у кашевара сухари, шмат сала, соль в тряпице да пшено. Всё это добро он тщательно укладывал в тощий брезентовый «сидор». Перекладывал так, чтобы не гремело, сухари заматывал в портяночное сукно, чтоб не отсырели. Кашевар ворчал для порядка, но давал что мог. Мартын, увязывая горловину, то и дело поглядывал на нас: не забыли ли, не передумали ли брать с собой.

Я занялся подготовкой группы к выходу. Дело это тонкое, не терпящее суеты. В разведке идут тихо, как тени. Любой случайный звук или блеск — это пуля из темноты.

Первым делом проверил обувь. У Алеся подмётки на сапогах крепкие, но по сухому валежнику стучат гулко. У Мартына и вовсе трофейные ботинки, каблуки кованые, гвозди торчат. Я достал из запасов старое тряпье, нарезал широких полос и велел всем туго обмотать подошвы — сделать партизанские «чуни». Мартын сперва заупрямился, мол, ноги сотру, но я глянул так, что он тут же вздохнул и потянулся за ветошью. Теперь шаг стал мягким, кошачьим. В болоте тряпки, конечно, намокнут в слякоть, но сухие участки пройдем бесшумно.

Потом взялись за маскировку. Выгоревшие гимнастёрки и штаны натерли сырой землёй пополам с золой из костра. Ткань потеряла форму, стала тусклой, серо-бурой. Вышло под цвет прелой лесной подстилки. Взяли немецкие плащ-палатки камуфлированной расцветки.

С оружием возились особенно тщательно. Трубку Лизиного снайперского прицела аккуратно обмотали темным бинтом, чтобы металл не дал солнечного блика. Оставили открытыми только барабанчики поправок да сами линзы. На объектив Лиза соорудила бленду из куска картона.

Компасов на группу было два. Один, старый трофейный системы Бецарда, я намертво привязал тонким сыромятным ремешком к пуговице своей гимнастёрки. Второй забрала Лиза.

Ножи выверили у всех. Вжикали лезвиями о точильный камень, проверяя заточку на волосе — финки и штык-ножи резали чисто. В разведке без клинка ты слеп и безоружен.

Алюминиевые фляги наполнили ручьевой водой, кинув туда по кристаллику марганцовки. Я заставил каждого долить воду под самую пробку, чтобы внутри не осталось воздуха — иначе на бегу вода начнет предательски булькать. Снаружи фляги туго обтянули сукном, чтобы не звякали о пряжки ремней.

Боекомплект распределили с умом. Тяжелые круглые диски к ППШ — в подсумки на пояс. Запасные обоймы к Лизиной трехлинейке — по карманам галифе, чтоб под рукой. Блины для пулемета Алеся распихали по брезентовым сумкам, проложив ветошью. Взяли впритык: два боекомплекта на брата, плюс по три гранаты Ф-1. Тяжело, но своя ноша не тянет.

Когда всё было подогнано и проверено, Лиза поправила ремень и кивнула в сторону штабной землянки:

— Ну, пошли?

Я кивнул. Мы взяли карту, листы с расчётами времени и мои заметки по немецким постам, набросанные со слов Мартына. На пороге землянки я переглянулся с Лизой. Она чуть заметно повела подбородком, расправила плечи — мол, я готова.

Мы вошли. Белый сидел за столом, растирая виски. В тусклом свете он казался осунувшимся и смертельно уставшим. Командир, очевидно так и не ложился. Какие-то тяжелые думы терзали его.

Лиза шагнула вперед, расстелила перед ним карту и уверенно, как и положено командиру группы, повела карандашом по маршруту.

— Идём здесь, — голос её звучал ровно. — В обход открытых болот, через старую деревню, тут людей почти не осталось. На карте отмечены лесные схроны, где пересидим светлое время. Здесь, — карандаш ткнул в крестик, — и вот здесь. До Красного Берега три-четыре ночных перехода, если без столкновений.

Белый молча смотрел на карту, пробежал глазами график движения.

— Ладно, — тяжело уронил он. — Даю добро. Идите и отдыхайте. Завтра на рассвете выступаете.

— Есть, — ответила Лиза.

Мы свернули штабные бумаги и молча вышли от командира. Группа разбрелась по своим углам — урвать последние часы отдыха перед тяжелым броском. Я лег на пахнущий смолой, колючий лапник, натянул до подбородка потертую шинель, но сон не шел. Вокруг тяжело дышали товарищи, пахло сыростью, потом и перегаром.

Я смотрел в низкий, закопченный гильзами-коптилками потолок землянки и прокручивал в голове завтрашний день. Думал о коварных, топких тропах. О детях, которых ждали там, в немецком тылу, и чьи жизни сейчас напрямую зависели от того, насколько бесшумно мы умеем ходить и как много сведений сумеем выведать о вражеских позициях. А еще мысли возвращались к истинным, скрытым целям рейда, в которые командир предпочел меня не посвящать.

На рассвете мы уже стояли у края лагеря в полном снаряжении. Было зябко, плечи оттягивали вещмешки. Вокруг стояла глухая, настороженная тишина. Густой белесый туман низко стелился над поляной, плотно обволакивая стволы сосен. В воздухе остро пахло пробирающей сыростью, прелой листвой и оружейным металлом. Лагерь еще мирно спал.

Только Нина и Аким поднялись ни свет, ни заря и вышли нас проводить. Нина бережно прижимала к себе сонного мальчишку, кутая его худенькие плечи в свою фуфайку, грустно переводила взгляд с меня на сосредоточенного Мартына и тихо вздыхала. Аким изо всех сил тер кулаком слипающийся глаз, а вторым сонно, но упрямо щурился.

— Ну, братцы, не подведите нас тут, — негромко сказал я, подмигнул Нине и ободряюще взъерошил волосы Акима. — Ведите себя хорошо.

— Мы-то не подведем, — серьезно, по-взрослому протянул Аким. — Вы сами только вернитесь скорее. Насколько вы уйдете? Надолго? Я себе на стенке вон там угольком буду крестики чертить и считать. Так сколько?

Мальчишка обвел нас требовательным, вопросительным взглядом. На самом деле точно ответить не мог никто. Мы ведь не на прогулку собрались, а за линию фронта: на задании всякое может случиться. Но ребенку явно нужен был не просто сухой ответ. Ему нужна была надежда, что мы вот-вот вернемся.

— Дней десять, — твердо ответил я, мысленно накинув парочку суток про запас.

— Долго, — грустно вздохнул он. — Десять — это очень много.

— Да разве ж это много? — усмехнулся Алесь, поправляя ремень автомата. — Пролетять як пуля, сам не заметишь.

— Ты главное не балуй здесь, — улыбнулся я. — Чтобы нам, как вернемся, не пришлось перед командиром за тебя краснеть. И за Ниной приглядывай. Никому в обиду ее не давай. Она — наша! Мы за нее, как за сестру в ответе.

Аким важно кивнул, глубже зарываясь носом в фуфайку, и поднял голову на Нину. Та едва заметно улыбнулась — прекрасно понимала, конечно, что это именно ей предстоит глаз не спускать с этого сорванца.

— Ну всё, не прощаемся. Скоро свидимся, — подбадривающе улыбнулся я.

На глаза Нины тут же навернулись блестящие слезы.

— Отставить. Нельзя слезы лить перед дорогой, — строго одернул я. — Примета плохая.

Нина торопливо утерла щеки рукавом, быстро-быстро замотала головой:

— Не буду, Стёпочка, обещаю. Ни слезинки не пророню. Буду каждый день молить… — Она осеклась, испуганно окинула нашу группу взглядом, но, поняв, что никто её не осуждает за веру, сделала шаг назад и истово трижды перекрестила нас.

После коротко обнялись и, не прощаясь, шагнули в серую лесную пелену.

Мы вышли за периметр лагеря, миновали замаскированные секреты дозорных. У крайней сосны, небрежно привалясь к стволу, маячил Тимох. Смугляк, заметив нас, мрачно кивнул — то ли здороваясь, то ли просто отмечая про себя наше убытие. Идущая чуть позади Лиза резко вскинула подбородок, поудобнее перехватила винтовку и смерила его таким ледяным, испепеляющим взглядом, что Тимох невольно отвернулся в сторону кустов.

Лес окончательно сомкнулся за нами и принял нас глухо и тяжело, сразу замкнув в кольцо из сосен и скользких, замшелых валунов. Папоротник здесь стоял в рост человека, цепляясь за полы одежек. Сверху тяжелые кроны сплетались в сплошной хвойный шатер: дневной свет едва пробивался сквозь них редкими зеленоватыми лучами, надежно укрывая нас от вражеских самолетов-разведчиков.

Мы шли не таясь, пока находились на условно своей территории, но никто и не думал расслабляться. Группа держалась молодцом, хотя в каждом выверенном движении чувствовалось натянутое напряжение. Двигались без лишних разговоров, сберегая дыхание, без жалоб. Каждый четко знал свое место в походном порядке.

Путь наш лежал через заболоченные леса. Шли гуськом, растянувшись цепочкой на десяток метров друг от друга — чтобы и тропу лишний раз не вытаптывать, и не полечь разом под внезапным пулеметным обстрелом. Максимка, как проводник, ушел в голову группы. Он то и дело замирал, осматривался и прощупывал на слух чащу. Лиза держалась в середине. Я шел рядом, чуть сбоку, непрерывно контролируя фланги. За нами тяжело ступал Алесь, а замыкал колонну хмурый Мартын, прикрывая тыл.

Часа через четыре сделали короткий привал. Упали на влажный мох, жадно перекусили черными сухарями, запив их водой из фляг. Провизии у нас было впритык, чисто чтобы ноги по дороге не протянуть.

Там, в лагере, отряд и сам отнюдь не жировал, поэтому разбазаривать скудный НЗ на группу, которая могла и вовсе не вернуться, никто не собирался. Мартыну перед выходом выдали суровый минимум. Пока ели, появилась минута обговорить дальнейшие действия.

Максимка развернул на колене затертую самодельную карту деда Макара и ткнул грязным ногтем в нарисованный карандашом кружок.

— Вот тут, — вполголоса сказал он. — Дед Макар сказывал, будет полузаброшенная деревня. Стоит на самой опушке. Дворов пять живых, человек десять там ютится, не больше. Немцам эта глухомань без надобности. Бывает, правда, полицаи заглядывают — за самогоном, за едой. Дед говорит, сможем там выменять на оккупационные марки или патроны продукты. Будем её завтра аккурат к полудню проходить.

— Можно зайти, — согласился я, прикидывая расклады. — Запасы нам нужны позарез, и туда, и на обратный путь. Но не с оружием, а так, прикинувшись.

— Согласен, — басовито прогудел Алесь. — Если мы еще в лесу будем искать что пожрать, так и за месяц не управимся.

— Партизанские схроны ж ещё есть, — резонно заметил Мартын.

— Есть-то они есть, — тяжело вздохнул Максимка. — Да это такое дело: зверье лесное утащить может или сыростью всё побьет. А тут уж наверняка.

— Значит, без деревни никак, — вынесла окончательный вердикт Лиза. В её голосе прорезались жесткие командирские нотки. — Но всем соваться не стоит, только внимание привлекать. Вдвоём пойдём.

Она коротко кивнула в мою сторону, назначая напарником.

— А я тоже могу, — обиженно протянул здоровяк Алесь, задетый тем, что его отодвинули в сторону.

— И я дорогу лучше знаю, я могу! — горячо вклинился Максимка.

Лиза на долю секунды растерялась от их напора, покосилась на меня, ища поддержки, но тут же взяла себя в руки. Спина её выпрямилась, и она отчеканила тоном, не терпящим возражений:

— Иду я и Степан. Остальные в лесу залягут, прикроют нас. Если заметим что-то неладное — засаду или полицаев, — уходим сразу. Не геройствуем. Без самодеятельности.

Мартын открыл было рот, желая поспорить, но наткнулся на ледяной взгляд Лизы, так и кричавший: «Только попробуйте оспорить мой приказ», и благоразумно промолчал.

— Двинули, время не ждет, — бросил я, поднимаясь с земли.

— Так! — неожиданно прошипела Лиза. — Я командир!

Посмотрели на нее. Как-то неудобно стало. Обсуждаем тут, а ведь, да — командир.

— Ну? Чего стали? Вперед! — велела она.

Мы переглянулись с парнями, улыбнулись и зашагали дальше. Лес угрюмо шумел вершинами, где-то впереди между стволами маячил серый просвет — то ли широкая просека, то ли гиблое болото.

И в этот самый миг вдалеке, сквозь монотонный гул ветра, отчетливо прорвался отрывистый собачий лай.

Мы все разом, как по команде, вросли в землю, скинув предохранители, и напряженно, не дыша, переглянулись.

Рогачевский район

16 мая 1942 года

Тягучее, липкое напряжение повисло в воздухе. Все разом замерли, словно вросли в землю. Каждый из нас ясно слышал этот отрывистый, хриплый лай. Собака рыскала где-то там, в серой лесной хмари. Далеко. На слух — метрах в трёхстах, не меньше. Лай то прорывался сквозь густые ельники, то затихал, глох в сырых оврагах. Но эта внезапная тишина ничего не значила. Мы знали: смерть умеет ходить тихо.

Такова уж природа человеческая, что первым делом веришь в худшее.

— Немецкие? — одними побледневшими губами беззвучно спросил Мартын. Его пальцы так сильно вцепились в потертое цевье автомата, что костяшки побелели. В расширенных зрачках плескался дикий страх.

— Не похоже, — глухо отозвался я, вслушиваясь в лес. — Если бы шла настоящая облава, или егеря выслеживали квадрат, собака была бы не одна. Лаяла бы свора. Да и немцы уже сами лаяли.

Пошутил между делом, но шутка удалась. Многие в отряде хотя бы улыбнулись.

— А если ищейка на поводке? — процедила Лиза, не отрывая колючего взгляда от чащи. — Если за нами по пятам идут фельджандармы — нам всем конец.

Алесь лишь мрачно выругался сквозь зубы и зло сплюнул в прелую хвою под ноги, привычным движением проверяя затвор винтовки.

Я резко обернулся к Максимке:

— Давай смотри карту. Смотри, где ближайший водоём. Нам нужно сбить след.

Парнишка судорожно потянулся к карману, развернул карту трясущимися руками. В этот миг лай ударил снова — резче, злее. Ближе.

— Вот тут! — Максимка ткнул грязным ногтем в бумагу, его голос дрогнул от смеси облегчения и растущей паники. — Триста метров. Там болото. Сможем залечь.

И, даже не дожидаясь нашего кивка, он закинул оружие за спину и ломанулся в указанную сторону.

— Уходим, — коротко велела Лиза.

Мы сорвались с места. Двигались быстро, но стелились низко, по-звериному. Перебежками, от толстого ствола к стволу. Максимка вёл, мы с Лизой держали его спину, Мартын и тяжелый Алесь замыкали. Никаких разговоров. Только сбитое дыхание, стук собственной крови в ушах да редкий, предательский хруст сушняка под обмотанными тряпками сапогами. Группа работала как единый, туго взведенный механизм.

Меня на ходу жгла неотвязная мысль: а что, если это и впрямь регулярные части? Что, если немцы уже прочесывают этот лес так близко от расположения нашего лагеря? Логика и опыт подсказывали, что вряд ли они сунутся в такую глухомань наугад, но на войне лучше трижды перебдеть. Вода — наш единственный шанс оборвать эту ниточку. Успеем или нет?

Лай то накатывал, то стихал. Псина кружила метрах в двухстах. Скорее всего, брала наш след с земли — пока еще хаотично, рывками, путаясь в запахах сырого леса. Но рисковать нельзя. Одна оплошность — и немцы вырежут всю группу. А после наверняка выйдет на главный лагерь.

Болото вынырнуло из-за плотной стены деревьев так неожиданно, что Максимка влетел в него по щиколотки. Свинцовая серая гладь, поросшие жесткой осокой кочки, редкие, скрюченные чахлые берёзки. В нос мгновенно ударил тяжелый, густой запах метана, застоявшейся тины и гнилой листвы. Вода стоячая, тёмная, покрытая ржавой маслянистой пленкой. К счастью, это была не бездонная трясина, а так вязкая топь по колено, максимум по пояс. Место гнусное, но для нашего дела сейчас лучшее.

Максимка на ходу выломал толстую сухую ветку, потыкал ею в ржавую жижу перед собой, проверяя дно. Убедился, что сразу не провалится.

— Сюда, — хрипло выдохнул он, оборачиваясь. — Там, за кочками, поглубже будет.

Я быстро окинул взглядом болото, прикидывая диспозицию. Запасы, вещмешки, тяжелое оружие — всё это тащить в воду было чистым самоубийством. Патроны отсыреют и стволы превратятся в бесполезные дубины. Сухари расползутся в клейстер, сало раскиснет, драгоценная соль растворится. Всё, что мы перли на себе с таким горбом, пропадет зазря. Но и следы обрубать надо немедленно.

— Стой! Разряжаем оружие! — жестко скомандовал я, перехватывая Лизу. — Диски, обоймы, россыпь — всё в мешки. Горловины затягивать насмерть, чтоб ни капли не прошло. Сами мешки — вон на ту высокую кочку, под корни. Быстро! Присыпать лапником и прелой листвой, чтоб не видать было. Пошли!

Мы засуетились. Алесь и Мартын торопливо скинули сидоры, принялись лихорадочно выщелкивать диски из автоматов и выгребать обоймы из подсумков, пряча всё в брезентовые вещмешки. Пальцы скользили по холодному оружейному металлу.

У молодого Максимки и Мартына руки ходили ходуном от паники. Лиза и Алесь, напротив, делали всё скупо, уверенно, на мышечной памяти. Мартын же нервничал так, что у него из непослушных пальцев то и дело что-то сыпалось в прелый мох.

— Спокойнее, — я тяжело опустил ладонь ему на плечо, заставляя притормозить. — Не суетись. Мы успеем.

Лес молчал. Собаки уже слышно не было. Возможно, отстала или потеряла след на сухой хвое. А может, это вообще не по нашу душу. И вдруг снова раздался короткий лай. Совсем недалеко.

— В воду, — глухо скомандовала Лиза. — Идём, не отставать.

Я шагнул в болото первым. Ледяная жижа тут же плотно сжала ноги, с противным хлюпаньем заливаясь через голенища сапог. Сразу резко пахнуло сероводородом. Сначала погрузился по колено, потом резко ухнул по самый пояс. Дно было вязкое, засасывающее. Я оглянулся: Мартын и Максимка, бледные, дрожащие, шли следом. Лиза двигалась рядом, стараясь не шуметь, Алесь замыкал, подстраховывая остальных у скользких топляков.

— Ложись, — хрипнул я, поняв, что дальше идти некуда — дно уходило из-под ног, а торчать на чистой воде было слишком заметно. — Пригибаемся.

Мы присели, утопая в ржавой жиже. И тут собачий лай ударил снова. Совсем близко.

Так мы и замерли в трясине, перемазанные вонючей грязью с головы до ног. Вода была стылая, пробирающая до самых костей. Я чувствовал, как эта ледяная каша булькает за воротником, как мгновенно тяжелеет намокшая гимнастёрка, прилипая к телу, как холод стальными клещами сжимает ребра.

Собака взлаяла уже где-то на самом берегу.

— Если немецкая овчарка — враз учует, — в животном ужасе, стуча зубами, шепнул Мартын.

— Заткнись, — одёрнул его Алесь. — И не дыши так громко, пар идёт.

Треск сучьев на берегу. И, не сговариваясь, не дожидаясь команды, мы все разом ушли под воду.

Я набрал в грудь побольше воздуха и погрузился в болото с головой. Густая, торфяная вода мгновенно забила уши, ослепила. Все звуки внешнего мира оборвались. В давящей тишине слышалось только, как гулко колотится в висках собственная кровь. В этот самый миг прямо над нами, по берегу, мог идти немецкий патруль с автоматами наперевес. Егерь мог разглядывать наши свежие следы на мху, или собака уже тянула нос к воде. Ничего не происходило, но ожидание пули в спину сводило с ума.

Легкие начало жечь. Я понимал: в любой момент кто-то из нас может не выдержать. Кто-то запаникует, захлебнется или просто, когда кончится кислород, с шумом вынырнет на поверхность.

Сцепив зубы, я осторожно, по миллиметру, приподнялся из воды так, чтобы на воздухе оказались только глаза и нос. Моя перемазанная тиной и ряской голова в глухой тени камышей сейчас наверняка ничем не отличалась от десятков таких же болотных кочек. Краем слезящегося глаза я заметил, как рядом беззвучно всплывают Алесь, Мартын, Максимка и Лиза. Воздух у всех был на пределе. К счастью, никто не сорвался. Молодцы.

И тут в двух шагах раздался отчетливый плеск. Кто-то тяжело ступил в воду. Мы снова мгновенно ушли в болото.

Еще какие-то бесконечные секунды под водой. Когда терпеть стало физически невыносимо, а перед глазами поплыли красные круги, я вынырнул, судорожно хватая ртом спасительный воздух. Из воды тут же показались остальные.

Тишина. Не слыхать гортанной немецкой речи, лязга затворов.

И тут из густых камышей прямо на нас вынырнула… собака.

— Ешкин корень! — воскликнула Лиза.

А она еще и ругаться умеет.

Большая, лохматая, нелепого рыже-белого окраса. Шерсть у неё свалялась в плотную броню, висела грязными серо-бурыми клочьями, густо увешанными репьями. Уши лохматые, потешно висячие. Глаза светлые, на удивление спокойные и умные. Никакая это была не ищейка. Обычная деревенская дворняга. Наверное, даже красивая, если б её отмыть да вычесать колтуны. Правда, худющая до жалости — ребра стиральной доской торчат из-под грязной шкуры. Зато взгляд живой, цепкий.

Она остановилась у самой кромки воды, принюхалась и уставилась на нас, смешно склонив лохматую голову набок. Смотрела так внимательно и осознанно, будто русским языком спрашивала: «И чего это вы, придурки, в такой холод в болоте сидите?»

— Твою ж мать… — с чувством выдохнул Алесь, сплевывая горькую тину и тяжело поднимаясь на ноги.

— Своя… не немецкая, — с надрывом, болезненно кривя губы, выдохнул Мартын. Голос его предательски дрогнул и сорвался на сип.

Максимка закрыл глаза, шумно втянул носом воздух и осел прямо в воду. Плечи парнишки мелко, часто подрагивали: то ли от пробирающего до костей холода, то ли от истерического нервного отходняка.

Лиза яростно зашипела, с трудом выдирая ноги из засасывающего ила:

— Какого ляда? Из-за какой-то бродячей шавки мы по уши в топь залезли! Как черти измазались! Оружие разряжали, время потеряли…

Дворняга совершенно не понимала направленного на нее возмущения. Она как-то виновато, по-человечески переступила с лапы на лапу, склонила лохматую голову и, глядя прямо на меня, вдруг тихонечко, извиняюще тявкнула. А затем робко вильнула опущенным хвостом.

Напряжение, державшее нас за горло последние полчаса, лопнуло. Я не выдержал и расхохотался. Следом хрипло, утирая грязное лицо рукавом, засмеялся Мартын. Басовито заходился от смеха Алесь. И даже суровая Лиза, безуспешно пытавшаяся сохранить командирское лицо, сдалась и вымученно улыбнулась.

Мы начали тяжело выбираться на твердый берег. Собака тут же оживилась и весело закрутилась под ногами, пока мы, стуча зубами от холода, раскапывали под корнями дерева свои вещмешки и собирали оружие.

— Ну ты и жук, дружище, — сказал я псу, щелкая затвором. — Задал ты нам шороху. Прямо в трясину загнал.

Собака виновато скосила светлые глаза, будто всё понимая: мол, я-то что, я просто мимо бежал, вы сами в лужу прыгнули. Затем снова коротко гавкнула и замахала хвостом-метелкой.

Теперь нам предстояло самое скверное: продолжать путь насквозь мокрыми, тяжелыми и вонючими. Ветер уже начинал безжалостно выстуживать мокрую одежду. Мы торопливо, трясущимися руками выжимали подолы одежды, стягивали сапоги, выливая из них ржавую воду и выкручивая потемневшие портянки. Грязь намертво въелась в сукно, размазывалась по рукам и лицам. Пёс не отходил ни на шаг, внимательно наблюдая за нашими сборами.

— Ну и что нам теперь с этим чудом делать? — спросил я, наматывая влажную портянку на ледяную ногу.

Услышав мой голос, пёс тут же подошел ближе.

— Голодный он как волк, — вздохнул я и потянулся к своему сидору.

Запас харчей у нас был ничтожный, на вес золота, но я всё же отломил от драгоценного ржаного сухаря небольшой кусок и протянул на открытой ладони. Пёс взял угощение на удивление деликатно, жадно прохрустел и глотнул, а после благодарно, теплым шершавым языком лизнул мою руку.

— Ты зачем прикармливаешь? — недовольно, лязгая зубами от озноба, одернула меня Лиза. Она остервенело выжимала воду из косы. — Совсем рехнулся? У самих пайка крохи. И она же теперь не отвяжется! К чему нам в разведке собака? Лишний шум, скулеж, да и егеря по следам быстрее вычислят.

— Еду завтра в деревне раздобудем, не помрем. Да и жалко же животину, — ответил я, опустив ладонь на жесткую, свалявшуюся холку. Пёс замер, явно наслаждаясь давно забытой человеческой лаской. — Живая же душа. И поглядите, морда какая умная.

— Откуда он тут вообще взялся, в такой глухомани? — нахмурился Мартын.

— Деревенский поди. Хозяев убили, или деревню сожгли, вот и мыкается, — глухо протянул Алесь, проверяя ход затвора. — Каратели же первым делом по дворам идут, всех цепных собак бьют, чтоб не брехали по ночам и партизан не предупреждали. Уцелел как-то, бедолага.

— Значит, наш пёс. Советский, — усмехнулся я, почесывая кобеля за ухом. — Своих не выдаст.

— Откуда тебе знать? — отрезала Лиза. — Это неоправданный риск. Залает на патруль — всех положат.

— А я вижу, что пёс битый, жизнь знает. И хозяин у него видать был толковый. Ну-ка, проверим… — Я выпрямился и строго посмотрел на собаку. — Лежать!

Пёс замер, недоверчиво моргнул, словно не веря ушам.

— Лежать! — жестче, с командирской ноткой повторил я.

Пёс тут же послушно плюхнулся брюхом в холодный мох. Я победно оглянулся на ребят. Мартын с Максимкой неуверенно заулыбались, отвлекаясь от холода. Алесь тяжело, понимающе вздохнул. Лиза лишь сильнее свела брови к переносице.

— Дай лапу, — негромко велел я.

Пёс послушно поднял грязную переднюю лапу и вложил мне в ладонь.

— Вот видите, — тихо сказал я, глядя в умные собачьи глаза. — Дрессированный. Науку помнит.

— Это ничего не меняет, — упрямо гнула свое Лиза. — Зверь есть зверь. В лесу малейший звук — это смерть.

Я посмотрел на пса и велел:

— Голос подавать нельзя. Понял? Тихо надо.

Пёс перевел взгляд с меня на суровую Лизу и вдруг еле слышно, как-то совсем по-человечески, тоскливо заскулил. Умный. Всё он понимал.

— Зря ты ему сухарь дал, — уже без злости, с затаенной болью вздохнула Лиза. — Взять мы его всё равно не можем. Не имеем права. А он теперь от нас ни на шаг не отстанет.

Она была права. Жестоко, по-военному, абсолютно права. На кону стояли наши жизни и выполнение задания.

— Ладно, — процедил я, отворачиваясь от собаки и поправляя ремень винтовки. — Выдвигаемся!

Мы двинулись дальше, тяжело переставляя налившиеся свинцом, хлюпающие сапоги. Пёс не отставал. Он бежал сбоку, мелькая рыже-белым пятном в зарослях папоротника, иногда по-хозяйски забегал вперёд, деловито принюхиваясь к звериным тропам, а затем снова возвращался к нам. Мартын и Алесь то и дело пытались его отогнать.

— Иди, иди своей дорогой, — глухо шипел Алесь, сердито махая рукой. — Нет у нас больше ничего. Самим жрать нечего. Уходи по-хорошему, пока цел.

Пёс останавливался, жалобно смотрел на нас исподлобья, тихо поскуливал. Иногда он покорно отступал, провожая нас тоскливым взглядом, но стоило нам отойти на пару десятков шагов, как сзади снова слышалось легкое шуршание лап.

В какой-то момент Алесь не выдержал. Он резко развернулся, злобно топнул сапогом, замахнулся прикладом и глухо, почти по-звериному зарычал на собаку. Пёс испуганно прижал уши, шарахнулся в сторону и растворился в густом подлеске.

— Всё, — с облегчением выдохнул Алесь, поправляя ремень винтовки. — Ушёл. Не будет больше за нами таскаться.

— Хорошо бы, — хмуро согласилась Лиза, постоянно оглядываясь.

А мне почему-то интуитивно чувствовалось, что он ещё вернётся. Такие не бросают.

Мы шли ещё долго, выматывая последние силы. Мокрая одежда на ветру превратилась в ледяной панцирь. Май в этих лесах обманчив: днём солнце припекает так, что гимнастёрка к спине липнет, а к вечеру сырость из низин выстуживает до самых костей.

Я изредка улавливал сзади легкое, едва заметное похрустывание веток. Пёс шёл по нашему следу, держа дистанцию, хотя остальные, оглохшие от усталости, этого не замечали. Только я да, пожалуй, Максимка, который то и дело понимающе поглядывал на меня, но благоразумно помалкивал.

Лес начал стремительно темнеть, наливаясь хмурой, сизой сумеречной синевой.

— Надо привал делать, — прерывисто выдохнула Лиза, опираясь рукой о ствол сосны.

— Вон там, ближе к ручью, — тихо подсказал Максимка, указывая в низину. — Место глухое. Можем залечь на ночь. Заодно и в порядок себя привести.

Мы нашли идеальное укрытие — густой, раскидистый ельник, где тяжелые лапы спускались до самой земли, образуя плотный природный шатёр. Внутри, на толстой подушке из старой хвои, было сухо и тихо. Скинув там потяжелевшие вещмешки, мы оставили Максимку и Мартына в охранении, а сами втроем спустились к ручью, журчавшему в пяти минутах ходьбы.

Стоило нам подойти к воде, как пёс снова вынырнул из кустов. Появился бесшумно, словно привидение. Он явно старался быть незаметным, но радость выдавала его с головой. Собака подошла ко мне, доверчиво ткнулась мокрым носом в ладонь и лизнула пальцы.

Алесь, заметив его, в сердцах сплюнул:

— Да твою ж налево… Вот же неугомонная скотина!

— Ну вот, — устало вздохнула Лиза, опускаясь на колени у кромки воды. — Я же говорила. Прикормил на свою голову.

— Да будет вам, — примирительно ответил я, опускаясь рядом с ней. — Чем он нам мешает? Помолчите. Может, в нашем деле от него больше пользы будет, чем проблем. Особенно от такой умной да битой жизнью собаки. Чужой к лагерю не подойдет.

Пёс, будто поняв, что речь идёт о нём, умильно вильнул хвостом и прищурил светлые глаза.

Я машинально погладил его по широкой лобастой голове. Шерсть была жёсткая, грязная, в репьях, но под ней билась живая, согревающая кровь. Пёс тяжело вздохнул, и прижался горячим боком к моему бедру.

Мы с Лизой склонились над ручьем. Ледяная ключевая вода обжигала. Я торопливо умылся, смывая въевшуюся болотную жижу, прополоскал заледеневшие руки. Лиза отошла на пару шагов в сторону, расплела свою темную косу и принялась мыть волосы. Она делала это долго, старательно, сжимая зубы от холода и с силой отжимая мутную воду.

Я деликатно старался не смотреть в её сторону, но краем глаза всё равно ловил её тонкий, напряженный силуэт в вечернем полумраке. Никто из нас, конечно, не раздевался — только оттирали открытые участки кожи да счищали самую густую грязь. Гимнастёрки и ватные штаны так и остались насквозь мокрыми. Стирать и сушиться у костра было нельзя — дым выдаст мгновенно. Придется греть одежду собственным телом, дрожа всю зябкую ночь.

Всё это время собака была рядом. Пёс совал нос мне в ладони, преданно тыкался мокрой мордой в колени, не отходя ни на шаг. Видно, звериным чутьем понимал, что я здесь — его единственный защитник. Лиза то и дело бросала на него колючие взгляды из-под мокрых прядей, но на этот раз промолчала.

Мы бесшумно скользнули под тяжелые лапы ельника, где нас дожидались Максимка и Мартын. Теперь их черед был сбегать к воде.

Алесь же развязал свой сидор, выложил на чистую тряпицу наш скудный ужин: ломаные сухари и пожелтевший кусок старого сала. Было у нас пшено и можно бы было его отварить, но костёр побоялись разводить.

Ели в глухом молчании, торопливо, почти не жуя. Пёс сидел рядом, вытянув морду. Он смотрел голодными глазами на кусок сала в руках Алеся, но не скулил и не клянчил — просто терпеливо ждал. Я отломил от своей доли половину жесткого ржаного сухаря и протянул ему. Пёс аккуратно взял его с ладони и в один глоток проглотил, вновь благодарно мазнув шершавым языком по моим пальцам.

— И как бы тебя теперь назвать, бродяга? — невесело усмехнулся я, поглаживая его по жесткой, спутанной лохматой голове.

— Называть его еще… — недовольно буркнула Лиза, кутаясь в мокрую шинель. — Свалился на нашу голову, как гром среди ясного неба. Обуза.

— А что, подходяще, — кивнул я. — Гром. Будешь у нас Громом, брат.

В густой темноте кто-то — то ли Максимка, то ли Мартын — тихо, с облегчением хохотнул. Пёс, будто поняв, что речь идет именно о нём, тяжело стукнул хвостом по сухой хвое и приткнулся горячим боком прямо к моему бедру. С ним, тёплым и живым, лежать в стылой одежде было и впрямь не так зябко.

Ночевка в мокрой ватной одежде — пытка. Я проваливался в тяжелую, липкую дремоту, вздрагивая от пробирающего до костей озноба. Уже под утро, сквозь сон, я уловил, как где-то в чащобе отчетливо, сухо хрустнула толстая ветка. Я мгновенно открыл глаза, сбрасывая оцепенение. Гром вскочил на все четыре лапы. Шерсть на его загривке встала дыбом, из глотки вырвалось низкое, вибрирующее, предупреждающее рычание.

Из кромешной тьмы, метрах в двадцати от нашего укрытия, донеслось тяжелое, сиплое дыхание и характерное утробное похрюкивание. Кабан. Секач-одиночка, самая опасная тварь в лесу.

Я замер, медленно, чтобы не издать ни звука, потянул к себе автомат, снимая его с предохранителя. Но Гром вдруг смело шагнул вперед, за границу еловых веток, обнажил клыки и зарычал громче, яростнее, перекрывая шум леса.

В кустах хрустнула еще одна ветка — кабан, не ожидавший встретить хищника, тяжело потоптался на месте и вдруг, шумно ломая сучья, ломанулся прочь в темноту.

— Молодец, — едва слышно выдохнул я, притягивая к себе тяжело дышащего пса. — Настоящий защитник.

Гром успокаивающе вильнул хвостом и снова лёг у ног. Лиза, проснувшаяся от шума и уже державшая в руках пистолет, глубоко выдохнула. Она помолчала немного, а затем нехотя, но всё же протянула руку и коротко потрепала пса по жесткому загривку.

— Хороший мальчик, — тихо признала она.

До рассвета мы спали уже спокойнее. Знали — нас охраняют. Но что делать с псом, не понять. Брать его в разведку нельзя. Отставить… тут можно, хотя и жалко будет. Но с такой постановкой вопроса не «согласен собака». Может взять? Пока. Ведь чует псина врага, зверя, другую опасность. И я сам каким-то шестым чувством ощущал, что он нам еще пригодиться. Я же и сам сюда попал не просто так. А может и Гром появился здесь неспроста.

Глава 6

Рогачевский район

17 мая 1942 года

Утром меня разбудил жесткий толчок в плечо. Лиза уже стояла на ногах, хмурая и собранная:

— Поднимайся. Время.

— А ты в боевой обстановке другая, — сказал я, протирая руками заспанные глаза.

— Разговорчики! — сказала она, но как мне показалось в некоторой игривой манере.

Показалось…

Парни засуетились, собирая вещи. Гром носился между нами, беззвучно повизгивая, путался под ногами, радуясь утру. Лиза, переплетая отсыревшую косу, посмотрела на меня долгим, серьезным взглядом:

— Пора переодеваться в гражданское. До деревни, как Максимка по карте прикинул, часа четыре хода лесом. Я пойду к ручью, обмоюсь, переоденусь… Ты со мной? Надо привести себя в подобающий вид.

— Помыться? С тобой? — спросил я.

Она остановилась, только сейчас поняла, как это двусмысленно звучит.

— Лицо и руки… — сказала она, а я только пожал плечами.

Мы достали из вещмешков заранее заготовленную еще в лагере «легенду»: для Лизы — затертое ситцевое платье и шерстяной платок, для меня — поношенный крестьянский пиджак и залатанные брюки. Гром радостно сунулся было следом, когда мы пошли к воде, но я резко остановился и жестко скомандовал:

— Сидеть! Сторожить!

Пёс замер, непонимающе посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Мартына и Максимку. И — вот ведь умная животина — понял с полуслова. Послушно опустил зад на мох, навострил уши и сделал такую серьезную, деловую морду, что я невольно усмехнулся.

Мы с Лизой спустились в низину, к журчащей воде.

— И куда нам теперь с этим псом в разведку соваться? — негромко, но с напряжением спросила Лиза, оглядываясь. — Его же с собой не потащишь. Спалит нас в два счета. Будет только мешать.

— Согласен, — кивнул я, оглядывая берег. — Но и бросать его здесь нельзя. Пропадёт от голодухи, или на патруль нарвется — пристрелят за просто так. Предлагаю взять до опушки. Там, в деревне, найдем надежный двор, привяжем или закроем в сарае у своих. А на обратном пути заберём. Он уже показал, на что способен. От кабана спас, глядишь, и дальше пользу принесет.

Лиза тяжело вздохнула, понимая мою правоту, и спорить не стала.

Мы разошлись в разные стороны. Лиза ушла по руслу дальше, за густую, непроницаемую стену молодых ольховых кустов, где её никто не мог заметить.

Я хотел еще сказать шутку про то, что настоящим боевым товарищам нечего скрывать друг о друге, но понял, что буду выглядеть, как тот Тимох. Да и почти боевая обстановка.

Я остался на каменистом берегу. Зубы стучали от утреннего холода. Я торопливо скинул вставшую колом гимнастёрку, стянул тяжелые, насквозь пропитанные болотной жижей штаны и шагнул в воду. Ледяной, обжигающий ручей мгновенно перехватил дыхание, смывая с кожи въевшуюся грязь и пот.

Стоял по пояс в стремнине, остервенело растирая грудь и плечи онемевшими ладонями, сдирая с кожи въевшуюся болотную тину и запах гнили. Ледяная ключевая вода сбивала дыхание, сводила икры, но её журчание, перекатывающееся через гладкие валуны, удивительным образом успокаивало натянутые нервы.

Машинально огляделся. Лиза обосновалась метрах в тридцати ниже по течению. Листва в мае еще не успела набрать густоту, и сквозь переплетение ветвей виднелся её силуэт. Она думала, что надёжно скрыта от посторонних глаз, и торопливо раздевалась. Стянула тяжелую, промокшую гимнастёрку, затем грубые армейские штаны, оставшись в одном исподнем. Мужском, никаких там трусов.

Я замер, боясь пошевелиться, чтобы плеск воды не выдал меня. Я не хотел подглядывать — на войне такие вещи пресекались жестко, — но взгляд сам прикипел к ней. Нельзя? Но меня вели гормоны. И мне даже казалось, что она специально далеко не ушла. Сама виновата?

Нагая она была прекрасна! Весеннее, бледное солнце скользнуло по изгибам её стройного, подтянутого тела, по рассыпавшимся по спине тяжелым мокрым волосам. В ней не было ничего от того сурового, колючего командира, к которому мы привыкли. Только редкая, хрупкая, пронзительно живая естественная красота. От этого контраста грязи, крови, постоянной смерти вокруг — и этого теплого живого тела перехватило дух.

И вдруг Лиза, словно кожей почувствовав чужой взгляд, резко обернулась, прикрывая грудь руками. Наши взгляды скрестились сквозь ветви всего на долю секунды.

Меня словно ошпарило кипятком. От стыда и внезапно нахлынувшего, неуместного сейчас жара я резко шагнул вперед, прямо на глубину, и с головой ушел в ледяной поток, чтобы сбить это дикое наваждение. Мальчишка… я дал ему волю. Так я свой поступок хотел оправдать.

Холод ударил по вискам, вышиб остатки воздуха из легких, но моментально прочистил мозги. Когда я, отфыркиваясь, вынырнул на поверхность, на берегу Лизы уже не было. Только тревожно покачивались тонкие ветки ольхи.

Выбравшись на каменистый берег, я насухо растерся жесткой портянкой, стуча зубами от бьющего озноба. Влажную, грязную гимнастёрку и галифе туго скрутил и сунул в вещмешок. Натянул гражданское.

Лиза ждала меня у тропы. На ней было простое, выцветшее ситцевое платье, на плечи накинут темный шерстяной платок. Мокрая коса тяжело переброшена на грудь. Выглядела она сейчас как обычная деревенская девчонка, если бы не глаза. Она смотрела на меня исподлобья, сердито, с затаенным вызовом, но не проронила ни слова. Мы лишь тяжело переглянулись — и она резко отвернулась, первой шагнув в сторону опушки. Я молча двинулся следом.

Сборы были короткими. Перекинули через плечо сумки, перебросились парой фраз, и двинулись. Четыре часа пути, лесом, в обход открытых мест. В основном молчали. Только сапоги чавкали по сырому мху да изредка перекликались птицы. Гром бежал строго рядом со мной, то и дело поглядывая на меня и как бы спрашивая, все ли правильно он делает.

Подходили мы с предельной осторожностью. Парней решили оставить в лесу, примерно в пятнадцати минутах ходьбы от околицы. Место для лежки выбрали надежное — густой, почти непролазный еловый молодняк, плотной стеной скрывавший их от любых случайных глаз. Приказали сидеть тихо и ждать, пока мы с Лизой сходим на разведку.

Пес, умная псина, сразу почуяв, что его с собой не берут, только тяжело, по-человечьи вздохнул и послушно лег мордой на лапы рядом с Максимкой. Лиза была абсолютно права: заявляться в оккупированную деревню с крупной собакой — верный способ привлечь беду. В селах собаки нынче стали редкостью, немцы да полицаи их первыми перебили, чтобы по ночам не брехали на патрули.

Двинулись вдвоем. Вскоре темный лес начал редеть, сменяясь кустарником. К крайним избам мы подошли со стороны давно заброшенного, покосившегося гумна. В нос тут же ударил тяжелый, тягучий запах застарелой печной гари, прелой прошлогодней соломы и какой-то неистребимой сырости.

Перед нами, как на ладони, раскинулась улица. Почерневшие от времени и дождей соломенные крыши изб, густо заросшие высокой крапивой и лебедой дворы, брошенные, так и не распаханные по весне огороды. Лишь над парой кирпичных труб сиротливо вились редкие, едва заметные сизые дымки. Вокруг стояла гнетущая, мертвая тишина. Смотрели на дорогу слепые, крест-накрест заклеенные бумагой или забитые досками окна. Глубокая колея размытой весенней распутицей дороги давно заросла травой. Сорок второй год. Оккупация вытянула из этой земли все соки, выпила саму жизнь.

Мы с Лизой молча переглянулись. Синхронным движением проверили оружие — пистолеты надежно сидели за пазухой, готовые к мгновенному бою. Стараясь держаться ровно, без суеты, вышли из-за гумна и шагнули на тропу.

Я шел первым, цепко сканируя взглядом каждый двор и подворотню, Лиза двигалась чуть позади, грамотно страхуя спину. Деревня казалась абсолютно вымершей. Такая вязкая, настороженная тишина бывает лишь там, где люди разучились громко говорить и привыкли бояться собственного дыхания. Где при каждом скрипе половицы цепенеют, ожидая стука прикладов в дверь.

— Не нравится мне здесь, — одними губами процедила Лиза, скользя взглядом по крышам.

— Мне тоже, — так же тихо отозвался я. — Глаза в оба.

Миновали три пустых двора. Плетни повалены на дрова, ворота распахнуты настежь. Жизнь тут давно вжалась в землю, ушла в глухое подполье — и в переносном, и в самом прямом смысле.

Остановились у четвертой хаты. Во дворе, прямо среди густых зарослей лебеды, копошилась сгорбленная старуха, повязанная темным, выцветшим платком. Ржавым серпом она методично срезала жесткие стебли сорной травы — видимо, на варево. Услышав шаги, подняла голову. Взглянула на нас равнодушно, без тени страха или удивления, тусклыми, совершенно пустыми глазами. Свои? Чужие? Полицаи? Ей, кажется, было уже всё равно. Опустила голову и продолжила резать траву.

Вдруг скрипнула дверь сеней. Из-за угла показалась женщина лет сорока. Лицо серое, изможденное, на плечах линялая, застиранная кофта, поверх старой юбки повязан латаный передник. В руках она несла надбитое ведро с водой. Заметив чужаков, женщина резко остановилась. Ведро со стуком опустилось на землю, расплескав воду. Ее пальцы судорожно вцепились в края передника. Замерла.

— Вам чего надо? — спросила она негромко, но с явной, колючей враждебностью. В этом вопросе читалась глухая ненависть ко всем незваным гостям — чужакам здесь давно не радовались.

— Нам бы съестного раздобыть, хозяйка, — стараясь говорить мягко, сказал я. — В дорогу. Мы мимо шли.

— Нету ничего! — резко отрезала она, делая шаг назад, ближе к спасительной двери. — Сами лебедой давимся, с голоду пухнем. Идите своей дорогой. До вас приходили, подчистую всё выгребли…

Мы с Лизой переглянулись. Пора было бросать козырь. Я сделал полшага вперед и максимально понизил голос:

— Нам дед Макар наказывал именно сюда зайти. Проведать вас.

Слова сработали. Женщина застыла. В глазах мелькнул испуг, затем зрачки сузились, изучая нас уже совершенно иначе. Старуха, секунду назад казавшаяся полумертвой, вдруг разогнула спину. Бросила серп и с острым, неожиданно ясным интересом уставилась на нас.

Женщина, торопливо перебирая ногами, подошла вплотную к плетню.

— Откуда вы деда знать можете? — выдохнула она почти беззвучно. — Лесные вы, что ли? Эти… партизаны?

Мы с Лизой одновременно, едва заметно кивнули. Взгляд крестьянки метнулся по сторонам. Страх никуда не делся, но теперь в нем появилась выстраданная практичность голодного времени.

— А что дать можете? В обмен на харчи? — так же воровато оглядываясь, спросила она. — Вы не подумайте, но уже были у меня ваши, забрали скотину. Прыйшли палицаи, забрали сабе. А меня детки, унуки.

Тем временем старуха, тяжело опираясь на суковатую клюку, уже шаркала в нашу сторону.

— Оккупационные марки есть, — тихо сказал я, доставая из кармана сложенные бумажки с имперскими орлами.

Женщина недовольно и брезгливо скривила обветренные губы.

— Да на кой ляд мне ваши марки? Бумажки эти пустые. Ничего на них путного не купишь. У нас за них и горсти муки не выменяешь, свои же засмеют. Это в город идти нужно. А куда я? А кому дать, так истратит, да сбрешет, что все дорого.

Но тут из-за спины женщины решительно выдвинулась старуха. Она тяжело дышала, но голос её прозвучал неожиданно твердо, с властной хрипотцой:

— Волька, цыц. Бери, что дают, — требовательно велела бабка, глухо стукнув палкой по утоптанной земле двора. — Слышь, бери, кому говорю! Амелька мне давеча сказывал, они с дочкой на неделе в Лебедевку собираются, на большой базар. Там те германские марки барышникам на керосин обменяют. Аль спички купят, соли достанут. Марки — они у немца тоже деньги. Всё одно в ходу, коль власть такая. Беры.

— Да какие ж это деньги, мати? — отчаянно возмутилась Волька. — Ими разве что печь поутру растапливать!

— А топить найдем чем, — жестко, без эмоций отрезала старуха. — Керосин нужон до зареза. И соли ни крохи нету. Бери, кажу тебе.

Женщина тяжело, надрывно вздохнула, вытерла грязные руки о заношенный передник. Покивала своим мыслям.

— Ладно, — сдалась она. — Есть у нас с десяток яиц да творог. Картошку старую, считай, всю на самогон извели, остатки мелкие, то только самим на еду. Самогон на бумажки ваши не отдам.

— Он нам и даром не нужен, — сухо вставила Лиза, не сводя глаз с улицы. — Только съестное.

— А хлеб? — спросил я, уловив со двора тонкий запах кислого теста.

— Только что испекла, из печи достала, — Волька снова тоскливо вздохнула. — Только если вам ковригу отдам, сами-то что жрать будем?

— Поставишь ещё опару, — непререкаемо заявила старуха. — Со вчерашнего кусок должен остаться. Давай, продавай лесным.

Волька хотела было огрызнуться, но вдруг осеклась. Тревожный, затравленный взгляд метнулся к темным окнам избы.

— Да этот ирод уже всё сожрал… — едва слышно пробормотала она и тут же прикусила губу, словно сболтнула лишнее.

Я мгновенно подобрался. Рука сама скользнула под куртку, к рукояти ТТ. Скосив глаза на окно, я уловил за мутным, засиженным мухами стеклом смутное движение. Кто-то осторожно отодвинул занавеску. Мелькнуло лицо — мужское, заросшее густой щетиной, блеснули белки глаз, обозначились широкие плечи в грязной исподней рубахе. И тут же тень отшатнулась вглубь избы. Я сразу, наметанным глазом определил: мужик. Крепкий. Откуда в этой выморочной деревне, где остались только бабы да старики, взялся здоровый мужик призывного возраста?

— А там у вас кто прячется? — недобро прищурившись, спросил я, кивнув на темное окно.

Женщина обреченно вздохнула, заломила на груди руки, замотала головой. Мол, не спрашивай, идите с Богом.

— И всё же? — настойчиво повторил я.

— Казюк это… — нехотя, со злостью и какой-то бабьей безнадегой выдавила она. — Прицепился к нашему двору, как клещ. Сидит целыми днями на печи, в окошко лупает да самогонку глушит. Никакого толку от него в хозяйстве. Сил моих уже нет никаких это ярмо тянуть.

Мы с Лизой обменялись быстрыми, понимающими взглядами.

— А чей будет этот ваш… клещ Казюк? — спросил я, не сводя жесткого взгляда с окна.

— Да откуда ж я знаю! — в сердцах махнула Волька рукой. — Приблудился с лесу ещё прошлой осенью, как фронт откатился. Сказал, что из окружения вышел, что сам из-под самого Могилёва родом. А своих, мол, не нашёл, фронт далеко, так у меня и застрял примаком. Говорит, военный он командир. Военный, а дела мужицкого ни на грош не делает! Дров не наколет. Только жрёт да пьёт. Скажешь ему слово поперек, так он кулаком по столу: «Я за вас, мол, кровь проливал!». А мы сами тут с матерью с голоду пухнем.

Явно же недоговаривала баба. Была у нее симпатия к мужику. Но, возможно, поссорились.

— Окруженец, значит? Дезертир? — холодно уточнила Лиза. — И партизаны знают о нем?

— Он самый, — кивнула женщина, утирая набежавшую слезу. — Все… забирайте. Боле не стану платить за тое, что яго не трогають. Был бы со мной… Бабам деревенским только в подол смотрит, за юбки щупает, а жрёт за троих. Вы бы его… — она вдруг осеклась, испуганно глянула на мою кобуру под пиджаком, побледнела. — Нет, не надо, сами как-нибудь разберёмся. Греха не берите.

— Не бойтесь, хозяйка, — ровным, ледяным тоном сказал я. — Всё будет в порядке. Но поговорить с вашим постояльцем надо обязательно. Провести с ним, так сказать, разъяснительную работу. А ну, пропустите-ка.

Я решительно толкнул скрипучую калитку и шагнул во двор.

— Ой, не надо, миленький, не надо! — отчаянно запричитала Волька, кидаясь следом и хватая меня за рукав. — Он же потом звереет с перепою! Он лютый будет, он нас со свету сживет, когда вы уйдете!.. И вообще забудьте все, что казала. Люб он мне. Все… исправится.

Она осеклась, так и не договорив. В покрасневших глазах плескался самый настоящий, животный страх. Неужто этот трусливый боров с перепою еще и руки на баб распускает? И одновременно она его любит? Вот уж права народная мудрость, что любовь зла, полюбишь и козла.

— Не бойтесь, — твердо, с нажимом сказал я. — Всё будет хорошо.

Я мягко, но непреклонно высвободил свой рукав из ее цепких пальцев и шагнул к крыльцу. За спиной услышал, как Волька тяжело, обреченно вздохнула, а бабка снова запричитала, глухо стукая клюкой. Лиза бесшумно скользнула следом.

— Я один зайду, — бросил я ей через плечо. — Сам разберусь.

— Тут постою, — коротко кивнула она, поправляя выбившуюся из-под платка прядь. В руке ее уже тускло блеснул сталью пистолет. — Подстрахую улицу, если что.

Я рванул на себя тяжелую дверь и перешагнул высокий порог. В нос тут же ударил спертый, густой дух непроветриваемой избы: пахло кислым тестом, мышами, застарелым перегаром и куриным пометом. В полумраке, на широкой русской печи, укрывшись чужим рваным тулупом, лежал мужик. Здоровенный, плечистый. Лицо помятое, одутловатое от долгого пьянства, заросшее грязной щетиной. Глаза мутные со сна, но посмотрели цепко, с подозрением.

Он тяжело приподнялся на локтях, глянул на меня исподлобья.

— Кто такой? — хрипло, набычившись, спросил он.

— Это ты кто такой? — нехорошо усмехнулся я, делая шаг в комнату и не убирая руку от кобуры.

Мужик замялся, сбрасывая тулуп.

— Петром меня величать, — сказал он уже более настороженно, оценивая мою выправку. — Угомонись, парень, свои.

— Казюк тебе больше подходит. Звание какое? — сухо бросил я.

— Тебе-то на что? — снова огрызнулся он, тяжело спускаясь с печи на пол, но вдруг приосанился и с пьяной гордостью добавил: — Я старший сержант. Командир отделения. Орден имею, между прочим!

Но под моим ледяным взглядом он вдруг резко замолчал. Глаза его забегали по сторонам.

— Свои так не сидят, — процедил я, с презрением оглядывая его грязную исподнюю рубаху. — По чужим хатам, за бабьими юбками не прячутся. Что ж ты, командир, у этих несчастных баб на шее уселся? Последний кусок у них изо рта рвешь, пока другие воюют?

— А я свое уж отвоевал! — зло буркнул он. — Хватит с меня. Насмотрелся я этой бойни по самое горло. Проваливай, хлопец, подобру-поздорову, не трожь меня. А то, не ровен час, самому не поздоровится!

— И как тебе только не стыдно, — я шагнул еще ближе, глядя ему прямо в бегающие глаза. — Ты — солдат Красной Армии. Командир. Орденоносец. А теперь во что превратился? В ничтожество. В труса. Отсиживаешься, как крыса в подполе, пока товарищи гибнут. Совесть по ночам не грызет?

— А не грызет! И не трус я! — взвился он, багровея и сжимая кулаки. — Я… я из котла выходил, всех своих потерял! Никого не предал! Никого не сдал!

— А в партизаны почему не пошел? — припечатал я. — Ты присягу давал Родину защищать. В лесу полно окруженцев. И они воюют. А ты бабу объедаешь да труса празднуешь. За бабьи юбки спрятался.

— Заткнись, щенок! — истошно заорал он и вдруг резко, по-медвежьи, бросился на меня.

Я ждал именно этого. Легко ушел с линии атаки, пропуская мимо себя его тяжелую, неповоротливую тушу, и со всей силы, с разворота корпуса, врезал ему в челюсть. Коротко, жестко, от плеча. Голова Казюка мотнулась, он тяжело пошатнулся, но на ногах устоял. Здоровый, черт.

Я не дал ему опомниться. Добавил еще раз. Снизу в бороду. И с левой прямо в нос. Он громко выматерился, схватился за лицо, зажимая нос, сквозь пальцы хлынула кровь.

— Еще добавить? — холодно спросил я, занося кулак для контрольного удара.

— Хватит… — прохрипел он, испуганно отшатываясь к печи и вытирая кровь рукавом. — Хватит.

— Слушай сюда, ничтожество, — я брезгливо опустил руку. — Жалкое ты подобие солдата. Сиди здесь, на своей печи, недолго тебе сидеть осталось… Но если я только узнаю, что ты хоть пальцем тронул этих женщин или кого из местных… А я вернусь через пару дней и проверю, можешь не сомневаться. И тогда разговор будет совсем другой. В расход пущу, без трибунала. Понял меня?

Он затравленно молчал, отводя глаза в пол.

— Я спросил: понял⁈ — рявкнул я.

— Понял… — едва слышно выдавил он.

— Смотри у меня.

Я резко развернулся и вышел в сени. В голове уже зрел план: как вернемся к своим, обязательно доложу о нем командиру. Пусть наши разбираются. С собой его тащить сейчас резону нет. А вот партизаны придут, мобилизуют силой, сделают еще пару физических внушений. Заставят воевать — отлично, смоет позор кровью. А если упрется рогом — шлепнут в ближайшем овраге по законам военного времени. Не жалко. Лишь бы баб не терроризировал.

Вышел во двор.

Лиза стояла у крыльца. По ее мрачному, удовлетворенному взгляду я понял, что она слышала каждое слово.

Волька замерла у плетня, вжав голову в плечи. Она смотрела на меня со смесью ужаса и робкой, отчаянной надежды.

— Всё, хозяйка, — выдохнул я, поправляя пиджак. — Не будет он вас больше трогать. А в скором времени и вовсе исчезнет, забудете, как звать. Так что там с едой? Меняемся?

Она вдруг суетливо, с облегчением закивала:

— Сейчас, сейчас, ребятушки! Ой, спасибо… Сейчас всё вынесу, погодите!

— Расстрелять, — прошипела Лиза.

— Не нужно… Пока не нужно. Нужно командиру рассказать. И ты понимаешь, что это такое дело, что весь отряд замешан. За него же брали с баб своего рода налог. Рассориться со всеми? Пусть командир такие решения принимает.

В этот самый миг со стороны соседских дворов взметнулась пыль. Из-за угла выскочила босоногая девчонка лет десяти. Перепуганная, она подлетела к забору:

— Тёть Воля! Бабушка! Там с тракта полицаи едут! На подводах!

Женщина в ужасе охнула, закрыв рот руками:

— Матерь Божья… Бегом! Домой! Прятаться!

— Твою дивизию… еще этого не хватало, — сказал я.

Москва, Лубянская площадь

17 мая 1942 года

Кабинет наркома внутренних дел на втором этаже большого здания на Лубянке встретил вошедшего Павла Судоплатова тяжёлым, спёртым воздухом. Лаврентий Павлович Берия работал, как и Хозяин, по ночам. Не любил этого делать, но Сам приучил многих решать вопросы после полуночи. Вот только не получалось окончательно перестроить свой организм на утренний и дневной сон.

Зелёное сукно длинного стола для совещаний было завалено папками, пепельница полна окурками папирос «Герцеговина Флор» и «Казбек».

Берия сидел за приставным столиком, протирая стёклышки своего знаменитого пенсне кусочком замши. Близорукие, слегка навыкате глаза смотрели устало, но цепко. Даже Судоплатову, человеку, который и при Гитлере не подал бы вида, что волнуется, было не по себе. Берия не перенял знаменитого «тигриного» взгляда Хозяина, но был из тех, кто умел смотреть почти как ОН.

— Проходи, Павел Анатольевич. Присаживайся, — голос наркома был тихим, с лёгким, едва уловимым мингрельским акцентом. Он надел пенсне и похлопал ладонью по картонной папке с грифом «Совершенно секретно». — Я внимательно прочитал материалы операции «Стриж». И у меня возникли вопросы.

Судоплатов сел на стул с высокой спинкой, положив руки на колени. Он ждал этого вызова. И был вовлечён в операцию от начала до её завершения.

— Радисты группы «Стриж» передали, а потом и документы доставили, что немцы стягивают к Ржевскому выступу элитные части и готовят весенний бросок на Москву, — Берия открыл папку. — Более того, сообщают о скором подвозе на передовую складов с химическим оружием. Баллоны с зарином или ипритом. Чтобы вытравить наши узлы обороны и открыть дорогу танкам. В Генштабе от этих радиограмм у некоторых товарищей уже волосы на голове шевелятся.

Берия замолчал, пронзительно глядя на начальника Четвёртого управления НКВД. А вот Судоплатову было не совсем понятно, зачем показывать ТАКИЕ важные документы Генштабу. Ожидалось, что Сам… товарищ Сталин заинтересуется операцией. Всё больше руководитель страны вникал в суть даже, казалось, не самых важных операций.

— Всё так. Но к рапорту, товарищ нарком, приколота аналитическая записка, — спокойно ответил Судоплатов. — Я счёл необходимым довести её до вашего сведения без купюр. Уже психологический подтекст у неё странный.

— Записка твоего старшего лейтенанта госбезопасности? — Берия извлёк листок, отпечатанный на машинке.

— Нет, товарищ нарком. Снайпера, по второй специальности радиста, Елизаветы Сабуровой.

— Вот как? — оживился Берия. — Красивая хоть? Радистка?

— Боевой товарищ и подчинённая, товарищ нарком, взята в группу скорее для оперативной работы. Внешность соответствует тому, чтобы иметь возможность отвлечь немцев, — отрапортовал Судоплатов.

— Отвлечь и возлечь? — не унимался Берия.

Глава 4-го отделения НКВД промолчал. Да, и такое тоже. Если нужно добыть информацию, то все средства хороши. И Елизавета была подготовлена к такой работе. Грубо, словно бы предательство моральным принципам? Нет. Суровая реальность. И оперативник должен быть готов и к подобному.

— Всё… пусть так. Но что она пишет? Ты проанализировал?

— А вот мне не понять окончательно. Вот твой сержант Сабурова пишет, что всё это — радиоигра абвера. Масштабная, качественная дезинформация, призванная заставить Ставку Верховного Главнокомандования стянуть последние резервы в мясорубку подо Ржев.

— Так и есть.

— Обоснуй, Павел Анатольевич. Только без фантазий. У нас за дезинформацию расстреливают, а за игнорирование угрозы применения газов — выкапывают и повторно расстреливают. Откуда такая уверенность?

Судоплатов подался вперед.

— Никакой уверенности, Лаврентий Павлович. Но тут чистая механика радиоразведки и логистики. Во-первых, группа старшего лейтенанта Резникова выходила в эфир из одного и того же квадрата под Бобруйском на протяжении двух недель. По сорок минут!

— И что? — спросил Берия, хотя прекрасно понимал, куда клонит Судоплатов.

Между тем Павел Анатольевич приводил не самый железный аргумент. Можно допустить, что немцы плохо сработали.

— Не нужно приписывать врагу исключительные способности. Пусть они проморгали группу. Не может быть?

— Может. Но немецкая служба радиоперехвата «Функабвер» ранее работала как часы, — жёстко произнес Судоплатов. — Их пеленгаторы засекают работу передатчика за три-пять минут. После этого в квадрат выезжают зондеркоманды с ближними пеленгаторами. «Стрижей» должны были накрыть ещё две недели назад. Но им дают работать. Дают передавать панические сводки о тысячах баллонов с газом.

Берия задумчиво постучал карандашом по столу. Логика была железной. Абвер не стал бы терпеть советскую рацию у себя в тылу просто так.

— Допустим. Их «ведут». Что ещё?

— Второе, — Судоплатов открыл свою папку. — Наш человек проанализировал железнодорожные накладные, которые партизанам удалось добыть при налёте на станцию Орша. И сопоставил их с донесениями агентуры из Польши.

— И к какому выводу он пришёл?

— К Ржевскому выступу немцы гонят эшелоны с маршевым пополнением, с артиллерией. Создают видимость ударного кулака. А вот эшелоны с мостовыми парками, понтонами, тяжелой строительной техникой и, главное, наливные составы с горючим — все они на узловых станциях уходят южнее. На Курск, Харьков и в сторону Донбасса.

Берия нахмурился.

— Мостовые парки и горючее…

— Именно, Лаврентий Павлович. Моторы танков не заправишь пехотинцами. Там, где концентрируют понтоны и топливо — там и будут наступать. Сабурова считает, что Москву немцам брать сейчас не с руки. Гитлеру нужна нефть. Кавказская нефть. Иначе Рейх встанет. Поэтому удар будет на Юге, к Волге и Кавказу, а газы под Ржевом — это жупел. Страшилка, чтобы приковать наши сибирские дивизии к столице.

— Шени деда ватире [груз. твою мать], — выругался Берия.

Он поднялся. Прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. В его голове с бешеной скоростью вращались шестерёнки. Сталин ждал удара на Москву. Все ждали удара на Москву. Возражать Вождю было опасно. А вот от юга ждали продвижения советских войск. Удар под Харьковом был призван сломить германца, а тут… сами немцы уже рассчитали, что в контрударе смогут выйти к Волге и к бакинской нефти.

И тогда, действительно, всё. Нет нефти, сколько танков ни построй, они остаются грудой металла, так и о всей иной технике можно говорить. Это поражение. И вопрос времени, когда немецкий сапог будет топтать Красную площадь.

Но Берия был прагматиком. Если они сейчас сожгут резервы подо Ржевом, а немцы прорвут Южный фронт, где степи идеальны для танковых клиньев Клейста и Гота…

— Товарищ нарком внутренних дел, есть все основания так думать. В записке приведены примеры, и потом говорил о том связной, который доставил документы, что немцы словно опекали остатки группы. Да и осталась только одна — сержант Сабурова. Ей помогал какой-то парень из местных. Наверное, партизан.

— Что за баба у тебя там воюет? Валькирия! Понимаю я… Не дурак. У нас слишком много войск у Ржевского выступа. А вот если немцы ударят южнее Харькова… Но я тут не стратег.

Он снял трубку аппарата ВЧ-связи.

— Соедините с Александром Михайловичем Василевским.

На том конце сняли трубку почти мгновенно.

— Слушаю, — раздался тихий, интеллигентный голос начальника Генерального штаба генерал-лейтенанта Василевского.

— Доброй ночи, Александр Михайлович. Не спите? Сможете сейчас подъехать ко мне на Лубянку? Да, вопрос не терпит отлагательств. Есть новые вводные по центральному направлению.

Тридцать минут спустя в кабинет вошёл Александр Михайлович Василевский. Генерал выглядел осунувшимся, но военная выправка, доставшаяся ещё от императорской армии, никуда не делась.

Берия лично налил ему крепкого чая в подстаканнике.

— Ознакомьтесь, Александр Михайлович.

Василевский долго и внимательно читал доклад Судоплатова и аналитическую записку. Он не перебивал, лишь водил пальцем по строчкам, иногда возвращаясь назад. Наконец, он отложил листы, достал из кармана кителя платок и промокнул лоб.

— Это писал очень въедливый штабист, Лаврентий Павлович, — медленно произнёс Василевский. — И должен признать, он рассуждает не как диверсант, а как стратег. Кто это?

— Баба! — усмехнулся Берия. — Ты не хочешь к себе в Генштаб бабу?

— Благодарю, но откажусь.

— От бабы?

— От ещё одного командира в Генштабе.

— Но будет тут… Сам знаешь, что Хозяин не любит неподготовленные доклады и сомнения. Нам нужно с тобой ему докладывать. Уже завтра, — Берия посмотрел на огромные часы у стены. — Уже сегодня.

Генерал подошёл к огромной карте европейской части СССР, висевшей на стене, и привычно взял указку.

— Посмотрите на конфигурацию фронта. Ржевский выступ висит над Москвой как кинжал. Это гипнотизирует. Мы видим его, Товарищ Сталин видит его. Но посмотрите на юг. Харьков, Донбасс… Если немец ударит здесь, — указка скользнула по направлению к Дону, — то по степям их моторизованные корпуса выйдут к Волге за месяц.

— Вы согласны с выводами нашего аналитика по поводу дезинформации абвера? — уточнил Берия. — Она женщина. И она в тылу у немцев.

— Не мне решать, товарищ нарком, где игра, а где верные сведения.

Василевский тяжело вздохнул.

— Газы — это психологический террор. Если бы они хотели применить химию, они бы не везли баллоны под Ржев, где весенняя распутица и ветра часто дуют в западном направлении, прямо на их же окопы. А вот пропускная способность железных дорог на южном направлении… Я на днях смотрел сводки авиаразведки. На узловых станциях в районе Гомеля и Брянска скопление немецких паровозов увеличено втрое. Они перешивают колею под свой стандарт на юг, а не на восток.

Василевский посмотрел на Берию и Судоплатова.

— Ваша записка, Лаврентий Павлович, ложится на мои собственные опасения. Товарищ Сталин настаивает на упреждающем ударе под Харьковом и концентрации резервов у Москвы. Если мы бросим туда свежие армии, а Гальдер и фон Бок ударят на юге… мы получим катастрофу похуже минской и киевской.

— Что предлагаешь, Александр Михайлович? Панику разводишь мне тут! — прищурился Берия.

Василевский дёрнулся — такое обвинение прозвучало расстрельное — но взял себя в руки.

— Я не смогу полностью отговорить Ставку от переброски части сил под Ржев, — покачал головой Василевский. — Но, основываясь на ваших данных о радиоигре абвера, я завтра же на докладе у Верховного обосную необходимость не вводить в бой стратегические резервы Ставки. Сибирские дивизии и новые танковые корпуса мы оставим во втором эшелоне. И начнём скрытно усиливать Брянский и Юго-Западный фронты противотанковой артиллерией. Если немец ударит на Кавказ, мы встретим его бронебойным огнём, а не голой степью.

— Не понравится Хозяину, что от Москвы придётся отвести часть артиллерии… — сказал Берия, потом усмехнулся. — Ты погляди, шельма, что пишет!

Он взял записку, принесённую Судоплатовым.

— Предварительно укрепить подступы на Сталинград и на Грозненском направлении. Вот курва… стратег… Если так каждая девка будет указывать…

— Вот только, Лаврентий Павлович, а что там сказано из того, чего не может быть?

— Того… где игра, а где и нет… не понять до конца, — Берия устало выдохнул, развалился в своём кресле. — Садись, будем общую линию выдавать. Потом ещё Семёну Будённому позвоню, спросим и его.

— Да, нужно…

— Добро, — кивнул Берия. Он посмотрел на Судоплатова. — Папку «Стрижей» закрыть. Радиоигру поддерживать, пусть думают, что мы заглотили наживку про газы. А твоему… твоей, Павел Анатольевич, объяви благодарность. С занесением. Голова у неё работает правильно. Без паники, по цифрам. Как и должно быть в нашем ведомстве. Но пусть проверят. Через партизан, ещё через кого. Группу ещё одну зашли. Проверить нужно!

Рогачевский район

17 мая 1942 года

— Быстрее, Христа ради, быстрее! — в панике зашипела Волька, метнувшись вглубь избы.

Мы влетели в дом. Казюк тупо сидел на лавке, всё ещё зажимая разбитый нос грязной тряпицей. Но стоило ему услышать страшное слово «полицаи», как хмель с него слетел разом. Он подскочил, словно ошпаренный.

— Чего? Полицаи⁈ Ты чего, дура-баба, раньше не сказала? — его налитые кровью глаза выкатились из орбит. Он затравленно заметался по тесной избе, косясь на меня.

— Прут сюда, наверняка прямо к нашему двору! — крикнула женщина, бросаясь к громоздкому комоду. — Помогай, ирод!

Страх придал Казюку сил. С надсадным скрежетом они вдвоем отволокли тяжеленный дубовый комод от стены, отбросили в сторону заношенный домотканый половик. Я сразу увидел то, что искали — квадратный срез люка в подпол, искусно замаскированный под половицы.

— Знай, хозяйка, что у меня граната. Если что, так взорву. Сами убьемся, но дом твой сожжем… И партизаны знают, у кого мы. Товарищи отомстят, — сказал я.

— Да не пужай ты меня и без того ноги не держать, — приговаривала хозяйка.

Мы с Лизой тем временем рванули на себя скрипучую деревянную кровать, освобождая проход.

Казюк дрожащими пальцами подцепил потайную железную скобу и с натугой потянул вверх. Крышка поддалась с глухим скрипом, из ямы пахнуло затхлым холодом.

— Бегом, бегом, — сипло, сбиваясь с дыхания, забормотал окруженец. Он первым скользнул в чёрный провал, торопливо нащупывая ногами ступени крутой приставной лестницы.

— Давай, — коротко кивнул я, подталкивая Лизу к спуску.

Волька снова прильнула к засиженному мухами окну, едва отодвинув край занавески.

— К калитке подошли… — выдохнула она побелевшими губами. В её голосе бился неподдельный ужас.

— Хозяйка, закрывай нас и встречай гостей! Ни пуха! — воскликнул я и торопливо спустился последним, потянув за собой тяжелую ляду.

Сверху тут же затопали — Вольга суетливо задвигала половик, с натугой толкая обратно на люк кровать и комод.

В схроне царила кромешная, густая тьма. Сразу обдало могильной сыростью. Пахло мокрой землей, терпким духом квашеной капусты и… свежим коровьим навозом.

Внезапно щелкнуло колёсико — Казюк чиркнул зажигалкой. Слабый огонёк вырвал из мрака земляные своды, полки с кринками. Не так и бедно живет Вольга.

— Гаси огонь, — прошипел я.

Огонёк погас. Мы замерли. Повисла вязкая, звенящая в ушах тишина. Секунды растянулись в бесконечность. В подвале отчетливо раздавалось наше прерывистое дыхание. Лиза прижималась ко мне, чтобы, наверное, не прижиматься к Казюку. И это было единственная отрада и приятность во всей ситуации.

В темноте мне не было видно, но почти уверен, что она смотрела мне в глаза, туда, где они должны быть. И я так же. Искра пробежала между нами? А, нет! Это опять чиркнул зажигалкой Казюк, но огонь не высек.

— Я прирежу тебя, тварь, — прошипел я.

Вдруг прямо над головой хлопнула входная дверь избы.

— Ой, гости дорогие, здрасьте, входите-входите! — фальшиво, с надрывом зачастила наверху Волька, стараясь перекричать собственный страх. В ответ раздался грубый говор. Слов пока было не разобрать, но над нами громыхнули кованые сапоги. Несколько пар тяжелых ног шли вразвалочку, по-хозяйски. Доски потолка угрожающе прогнулись и скрипнули. Тонкой струйкой мне на плечо посыпалась сухая земля. Полицаи топтались прямо над нашими головами, в полуметре.

Я превратился в слух. Набатом в висках отдавался только бешеный стук моего собственного сердца. В непроглядной тьме Лиза крепко вцепилась в мое предплечье. Моя же правая рука уже намертво легла на ребристую рукоять ТТ. Если найдут люк — живыми мы не сдадимся.

Наверху с грохотом отодвинули лавки, звякнула посуда. Кто-то с присвистом сплюнул, смачно чиркнул спичкой. Сквозь щели в половицах в подпол потянуло едким, кислым дымом самосадки.

— Давай сюда самогон на стол, хозяйка! — сквозь доски прорвался сиплый, властный голос.

В ответ полилась быстрая, причитающая речь Вольки. Слов было не разобрать, но интонация — виноватая, заискивающая, плакучая.

— Сидеть некогда, лясы точить! — рявкнул другой полицай, злой и нетерпеливый. С силой ударил кулаком по столу. — Давай пойло, какое есть! Не ври баба, мы знаем, что гонишь. Или хочешь, чтоб мы сами сейчас шмон навели и всю хату перевернули⁈

Наверху испуганно загремело стекло. Булькнула жидкость. Волька отдала им заветную бутыль. Лишь бы эти упыри не начали обыск и поскорее убрались со двора. Полицаи, по всей видимости, забрали добычу, тяжело зашуршали амуницией, поднимаясь.

— Ну, бывай, тетка. Смотри у нас, — лениво бросил первый. — Тут спрашивали пра детей, рослых, гадов шастнадцать. Выйдут из леса, сразу к нам кого посылай.

— Спасибо, что уважила власть, — хохотнул другой.

— Усе поняла, хлопцы, прыйдуть дети, вас покличу, — приговаривала хозяйка.

Громко хлопнула дверь избы. Шаги спустились с крыльца и стали удаляться. После повисла спасительная тишина.

Мы сидели во мраке, стараясь даже дышать через раз. Я напряженно вслушивался: скрипнет ли калитка, не надумали ли полицаи вернуться для внезапного обыска? Тишина. Только сухая труха чуть сыпалась с досок над головой.

Снова щелкнуло колесико. Казюк не выдержал тьмы и чиркнул зажигалкой. На секунду неверный язычок пламени выхватил из мрака его лицо. Глаза окруженца были безумными, навыкате, с полопавшимися красными прожилками. Он застыл, глядя перед собой в одну точку, словно там было его спасение.

Казюк погасил спасительный огонек. Нас снова накрыла густая, удушливая тьма.

Время под землей тянулось мучительно долго. Казалось, прошла целая вечность, хотя на самом деле минут десять, от силы пятнадцать. Наконец, прямо над нами раздался глухой шорох: это Волька, надрываясь, оттаскивала комод и кровать, освобождая потайной люк.

В глаза ударил тусклый дневной свет.

— Убрались со двора, слава те Господи, — донесся сверху глухой, дрожащий голос женщины. — Вылазьте.

Не успел я опомниться, как Казюк рванулся к выходу, по-бабьи отпихнув нас с Лизой плечом от скрипучей лестницы. Выскочил наверх, жадно хватая ртом воздух. За ним, держа оружие наготове, поднялись мы.

Волька стояла посреди избы, бледная как мел. Её руки всё еще тряслись, но на уставшем лице уже проступало несказанное облегчение.

— Быстрее, ребятушки, уходите быстрее, пока не вернулись, — заторопилась она, указывая на стол. — Вот, я вам в узел собрала.

На столе лежал скрученный рушник. Внутри угадывались округлые бока яиц, плотный ком творога, торчала тяжелая краюха вчерашнего ржаного хлеба да пара маринованных огурцов. Скудно, но по нынешним временам — целое богатство. Всё, что удалось утаить от полицаев.

— Забирайте и идите лесом, от греха, — выдохнула она.

— Сколько с нас? — спросил я, доставая из кармана пачку оккупационных рейхсмарок. — И мы забираем все же Казюка.

— Что? — удивился он.

Но мой кулак уже летел ему в скулу. Туша откормленного быка-осеменителя рухнула.

Рогачевский район

17 мая 1942 года

Удар удался. Казюк рухнул на пол и глухо застонал, прижимая ладони к разбитой морде, ибо лицом эту наглую физиономию я не назову. Я навис над ним, не оставляя пространства для маневра.

— Поднимайся, падаль, — бросил я, не повышая голоса, но так, чтобы пробрало. — Идёшь с нами. Хватит тут отсиживаться.

Он жалобно всхлипнул, пошевелился, попытался встать. Глянул на меня снизу вверх — в глазах читалось понимание, что выбора у него нет. Кое-как поднялся, пошатнулся, но на ногах устоял.

— Собирайся, — коротко велел я.

Волька вдруг истошно запричитала:

— Ой, не забирайте! Ой, куда ж вы его⁈ Ой, горе мне, горюшко… И на што я вам всё рассказала-то⁈ Все! Забудьте все… Я ж баба-дура, тольки што проучить и думала.

— Угомонитесь, — жестко оборвал я. — Все воюют. И ему нечего за бабьими юбками отсиживаться. Он преступник!

Я вытащил из кармана пачку оккупационных марок. И всё, что у меня было, сунул Вольге прямо в руки. Она взяла машинально, пальцы её дрожали, а сама продолжала выть, утирая слезы грязным передником.

— Забери ты свои бумажки… ой, не надо мне ничего, заберите, Христа ради…

— Заткнись, дура! — рявкнула бабка, кряхтя вылезая из-за печки и цепко выхватывая у Вольки марки. — Нашто врешь? Нашто ревёшь, оглашенная? Наконец-то избавишься от этого дармоеда. Давно пора было гнать! А тое, что цицки мнет, так дурное это. Еще Василь твой вернется, вот проучит дуру.

— Мати, да как же я… да он же…

— А ну цыц, сказала! — старуха с силой стукнула клюкой об пол.

— Казюка забирают! — вдруг донесся с улицы отчаянный, пронзительный женский крик.

Вой Вольки явно привлёк внимание соседок. Снаружи послышался гомон, и через несколько секунд у калитки замаячили фигуры. Мы с Лизой тревожно переглянулись.

Я выглянул в окно: к дому целенаправленно шли бабы. Одна — разъярённая, с вилами наперевес; другая — напуганная до полусмерти, на ходу торопливо крестится; третья плачет навзрыд, размазывая слезы рукавом телогрейки. А четвёртая стоит у плетня молча, намертво вцепившись в жердь, и только глаза у неё горят таким лютым огнём, будто я у неё последнего, единственного сына на убой увожу.

— Это что ещё за бабий бунт? — процедил я сквозь зубы.

Я решительно направился к двери, грубо подталкивая в спину растерянного Казюка.

— Вперед! Пошел! — скомандовала Лиза.

Она была такой решительной, вновь являя иную свою ипостась.

Волька бросилась за мной, мертвой хваткой вцепилась в рукав, снова заголосила, но я мягко, однако непреклонно отстранил её и вышел на крыльцо. Бабы во дворе угрожающе замерли.

Та, что была с вилами, воинственно вскинула своё орудие.

— Не пущаю! — заорала она дурным голосом. — Не пущаю! Оставьте яго! Он мой! Я ж умру без яго!

Она кинулась было к Казюку на грудь, но я резко перехватил её за плечо, не давая сделать и шагу. Вырвал вилы из женских рук и отшвырнул их в заросли лебеды.

— Стоять! — рявкнул я так, что у самого в ушах зазвенело. — Не лезьте, бабоньки. Не ваше это дело. По домам, все, живо! И так крику на всю деревню подняли — не ровён час, полицаи услышат, вернутся. Тогда точно всем здесь достанется!

— Как это не наше⁈ — взвилась другая, невысокая, грудастая. — Кто нас защитит⁈ Кто прокормит-то в зиму⁈

— Он⁈ — я зло усмехнулся и брезгливо кивнул в сторону сеней, где мялся перепуганный «герой-любовник» Казюк. — Он вас, что ли, прокормит? Да он вас только обжирать по печкам и может. Отставить, я сказал! Его место на поле боя!

— А ты кто такий вообще, хлопец желторотый⁈ — заверещала третья, самая бойкая, стиснув кулаки и явно готовясь лезть в драку, защищая свое женское счастье. — По какому праву последнего мужика со двора сводишь⁈ Да нам хоть поглазеть на яго. Никому не отдавали, а тут выискалися! По какому праву, а⁈

— По праву того, — процедил я, не повышая голоса, но так, что каждое слово свинцом врезалось в повисшую тишину, — что я воюю, а он здесь по теплым углам отсиживается. В лесу наши люди гибнут, а он тут самогонку глушит. Поняли меня?

— Пока советская власть и сам товарищ Сталин призывают рабоче-крестьянский народ… — завела вдруг шарманку Лиза.

Ох, и прокаченная же она идеологией. Не замечал ранее. А тут прям как по писанному.

— Немца погнали бы раньше, если бы не такие вот… Дезертиры и трусы… — продолжала Лиза.

При этом такой диссонанс… Она, такая миленькая, нежная в этом платье, девчонка, что только что пришла с танцев и такая политпропаганда. Но в целом-то она права, по сути.

Но бабы не унимались, где там. Рассудок у них сейчас отключился напрочь. Одна истошно рыдала, другая завывала дурным голосом, третья, самая оголтелая, снова подобрала вилы и теперь угрожающе трясла ими.

Я бросил быстрый взгляд на Лизу. Выдохлась. Говорят, что говорить, не ящики ворочать, но и это тоже энергозатратное занятие. Теперь она молчала. Лицо её окаменело, а рука плотно легла на кобуру, и этот жест был красноречивее любых уговоров.

Казюк, почуяв за своей спиной поддержку этого стихийного бабьего батальона, вдруг осмелел. Заупрямился, как племенной бык, попятился обратно в спасительный полумрак сеней. Волька тут же бросилась к нему, повисла на шее, прикрывая собой.

— Не пойду я никуда! — нагло заявил он, крепко прижав к себе рыдающую Вольку. — Уходите подобру-поздорову! Сами видите, нужен я тут. Бабы без меня пропадут, с голодухи перемрут. А вы — чужаки! Приперлись и свои порядки тут устанавливаете!

Женщины, воодушевленные его речью, взвились и начали вопить пуще прежнего, надвигаясь на крыльцо.

— А ну молчать! — рявкнул я во всю глотку, резко разворачиваясь к Казюку. — Выходи. Мы уходим. Либо сам пойдёшь своими ногами, либо потащим волоком. Выбирай.

Я демонстративно выхватил пистолет.

Деревенский ловелас побледнел. Его бегающий взгляд метнулся на своих защитниц, потом на ствол в моей руке, затем на холодное лицо Лизы. До него явно доходило, что шутки кончились. Но сдаваться он, к моему удивлению, не собирался. Страх перед фронтом и лесом оказался сильнее страха перед нами.

— Ну попробуйте… потащите, — вдруг криво усмехнулся он. И в этой жалкой, перекошенной усмешке было столько тупой наглости, что у меня рефлекторно сжались кулаки. — Не иду я с вами! — выкрикнул он.

Неужели этот идиот и впрямь решил, что кучка орущих крестьянок способна остановить нас и заставить передумать? Я шагнул через порог. Волька испуганно вжалась в него, пытаясь заслонить собой, но я грубо, не церемонясь, отодвинул её в сторону, мертвой хваткой вцепился в воротник Казюка и рывком вытянул его на себя.

В этот момент толпа во дворе окончательно озверела. С вилами, ухватами, увесистыми поленьями и просто сжатыми кулаками бабы, словно фурии, бросились на крыльцо.

Но тут в дело вступила Лиза. В одно неуловимое движение она выхватила свой ТТ и направила его прямо в лица наступающих.

— Три шага назад, — ледяным тоном, чеканя каждый слог, скомандовала она. — Иначе стреляю на поражение.

Напор мгновенно иссяк. Бабы как по команде замерли. Кто-то продолжал тихо, на одной ноте выть, кто-то пытался ещё что-то возразить, но голос от страха пропал. Остались только судорожные вздохи и бессильная женская злоба. Они попятились.

Лиза медленно перевела ствол на сопротивляющегося Казюка. Звонко и зловеще щелкнул взводимый курок. В этот момент она перестала быть просто партизанкой. Её голос стал чужим, металлическим, властным.

— Я приказываю тебе следовать за мной. Должность и звание не называю, но власть имею. Выполняй.

Казюк тяжело задышал. Он поднял на девушку глаза, налитые тупой злобой и какой-то дикой, нечеловеческой обидой.

— Нет, — ответил он неожиданно тихо, но с обреченной твердостью. — Не пойду. И вы меня не заставите. Пугаете пулями? Да пожалуйста. Но живым я отсюда в лес не уйду. Хватит мне за этот… как там полицейские говорили… Во! За жидо-большевизм кровь проливать не стану! Хватит!

Лиза не дрогнула. Дуло пистолета уставилось прямо в переносицу дезертира.

— По законам военного времени, — всё так же ровно и бесстрастно произнесла она, — дезертирство и саботаж в боевой обстановке караются расстрелом на месте. Приговор приводится в исполнение.

Она не стала ждать ответа. Не пыталась больше спорить или брать на испуг. Просто хладнокровно нажала на спусковой крючок. Раздался один сухой, оглушительный хлопок. Казюк даже не успел вскрикнуть — в его лбу появилась аккуратная темная точка, и он рухнул навзничь, как подкошенный сноп.

В ушах зазвенело от выстрела, и лишь секунду спустя до окаменевших женщин окончательно дошло, что сейчас произошло на их глазах.

Волька в немом ужасе зажала рот ладонями. Сдавленно пискнув, она рухнула на еще вздрагивающее тело, обхватила его и мелко затряслась в истерике. Бабы позади неё дружно взвыли, заголосили на разные лады, кинулись было к крыльцу, но ни одна из них так и не посмела приблизиться к нам ни на шаг. Страх перед оружием оказался сильнее горя.

— Можете теперь похоронить своего ненаглядного дезертира, — с ледяным спокойствием бросила Лиза, методично возвращая дымящийся пистолет в кобуру. И тут же, не меняя тона, скомандовала мне: — Уходим. И поскорее.

Мы подхватили мешок с собранными харчами и торопливо зашагали со двора прочь, оставив за спиной причитающих баб, в одночасье лишившихся своего жалкого, суррогатного женского счастья.

Да, я понимал: тяжело им. Война, одиночество, постоянный, выматывающий душу страх. Но Казюк — не мужчина, не защитник и не добытчик. Он был трусом, обузой и потенциальным предателем.

И… это же законы войны. Иначе не победить. Мы всё сделали правильно. Не ровен час, его бы всё равно обнаружили. Не мы — так полицаи во время облавы. И тогда за укрывательство здорового мужика призывного возраста всю эту захудалую деревеньку каратели спалили бы к чертям собачьим. Вместе с плачущей Волькой, её ворчливой бабкой, соседскими детьми и стариками. Таковы были реалии.

Мы шли молча, стараясь держать высокий темп. Лес стоял серый, хмурый и неприветливый. Голые ветки цеплялись за одежду, под сапогами тяжело чавкала раскисшая сырая земля. Я нёс увесистый мешок с провизией, Лиза шла на шаг впереди, мрачная, постоянно поглядывая по сторонам и прислушиваясь. Напряжение после всего случившегося всё ещё густым облаком витало в воздухе.

— Ты как? — спросил я, наконец, прерывая гнетущую тишину.

— Всё в порядке, — ровно ответила она, не оборачиваясь. — Поделом этому Казюку. Сколько я таких видела… Он же при первой возможности побежал бы к полицаям. И его приняли бы. Но удобно же баб мять и жрать от пуза. Не человек это. А когда он еще и власть хаять стал…

Она говорила. Чувствовала, что есть в этом поступке небольшая, но червоточинка, которая кусает совесть.

— Поделом, — согласился я. — Нечего тебе сокрушаться.

Лиза сбавила шаг, тяжело выдохнула и с какой-то брезгливой усталостью произнесла:

— Не понимаю я этих баб. Нашли из-за кого слезы лить и под пули лезть. Дуры непролазные.

Помолчав, она поправила платок на плече и добавила, заметно ускоряя шаг:

— Надо быстрее отсюда убираться. Если полицаи слышали выстрел, скоро нагрянут проверять. А эти идиотки деревенские, обозлившиеся, запросто могут нас выдать из мести за своего козла.

Какое-то время мы снова шли в полном молчании, слушая лишь хруст веток да собственное дыхание. Потом я спросил как бы невзначай, глядя ей в спину:

— Лиза… А ведь товарищ Белый тебя вызывал не только для того, чтобы официально командиром нашей группы назначить. Верно? Есть что-то ещё.

Девушка резко остановилась. Нахмурившись, она подозрительно взглянула на меня, сощурила темные глаза — будто взвешивала: можно мне доверять или нет.

— Какой же ты прозорливый, Степан, — в её голосе скользнула то ли неохотная похвала, то ли попытка уколоть. — Не твоего ума.

— И всё же. Я должен знать, к чему готовиться. И к чему готовить группу, — не отступал я, глядя ей прямо в глаза. — С нами люди. И у меня есть цель.

Она остановилась и посмотрела на меня таким жестким взглядом, что похолодеть можно. Вот только с этой девушкой мне все равно было тепло.

— Я командир группы!

— Да. Ты. И не нужно сжигать меня такими красивыми глазами.

Она смутилась. А я добился того, чего хотел. Девушка в ней все же есть, не в меньшей степени, чем боец.

— Лиза, не нужно нам идти на дело вслепую. Я же не дурак, понимаю, что командир отряда просто так не согласился бы отпустить нас ради личной операции по вызволению детей. Когда я сидел у него в землянке, связной принес ему какую-то записку. Белый тогда сильно изменился в лице. И вот я думаю — в ней-то всё и дело. В ней цена нашей отлучки.

Лиза поджала губы. Помедлила пару секунд, принимая решение, и наконец кивнула:

— Ладно. Уже, наверное, и время, чтобы сказать. Белый поставил задачу взять пленного. Из немцев, причем рангом повыше. Центр срочно требует свежие разведданные по нашему квадрату.

— Понятно, почему он разрешил разведку. От чего сразу не сказала? — нахмурился я.

— Не хотела будоражить раньше времени. Точнее, парней не хотела лишний раз тревожить, им и так досталось. В любом случае, мы пока действуем вслепую. Нужно оценить обстановку. Но…

Она огляделась по сторонам и, понизив голос, продолжила:

— Есть у меня оперативная разнарядка. Прошли сведения, что послезавтра вечером немецкая штабная машина с офицерским составом будет возвращаться с крупного совещания из Бобруйска в гарнизон Красного Берега. Наш план такой: сначала скрытно подходим, разведываем позиции и систему постов вокруг Красного Берега. Затем ложимся у трассы и ждем эту машину. Будем брать «языка».

— Ясно, — медленно кивнул я. — Вот теперь всё встало на свои места.

Условия сделки были прозрачны. Но в ту же секунду в моей голове начал стремительно вырисовываться новый, дерзкий план: как именно использовать этого недобитого немецкого офицера, когда мы возьмем его тепленьким, чтобы с его помощью вытащить детей из лагеря.

— Это всё? — прищурившись, спросил я.

Лиза нахмурилась и медленно покачала головой:

— Нет, не всё. Белый хочет, чтобы мы ещё скрытно разведали пути подхода к железной дороге. На подходе к Жлобину, юго-западнее Красного Берега.

Дополнительных пояснений не требовалось. Я и так прекрасно всё понял: если по железнодорожной ветке пойдет важный немецкий эшелон с техникой, боеприпасами или живой силой, партизанам понадобится удобное и проверенное место, чтобы пустить его под откос.

Сведения о патрулях, постах и расписании действительно бесценны. Но в душу тут же липкой змеей закралась другая мысль — а как же дети? Собираются ли в отряде вообще выделять силы на их спасение? Или вызволение ребят из лагеря — это лишь удобный предлог, крючок для меня, а главная и единственная цель Белого — это пленный офицер и подготовка масштабной диверсии?

Мысли путались, вызывая глухую злость, но я усилием воли заставил себя успокоиться и отогнал их прочь. Будем решать проблемы по мере их поступления. Я своего в любом случае добьюсь.

Мы вернулись к месту, где нас ждали ребята. Алесь, Мартын и Максимка сидели на корточках под раскидистой елью. Гром тут же радостно бросился ко мне, негромко заскулил и ткнулся мокрым кожаным носом в подставленную ладонь. Алесь быстро поднялся, тревожно глянув на нас:

— Выстрел слышали, — сказал он, нервно теребя ремешок винтовки. — Что там было?

— Дезертир, — коротко, словно отрубив, бросила Лиза.

Она обвела всех таким тяжелым, свинцовым взглядом, что расспрашивать о подробностях ни у кого не хватило духу. Хотя по их вытянувшимся лицам было ясно: узнать хочется. Но Лиза не добавила больше ни единого слова, только кивнула в сторону чащи:

— Идём. Нам до Красного Берега ещё топать и топать. Времени в обрез.

Первые несколько километров мы шли в очень быстром темпе, почти на грани бега, всерьез опасаясь, что выстрел мог привлечь внимание и нас уже преследуют полицаи. Лес стоял хмурый, настороженный. Каждый хруст сухой ветки под сапогом заставлял вздрагивать и инстинктивно перехватывать оружие. Небо над головой стремительно затягивало серым, и, кажется, намечался затяжной дождь.

Но постепенно, когда мы окончательно убедились, что погони нет и мы оторвались на безопасное расстояние, шаг сбавился. Гром носился вокруг нас челноком: забегал далеко вперёд, возвращался, снова тыкался носом в мою руку и бесшумной тенью растворялся в кустах. Удивительно, но пёс не лаял, вообще вёл себя на редкость тихо — будто на уровне инстинктов понимал, что шуметь нельзя.

Алесь и Максимка ушли чуть вперёд, задавая ритм ходьбы. Мартын шагал позади них, вполголоса переговариваясь с собакой:

— Ты это, брат, давай тихо, — шептал мальчишка, когда пес особенно рьяно крутилась у его ног. — Не мельтеши. Наши вон ушли, догонять надо. Эх, не поймёшь тебя, языка-то у тебя нет…

Гром, словно поняв, что речь идёт именно о нём, вильнул хвостом и послушно пристроился к ноге Мартына.

Я намеренно сбавил шаг, Лиза как-то невольно тоже подстроилась под моей темп. Ребята ушли метров на двадцать вперёд. Мы остались вдвоём, мерно шагая по мягкому, пружинящему мху. Погода окончательно испортилась: редкие золотые пятна солнца, пробивавшиеся сквозь кроны, померкли, и сверху начал накрапывать мелкий, противный дождик.

— Послушай… Как так вышло, — спросил я, разрывая затянувшееся молчание, — что такая девчонка, как ты, вообще оказалась в стрелках? Да еще и в диверсантах?

Лиза сначала не ответила, только зябко пожала плечами.

— Да так, — буркнула она, глядя себе под ноги. — Всё как у всех.

— Прямо-таки как у всех? — недоверчиво усмехнулся я, пытаясь её разговорить.

— Союз обществ друзей обороны. Я в нем состояла. Еще была в обществе друзей радио, — неохотно, но уже чуть подробнее пояснила девушка. — Еще до войны прошла нормативы на значок «Ворошиловского стрелка». Получалось лучше, чем у парней. Потом направили на курсы метких стрелков полугодичные. Ну а когда всё началось… призвали, отобрали в спецгруппу, подготовили и забросили сюда. Вот и всё.

— Что-то такое я и предполагал, — кивнул я. — Не каждый же день встречаешь девушку, которая хладнокровно людей кладет да белку в глаз бьёт. И всё же, откуда изначально такие суровые интересы? Обычно у девчонок в твоем возрасте что на уме? Танцы, кино, кружки кройки и шитья, кавалеры… А тут — винтовки, стрельба, радио?

Она снова замолчала. Шагала, сосредоточенно глядя перед собой, и я уже подумал, что ответа не будет. Но потом она всё-таки заговорила — сначала нехотя, подбирая отрывистые фразы, а затем её голос зазвучал всё более ровно, спокойно и неожиданно искренне.

— Отец кадровый военный был, полковник, — тихо начала она. — Погиб в сорок первом под Белостоком, в самые первые дни. Я ведь до войны в институте училась, на филфаке, мечтала переводчиком стать… Не доучилась. Но стрелять меня именно отец научил. Ещё в детстве. «Дочка, — говорил мне отец, — всегда должна уметь сама за себя постоять».

Она грустно, едва заметно улыбнулась своим воспоминаниям.

— Потом… — Лиза тяжело вздохнула и на какое-то время замолчала, глядя на мокрый мох. — Потом началась война. Сначала забрали на сборы, там быстро разглядели результаты и отправили в снайперскую школу. А когда в штабе узнали, что я языки знаю, предложили перевестись в разведку. Немецкий у меня еще со школы хороший был, оставалось только военную науку подтянуть. Ну а потом… группу собрали и забросили сюда, за линию фронта.

— А мать? — осторожно спросил я, боясь спугнуть эту внезапную откровенность. — Может, сестренки, братья есть?

— Мама с младшим братом в Ленинграде остались, — её голос предательски дрогнул. — Я ничего о них не знаю. Давно вестей нет. Письма пишу при любой возможности, но ответа всё нет и нет. Может, живы ещё, может…

Она не договорила, судорожно сглотнув.

Какое-то время мы снова шли молча, дождь накрапывал все сильнее, заставляя нас кутаться. Я всё думал, стоит ли расспрашивать дальше, лезть в командирские тайны, но всё же решился.

— Лиз… А что там Центру так срочно нужно? От пленного?

Она отрицательно мотнула головой, бросила короткий оценивающий взгляд на спины ушедших далеко вперед ребят, а затем понизила голос почти до шепота:

— Прошла агентурная информация, что в Красном Береге в ближайшие дни будет лечиться кто-то из очень высоких чинов вермахта. Мол, специально свезут туда раненых офицеров обновить кровь… генералов, может, даже полковников из генштаба. Если это действительно так, то риск соваться к гарнизону будет полностью оправдан. Можно накрыть важных. Но для начала нам нужен кто-то помельче оттуда. «Язык». Без стопроцентного подтверждения Белый людей под пули не пошлет. Может, удастся выведать график их прибытия.

От этих слов — «обновить кровь» — у меня по спине пробежал ледяной, колючий холодок. Разрозненные куски головоломки вдруг со страшным щелчком встали на свои места. Я предельно ясно, с пугающей отчетливостью понял, зачем в Красном Береге немцы держат столько малолетних детей. Зачем Белый так легко согласился отпустить нас.

Фашистская верхушка едет туда лечиться, в прямом смысле слова выкачивая жизнь из наших детей. И командование отряда, судя по всему, воспринимает это просто как тактическую приманку для устранения генералов.

Солнце уже стремительно клонилось к закату. Лес вокруг становился гуще, темнее, приобретая зловещие очертания. Дождь накрапывал всё сильнее, холодные капли забирались за воротник. Ветви над головой смыкались плотным навесом, пропуская всё меньше тусклого света.

— Надо останавливаться на ночлег, — поежившись, прервала мои мрачные мысли Лиза. — Завтра нам спать точно не придётся. Если повезёт, к глубокой ночи будем на подступах к Красному Берегу.

— Добро, — глухо отозвался я. — Давай искать место.

Мы прибавили шагу, вскоре догнав остальных. Нашли более-менее сухое углубление под корнями поваленной ветром исполинской ели, укрывшее нас от дождя. Быстро разложились, постелили лапник и тесно улеглись, прижимаясь друг к другу, чтобы сохранить тепло. Гром, почуяв, что на сегодня марш-бросок окончен, по-хозяйски пристроился рядом со мной и тяжело, с присвистом задышал.

Вокруг шумел ночной лес. Звуки усиливающегося ливня сливались с гулом ветра, остервенело рвущего листву и раскачивающего тяжелые ветви. Завтра нас ждали новые испытания, кровь и смерть. Но это — завтра. А сегодня — только короткий, тревожный сон под еловыми лапами, ноющая усталость в мышцах и тяжелые мысли о том, что мы вообще делаем. И о детях, которых, кажется, никто в этом проклятом лесу не собирается спасать. Кроме нас.

Лес между Рогачевым и Жлобиным

18 мая 1942 года

Утром нас разбудил пронизывающий до костей холод. Дождь, мучивший нас всю ночь, наконец-то кончился, но старый хвойный лес продолжал тяжело и глухо дышать сыростью. В предрассветном сумраке то и дело раздавался гулкий звук: это с набухших веток срывались тяжелые капли, шлепаясь в лужи и разбрызгивая черную грязь.

Мы сидели под еловыми лапами, сбившись в тесный круг, инстинктивно пытаясь согреться таким образом и делили то, что нам с Лизой удалось добыть в ночной деревне.

— Ого… — тихо протянул Алесь. Его озябшие пальцы бережно, почти благоговейно разворачивали холщовую тряпицу, в которой лежала увесистая краюха ржаного хлеба. От нее даже сейчас, на холоде, едва уловимо пахло печью. — Да вы там неплохо так разжились.

— Бабы шибко добрые попались, — криво усмехнулся я, принимаясь ломать упругий мякиш на равные куски.

— Ага, и выстрел мы слышали. Гостеприимные…

Повисла короткая пауза. Я спиной чувствовал тяжелые взгляды. Никто из ребят так и не решился расспрашивать в лоб, чем на самом деле закончилась наша вылазка и чего стоил этот хлеб. Любопытство жгло их изнутри, это читалось по глазам, но удобного случая для расспросов пока не подвернулось, а лезть с допросами сейчас было не ко времени.

Тем временем Алесь аккуратно выудил из глубины сидора ком творога, плотно замотанный в марлю, остаток пожелтевшего сала и с пяток куриных яиц. Яйца, конечно, по уму надо было бы сварить вкрутую, чтобы не побились по дороге. Но в такую сырость костёр без дыма не развести, да и времени с ним возиться не оставалось. Поэтому творог единогласно решили приберечь на потом, затолкав поглубже, а яйца просто пробили ножами и выпили сырыми.

Грома тоже не обделили. Я отрезал сала и отломил приличную горбушку хлеба. Пёс лязгнул зубами, перехватывая угощение прямо на лету, и проглотил всё, почти не жуя, торопливо облизнувшись. Вообще, Гром и без того был парнем самостоятельным. Умел кормиться сам: ловил зазевавшихся мышей-полёвок в траве, разорял низкие птичьи гнёзда, рыл лапами землю, выискивая жирных личинок. В лесу этот товарищ не пропадёт. Но и от человеческой еды, тем более от сала, он не отказывался.

— Сегодня, если пойдем без происшествий, к ночи будем у Красного Берега, — глухо сказала Лиза, с трудом прожевывая плотный хлеб. Она стряхнула крошки с колен и посмотрела на меня. — Но у нас висит ещё одно задание. Нужно проверить подступы к железной дороге.

— Придётся сделать приличный крюк, — хмуро заметил я, прикидывая в уме карту и заболоченные участки.

— Да, — кивнула Лиза, соглашаясь. — Потеряем часа два-три ходу, зато не придётся возвращаться в этот квадрат на обратном пути. Лучше сделать всё за один раз.

— Максимка, — подал голос Алесь, поворачиваясь к нашему проводнику, — сколько сейчас до окраины?

Парнишка прищурился, вглядываясь в серую чащу, будто пытаясь измерить расстояние взглядом.

— Часов семь. Это если по светлому и без остановок, — серьезно ответил он.

Лиза на секунду задумалась, коротко кивнула своим мыслям и скомандовала, поднимаясь с земли:

— Заканчиваем привал. Выступаем. А то пролежать так можно тут и неделю.

Сборы заняли меньше минуты. Привычные, отработанные до автоматизма движения. Я поднялся, стряхнул с одежды налипшую хвою и перекинул через плечо тяжелый ремень автомата.

Гром уже крутился у ног: шерсть на загривке влажная, уши торчком, весь напружиненный, готовый рвануть вперед.

Я наклонился к нему, положил ладонь на жесткую голову.

— Рядом, — велел я одними губами. И добавил жестче: — И тихо мне.

— Да куда ему тебя понять? — усмехнулся Алесь. — Ты с ним как с человеком, ей-богу.

— А вот и не правда, — Максим встал на защиту животины. — Все он понимает. Мудрый пес. Я знаю таких. У меня… у нас был Царь, так звали собаку. Умный… говорили, что умнее последнего царя был.

— Ну это не мудрено… — усмехнулся я.

Вот такая вот политическая дискуссия. Я не стал защищать последнего царя. Нечего в группе подозрение получить.

Пёс коротко вильнул хвостом — понял, не дурак, и не царь.

Мы двинулись в сырой, неприветливый лес.

Земля после затяжного ночного ливня раскисла, превратившись в скользкое месиво. Ноги тяжело вязли в пожухлой прошлогодней листве, каждый шаг давался с усилием. Мокрые, тяжелые ветки кустарника норовили хлестнуть по лицу. Шли, растянувшись цепочкой и жестко соблюдая дистанцию в пять-шесть шагов на случай внезапного обстрела. Впереди, вглядываясь в тропу, шел Максимка.

Он был предельно серьезным. Но видно, что знал, куда ведет. Иногда закатывал глаза, словно бы вспоминая, но неизменно тот час улыбался и уверенно шагал дальше.

За ним плавно ступал Алесь, потом Лиза, следом я, а замыкающим поставили Мартына.

Я заметил в нем неладное не сразу. Сначала, когда мы перебирались через поваленную сосну, подумал — показалось. Но чем дальше мы углублялись в чащу, тем очевиднее становилась картина: Мартын отстаёт.

Не сильно, на какие-то полшага, но регулярно, ломая общий ритм. Я присмотрелся к нему. Так и есть. Прихрамывает, стервец. Старается не подавать виду, стискивает зубы, переносит весь вес на здоровую ногу. Наступит на корень, плечи вздрогнут, лицо скривится, но молчит, как партизан на допросе. Вот же зараза! Герой хренов, так же всю группу подставить можно!

Я резко остановился.

— Стойте, — бросил я негромко, но властно, вскинув вверх сжатый кулак.

Группа мгновенно замерла. Ни звука, только тяжелое дыхание да шелест капель. Лиза резко обернулась, её рука инстинктивно легла на рукоять, брови непонимающе вскинулись — враг? Я отрицательно мотнул головой, успокаивая её, и кивнул в сторону замыкающего.

— Мартын, а ну-ка подойди.

Он зашаркал, заметно припадая на ногу. Поймав мой жесткий взгляд, тут же стушевался, плечи поникли. Явно же уже нутром почуял, что сейчас будет жесткий разнос. Я шагнул к нему вплотную.

— Давай-ка, боец. Показывай ногу.

— Да всё нормально, — буркнул он, отводя глаза в сторону. — Оступился просто, ерунда…

— Показывай, я сказал, — металл в моем голосе не оставлял места для споров.

Повисла тяжелая тишина. Мартын помялся, затравленно косясь на нас исподлобья. Он понимал, что задерживает всех, но гордость не давала сдаться легко. Наконец, он обреченно и тяжело вздохнул, упер автомат в мокрый мох, присел на корточки и, кривясь от боли, начал медленно задирать грязную, намокшую штанину.

Я тихо, сквозь зубы, выругался:

— Ну вот какого лешего, Мартын⁈ Я же спрашивал тебя, я же просил проверить твою ногу Марысю. Или она баба-дура и зря начмед?

— Чего это она дура… и не дура вовсе, — бормотал он.

Картина была дрянная. Нога не просто воспалилась — она горела. Вокруг старой, наспех наложенной повязки кожа вздулась багровым венчиком, лоснясь от отека.

Я не удержался и жестко, без церемоний надавил пальцем чуть выше отёка. Мартын судорожно втянул воздух, зашипел сквозь сжатые зубы и рефлекторно дёрнул ногой.

— Как ты вообще шёл? — негромко спросил я, чувствуя, как внутри закипает глухое бешенство. Пальцы сами собой сжались в кулаки. Как же хотелось отвесить ему тяжелую, звонкую оплеуху прямо сейчас, чтобы выбить эту дурь из головы.

— Я думал, пройдёт… — виновато и жалко пробубнил он, уставившись в раскисшую землю. — Она же почти и не болела. Я не хромал, отек прошел… почти.

— Пройдёт, сука… — зло, с издевкой усмехнулся я. — В могиле всё у всех проходит. И очень быстро.

Лиза шагнула ближе. Её лицо превратилось в непроницаемую маску, брови сурово сошлись на переносице:

— В лагере не говорил? Тебя врач перед выходом не осматривала? Мне Марыся соврала?

— Говорил, — едва слышно ответил Мартын, всё так же не смея поднять глаз. — Марыська сказала, что рана чистая, заживёт. Со временем…

— Марыська, значит, осматривала, — протянул я, чувствуя подвох. — И ничего вот этого не увидела? Где-то ты сильно недоговариваешь, товарищ.

Мартын мрачно замолчал. Желваки нервно заиграли на его худом лице. Было видно, как в нём борются стыд и упрямство. Наконец он рвано выдохнул:

— Я Нину уговорил, — буркнул он, сдаваясь. — Она уже попросила Марыську не докладывать. Я ведь нужен здесь! Я был уверен, что справлюсь. Нога почти не болела, и пухнуть перестала. В общем… поверила Марыська Нине на слово, не стала разматывать.

— И ты решил, что раз она поверила, то можно рисковать всей группой? — голос Лизы прозвенел сталью, став внезапно тихим и страшным. — Из-за твоих амбиций мы все можем лечь в этом лесу. И Нинка молодец…

Я нехорошо посмотрел, покачал головой:

— Нина в тебе увидела защитника. А ты взял и использовал ее. Вот вся твоя любовь.

— Я не думал, что от дождя, из-за этой грязи вот так… увязну… и так разнесет… И с чего вообще… это любовь-не любовь, — набычился он. — И Нина не виновата.

— Не думал он, не виновата, — резко перебил я. — И что нам теперь с тобой делать?

Я круто развернулся и отошёл на несколько шагов в сторону. Нужно было остыть.

А ведь я был абсолютно спокоен: раз Марыська дала добро, значит, порядок. Я ж его специально послал, проверить. Но этот герой, мать его за ногу, решил поиграть в партизанскую романтику, хоть бы на секунду мозги включил. Разведчик хренов.

Лиза неслышно подошла сзади.

— Дальше он не пройдёт, — сказала она ровным, лишенным эмоций тоном. — В лучшем случае мы из-за него критически замедлимся и сорвем график. В худшем — в самый неподходящий момент при огневом контакте он нас подведёт.

— Знаю, — глухо кивнул я. — Но не пускать же ему пулю в лоб и не бросать одного в таком состоянии.

Лиза промолчала. Я скосил на неё глаза: губы упрямо сжаты, во взгляде — холодный расчет. Я прекрасно понимал, что в критической ситуации она бы без малейших угрызений совести оставила его здесь. Он солгал, подставил под удар операцию, и по законам военного времени его жизнь сейчас стоила меньше, чем пыж для патрона. Но я знал, что до крайностей доводить нельзя — это убьёт дух в остальных.

— Сделаем так, — я повернулся обратно к группе. — Доковыляем как-нибудь до железной дороги. Оборудуем ему лежку в кустарнике и оставим там. Пусть сидит в кустах, да в траве молодой, рыла не кажет, а считает эшелоны. Направление, тип груза, интервалы, охранение. Так и пользу реальную принесёт, и мы время на разведку железки не потеряем.

— А если немцы патрулем пойдут? — вскинулся Мартын. Глаза его расширились от внезапного испуга. — Я там сам буду? С одной ногой?

— Не сам, — я отрицательно качнул головой. — Вон, Грома с тобой оставим. Он за версту чужака чует, предупредит заранее. Успеешь уйти глубже в зелёнку. Да и чего им ходить? Они все по самой железке ездить станут.

Мартын скривил кислую мину, с тоской посмотрев на невозмутимого пса. Но, быстро осознав, что других вариантов ему не предложат, обреченно закивал.

Лиза обдумывала план несколько секунд, взвешивая все «за» и «против», затем коротко кивнула.

— Да, рабочая идея, — она перевела тяжелый, суровый взгляд на Мартына. — Считай это шансом искупить вину. Не подведёшь? Сможешь выполнить наблюдение?

— Смогу. Не подведу, командир, — сглотнув, уверенно ответил он.

— Ладно, — отрезала она. — Тогда живей. Нужно перевязать ногу, стянуть сустав, иначе через пару километров придется тащить тебя на своем горбу.

— Давай ногу, — велел я, перехватывая у Мартына серый брезентовый квадратик индивидуального пакета. Разорвал зубами суровую нить, развернул бинт.

Мартын покорно вытянул ногу, виновато и преданно поглядывая на меня снизу вверх. Я не церемонился: туго, в натяг, замотал голень восьмёркой, жестко фиксируя голеностоп, чтобы хоть как-то снять нагрузку с воспаленных связок. Парень бледнел, но терпел молча.

Тем временем Алесь, не говоря ни слова, скрылся в ближайших зарослях и вернулся с ровной, крепкой жердиной. Быстро прикинув длину, он ловко обтесал её ножом под рост Мартына. На верхний конец, который пойдет под мышку, он плотно намотал запасную портянку, чтобы дерево не скользило и не стирало одежду. А затем обмотал толстым слоем тряпья и нижний, упирающийся в землю конец. Чтобы костыль не оставлял на влажной почве глубоких, приметных круглых вмятин, выдающих раненого.

— На, держи. Пробуй идти, — сказал я, завязывая узел на бинте.

Мартын оперся на самодельный костыль, крякнул от усилия и сделал несколько шагов. С опорой дело пошло явно лучше, хотя заметная прихрамывающая походка никуда не делась.

— Пойдёт, — резюмировал я, закидывая автомат на плечо. — Как-то теперь да доковыляет. Двинули.

Мы продолжили путь. Скорость заметно упала. Мартын то и дело спотыкался, тяжело опираясь на свой импровизированный костыль, останавливался и переводил дух. Лиза нервно поглядывала на вышедшее из-за рваных туч солнце, прикидывая в уме график. Я понимал, мы теряем драгоценные часы, но выбора не было.

К закату мы добрались до нужного квадрата. Железнодорожная насыпь возвышалась метрах в двухстах, поросшая кустарником и молодыми берёзками. Рядом темнел глубокий овраг, заваленный буреломом, с густым ельником на пологих склонах. Место глухое, немцы сюда не сунутся: слишком далеко от станций, да и проверять здесь нечего. Идеальная лёжка.

— Оборудуем здесь, — негромко сказал я, указав на удобную выемку под корнями.

Мы быстро подготовили место, откуда сквозь ветви отлично просматривался участок путей. Сверху и с боков закидали яму свежим лапником — теперь не заметить ни с дороги, ни с воздуха. Внутри получилось сухо, можно было сидеть, лежать и вытянуть больную ногу.

— Слушай сюда, — сказал я Мартыну, пока он мостился на хвойной подстилке. — Твоя задача — эшелоны. В какую сторону идут, сколько вагонов, с каким интервалом. Записывай всё. — Я сунул ему огрызок карандаша и сложенный вчетверо клочок бумаги. — Особо отмечай, если пойдут платформы с техникой или цистерны. Увидишь что-то необычное — запоминай.

— А ночью как считать? — с сомнением спросил Мартын. — Темно же.

— По звуку и силуэтам. Сначала услышишь гул — засекай время. Если паровоз тяжело пыхтит и лязгает буферами, значит, идёт гружёный — технику везёт или боеприпасы. Если катится тихо, накатом — порожняк. Длину состава прикидывай по времени: сколько минут вагоны мимо тянутся. Они тут скорость сбрасывают, считай, что уже к Жлобину подъезжают.

Я на секунду задумался, вспоминая повадки немецких составов.

— Ещё важное: если пойдёт санитарный поезд — запомни, на нём кресты рисуют. В темноте их не разглядишь, но по звуку отличишь — такие составы идут медленнее, осторожнее, у них остановок больше. Цистерны — это горючее, их считай поштучно. Если платформы с пушками или танками — тем более. Понял?

— Понял, — кивнул Мартын, пряча бумагу за пазуху. — А если их подряд много пойдёт, запутаюсь?

— Не запутаешься. Ставь крестики или палочки. Лучше лишний раз чиркнуть, чем потом сидеть гадать.

Я обернулся к собаке:

— Гром. Остаёшься с ним. Сидеть. Охранять.

Пёс тяжело вздохнул, будто понимая скуку предстоящего задания, лизнул мою ладонь и покорно улёгся у ног Мартына. Я посмотрел в глаза собакину. Поистине мудрое создание. Повезло нам с ним, однако.

— Ну, бывайте, — я поправил ремень автомата.

Мартын растерянно уставился на меня. На мгновение маска упрямства спала, и он напряжённо спросил:

— Стёп… вы же не бросите? Не оставите меня здесь?

— Ну ты и дурак, Мартын, — осуждающе, но без злобы покачал я головой. — Мы своих не бросаем. Пора бы уже уяснить. Сделаем дело и на обратном пути заберём. Жди.

Мартын судорожно сглотнул, понятливо кивнул и с какой-то грустной благодарностью опустил руку на холку Грома.

Мы выбрались из оврага. Лиза окинула взглядом стремительно темнеющее небо, на котором проступали первые бледные звёзды.

— Идём. Ночь коротка, а дел много.

Мы бесшумно шагнули в лес, оставив Мартына и Грома в сырой тишине оврага. До Красного Берега оставалось часа два-три быстрого хода. И мы не мешкали.

Остановились мы только тогда, когда до цели оставалось с полкилометра. Ближе подходить было нельзя. Велик риск нарваться на внешние патрули.

Территория объекта угадывалась впереди по редким огням, тусклому желтоватому свечению над крышами и смутным, угловатым силуэтам сторожевых вышек на фоне ночного неба. Там, за полем и редкой полосой кустарника, начиналась запретная зона. Пулемёты на вышках, прожектора, патрули. Кроме того, подходы к периметру немцы наверняка щедро засеяли минами. Соваться туда в лоб было самоубийством. Дальше нужно было действовать ювелирно.

Ж лобин ский район

19 мая 1942 года

— Здесь, — одними губами шепнул я Лизе.

Она коротко кивнула, внимательно оглядываясь. Я тоже присмотрелся, прочесывая взглядом кромку леса. Взгляд выцепил старую сосну. Она стояла на пригорке, чуть поодаль от основной опушки — огромная, густая, раскидистая. Тяжелые хвойные лапы спускались почти до самой земли, надежно скрывая ствол от посторонних глаз.

— Нужен наблюдательный пункт, — едва слышно произнесла Лиза. — Сосна вон та, высокая. С неё должно быть видно весь лагерь поверх заграждений.

— Сильно броская она, уже потому, что самая высокая. Цепляет глаз. Лучше вон ту, — я указал на другое дерево в метрах ста. — оно поменьше, но достаточно… И не тропа, но проход к ней есть, как раз для отхода подойдет.

Лиза бросила оценивающий взгляд на дерево, потом на Максимку. Тот уже успел залечь в высокую мокрую траву и, казалось, вообще не дышал, слившись с землей — его туда пускать нельзя. Перевела взгляд на Алеся — под его габаритами ветви непременно затрещат на всю округу.

— Я полезу, — сказал я, отсекая её сомнения.

— Только осторожно. Без самодеятельности, — шепнула она.

— Да куда мне, — сказал я.

Группа бесшумно рассредоточилась, занимая круговую оборону. Максимка забился под узловатые корни старой берёзы, присыпав себя хвоей — только блеск глаз выдавал его присутствие в темноте. Алесь тяжело залёг за валуном, аккуратно пристроив ствол винтовки на замшелый камень и направив его в сторону лагеря. Лиза растворилась в кустах лещины, откуда контролировала и опушку, и подходы к нашему пригорку.

Убедившись, что все на позициях, я тенью скользнул к сосне. Закинул автомат за спину, поправил ремень, чтобы не брякнул о ствол, закинул бинокль за пазуху и ухватился за нижнюю ветку.

Лезть наверх вслепую, в сырой темноте — то ещё удовольствие. Кора влажная, скользкая после дождя. Я карабкался медленно, выверяя каждое движение, нащупывая опору ногой прежде, чем перенести вес. Главное было — не стряхнуть лишнюю хвою и не качнуть крону. Липкая сосновая смола приставала к пальцам, смешиваясь с грязью.

На высоте метров семи-восьми ствол раздваивался. Я втиснулся в эту развилку, привалился спиной к шершавому дереву и перевел дух. Густая хвоя плотно укрывала меня со всех сторон. Снизу не разглядеть, сверху — темень. Отличная точка.

Осторожно расстегнув кофр, я достал бинокль. Протер линзы чистым краем исподней рубашки и прижал холодные окуляры к глазам. Покрутил колесико настройки, ловя фокус в свете дальних прожекторов, на всякий случай прикрывая линзы рукой. Хоть и ночь, но даже от света луна стекло может бликовать. Всмотрелся и замер.

То, что выхватила оптика, заставило сердце споткнуться, а потом тяжело и больно удариться о рёбра.

Там, за двойным рядом колючей проволоки, у длинного приземистого барака стояла машина. Крытый грузовик с натянутым брезентом. Борта серые, мрачные, без опознавательных знаков. Солдаты в мышиной форме — эсэсовцы, я отчётливо разглядел сдвоенные молнии на петлицах одного из них — деловито загоняли в кузов детей.

— С хрена ли они тут? — почти одними губами себе сказал я.

Нужно было занять мозг, чтобы меньше поддаваться эмоциям, так как слишком уж…

Это была страшная, противоестественная картина. Дети шли сплошным потоком, понурив бритые головы, едва переставляя тонкие, как спички, ноги. Никто не сопротивлялся. Не было ни детских криков, ни плача, ни попыток вырваться. Только мёртвая, гнетущая тишина покорности, прерываемая лишь сухими, лающими командами конвоиров. Малыши, бледные и измождённые, безвольно карабкались по приставной деревянной лестнице и растворялись в тёмном чреве машины, как бесплотные тени. Они не понимали, что происходит, просто делали с пустыми, усталыми глазами, что им велели.

Я начал считать: десять, пятнадцать, двадцать… потом сбился, почувствовав, как к горлу подкатывает тошнота.

А всего в пятидесяти шагах от этого конвейера творилось другое.

Под натянутым из мешковины навесом, ярко освещенным лампами, стояли сбитые из досок столы. За ними коротали ночь фашистские офицеры. Скорее всего они, так как одеты с больничные пижамы, или в яркие халаты. Но повадки, рядом стоящие солдаты, которые подносили еду, выпивку.

Они чувствовали себя здесь хозяевами мира в абсолютной безопасности. Глубокий тыл, фронт далеко, русские партизаны гниют где-то по болотам. Один и вовсе сидел, как арлекин, в ярких полосатых пижамных штанах, небрежно накинув мундир на плечи. Кто-то расслабленно курил, пуская дым в потолок, кто-то со смехом пил из изящной фарфоровой чашки. Другие прикладывались к рюмкам. Двое оживлённо спорили, размахивая руками. Мля… болеющие. Курортники, чтобы сгнили бы.

А один, молодой, с аккуратной аристократической бородкой, стоял у края навеса. Он неторопливо помешивал ложечкой в стакане, с легким, скучающим любопытством наблюдая за погрузкой детей, будто смотрел на разгрузку угля на товарной станции. Он что-то говорил с предельно умным лицом, кто-то с ним соглашался.

Наверное вот так можно было бы смотреть на то, как грузят… Нет, дети не достойны сравнения с чем-то неприличным. Они достойны быть отомщены. И вот эти суки потом будут рассказывать про то, что советский воин в Германии вел себя неприлично? Выжечь тварей нужно было, если уж око за око. А мы кормили их детей с полковых кухонь.

Я не выдержал. Дыхание перехватило судорогой. Руки предательски задрожали, тяжелый бинокль заходил ходуном, смазывая страшную картинку. Чуть было оптика не дала блик, вовремя прикрыл руками. В ушах зашумела кровь. Я поспешно опустил оптику, зажмурился, пытаясь выдавить из памяти этот кадр, но он намертво выжегся на сетчатке.

Осторожность испарилась. Злоба душила так, что не хватало воздуха. Я буквально сполз по стволу вниз, сдирая кожу на ладонях и не обращая внимания на то, как жесткие ветви хлещут по лицу. Последние два метра я просто спрыгнул на мягкий мох, чудом не подвернув ногу.

Но почему эсэсовцы? Да, там были эти худшие из тварей. Думалось, что для них, безусловно, скотов, подобное — мелочно. Или в госпитале лежат такие чины, что и эсэсовцы им прислуживают?

Тяжело дыша, будто пробежал марш-бросок, я на негнущихся ногах шагнул сквозь кусты к Лизе.

— Мы должны что-то сделать, — выдохнул я шёпотом, но голос предательски сорвался на хрип.

Лиза резко обернулась. Увидев моё перекошенное лицо, она напряглась.

— Что там? — непонимающе уставилась она на меня.

— Они детей грузят… как скот! Как скот, Лиза! На убой… — меня била мелкая дрожь. — Отбить надо, пока не расстреляли. Я пойду один, вы только прикройте.

Я рванулся было вперед, но она жёстко, мертвой хваткой перехватила меня за воротник шинели.

— Стоять, — её голос хлестнул ледяной плетью. — Успокоился.

— Не могу я так это оставить! — глухо прорычал я, чувствуя, как бессильная ярость рвёт грудь на части.

— Ты рехнулся? — она дёрнула меня на себя, заставляя смотреть прямо ей в глаза. — Там рота охраны, Степан. Что ты сделаешь? Что мы сделаем⁈ Четверо против сотни⁈

Я стиснул челюсти так, что заскрипели зубы. В глазах темнело, сердце гулко ухало в ушах от подскочившего адреналина. Мне сейчас было плевать — хоть сотня их там, хоть тысяча…

Увидев мое состояние, Лиза сменила тактику.

— Я знаю, — она отпустила мой воротник и мягко сжала мою ладонь. — Я понимаю тебя. Но мы не можем. И задание сорвём, и детей не спасём. Ляжем здесь все — и никто в штабе даже не узнает, что здесь было. А завтра они следующую партию так же спокойно погрузят. И ещё одну. Ты же не дурак, Стёпа. Ты же это понимаешь.

Я молчал, тяжело дышал. Мои пальцы до побеления сжали её холодную ладонь.

— Понимаешь? — настойчиво повторила она, не разрывая зрительного контакта.

— Понимаю, — с трудом выдавил я. — Я обещал себе.

— Обещал он… — Лиза резко выдернула ладонь из моей хватки.

— Если бы тебя вот так везли, то я не смог стоять и смотреть, рассуждать о понимании. Долг… задание… все понимаю. Но говорю тебе, сержант госбезопасности Сабурова, не оставишь шанса детям, не начнешь думать, или слушать, как можно и детей спасти и задание выполнить… Я подчинюсь… Да ты сама себя сгрызешь тогда.

Она отвернулась, достала свой бинокль и, осторожно раздвинув ветки, прильнула к оптике. Я стоял рядом, уставившись в землю, в мокрую раскисшую хвою под сапогами.

Дикая ярость медленно отступала, оставляя после себя лишь выжигающую пустоту и острый стыд за секундную слабость. За то, что чуть не сорвался и не подставил группу. Вот же зараза… Я ведь любое зрелище мог выдержать: и вспоротые животы видел, и дотла сожжённые деревни. Но дети… Это всегда было моим слабым местом.

Спустя минуту я заставил себя поднять голову. На смену эмоциям наконец-то пришёл холодный расчёт, мозг начал выверенно отщёлкивать тактические варианты.

— Ты права. Атаковать в лоб нельзя, — глухо сказал я, глядя на профиль Лизы. — Но узнать, куда их повезут, мы обязаны. Чтобы уже там… следующих детей.

Как же тяжело было говорить рациональные, но в моем мировоззрении аморальные слова. «Следующие»…

Она помолчала, обдумывая мысль, затем сказала:

— Согласна. Это можно сделать.

Я бросил взгляд на наши позиции. Алесь неподвижно лежал за своим валуном, вжимая приклад винтовки в плечо. Максимка всё так же сливался с корнями берёзы, не подавая признаков жизни.

— Отправим Алеся, — предложил я. — Он лесовик опытный. Пойдёт за машинами, определит конечный пункт.

Лиза коротко кивнула.

Я бесшумно скользнул к валуну и тронул здоровяка за плечо. Он мгновенно обернулся, вопросительно вскинув брови.

— Дело есть, — шепнул я. — Ползи сюда.

Когда мы подобрались к Лизе, она молча протянула ему бинокль. И как раз в этот момент со стороны лагеря донёсся натужный рёв моторов. Тяжёлые створки ворот со скрипом распахнулись, выпуска крытый грузовик. Пока Алесь ловил в оптику уходящую машину, я быстро обрисовал задачу.

— Там дети, Алесь. Полный кузов. Атаковать не можем, сил мало. Твоя задача — проследить маршрут. Узнать, куда везут. Их далеко увозить не станут. Ну пять-шесть километров. После дождя следы от колес легко различить. Сперва на звук мотора, потом по следам.

— Сделаю, — его лицо потемнело, скулы напряглись. Он опустил бинокль. — Бегом за моторами мне, конечно, не поспеть. Но ты прав, что грунтовка раскисла, следы машин впечатаются глубоко. По грязевому следу пойду, никуда не денутся.

Он поправил ремень автомата, собираясь уходить, но Лиза придержала его за рукав.

— Будь осторожен. Если что-то не так, если нарвёшься на засаду — возвращайся. Не геройствуй.

— А как же, — он чуть растянул губы в ободряющей, но невесёлой улыбке. — Ничего со мной не станется. Я живучий.

Алесь привычно проверил, легко ли выходит нож из ножен на поясе, низко пригнулся и бесшумно скользнул в предрассветную хмарь. Пара быстрых, скользящих перебежек — и его огромная фигура растворилась за кромкой леса, словно её там никогда и не было.

А я понимал, что скорее всего этих мы не спасем. Не успеем. Но отомстить… А может и спасти хоть кого.

Интерлюдия

Жлобинский район

19 мая 1942 года

Алесь шёл по следу, по-звериному пригибаясь к земле и прячась в густой тени придорожных кустов. Вдоль грунтовки тянулись заросли дикого шиповника, цепляясь за одежду влажными шипами. Разбитая тяжелыми скатами грузовика дорога уходила на восток, петляя между полей и редких перелесков. В сырой глине чётко, как в воске, отпечатался глубокий протектор.

Алесь понимал: детей не повезли ни в соседнюю деревню, ни на станцию. Их увезли куда-то совсем близко. От этого понимания на душе становилось всё тревожнее и гаже, словно кто-то методично скрёб по нутру ржавым гвоздем. Глухое предчувствие беды сковывало внутренности ледяным холодом.

Ночь неохотно отступала, но рассвет никак не мог пробиться сквозь свинцовые тучи. Серый, мутный сумрак плотно укутывал землю, смешиваясь с промозглым холодом, поднимавшимся от напитавшейся дождём почвы. Ветер почти стих, лишь изредка пробегал по верхушкам сосен, заставляя их глухо шуметь.

Алесь шагал быстро, подгоняемый пульсирующей в висках тревогой, но ступал осторожно. Он держался обочины, скользя сапогами по мокрой траве, чтобы не оставлять собственных следов поверх автомобильных. Каждый шорох в лесу заставлял его замирать, вжиматься в межу, сливаясь с серой утренней хмарью.

На востоке небо начало едва заметно светлеть, прорезаясь сквозь белесую муть узкими полосами. Влажный воздух обжигал лёгкие. От места, где он оставил группу, Алесь отмахал километра полтора, не больше. Впереди замаячила опушка. И там, за поворотом, сквозь редкий кустарник он увидел то, чего ждал и до одури боялся. Чуял нутром. И всё равно продолжал идти.

В предрассветном мраке вырисовался угловатый силуэт крытого брезентом грузовика. Фары погашены, мотор заглушён, но в воздухе еще висел слабый, сизый запах выхлопных газов. Машина стояла у самого края свежевырытой ямы. Вокруг неё во тьме светлела выброшенная лопатами глина.

Алесь упал на живот. Дальше он двигался ползком, по-пластунски, перетекая от межи к меже, от куста к кусту. Ледяная роса мгновенно пропитала гимнастёрку, ткань мерзко прилипла к груди, но на холод сейчас было плевать. Алесь подобрался метров на сорок. Достаточно близко, чтобы рассмотреть всё до мельчайших деталей.

Задний борт грузовика откинули с глухим железным лязгом. Из темноты кузова, как тени, начали высыпать дети. Маленькие, сгорбленные фигурки в больших, не по размеру рубахах, которые болтались на них, как мешки. Дети дрожали от холода, ступая босыми ногами по мокрой траве. Дети спускались медленно, держась друг за друга, цепляясь за борта, падая на колени и тут же вскакивая, боясь отстать. Некоторые беззвучно плакали, мелко сотрясаясь всем телом, кто-то таращил перепуганно глазёнки, кто-то безучастно смотрел перед собой пустыми, остановившимися глазами, будто их уже не было здесь.

Конвоиры грубо подталкивали их в спины стволами автоматов, лаяли короткие, деловитые немецкие команды. Детей выстраивали в ряд прямо на краю глиняной осыпи. Земля здесь была влажной, скользкой, ноги разъезжались, самые маленькие падали, их поднимали за шиворот и ставили обратно.

Алесь насчитал четверых конвоиров. Серо-зелёные полевые мундиры, глубоко натянутые каски, на рукавах — характерные нашивки. Эсэсовцы. Водитель курил, прислонившись к кабине, выпускал дым, иногда безразлично поглядывал на детей. Еще двое стояли по бокам с автоматами наизготовку, пальцы на спусковых крючках. Ещё один, с винтовкой, отгонял замыкающих — тех, кто пытался замешкаться, кто не успевал. Он бил прикладом по спинам, по головам, по чему попало.

Детей было страшно много. Целый кузов. Алесь попытался сосчитать, но сбился. Маленькие фигурки выплывали из темноты одна за другой, и каждая — с понурыми плечами, с опущенной головой, с руками, прижатыми к груди.

Перед глазами у Алеся поплыли чёрные круги. В ушах зазвенело. Холодный пот едкой солью вышибло на лбу, пальцы до боли, до побелевших костяшек впились в деревянное цевьё автомата. Разум отказывался верить в обыденность, в такую будничную ужасающую жестокость происходящего. В висках тяжелым молотом бились воспалённые судорожные мысли: «Суки… Детей в ров. Детей под расстрел… На убой… Ироды фашистские…»

Он понял, что просто не сможет лежать здесь. Не выдержит. Не останется в этих кустах трусливым зрителем, чтобы смотреть, как пули рвут эти трепещущие от ужаса маленькие фигуры. Невыносимо даже думать, а не что безучастно наблюдать, как заливает кровью тонкие спины. Как эти бездушные твари убивают ни в чем неповинных, не сделавших в своей жизни ничего злого, не успевших даже повидать эту самую жизнь, беззащитных малышей. Пусть лучше его посекут в решето вместе с ними, но он заберёт с собой хоть кого-то из этих палачей.

Под пальцем сухо щёлкнул предохранитель. Алесь с глухим рычанием вскочил на ноги. Мокрая трава хлестнула по лицу, сапоги тяжело ударили по земле, разбрызгивая грязь. Он рванулся вперёд, вываливаясь из укрытия на открытое пространство.

Немцы заметили его сразу. Водитель выронил сигарету, схватился за автомат, закричал, указывая дулом в сторону Алеся. Один из конвоиров резко развернулся, выстрелил навскидку, особо не целясь. Второй тоже открыл огонь, но Алесь уже бежал зигзагами, пригибаясь, не давая прицелиться.

— Ложись! — заорал он детям. — Падайте!

Дети, оцепеневшие до этого от ужаса, брызнули врассыпную, как испуганная стайка воробьев. Мальчишка лет семи с отчаянным плачем бросился на землю, накрыв собой совсем крошечную девочку в съехавшем набок дырявом платке. Кто-то в слепой панике кинулся к спасительной кромке леса, спотыкаясь о жесткие комья земли. А кто-то — худенький пацан — сжавшись в комок, прыгнул прямо в расстрельную яму, кубарем скатившись на самое дно, и потянул за собой еще двоих. Могила, вырытая для них, стала их единственным укрытием.

Алесь нажал на спуск. Очередь полоснула по грузовику, пули застучали по борту, выбивая щепки. Водитель схватился за плечо, тут же скрылся за машиной. Тут же Алесь перенаправил автомат и очередью из трех патронов срезал замешкавшегося немца, который судорожно передергивал затвор карабина.

Оставалось двое и лейтенант. Алесь рванулся к ним, но тут мир взорвался белой вспышкой.

Удар был такой чудовищной силы, словно по левой руке с размаху врезали пудовой кувалдой. Алеся крутнуло вокруг своей оси и швырнуло на мокрую траву. Рука плетью повисла вдоль тела, горячая кровь мгновенно пропитала рукав гимнастерки. Автомат выпал из онемевших пальцев. Алесь заскрипел зубами от обжигающей боли, попытался дотянуться до оружия здоровой рукой, но сапоги заскользили по глине.

Один из уцелевших немцев, тяжело дыша, шагнул к нему. Он медленно поднимал ствол автомата. Краем глаза Алесь увидел, как лейтенант целится в спину бегущей к лесу маленькой девочке — той самой, в дырявом платке.

«Всё, — резанула отчаянная мысль. — Не успел… Простите, родные…»

И в этот самый миг, когда палец немца уже лег на спусковой крючок, лес за спиной Алеся яростно, оглушительно зарычал. Кто-то вступил в бой.

Ж лобин ский район

19 мая 1942 года

Я вывалился на край просеки. Еще миг назад тарахтели выстрелы автоматов, а после резко стихли и время вдруг застыло, стало тягучим, как болотная жижа.

Взгляд выхватил серую спину немца в суконном кителе, от него удирала тонкая, как тростинка, фигурка девчушки лет семи. Она отчаянно пыталась убежать в чащу, путалась в высоких корнях, падала, вскакивала и снова бежала.

А немец не спешил. Он стоял, широко по-хозяйски расставив ноги, водил стволом «парабеллума» и целился ей прямо между худеньких лопаток. Спокойно так, с садистской расстановкой, словно на охоте.

Даже не раздумывая, на одних рефлексах, я вскинул автомат, прижал приклад к плечу, поймал серую спину на мушку и нажал на спуск.

Короткая, яростная очередь распорола воздух. Пули ударили фашисту в бок. Его крутануло от удара, оружие вылетело из разжавшихся пальцев в грязь, и каратель тяжело рухнул в высокую траву.

Треск моих выстрелов заставил детей действовать. Девочка, а за ней и еще с десяток оборванных детей мгновенно рухнули на землю. Вжались в мох, слились с землей, закрыв головы ручонками. Этот жуткий рывок детей, уже успевший стать рефлексом на выстрелы, резанул больно по сердцу.

Но останавливаться было нельзя. Я рванул вперед, перепрыгивая через валежник, лихорадочно выискивая глазами Алеся.

Мгновенно отыскал его в траве. Он лежал на боку, судорожно прижимая руку к левому плечу. В метре от него валялся выпавший автомат. Лицо его стало цвета старой бумаги. Увидев меня, он было дернулся, но узнав, резко переменился, просияв от радости и облегчения.

— Степан… ты⁈ — сипло и удивленно выдохнул он, будто не верил собственным глазам.

Гимнастерка на нем стремительно темнела, наливалась багровым цветом.

— Лежи! — велел я. — Лежи, я вернусь!

Он ничего не ответил, только голова бессильно откинулась на влажную траву.

Времени на перевязку не было, не сейчас. Надо разобраться с остальными мерзавцами.

Я перехватил автомат и дал длинную, веерную очередь в сторону тентованного «Опель-Блица». Там, за массивным капотом, залег еще один. Очередь хлестнула по кабине: брызнули осколки лобового стекла, пули с визгом забарабанили по железу, высекая снопы искр и сбивая куски краски.

Немец высунул из-за колеса ствол и ударил вслепую. Свинцовый шмель с мерзким шипением прошел в миллиметрах от моего виска. Я инстинктивно рухнул вниз, перекатился через плечо, уходя с линии огня, и намертво вжался в мокрую землю. Сердце колотилось о ребра так, что, казалось, сейчас проломит грудную клетку.

Тем не менее, голова работала четко и холодно. Алесь успел положить троих, их тела чернели у грузовика. Этот, за капотом последний. И его нельзя убивать.

Мысль прожгла мозг, ясная и острая, как бритва: мне нужен «язык». Я самовольно сорвался с позиций, нарушил прямой приказ. Трибунал дышал мне в затылок. Если приведу живого пленного — может, и оправдаюсь. А еще выживу сам и Алеся спасу.

Из-за капота коротко и нервно снова ударили выстрелы. А затем вдруг щелкнул сухой звук бойка. Патроны у фрица кончились. Вот и попался, гад.

Я змеей переполз за ствол поваленной березы, выглянул. Немец вжался в скат грузовика, его грудь нервно ходила ходуном. Расстояние между нами метров пятнадцать. А в трех метрах от него, на совершенно открытом месте, валялась винтовка убитого немца. Понятное дело, для него это была единственная надежда.

Я взял этот кусок земли на прицел.

Фриц сорвался с места. Нервы не выдержали. Он рывком выскочил из-за укрытия, бросился на колени в грязь, хищно протягивая руку к ложу винтовки.

Мой палец мягко потянул спусковой крючок. Прогремел выстрел. Пуля вошла ему прямо в правую кисть, превратив мгновенно ее в кровавое месиво. Немец истошно, по-бабски завизжал, схватился за искалеченную руку, прижал ее к груди и тяжело завалился на бок, стуча ногами по грязи.

Я возник над ним через пару секунд. С ходу пнул винтовку так, что она отлетела далеко в кусты.

— Лежать! — рявкнул я, уперев горячий ствол автомата ему прямо в переносицу.

Он замер, захлебнувшись собственным криком. Физиономия у него конечно… Словно с берлинского плаката, только сейчас искаженная животным ужасом. Аристократические усики-щеточка, прилизанные светлые волосы выбились из-под свалившейся фуражки. Я скользнул взглядом по погонам. Лейтенант. Не майор, конечно, но для нас и такая добыча хороша.

Тут я заметил деталь, от которой скулы свело от брезгливости. Под расстёгнутым казенным кителем на нем была надета, шелковая пижамная рубашка, явно добытая из какого-то разграбленного богатого дома. На войну как на курорт приехали, твари.

Немец не рыпался. Лежал, тяжело и со свистом втягивая воздух раздутыми ноздрями. Простреленную руку он баюкал на груди. В его водянистых глазах дикий страх смешался с бессильной ненавистью.

Я рывком перевернул его, быстро обшарил карманы. Выудил тряпицу, скомканный чистый платок и жестко, до хруста в челюсти, затолкал ему в открытый рот. Осмотрел быстро рану, то еще зрелище: пальцы неестественно вывернуты, держатся на одних сухожилиях, сквозь порванное мясо торчат белые осколки костей, кровь хлещет толчками. Придется ампутировать, это ясно, но сейчас главное — чтобы этот бездушный уродец не сдох от потери крови до того, как мы доберемся до лагеря.

Одним рывком я оторвал рукав от его же кителя. Скрутил ткань в жгут, накинул выше локтя и безжалостно затянул. Немец промычал что-то сквозь кляп, дернулся всем телом, пытаясь отбрыкаться, но я всем весом опустился коленом ему на грудь, выбивая остатки воздуха.

— Stillhalten (нем. сидеть спокойно), — тихо, сквозь зубы процедил я на немецком, наклонившись к самому его лицу. — Иначе кровью истечёшь. Или я прямо сейчас раскурочу тебе череп.

Услышав родную речь из уст партизана, лейтенант оцепенел. Его глаза расширились еще больше. Он затих, только затравленно, как побитый пес, поглядывал на меня снизу вверх.

Я достал финку, одним махом отрезал от подола своей нательной рубахи длинную полосу. Жестко заломил ему здоровую руку за спину, подтянул изувеченную и намертво связал запястья. Затем вытянул у немца его же ремень и стянул им его локти, стянул так сильно, что хрустнули суставы и он завыл. И поделом, чтобы даже подумать шевельнуться не мог без боли.

— Будешь тихо сидеть, может дойдешь живым, — бросил я, поднимаясь и переводя дыхание. — Дернешься — пристрелю как собаку. Понял?

Он судорожно закивал. Хотя хрена с два он знает русскую речь, но видимо хватило одной интонации.

Я развернулся. Где-то там в траве истекал кровью Алесь, а в кустах жались к земле дрожащие от ужаса дети. Время снова пошло.

Я огляделся. Над просекой висела мрачная тишина, в носу стоял тошнотворный запах свежей крови. Трое убитых немцев нелепыми серыми кулями валялись в весенней грязи.

А потом лес начал оживать. Из-за стволов деревьев, из зарослей, словно маленькие призраки, затравленно озираясь, начали появляться дети. Те, что не успели в панике разбежаться по чаще, потихоньку, на трясущихся ногах поднимались с земли. Кто-то выходил из-за деревьев, кто-то с тихим скулением выбирался из глубокой глинистой ямы, цепляясь слабыми пальцами за корни и помогая друг другу. Многие тихо, почти беззвучно всхлипывали, размазывали по щекам грязь и слезы. Это было страшное зрелище. Худые до прозрачности, в мешковатых, чужих лохмотьях, с землисто-серыми лицами. На фоне сочной майской зелени они казались выходцами с того света.

— Никого не ранили? — хрипло, стараясь говорить как можно мягче, спросил я.

Но ответом мне была лишь зловещая тишина. Дети были настолько парализованы пережитым ужасом, что никто не посмел заговорить. Они смотрели на меня огромными, немигающими глазами, будто ожидали подвоха, нового удара.

Времени у нас не было. Я рванул к Алесю. Ухватив его за здоровую руку, поднял, помог добраться до грузовика. Прислонил его спиной к колесу.

— Дружище, нужно осмотреть тебя. Терпи, — сказал я, падая перед ним на колени.

Он с мучительно застонал, с трудом оторвал ладонь от простреленного плеча. Рана была страшная, рваная. Пуля ударила в упор, вырвав кусок мяса и пробив мышцы насквозь. Кость, по счастливой случайности, казалась целой, но крови было пугающе много. Она пульсирующими, густыми ручьями стекала по его руке, пропитывая штаны и собираясь в лужицу на траве.

Мысли в голове носились коротко и отрывисто, как удары метронома. Нужно действовать немедленно. До Красного Берега рукой подать. Наверняка там уже услышали эхо нашего боя, и сюда в любую минуту могут нагрянуть мотоциклисты или грузовики с зондеркомандой. Времени у нас — в обрез. Буквально минуты. Сейчас главное — просто заткнуть дыру и остановить кровопотерю. Нормально перевяжем потом, если выберемся. Сейчас нужно уходить.

Я лихорадочно рванул застежку подсумка Алеся. Выхватил индивидуальный перевязочный пакет, зубами разорвал плотную прорезиненную оболочку. В нос шибанул резкий, больничный запах йодоформа. Я скомкал бинт и жестко, не жалея, вмял его прямо в кровоточащую рану, а сверху начал накладывать тугую повязку, перетягивая плечо с такой силой, на какую только был способен. Алесь застонал, глухо выругался и с присвистом втянул воздух сквозь плотно сжатые челюсти, запрокинув бледное лицо к небу.

— А остальные… где? — превозмогая боль, выдавил он, тяжело дыша.

— Не сейчас, — жестко обрубил я, завязывая узел и фиксируя жгут. — После всё расскажу. Нужно убираться отсюда, и быстро.

— Как мы… как будем убираться? — он обвел затуманенным взглядом лес, убитых и толпу перепуганных малышей. — Пешком… я не дойду. А малые…

— У нас есть транспорт, — я зло, остервенело усмехнулся, кивнув на немецкий «Опель-Блиц», за которым мы прятались. — Держись, брат, прорвемся.

— Держусь, — прохрипел Алесь.

Я поднялся и подошел к лежащему в грязи пленному лейтенанту и одним безжалостным рывком, за шиворот, вздернул его на колени. Быстро проверил узлы на связанных руках. Сидят намертво, ремень впился в сукно и плоть. Немец злобно и затравленно зыркнул на меня исподлобья и вдруг дернулся, попытавшись боднуть меня головой или ударить плечом.

Я мгновенно среагировал, коротко и расчетливо ударил его тяжелым прикладом под дых. Раздался глухой стук. Фашист мгновенно согнулся пополам, захрипел сквозь кляп, и повалился на бок, судорожно глотая воздух.

— Мало тебе, сука. Лежи тихо, — процедил я ледяным тоном и отвернулся. — Ты, гад паршивый, ты детей наших убивать приехал.

Я закинул автомат за спину, чтобы не пугать еще больше детей, и медленно, с поднятыми пустыми руками пошел к ним.

— Не бойтесь, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно. — Мы за вами пришли. Мы вас спасем. Всё будет хорошо, слышите? Выходите, не прячьтесь. Мы свои. Идите сюда, скорее. Скорее, нам нужно уходить, пока они не вернулись!

Дети недоверчиво, словно дикие зверьки, начали делать робкие шажки вперед. Они жались друг к другу, поглядывая то на меня, то на окровавленного Алеся, то на искореженные тела убитых карателей. Глаза у них были огромные, провалившиеся на изможденных лицах. Животный, первобытный ужас, въевшийся под кожу за время оккупации, плескался на дне этих глаз. Кто-то из младших тоненько всхлипнул, кто-то не выдержал и разрыдался в голос, закрывая лицо грязными ладошками. Никто из них не понимал, что происходит, что делать дальше, и можно ли верить мне.

И тут из этой сбившейся в кучу, дрожащей стайки вдруг вылез мальчишка. На вид ему было лет тринадцать, но война высушила его до состояния скелета. Тонкая, как у ощипанного птенца шея была вся в багровых царапинах и желтушных синяках. На нем висел чужой, прожженный ватник. Мальчишка сделал шаг вперед, остановился и уставился на меня цепкими, не по-детски серьезными, расширенными от удивления глазами. Он всмотрелся в мое грязное лицо, а потом вдруг его губы задрожали, и он звонко, срывающимся петушиным голосом воскликнул:

— Степка⁈ Это ты⁈ Вы вернулись… вы вернулись за нами! — он повернулся к детям. — Я же вам говорил, что Мартын и Степка вернутся, что они не оставят, они…

— Не оставим, — сказал я, стараясь сдержать слезы.

Мальчишка обернулся к замершим детям, обвел их каким-то сумасшедшим, восхищенным взглядом и едва не подпрыгнул на месте от захлестнувшей его эмоции. В его голосе звучала такая отчаянная, пронзительная надежда, что у меня ком встал в горле.

— Да это же Стёпа! Братцы, это же Стёпа! — кричал он, одновременно смеясь и горько плача, размазывая слезы по грязным щекам.

— Да, — хрипло подтвердил я, шагнув к нему. — Скорее, ребята. Все бегом обратно в кузов грузовика. Слушаться меня, как маму родную, как самого товарища Сталина, который пришел спасти вас.

Внутри меня похолодело. Я понятия не имел, кто этот пацан. Даже память предшественника молчала, не выдав ни единого образа, ни единого имени. Но я ясно увидел, как по толпе детей пробежала искра. Я заметил узнавание в их глазах. Страх начал отступать, сменяясь робкой, хрупкой радостью. Они до последнего не верили, что их, уже обреченных на смерть, действительно кто-то спасает.

Где-то в задних рядах шепот перерос в гул: «Это Стёпа… Это он, они вернулись за нами…» Дети зашумели, зашевелились, словно оттаявший ручей. Кто-то еще заплакал, но уже от облегчения, кто-то слабо, устало улыбался сквозь слезы.

И в этот момент из толпы вынырнула и подскочила ко мне девчонка лет девяти. Ее светлая русая коса растрепалась, всё крошечное личико и платье были густо перемазаны липкой рыжей глиной. Это она только что отчаянно карабкалась из глубокой ямы.

Она подбежала ко мне вплотную и изо всех своих маленьких сил, мертвой хваткой вцепилась в рукав моей гимнастерки, словно я был единственным, что удерживало ее на этой земле.

— А Мартын где? — пискнула она дрожащим голоском, в котором билась отчаянная надежда. — А Ниночка? А Акимушка? Они живы? Скажи, что живы! Я же не успела с вами, жалела о том.

Я присел перед ней на корточки, заглянув в огромные, полные недетского горя глаза. Сердце болезненно сжалось.

— Живы, — выдохнул я. — Все живы. И с вами тоже всё будет хорошо. А теперь быстро в кузов. Без разговоров, бегом!

Пока дети, подгоняемые страхом и робкой надеждой, суетливо карабкались к высокому борту грузовика, я метнулся к убитым карателям. Война не терпит брезгливости. Я торопливо, сноровисто обшарил мертвецов. Сдернул с одного серо-зеленый китель вермахта.

Ткань на боку была липкой от крови, зияли пулевые отверстия, но для маскировки сгодится. Накинул его прямо поверх своей гимнастерки. Со второго трупа стянул куртку для Алеся. Мы поедем по открытой грунтовке, издали не должны привлекать внимания патрулей.

Забрал всё, что представляло хоть какую-то ценность для отряда: два МП-40, подсумки с запасными рожками, увесистые ребристые гранаты-«колотушки», фляги. Каждая пуля — это чья-то спасенная жизнь.

— В грузовик! — вполголоса, но резко скомандовал я, подбегая к машине. — Живо! Старшие, подсаживайте младших! Забивайтесь под самый тент, на пол ложитесь, чтобы ни одна голова из-за борта не торчала!

У машины царила суета, пропитанная тревогой и нервами. Худенькие, изможденные подростки, надрываясь из последних сил, подсаживали малышей. Те цеплялись за доски пальцами, перебирали содранными коленями, переваливались через борт, как слепые котята, и тут же затихали в полумраке кузова.

Я бросился к Алесю, накинул вражескую куртку ему на плечи, она ему была маловата, но хоть так. А после закинул его здоровую руку себе на шею.

— Давай в кабину, — хрипнул я, с натугой отрывая его от земли. — И этого с собой берем.

Алесь мутным, плывущим от потери крови взглядом посмотрел на громаду грузовика, потом на меня. Ему было настолько паршиво, что возражать он просто не мог. С его бескровных губ сорвался лишь тихий стон. Я подсадил его, бережно усадил на пассажирское сиденье.

С пленным лейтенантом церемониться не стал. Натянул ему на голову воняющий бензином холщовый мешок, сил на его фашистскую морду смотреть не было. Ухватил за шиворот, как блудливого пса, втащил его в кабину, грубо втиснув посередине, между водительским местом и Алесем.

Ключ торчал в замке зажигания. Я вскочил на водительское место и с силой захлопнул дверцу. Немец под мешком вдруг дернулся, пытаясь высвободиться. Я коротко, без замаха, всадил ему локоть под ребра. Он глухо охнул, сдулся и отвалился на плечо Алесю.

— Сидеть! — рявкнул я по-немецки. — Еще раз дернешься — дверь открою и на полном ходу под колеса выкину!

Пленный замер, только тяжело и загнанно засопел сквозь ткань мешка.

Алесь на меня покосился удивленно, но тут же кривясь от боли и привалился к стеклу. Он посмотрел на мои руки, уверенно легшие на огромную баранку, и всё-таки решил задать вопрос, который явно мучил его последние минуты:

— Стёпа… ты что, умеешь водить эту адову штуку?

— Умею, — коротко бросил я.

Я выжал тугое, неподатливое сцепление, с усилием воткнул первую передачу. Рядная «шестерка» трехтонного «Опель-Блица» отозвалась мощным, басовитым рыком. Коробка была жесткой, тяжелой. Плавно отпустил педаль и машина дернулась, зарычала, сминая скатами траву.

Алесь таращился на меня с нескрываемым изумлением. В деревнях до войны шофер был фигурой почти легендарной.

— Где научился-то? — слабо спросил он, придерживая плечо.

— Отец в колхозе водителем работал на полуторке, — не моргнув глазом, выдал я наспех состряпанную легенду. — Я маленьким часто к нему в кабину забирался. Он мне всё показывал, объяснял, по полям рулить давал. Вот руки и помнят.

Алесь лишь хмыкнул, снова болезненно поморщился и дальше расспрашивать не стал. Сейчас было не до биографий.

— Всё, поехали, — отрезал я, прибавляя газ.

Грузовик, тяжело переваливаясь на ухабах, выкатился на разбитую грунтовку. Я бросил быстрый, холодный взгляд в круглое зеркало заднего вида. Там в свете утреннего солнца стремительно таяли очертания растерзанной поляны и глинистой ямы, которая едва не стала для этих детей братской могилой.

Сзади, под брезентовым тентом кузова стояла тишина. Дети видимо боялись даже дышать, только изредка сквозь ровный гул мотора пробивались тихие, сдавленные всхлипы и шепотки.

Машину сильно качнуло на глубокой колее. Немец, потеряв равновесие, снова попытался задергаться.

Алесь, до этого казавшийся полувменяемым от болевого шока, вдруг резко распахнул глаза. Лицо парня исказила ярость. Своей единственной здоровой левой рукой он наотмашь, вкладывая в удар всю оставшуюся ненависть и боль, вмазал фашисту кулаком прямо в морду.

— Заткнись, Ирод проклятый! — прошипел Алесь страшным, срывающимся шепотом. — Детей чуть не погубил, тварь!

Лейтенант мгновенно обмяк, потеряв сознание, и его голова в мешке безвольно, как у сломанной куклы, рухнула на грудь. В тесной кабине остался только натужный вой двигателя, уносящего нас всё дальше во спасительную чащу леса.

Глава 11

Ж лобин ский район

19 мая 1942 года

Вырубив немца, Алесь удовлетворенно откинулся на спинку сиденья, и отвернулся к мутному стеклу.

— Аж полегчало… — с тихим шипением выдохнул он.

Повисла тяжелая пауза, заполненная лишь лязгом рессор и воем двигателя. Алесь тяжело, со свистом втягивал носом воздух, собираясь с мыслями. Затем медленно, стараясь не тревожить рану, повернул ко мне голову.

— Как ты подоспел? — спросил он напряженно. — Неужели Лиза отпустила?

— Нет, — ответил я глухо, не отрывая взгляда от дороги. — Я нарушил приказ. Самовольно оставил позицию. Максимке только успел шепнуть, чтобы нас ждали у того места, где мы Мартына оставили.

Алесь замолчал. В тесной кабине стало слышно только его прерывистое дыхание. В партизанском отряде за такое не судили долго — ставили к стенке, и всё. Война не терпит самодеятельности. Но и я не мог поступить иначе.

Осознавал ли я последствия? Да. Укорял себя? Да! Но ни на грамм не сомневался, что поступил правильно. Иначе не укоры были бы, а ненависть к себе.

— Я не мог тебя там оставить, — чеканя слова, сказал я, глядя, как в лобовое стекло бьются ветки. — Я же видел расклад. Понимал, что тебе конец. И детям — тоже конец. Не мог просто.

Алесь мрачно, тяжело покивал своим мыслям.

— Что дальше делать будем? — спросил он как-то обреченно.

— Если Лиза не осерчает вкрай, то дождутся. А если нет… если решат, что мы дезертировали или в землю легли — будем возвращаться сами в лагерь.

— Без проводника тяжко нам будет, — вздохнул Алесь.

— Как-нибудь справимся. Лес выведет. Я не дед Макар, но по лесу хаживал.

Алесь снова кивнул.

— Да и я в лесу был… грибы, ягода.

Потом он запнулся, как-будто вспомнил что-то важное. Помолчал ещё с минуту, глядя на проносящиеся мимо стволы сосен.

— Спасибо, — вдруг сказал он совершенно другим, надтреснутым и глухим голосом. — Спасибо, что пришёл на подмогу. Без тебя бы мы все там полегли. И дети, и я. Но ты… должен понимать, что командир осерчает сильно.

— Это мой долг, — сухо ответил я, обрубая зарождающуюся сентиментальность. — Я иначе не мог.

Больше мы не сказали друг другу ни слова. Я сильнее вжал педаль газа в пол, выжимая из грузовика максимум его возможностей. Дорога петляла вдоль леса. Деревья смыкались над нами хмурым сводом. Каждую секунду воспаленное сознание рисовало засаду: казалось, в любой миг из-за поворота ударит пулеметная очередь патруля или в зеркале заднего вида блеснут фары погони. Я был абсолютно уверен, что погоня уже выслана, что за нами уже идут, но твердил себе, как молитву: мы уйдём.

Мы гнали так несколько километров, прежде чем я решил окончательно уйти с открытого пути. Грунтовка кончилась, началась разбитая полевая дорога, которая вскоре сузилась до залитой водой лесной колеи. Машину кидало из стороны в сторону. Двигатель надрывно ревел на низких передачах, тяжелые колёса с чавканьем увязали в грязи, подминая под себя кустарники.

— Хватит, — выдохнул я, резко поворачивая ключ и глуша мотор.

На нас тут же обрушилась влажная тишина леса, нарушаемая лишь тихим щелканьем остывающего металла.

— Дальше только пешком, — сказал я. — След надо запутать. Ты как? Сможешь идти?

— Смогу, — коротко и упрямо кивнул Алесь. — Дойдём.

— Дойдём, — эхом повторил я. — Куда мы денемся.

Мы выбрались из кабины на сырую землю. Я обошел грузовик, с лязгом откинул тяжелый задний борт, подавая руки детям. Они вылезали медленно, неуклюже, затравленно озираясь по сторонам. Спрыгивали в мох и тут же сбивались в кучу.

Я шагнул к кабине, рывком вытащил обмякшего немца. Сдернул с его головы мешок и пару раз хлестко, от души похлопал по бледным щекам, приводя в чувство. Он замычал, замотал головой.

— Hör zu, du Bastard, (нем. Слушай сюда, ублюдок). — ледяным тоном, процедил я ему в лицо. — Wenn du dich noch einmal bewegst, erschieße ich dir das Knie. Du wirst im Dreck kriechen. Oder ich binde dich am Hals und ziehe dich wie einen Hund. Verstanden? (нем. Ещё раз дёрнешься — прострелю колено. Будешь ползти по грязи. Или привяжу за шею и потащу, как собаку. Понял?)

Немец распахнул глаза. Затих мгновенно, только загнанно, тяжело дышал и испуганно поглядывал на ствол моего автомата. Спесь с него слетела полностью.

Алесь удивлённо и мрачно поглядывал на меня:

— Где ты так шпрехать научился на ихнем собачьем языке?

Я качнул головой, бросил на него короткий, предупреждающий взгляд — мол, сейчас не до этого.

— Следи за ним, — велел я, кивнув на немца, а после повернулся к детям.

Быстро пробежался по макушкам глазами, пересчитал детей. Двадцать три человека. Довольно много. Но под сердцем кольнуло холодом: возможно, мы вытащили не всех. Кто-то в панике мог метнуться в глухую чащу, когда началась стрельба, кто-то мог попасть под шальную пулю… Я усилием воли отгонал от себя эти разъедающие мысли. Главное, что мы вырвали из лап смерти хотя бы этих.

Зрелище было рвущим душу. Самых маленьких, лет четырёх-пяти, было пятеро. Крохотные, худые, они жались к ногам тех, кто был постарше, прятали лица в их одеждах, вообще не понимая, где они и что за кошмар происходит. Большинство ребят стояли босыми ногами прямо в холодной грязи, кутаясь в рваные, не по размеру большие рубахи. Они дрожали — то ли от сырости, то ли от пережитого ужаса. Сил у них не было совершенно, только в огромных, недетских глазах теплилась робкая надежда.

— Слушайте меня, — сказал я, повышая голос так. — Быстро делимся на группы. В каждой пятерке должен быть свой старший. Старшие берут на руки младших и несут. Кто сам идти не может, но покрепче — помогает нести, поддерживает под руки. Идем цепью, чтобы никто не отстал и не потерялся. Сейчас из того, что было у немцев, вы поедите. По-немногу, так как животами маяться станете от недоедания. Но силы появятся. Нужно… ребята, нужно быть сильными.

— Как товарищ Сталин?

Я успел удивиться. Это когда это Сталин богатырем был. Но, видимо, не прошли мимо детей советские идеологические нарративы.

— Да, как товарищ Сталин, — улыбнулся я.

Детям важна была эта улыбка.

Из сбившейся, дрожащей стайки, не проронив ни слова, сразу вышли вперед трое парней лет от двенадцати до пятнадцати. Сложно понять, когда они худые, в мешковатых, с чужого плеча пиджаках, с заострившимися от недоедания скулами. Ну почти, как я. Вот только удивительно быстро, что я, что Мартын, начали избавляться от дистрофичной худобы.

Они действовали с пугающей, совсем не детской серьезностью. Один тут же, без суеты, подхватил на руки крошечную, окаменевшую от ужаса девчонку лет четырех. Другой бережно, но крепко взвалил себе на спину еще одного обессилевшего малыша. Дети распределялись поразительно слаженно — настолько сильно в них въелся животный страх, что вместо того чтобы парализовать их, наоборот, мобилизовал последние крохи сил.

Я шагнул в толпу и подхватил на руки первую попавшуюся малютку в повязанном набекрень выцветшем платочке. Она оказалась пугающе легкой, почти невесомой, как веточка. Девчонка перепугано уставилась на меня огромными, полными слез глазенками и мертвой хваткой вцепилась в ворот моей гимнастерки.

— Держись, пичуга, — глухо сказал я, прижимая ее к себе. — Всё будет хорошо. Теперь всё будет хорошо.

Она судорожно всхлипнула, уткнулась чумазым лицом мне в плечо и крепко обхватила худенькими ручонками за шею, спрятавшись от этого страшного мира.

Вдруг кто-то из старших ребят, оглянувшись на грузовик и воскликнул:

— Там в кузове оставались какие-то ящики. Может там что-то…

Я, не дослушав, не опуская девочку, подошёл к борту и заглянул внутрь. Так и есть. Два добротных деревянных ящика с немецкой маркировкой и орлом — армейская провизия. Это воистину была настоящая удача.

Я подозвал паренька, вручил ему нож.

— Вскрываем и забираем.

Уговаривать никого не пришлось. Парень ловко вскарабкался в кузов, вставил лезвие под крышку и с натугой поддел доску. Гвозди жалобно скрипнули, но поддались. Глаза его просияли от счастья. У остальных тоже заблестели глаза, дети радостно, возбуждённо зашептались. Видно было, как они облизывались, глядя на ящики, как сглатывали, представляя, что там внутри. Кожа да кости, а надежда ещё теплилась. Сколько же их морили голодом?

Парень выудил первую банку. Консервы в тяжёлой жестяной банке с коричневой этикеткой. Внутри ровными рядами лежали банки с мясными консервами, плотные пачки галет, пузатые брикеты эрзац-шоколада. Настоящий клад для измученных голодом детей.

— Отставить! Уже поели. Потом, — жестко сказал я. — С голодухи скрутит животы.

Но вот по маленькому кусочку шоколада и по одной галете, чтобы закинуть в желудки еще немного энергии и немного подкрепить тающие силы, позволил. Кто-то жадно глотал, не жуя, кто-то бережно разламывал на мелкие кусочки, растягивая удовольствие. Остальное богатство плотно распихали по мешкам.

— Всё. Вперёд, — скомандовал я.

Словно почувствовав нашу решимость, солнце наконец-то пробило свинцовую толщу туч, бросив на влажный мох косые, бледные лучи. Ветер вдруг стих, и лес вокруг замер, затаил дыхание, прислушиваясь к нашим тяжелым шагам.

— Куда нам теперь идти, Стёп? — тихо спросил Алесь, тяжело перебирая ногами, подталкивая бредущего немца в спину стволом автомата. — Ты хоть немного понимаешь, в какую нам сторону?

Я выудил из кармана компас, щелкнул крышкой. Дождался, пока дрожащая стрелка успокоится. Мысленно развернул в голове карту этого квадрата, вспомнил приметный овраг, в стороне которого мы оставили Мартына с собакой. Примерно прикинул расстояние по прямой и с поправкой на буреломы.

— С детьми нам придется тащиться долго, быстро не пойдем. Они слабые. Как бы не каждые полчаса привалы, — сказал я, пряча компас. — Думаю, только к вечеру на месте будем. И то, если пойдем без остановок и не нарвемся на погоню. Но так нельзя

— Значит будем идти без остановок, — упрямо сжал челюсти Алесь.

— Посмотри на них… Нельзя без остановок, — кивнул я. — Куда нам теперь деваться?

Алесь вдруг с яростью посмотрел на немца, который шёл в добротных ботинках. Пихнул его автоматом в спину.

— Не дохрена ли ему чести? — прошипел он. — Дети вон босиком идут, а он в обувке. А ну, скажи ему на его собачьем, пусть разуется.

— Ziehen Sie die Schuhe aus. (нем. Снимай обувь) — сказал я немцу.

Немец замер, непонимающе уставился на меня. Я повторил жёстче:

— Ausziehen! Schnell! (нем. Снимай! Быстро!)

Он замер, протянул ногу, дико зыркнув глазами. Конечно, стянуть сапоги с завязанными за спиной руками он не мог. Алесь выругался, пнул его, присел и быстро начал стаскивать с него сапоги. Я видел этот миг, когда в голове немца мелькнула мысль ударить Алеся ногой. Но заметив, как я медленно и угрожающе поднимаю автомат, он тут же передумал.

— Крепкая обувка, — прокряхтел Алесь. — Почти новая, на толстой подошве.

— Кому дать? — спросил я, оглядывая детей. — Кому нужнее?

Дети молчали, переглядывались. Никто не хотел просить первым, стеснялись. Только переминались с ноги на ногу, опустив глаза.

Какая-то девчушка лет десяти указала на мальчишку, который стоял чуть поодаль, опираясь на плечо товарища.

— Вон, Васе, — тихо сказала она. — Он на колючку наступил, когда бежал. Ногу порезал. Ему больно. Ему нужнее.

Сутулый долговязый паренёк, очевидно тот самый Вася, поджал ногу, посмотрел на грязную ступню.

— Давай, примерь, — сказал я.

Вася подошёл, осторожно всунул ногу. Сапог был великоват, но на толстую портянку в самый раз.

— Подходит, — сказал он, поднимая на меня благодарные глаза.

— Носи, — ответил я. — С другим пока нечем поделиться, но живы будем — раздобудем. Всё, вперёд, идём.

Мы двинулись дальше. Немец затопал босиком, морщась от каждой кочки. Алесь жег ненавистью ему спину. Дай ему волю, он бы и догола его раздел, лишь бы доставить этому мерзавцу побольше мучений.

Шли вперед вперед, прорезая сырую чащу, туда, где нас должны были ждать свои. Мы шли медленно, тяжело ступая по лесной подстилке. За нами на сырой, податливой земле оставалась широкая, предательская полоса следов от десятков босых ног и сапог. Это была отличная путеводная нить для любой ищейки. Нам нужно было во что бы то ни стало дойти до первого ручья или лесного водоема — только там мы сможем войти в воду и сбить собак со следа.

Погоня будет наверняка. Немцы быстро найдут брошенный «Опель», найдут трупы конвоя на поляне. Поэтому мы шли, не останавливаясь без нужды, стиснув зубы.

Под мерный хруст веток под ногами в голове крутились тяжелые мысли. Да, я нарушил прямой приказ. Самовольно покинул точку наблюдения. За такое по законам военного времени грозил трибунал. Но тяжесть от этой мысли растворялась, стоило мне почувствовать робкое дыхание спасенной девочки на своей шее. Мы вырвали их из ада. К тому же, я выполнил другое, личное поручение Белого — взял пленного. А это уже серьезный козырь.

Несмотря на выглянувшее солнце, Лес вокруг стоял хмурый, мокрый и настороженный, словно готовый в любую секунду выкинуть неприятный сюрприз. Впереди была полная неизвестность, но там, где-то за этими стволами, в пяти километрах ходьбы, нас ждали свои. И от этого тяжелый, давящий камень окончательно упал с души.

Сегодня я сделал то, что должен был. То, что обещал сам себе. Я спас этих детей. Пусть ценой сорванного задания. Но там остались Максимка и Лиза. Они наверняка уже разведали немецкие позиции, засекли технику и всё сделали как надо. Выходит, и разведка проведена, и важный «язык» взят, и два десятка невинных душ спасены. Всё получилось. Мы справились со всем сразу.

И теперь оставалось только одно — просто дойти. Шаг за шагом, продираясь через сырой, цепляющийся за одежду подлесок, через сосущую усталость и ноющую боль в мышцах. Дойти и довести живыми остальных.

Так мы брели уже несколько часов, продираясь сквозь цепкий, влажный подлесок. Время растянулось в одну бесконечную, выматывающую пытку. Детям этот путь давался невыносимо тяжело. Они то и дело спотыкались о выпирающие в полумраке корни, кто-то падал, но тут же молча поднимался и брел дальше. Война быстро отучает громко плакать.

Девчонка на моих руках совсем притихла, превратившись в безвольный, но удивительно тяжелый кулек. Она только изредка тяжело, по-взрослому вздыхала, ворочалась, пытаясь найти удобное положение, и продолжала мертвой хваткой держаться за мою шею. От ее прерывистого дыхания ворот моей гимнастерки давно отсырел.

Немец ковылял впереди Алеся. Он мучительно морщился, наступая сбитыми в кровь ступнями на сосновые шишки и острые сучки. Алесь шёл следом, глухо дыша, и методично подталкивал фрица в спину стволом автомата, хотя сам уже еле переставлял ноги.

В какой-то момент немец пошатнулся, словно налетел на невидимую стену, и грузно рухнул на колени. Первая мысль — симулирует, тянет время, что-то задумал. Но оказалось, что нет.

Он вдруг нелепо завалился на бок, судорожно глотая ртом воздух. Глаза его закатились, обнажив белки.

— Вот ты, зараза паршивая, — зло выдохнул Алесь и, не удержавшись, пнул обмякшее тело носком сапога. — Может окочурился?

Я осторожно опустил девчонку на землю. Остальные дети тоже затормозили, безучастно поглядывая на немца. Я присел рядом, жестко вдавил пальцы в грязную шею немца, нащупывая сонную артерию. Пульс бился часто, но слабо.

— Нет, только сознание потерял, — ответил я.

— Я его на себе не потащу, — глухо прохрипел Алесь. — Лучше застрелю сейчас, как скотину. Сам еле ногами перебираю, того и гляди сдохну.

— Нельзя, — отчеканил я, отрезая любые споры. — Он нужен живым. Языка в лагере ждут.

Похлопал немца по щекам — ноль реакции. Голова безвольно замоталась из стороны в сторону.

— Давай аптечку, — велел я.

Алесь со вздохом полез в свой сидор, выудил затертую брезентовую санитарную сумку. Я быстро порылся внутри среди бинтов. Нашатырь нашёлся на самом дне. Вытащил маленький стеклянный пузырёк с мутной жидкостью. Откупорил тугую пробку и сунул горлышко под нос пленного. Едкий, бьющий по мозгам запах аммиака шибанул даже мне в глаза.

Немец дёрнулся, надсадно закашлял и распахнул мутные, ничего не понимающие глаза.

— Steh auf, (Вставай, нем.) — процедил я. — Wir müssen gehen. (Нам нужно идти, нем.)

Алесь наклонился, мельком заглянул под пропитанную бурой кровью повязку. Пальцы у немца страшно распухли и приобрели мертвенно-сизый оттенок — резиновый жгут я перетянул слишком туго, а время вышло еще пару часов назад. Жить этот ирод, конечно, будет. А вот руку ампутировать, скорее всего, придётся: началась некротизация тканей. Но это уже забота нашего доктора в лагере. Мне сейчас было абсолютно плевать на его конечность. Главное — дотащить, и до лагеря он как-нибудь дотянет.

Я подтянул его за локоть, немец с огромным трудом поднялся. Закачался, но устоял, и побрёл дальше, безвольно переставляя ноги.

Мы снова двинулись в путь. Лес стремительно погружался во мрак. Я то и дело на ходу сверялся с компасом. Азимут брал правильно, но лес казался чужим. Там, где по моим расчетам должен быть знакомый распадок, оказывался глухой бурелом. Дети выдохлись окончательно, они едва волочили ноги. Но останавливаться на привал было смертельно опасно. Если немцы пустили по нашему следу овчарок, погоня могла дышать прямо в затылок.

Когда наступила глухая ночь, впереди наконец послышалось журчание ручья. По нему мы уходили от погони с Ниной и Мартыном, но намного дальше и выше. Вода чернела в лунных лучах. Глубина здесь чуть выше колена. Это наш единственный шанс обрубить след и запутать собак.

— Заходим в воду, — негромко скомандовал я.

Дети сбились в стайку на берегу. Они перепугано косились то на темную воду, то на меня. Было видно, как им страшно лезть в этот холодный мрак. Но иначе нельзя.

— Слушайте меня, — спокойно объяснил я. — Собаки идут по запаху. Так мы уберём с себя запахи и следы. Затеряются в воде, уведём погоню и останемся живы. Вода скроет следы.

А сам еще подумал, что нужно будет несколько раз выходить из воды, чтобы запутывать преследователей. Пусть думают, а лучше решат, что мы где-то свернули и потеряют еще полчаса времени на поиск примет нашего присутствия, прежде чем вновь спустятся в воду и пойдут дальше.

Дети поняли. Осторожно, балансируя на скользких, обросших водорослями камнях, они начали заходить в ручей. Кто-то судорожно ахал от ледяного укуса воды, кто-то сдавленно ойкал, инстинктивно прижимая худенькие руки к груди. Маленькая девчонка, которую я снова подхватил на руки, вцепилась мне в шею и тихо и заскулила. Хотя я нес так, что ее ноги не касались воды. Пленный немец заходить не спешил, но Алесь ткнул его стволом между лопаток и тот шагнул в воду, скривившись от холода.

Так мы и брели против течения по колено в ледяной воде. Вода ломила кости, сводила икры судорогой.

Шли мы мучительно долго. Час, а может, и все два. Для измотанных организмов это было слишком. Дети дрожали, стучали зубами. Кто-то из мальчишек уже не выдерживал, всхлипывал, умоляя выйти на сухой берег, но я упрямо шагал вперед, рассекая ледяную толщу, и монотонно твердил:

— Терпите. Ещё немного, ещё чуть-чуть…

Но поняв, что еще немного, и ледяная вода просто убьет ослабевших детей, я хрипло скомандовал:

— Всё, хватит, выходим на берег. Теперь окончательно.

Дети только и ждали этого. Они судорожно выкарабкались на берег, а выбравшись, тут же падали в мокрую траву, ожесточенно растирая скрюченные, замерзшие ноги. Кто-то тихо скулил, согревая дыхание побелевшие пальцы. Тяжелая, намокшая одежда тянула к земле. Одна из девчонок, громко лязгая зубами от озноба, подошла ко мне, заглянула в глаза и спросила с отчаянной надеждой:

— Дядя Стёпа… долго нам ещё идти?

Я вновь взглянул на циферблат компаса, ловя свет от луны и вглядываясь в стрелку. Окинул взглядом глухую, враждебную стену леса и редкие звезды, едва проглядывающие сквозь рваные тучи.

— Скоро, — твердо сказал я. — Скоро дойдём. Держитесь.

Я нагло врал. Я понятия не имел, сколько нам еще месить эту грязь. Хуже того: липкий холодный пот проступил между лопаток от осознания, что мы заблудились. Я совершенно не узнавал эту местность. Мы не пробивали здесь тропы, тут не было наших меток. Но я не имел права сказать им правду, паника убьет их быстрее холода. Мы продолжали брести во мраке, слепо доверяясь лишь магнитной стрелке.

Ночь навалилась тяжелым пологом. Останавливаться было нельзя: погоня может настигнуть в любой миг.

Но силы стремительно покидали нас. Алесь уже не шел, а шатался, волоча автомат как дубину. Немец то и дело падал и приходилось его то и дело поднимать. Дети безнадежно отстали, старшие из последних сил тащили младших. Так нельзя. Еще час такого марша, и мы просто попадаем замертво.

Я принял решение. Нужен привал. Хотя бы на пару часов. Разводить огонь категорически нельзя, а на мокрой земле можно до рассвета подхватить воспаление легких. Но выбора не оставалось.

— Привал, — негромко скомандовал я. — Сбиваемся в кучу, греем друг друга. Отдыхаем.

Дети рухнули там, где стояли. Им было плевать на сырой мох и холодную землю. Они сбились в одну плотную кучу, прижимаясь друг к другу ради крох тепла.

Я повернулся к Алесю, он привалился к дереву, придерживая шатающегося немца за локоть:

— Ложись, — сказал я, — тебе надо поспать. А за этим гадом я сам присмотрю.

Его уговаривать не пришлось. Он тяжело осел на землю, привалился спиной к шершавому стволу и через минуту провалился в глухой сон.

Я остался один на один с ночью. Сидел на корточках, вслушиваясь в лес. Немец в бреду лопотал что-то по-своему, дрожал всем телом, а после стих. Каждый шелест листвы заставлял мышцы сжиматься в тугую пружину.

Вдруг — резкий, сухой хруст ветки.

Я мгновенно вскинул ствол. Алесь, даже не просыпаясь до конца, на одних инстинктах рванулся вперед и мертвой хваткой вцепился немцу в горло, вжимая его лицом в грязь, чтобы тот не вздумал заорать. Дети, сон которых был чутким как у зверьков, замерли, перестав дышать. Из непроглядной темени донеслись мягкие, крадущиеся шаги. Кто-то шел прямо на нашу лежку.

— Тихо, — едва слышно выдохнул я. — Всем молчать.

Кусты раздвинулись, и на поляну выскочила крупная тень. Зверь метнулся прямо ко мне и вдруг ткнулся горячим, мокрым носом в колено.

— Гром… — судорожно выдохнул я, опуская ствол. Руки предательски затряслись от схлынувшего адреналина. — Это ты? Ты погляди, и как ты только нашел нас, чертяка?

Гром радостно завиляв хвостом, закружил у моих ног.

Мы с Алесем обменялись удивленными взглядами.

— Значит мы уже недалеко? — с надеждой протянул он, ни сколько спрашивая, сколько утверждая.

Я лишь кивнул, а после окинул взглядом застывших детей и велел:

— Подъем, ребята! Пора идти, мы уже прочти на месте. Веди, нас Гром, — скомандовал я, гладя его спину. — Хороший мальчик, давай, веди нас к своим.

Ж лобин ский район

20 мая 1942 года

Умный пёс развернулся и деловито засеменил в сырой мрак. Пробежав немного, он обернулся, нетерпеливо виляя хвостом, всем своим видом как бы спрашивая: «Ну, чего застыли? Идёмте!»

Мы, шатаясь от пережитого напряжения и усталости, потянулись следом. Присутствие собаки сработало лучше любых уговоров: перепуганные дети мгновенно приободрились, даже самые маленькие перестали сонно хныкать и пошли быстрее. В груди разлилось тягучее тепло, и этот враждебный ночной лес, кишащий немецкими патрулями, больше не казался таким чужим.

Но пробираться сквозь бурелом пришлось долго. Рассвет встретил нас промозглым, липким туманом. Я вывел изможденных детей, уже едва переставлявших стертые ноги, к глухому участку леса, где мы накануне оставили Мартына.

Гром первым выскочил на небольшую поляну, радостно закружив на помятой траве.

— Стойте здесь. Ждите и не шумите, — шепотом велел я застывшим в густых зарослях малышам.

До чего же дети стойкие! Да, шатались, у большинства глаза туманные, хотя после приема пищи, было видно просветление. Но… Никто не рыдал и не просил остановиться. Шли… некоторые, откровенно дети, стыдливо, тихо, плакали. Их подхватывали на руки, несли. Было, что кто-то падал, но не оставляли своих. Героический переход, о котором, дай только Бог выжить, я просто обязан буду написать. В назидание потомкам, детям сытого времени.

Осторожно раздвинув влажные ветви, я шагнул на поляну, сжимая оружие, и замер: никого. Только холодный утренний ветер равнодушно шуршал палой листвой, да надрывно скрипела надломленная старая сосна. Сердце гулко ухнуло куда-то в желудок. Неужели снялись с точки? Ушли в глубь пущи, решив, что мы напоролись на засаду и погибли. Неужели не дождались?

И вдруг откуда-то снизу раздался едва различимый шепоток:

— Степан… Мы тут.

Из зарослей, идеально сливаясь с пожухлой травой, высунулся Максимка и осторожно махнул рукой. Я шумно, с невероятным облегчением выдохнул.

Но радость оказалась недолгой. Кусты слева резко, с сухим хрустом раздвинулись, и на поляну бесшумной, стремительной тенью выскочила Лиза. Валькирия, нет — злая фурия. Она сверлила меня яростным взглядом. Растрепанная, с прилипшей к щеке хвоинкой и черными провалами от бессонных ночей под глазами. Она подлетела вплотную, зло раздувая ноздри, и с лязгом уперла ребристый кожух ППД мне ровно в грудь. И нет, не шутила. Глаза, полные решимости, той, с которой она пристрелила мужика в деревне, кричали о том, что она сможет и сейчас спустить крючок автомата.

— Да как ты мог⁈ — хищно зашипела она, больно ткнув металлом ствола под ребра. — Как ты посмел самовольно оставить боевую позицию⁈ — и уже тише вдруг добавила: — Как ты мог бросить меня там одну?

В её воспаленных глазах плескалась неимоверная обида, смешанная с адреналином, но она мгновенно взяла себя в руки, сжала челюсти и с холодной злостью процедила:

— Пристрелить бы тебя прямо здесь, как дезертира. И по законам военного времени мне бы слова никто не сказал!

Я молчал. Даже руки к оружию поднимать не стал. Просто стоял и смотрел в её сузившиеся, сердитые глаза. Лиза тяжело дышала, грудь нервно вздымалась. Она вцепилась в автомат так, что костяшки пальцев побелели, а указательный палец намертво лег на спусковой крючок. Одно судорожное движение — и она сгоряча всадит в меня половину диска.

И в эту звенящую секунду из кустов за моей спиной донесся тонкий, прерывистый детский всхлип.

Лиза вздрогнула, словно от пощечины, и резко скосила глаза. Там, за широкими мокрыми листьями папоротника, словно перепуганные воробушки, кучковались дети. Они сидели траве, судорожно прижавшись друг к другу. Перемазанные грязью, бледные, в изорванной в лохмотья одежде. Они смотрели на суровую девушку с автоматом со смесью животного ужаса и отчаянной, робкой надежды.

Гнев на лице Лизы дрогнул и осыпался. Она судорожно сглотнула подступивший ком, и на глаза в одно мгновение навернулись слезы. Ствол автомата медленно опустился.

— У нас все получилось, Лиса. Мы их вытащили. А в довесок еще и пленного взяли, — не повышая голоса, предельно спокойно произнес я. — Целого лейтенанта вермахта. Ты выполнила задание. Но мы его перевыполнили. И если мне за это справедливо получить пулю в лоб, то ты в праве.

И словно в подтверждение этих слов, из чащи, тяжело треща сухими ветками, вывалился Алесь, грубо тыча стволом винтовки в спину немца. Пленный офицер еле перебирал ногами, шатаясь. Ступни были сбиты, франтоватый китель исчез — осталась лишь изодранная, заляпанная грязью пижама. Руки намертво стянуты за спиной.

Но и сам Алесь держался на ногах исключительно на голом упрямстве. Лицо белее мела. Наспех перевязанное бинтом плечо уродливо распухло, а когда-то светлая гимнастерка на боку насквозь пропиталась липкой, уже успевшей потемнеть и запечься кровью.

Лиза замерла, словно наткнувшись на невидимую стену. Ствол ППД дрогнул в её побелевших пальцах и нехотя пополз вниз. Она лихорадочно, затравленно переводила взгляд: с чумазых, жмущихся к земле детей на серого от кровопотери, едва стоящего на ногах Алеся, затем на понурого немецкого офицера в грязном исподнем, и снова на меня. На какую-то долю секунды в её колючем взгляде проступила растерянность и простая человеческая жалость, но суровые законы войны быстро взяли свое.

— Всё равно тебе это самоуправство даром тебе не пройдет, — холодно процедила она сквозь сжатые зубы, хотя голос уже потерял прежнюю сталь. — Я обязана тебя арестовать. Сдам на суд командиру Белому. С подробным рапортом о том, что ты самовольно бросил позицию.

— Хорошо, — абсолютно спокойно, без вызова ответил я, даже не шелохнувшись. — Арестовывай. Трибунал так трибунал. Только перед тем, как забрать мое оружие, ответь мне на один простой вопрос: как ты одна потащишь раненых по болотам? Как будешь выводить детей под носом у немцев? Оставишь? Так иди и скажи им об этом!

Она набрала в грудь воздуха, собираясь резко ответить, но вдруг осеклась.

— А давай просто посчитаем бойцов, — хладнокровно продолжил я, безжалостно давя логикой. — Относительно здоровых и способных стрелять бойцов здесь ровно трое: ты, я и Максимка. Раненых двое, и Алесь до вечера мог бы просто истечь кровью. Плюс целая орава обессиленных до предела детей. И в довесок этот пленный фриц, который тоже еле волочит ноги, но которого мы обязаны доставить в штаб живым для допроса. Одной большой колонной такой табор по нашему лесу физически не вытянуть. Немцы пустят по следу овчарок, егеря нагонят нас через пару часов и перебьют всех в первом же овраге.

Лиза стиснула челюсти. На её лице было отчетливо написано, как мучительно сейчас борются вбитая политруками ярость уставника и холодный здравый смысл.

— Поэтому надо разделиться, — жестко поставил я точку. — Разобьемся на три-четыре малые группы. Каждая пойдёт к лагерю своим, отдельным маршрутом. Только так мы разобьем след, распылим запах, запутаем немецких ищеек и дадим шанс. И давай смотреть правде в глаза: даже если одну из групп в итоге настигнет карательный отряд, остальные успеют уйти. Я берусь уводить основную погоню на себя, буду петлять по бурелому, шуметь. Остальные пойдут тихим шагом в обход.

Она тяжело, угрюмо молчала, переваривая услышанное. Снова тоскливо окинула взглядом затаившихся в мокрых зарослях испуганных малышей.

— Немецким «языком» займёшься лично ты. Поведёшь на коротком поводке, — быстро, не давая ей опомниться, начал распределять я роли. — Раненый Алесь, Максимка и Мартын тоже пойдут с тобой. Прихватите с собой еще несколько самых слабых и мелких детей. Остальных раскидаем по группам. А со мной останутся те пацаны, кто постарше и покрепче ногами.

Лиза резко вскинула голову, явно собираясь возразить против того, что я забираю детей, но я властно поднял руку, прерывая её.

— Сперва выслушай до конца, — я торопливо продолжил излагать план. — Часть детей пойдет самостоятельно. Выберем старших из их же детдомовской группы, назначим командирами. Разобьем по четыре-пять человек. Максимка прямо сейчас набросает им схему, покажет по карте ориентиры, обозначит место общей встречи. А я, как и сказал, продолжу уводить егерей за болота. Меня и мою группу в точке сбора не ждите. Выводи остальных к Белому. Я сам найду дорогу в лагерь, когда оторвусь.

— Думаешь, они дойдут одни? Сами? — совсем тихо, с надрывом спросила Лиза. — Да они же заблудятся в первых же соснах, замерзнут насмерть ночью в лесу! Шагнут в болото и все! А если нарвутся на полицаев?

— Я — тоже из них, и Аким, и Мартын с Ниной. Дошли же. А какая альтернатива? Или дать шанс, или их зверски убьют. И дети это знают. Они такие внутренне, волей и характером сильные, что даже не чета нам с тобой. Да и здесь всего день пути, если идти по прямой, — твердо ответил я, хотя внутри всё сжималось в ком. — Главное — увести преследователей. Выбора у нас нет. Они справятся. Детдомовские — народ живучий. Мы же выжили, и они смогут.

Лиза явно не верила в успех этого отчаянного плана. Она с глубоким сомнением окинула взглядом хмурую, неприветливую чащу, тяжело покачала головой и упрямо поджала губы.

В этот самый миг из густых кустов, тяжело наваливаясь на костыль, выбрался прихрамывающий Мартын. Следом за ним с тихим поскуливанием выскочил Гром. Видимо, именно пёс его и разбудил.

— Степан! — радостно выдохнул Мартын, вытирая рукавом заспанное лицо. — Степка! Вы выбрались… Вернулись. Живые!

И словно по команде, на звук его голоса из чащи вдруг выскочила детская фигурка. Та самая девчушка с растрепанной русой косой, что только вчера расспрашивала меня о Нине.

Она увидела опирающегося на палку Мартына, на миг остолбенела, споткнулась о торчащий корень, а затем вдруг сорвалась с места. Собрав все свои силенки, она побежала к нему и с разбегу бросилась парнишке на шею, уткнувшись лицом в его грудь.

— Мартын, ты живой! — сдавленно воскликнула девчонка. — А мы думали… мы так боялись, что вас всех там убили…

Глаза Мартына от неожиданности округлились. Он так изумлённо таращился на меня поверх её головы, будто отказывался верить, что всё это происходит на самом деле.

Остальные дети робко и неуверенно начали выбираться из густой чащи, поняв, что опасность здесь им не грозит. Они зашевелились в мокром папоротнике, подходили ближе, здороваясь с Мартыном, устало, одними краешками губ улыбаясь. С кем-то из пацанов он по-взрослому, крепко обнимался. Мрачное оцепенение спало.

Мартын лыбился во весь рот. Конечно, для него все они были настоящими друзьями, братьями и сёстрами. Теми, кого в холодных, насквозь продуваемых сараях сплотили животный ужас, голод, страх перед немцами и общая, хрупкая надежда на спасение. Я же не помнил этих ребят, не мог чувствовать того же что и они. У меня была другая война, взрослая. А вот Мартын был их плотью и кровью.

Кто-то нервно засмеялся, некоторые начали слишком громко радоваться встрече. И на этих радостях видимо позабыв, что егеря и верная смерть всё ещё идут за нами по пятам.

— Цыц! — резко оборвала гомон Лиза, строго зыркнув на толпу. — А ну тихо! И так шуму на весь лес наделали, немцы за версту услышат!

— Да, ребята, слушайте эту злую тетку, — сказал я.

— Что? Это кто тетка⁈ — щло сверкнула она глазами.

Но стальной, командирский металл в её голосе уже дал заметную трещину. Колючий взгляд смягчился, на обветренных губах мелькнула едва заметная улыбка. Она тяжело, с облегчением выдохнула и с металлическим бряцанием закинула ППД за спину. Дети вмиг послушно притихли, втянув головы в худые плечи.

— Ладно, — нехотя протянула Лиза, явно решив смириться с неизбежным. — Твоя взяла. Разделяемся. Но, — она запнулась, подняв на меня виноватый, извиняющийся взгляд, — но от командира отряда я это скрыть не смогу. Я вынуждена доложить Белому всё как есть.

Я ничего не ответил. Лишь коротко кивнул. Вынуждена — так вынуждена. Устав есть устав, но моя совесть была абсолютно чиста. И если бы хоть сто раз передо мной встал этот проклятый выбор — выполнить приказ или спасти детей, сорвав задание, я бы каждый раз, не задумываясь, выбирал детей. Пускай даже ценой расстрела.

Мы не стали терять ни минуты драгоценного времени.

Лиза тут же по-хозяйски занялась ранеными. Первым делом подошла к Алесю. Партизан тяжело сидел на поваленном стволе дуба, бледный как полотно, с плотно сжатыми до скрипа зубами. Она молча, без лишних слов принялась разматывать пропитавшуюся кровью повязку, ловко и привычно орудуя чистыми бинтами и склянкой с йодом.

Пленный немец так и остался лежать в кустах, куда его швырнули. Он не шевелился, лишь изредка с трудом, хрипя, приподнимал голову, шаря вокруг мутным, затравленным взглядом. Куда только подевалась вся его нордическая спесь? Теперь его великолепная офицерская выправка исчезла без следа. Сейчас на мокрой земле лежал просто жалкий мешок с дерьмом и костями, насквозь промокший и дрожащий то ли от утреннего холода, то ли от страха.

Убедившись, что Лиза справляется, я направился к детям.

Они всё ещё плотной стайкой толпились вокруг Мартына, и тот увлечённо размахивая руками, шепотом травил им нашу историю: как мы сбежали из немецкого лагеря, как пробирались через колючий малинник, как чудом наткнулись на Макара и вышли к партизанам, как нашли Грома. Дети слушали его рассказ, буквально раскрыв рты, на этот короткий миг напрочь забыв об усталости и боли. Кто-то даже искренне улыбался.

Но как только я подошёл ближе, оживленный разговор мгновенно оборвался. Мартын тут же подобрался и состроил серьезное, взрослое лицо. Дети испуганно притихли и настороженно уставились на меня, ожидая приказаний.

В этой внезапной, повисшей над поляной тишине было что-то невыносимо тяжёлое. Какое-то затаённое, почти животное ожидание чуда. Или смертного приговора. Дети смотрели исподлобья, затаив дыхание, словно пытаясь прочесть по моему лицу, что будет с ними дальше. Спасены или снова брошены? Сердце болезненно сжалось. Меньше всего на свете мне сейчас хотелось говорить им жестокую правду: что спасение — это лишь иллюзия, что настоящий кошмар продолжается, что им предстоит ещё изматывающий путь через лес, а преследователи могут нагрянуть в любой миг. И все же сделать это придется. Время стремительно уходило.

— Мне нужно трое самых старших из вас. Те, кто умеет ориентироваться в лесу и кто не побоится взять на себя ответственность за младших, — сказал я. — Мы вынуждены поделиться группы, чтобы рассеять, запутать следы, запах и сбить погоню со следа.

Ребята тревожно переглянулись. Кто-то испуганно потупил взгляд, кто-то нервно переступил с ноги на ногу, шурша травой. Тяжелая тишина затянулась.

Первым из толпы молча шагнул вперёд паренёк в драной телогрейке — поджарый, с широкими плечами, ростом повыше Мартына.

— Я смогу, — решительно и хмуро сказал он.

За ним вышли ещё двое. Тот самый худой парень со свежими багровыми царапинами на шее, который меня накануне узнал. Рядом плотно пристроился парнишка лет двенадцати: тщедушный, болезненный на вид, но с цепким и серьёзным взглядом, какой бывает только у людей, повидавших слишком много горя.

А следом, упрямо вскинув подбородок, шагнула девчонка.

Рыженькая, вся в веснушках, с огненными кудрями, выбившимися из-под завязанного узлом рваного платка. Внутри что-то болезненно екнуло: она до одури напомнила мне Веронику Зосимову из моего далекого будущего. Ту самую, которую я накрыл своим телом от беспилотника. Такую же отчаянно бесшабашную, с дерзкой искрой в глазах. На вид девчонке было пятнадцать, не больше, но в её осанке чувствовалась несгибаемая, абсолютно взрослая решимость и бесстрашие.

А может быть это ее прабабка? Вряд ли, конечно, но чего только не бывает на белом свете. Мне ли это не знать.

— Я силки ставить умею, — раздалось вдруг из глубины толпы. — Дичь добуду, если надо.

— А я по мху на север ориентируюсь, — пискляво добавил кто-то ещё. — Не заблудимся.

Мартын, забыв про боль, тоже порывисто шагнул вперёд, но я сразу строго покачал головой.

— Нет, — отрезал я. — Тебе с ногой бегать нельзя. Ты головой отвечаешь за самых маленьких. Возьмёшь их и… — я запнулся на секунду, подбирая слова, — уходишь с Лизой и основной группой. Будешь помогать ей.

Мартын открыл рот, готовый отчаянно возразить. Я видел, как в нём закипает юношеское упрямство, — но он быстро передумал. Плотно сжал губы, коротко, кивнул.

Я утвердил четверых ребят, назначив их командирами малых групп. Они без лишней суеты разбились по отрядам, взяв на себя ответственность за тех, кто был меньше ростом и слабее. Я всерьез опасался, что такой безжалостный расклад и предстоящий путь по чащобе без взрослых их морально подкосит. Но нет. Страшная жизнь за колючей проволокой в Красном Береге их закалила. Война заставила их повзрослеть раньше времени.

В свою особую, отвлекающую команду я отобрал троих. Самому младшему, Юрке, было лет десять — чумазая копна русых вихров, смешной нос картошкой, но взгляд тяжелый, серьёзный не по годам. Второго звали Микулой — двенадцатилетний крепыш с широкими ладонями и тяжёлым упрямым подбородком, из породы тех, кто с малолетства мешки на спине таскал. Третий, Тарас, был постарше, на вид тринадцать, предельно молчаливый и по-волчьи цепкий. Измождённое лицо, глубоко посаженные глаза, в которых давно и навсегда погас детский огонёк.

Я отвёл свою тройку в сторону, подальше от посторонних ушей, под сень раскидистой ели, и начал вводить в курс дела. Говорил тихо, чеканя каждое слово:

— У нас с вами самая паршивая, но самая важная задача, — сказал я, пристально глядя в их по-взрослому суровые глаза. — Нам предстоит уводить егерей и собак от остальных. Мы станем для них живой приманкой. Будем специально «следить». Надо прямо топтаться по грязи шагом, оставлять глубокие вмятины, чтобы немцы по следам решили, что здесь прошла целая толпа. Где-то сломаем ветку, где-то специально повесим клок тряпки, где-то внаглую пройдём по открытой поляне, приминая траву. Мы будем для них красными маяками, на которые они кинутся со всей дури. Понимаете, на что именно вы подписываетесь?

Юрка шмыгнул, вытер чумазый нос рукавом и предельно серьёзно кивнул:

— Понимаем, Стёп. Девчонок и малых выручать надо. Кто ж, если не мы.

— А мы их ничуть не боимся, — басовито добавил крепыш Микула, до сжав кулаки. — Пусть только сунутся.

Тарас промолчал. Только стиснул зубы, на худых скулах заходили желваки, и коротко мотнул головой — мол, готов, веди. Да… задачка. Но шанс детям нужно дать. Может именно для этого, чтобы спасти как можно больше невинно загубленных детских душ, я тут и оказался.

Глава 14

Ж лобин ский район

20 мая 1942 года

Лиза тем временем хладнокровно закончила с перевязкой пленного немца — замотала ему посиневшую руку, дала что-то из лекарств. А после мы со старшими детьми сгрудились вокруг Максимки. Парнишка расстелил карту, прижав закручивающиеся углы камнями.

— Смотрите сюда и запоминайте. Вот три ветки, три неприметные тропы, — быстро зашептал Максимка, водя по выцветшей бумаге. — Сойтись они все должны вот в этом квадрате, у Змеиных болот, у старой горелой гати. Там, где мы прятались.

— Точка сбора здесь, — глухо подтвердила Лиза, сверяясь с картой, нарисовав небольшой кружок на ней и показывая всем. — Ждём всех ровно сутки. Кого-то оставим в засаде на случай, если кто-то задержится, а после всем скопом уходим на базу к Белому.

Мальчишки-командиры молча кивали, напряженно вглядываясь в топографические значки, намертво впечатывая в память изгибы своей тропы.

— Идти только ломаными зигзагами, — жестко добавил я. — Видите ручей или канаву с водой — лезьте туда, идите по руслу, сбивайте собакам запах. Если почувствуете, что егеря всё-таки сели на хвост, ни в коем случае не ведите их к точке сбора. Уводите карателей в сторону, в глухую топь. И главное, помните, — я окинул тяжелым взглядом серьезные, не по-детски сосредоточенные лица, — вы в лесу не одни. Мы все идём поблизости.

Из мешков вытряхнули трофейные харчи. Перед изматывающим марш-броском нужно было обязательно покормить детей. Раздали каждому по немецкому галету, по чайной ложке холодной, застывшей жиром тушёнки, вернее консервированному фаршу. Малыши ели молча, жутко медленно, стараясь растянуть это крошечное удовольствие. Кто-то из них пугливо прятал несъеденные крохи галет за пазуху лохмотьев, приберегая на потом.

Перед самым выдвижением Лиза неслышно подошла ко мне. Осторожно оглянулась через плечо, проверяя, не греет ли кто уши, и посмотрела мне прямо в глаза. Сказала непривычно тихо, без того колючего стального надрыва, что был раньше:

— Ты всё сделал правильно, Стёп. По-человечески — правильно. Я это умом понимаю. И дети живы, и немец у нас. Но устав есть устав. Белому я доложу всё ровно так, как было, без малейшей утайки. А командир пусть сам решает твою судьбу. Прости меня за это, но иначе…

— Это справедливо, — абсолютно спокойно сказал я. — Я и с первого раза понял все. Иначе не мог. Иначе не могла ты. Все правильно.

Она коротко кивнула, резко развернулась и хотела уже было уйти, но вдруг замерла на полпути. Медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, повернулась обратно.

— И… спасибо тебе, — она осторожно, кончиками пальцев коснулась моей ладони, робко взглянула из-под длинных ресниц и сдавленно добавила: — Спасибо, что не дал им погибнуть. И прости… но ты прав, иначе я не могу.

Я промолчал. Но про себя жестко подумал: если бы я тогда не сорвался, если бы мы с Алесем покорно остались сидеть в той засаде, её бы саму до конца дней грызла совесть за мучительную смерть этих безымянных малышей.

А после коротких сборов мы, наконец двинулись в путь.

Главная группа скрылась в лесной чаще первой. Лиза с автоматом наперевес, бледный Алесь, прихрамывающий Мартын, понурый немец со связанными руками и самые обессиленные малыши. Они уходили тяжело, с натужным хрустом, медленно, но уверенно, пока окончательно не растворились в серой утренней пелене между черными стволами.

Гром носился по поляне в растерянности, не зная, за кем ему теперь следовать.

— Место, — тихо велел я, похлопав себя по бедру. — С нами пойдешь.

Гром, долго не думая, мигом умостился у моей ноги. Ну конечно, я же еще и немецким консервированным фаршем пса поманил. Но хотелось думать, что не из-за этого.

Затем, одна за другой, на удивление бесшумно, ушли малые детские группки. По три-четыре человека, где старшие в миг стали взрослыми, а младшие повзрослели. Сердце давило тоской от мысли, когда маленький человечек, которому радоваться бы прилетевшей на руку божьей коровке, понимает, что он на грани жизни и смерти, что получил шанс жить, но смерть не отступила.

Они разбежались в разные стороны, казалось хаотично, но взрослые дети тут же навели порядок. И после, шмыгнув в сырую чащу проворно, как вспугнутые лесные зверьки, продолжили бороться за свою жизнь, уходя прочь в глубь леса. Мелькнули в листве худые спины, тихо хрустнули тонкие ветки — и всё. Поляна опустела.

Наша четверка и пес выждали ещё какое-то время, давая им фору. Мы напряженно прислушивались к настороженному лесу. Даже Гром, кажется, стал тише дышать. Где-то совсем далеко, над верхушками елей, хрипло каркнула ворона, и на поляну снова тяжелой плитой навалилась холодная, стылая тишина.

— Пора пошуметь, — глухо сказал я своим пацанам.

Гром с готовностью подскочил. И мы тяжело, нарочито ломая ветки, шагнули в серый, сочащийся промозглой сыростью и неизвестностью лес.

Интерлюдия

Бобруйск

20 мая 1942 года

Кабинет коменданта Бобруйска, обустроенный в просторном здании бывшего городского комитета партии, насквозь пропах табаком, кофе и въедливым, кислым душком. То ли это была согревающая мазь от ревматизма, которой оберст-лейтенант Дикман спасался от белорусской сырости, то ли карболка — санитары с самого утра драили полы в гулких коридорах. Этот застарелый запах намертво въелся в обивку кресел, в тяжелые бархатные портьеры и в каждую щель рассохшегося дубового паркета.

Дикман восседал за столом, вольготно развалившись в кресле. Его багровое, хорошо откормленное на тыловых пайках лицо лоснилось от скрытого удовольствия. Ещё бы, сейчас он имел полное, подкрепленное уставом право отказать этому заносчивому фронтовому выскочке из Абвера и с наслаждением утереть ему нос. Но виду комендант не подавал, старательно удерживая маску ледяной, непоколебимой суровости.

Гауптман Айдингер стоял у окна. Снаружи, сквозь серый утренний туман, доносился ритмичный лай команд — на плацу строился караульный взвод. Туго забинтованная под галифе нога пульсировала ноющей болью от растяжения мышцы, каждую секунду напоминая о той проклятой погоне в лесных болотах. Лесные разбойники ушли тогда буквально из-под носа. Растворились в чащобе вместе с девчонкой-снайпером и тем бешеным мальчишкой-оборванцем, который посмел поднять руку на его тренированных егерей.

— Ваш ответ? — не оборачиваясь, холодно бросил Айдингер, глядя в мутное стекло.

— Я уже ответил вам, гауптман, — жёстко отрезал Дикман, с нажимом перекладывая бумаги на столе и откровенно смакуя каждое слово. — Нет. Гарнизон истощен. У меня нет ни единого солдата для вашей личной мести.

Айдингер медленно развернулся. Сузил блеклые глаза, измерив коменданта долгим, не предвещающим ничего хорошего взглядом.

— Месть тут ни при чём, герр оберст-лейтенант, — глухим голосом ответил Айдингера. — Речь идёт о безопасности целого сектора. Те, кто напал на моих егерей, — не просто лесные бандиты, как вам удобно писать в отчетах. Они действовали профессионально: грамотная засада, прикрытие, пути отхода. У них есть снайпер, толковый командир, знающий тактику пехоты и диверсий. И теперь, как мы выяснили, они точно знают, где находится госпиталь в Красном Береге. И главное — знают расположение высших чинов, которые там восстанавливаются после Восточного фронта.

— Это если лейтенант расскажет все, — парировал комендант.

Но Дикман понимал, что рассказывают все и все, всегда. Главное, чтобы были те, кто умеет задавать вопросы, чтобы от пыток и психологического прессинга сердце не остановилось, или с ума человек не сошел.

— Я вижу, господин оберст-лейтенант, что вы сами же и опровергли свои суждения. И что, если выйдет так, что госпиталь придется закрыть? А ведь новая методика излечения привлекла внимание и к коменданту Жлобина и к вам. Того и гляди, в Берлин за повышением отправитесь, — сказал Айдингер.

Наживка была скормлена. Более всего Дикман желал повышения. Но тут же… Если диверсия, если вот так разгуливают партизаны в районе, который был определен, как мало рисков встретить лесных бандитов, то и о повышении речи быть не может.

— А какие у вас доказательства, гауптман, что в Красном Береге действовали подготовленные диверсанты, а не просто очумевшие местные мужики, случайно дорвавшиеся до брошенного в сорок первом оружия? Где гарантия, что, выделив вам людей, вы не положите их в болотах, как бездарно потеряли свою группу?

Он ударил по самому больному месту. Намеренно, с хирургической точностью. На впалых щеках Айдингера заходили желваки. Комендант с явным наслаждением наблюдал за этой безмолвной борьбой офицера абвера со своей яростью.

Но Айдингер не сорвался. Он отлепился от окна, растяжение тут же дало о себе знать, и угрожающе шагнул к массивному столу, нависая над разложенными картами, и тихо, почти шёпотом произнёс:

— А вы так и не даёте мне возможности это доказать. Я могу полностью истребить этих разбойников. Выжечь их из лесов, очистить наши новые территории. Мне нужны люди. Всего пять человек. Отборных солдат с опытом лесных зачисток.

— Пять человек? Это кроме своих егерей? Ах, да, после отъезда вашего покровителя, я тут, как русские говорят: «И царь и Бог». Так что и своих солдат вы не можете взять, — Дикман нехорошо усмехнулся. — Пять лучших сынов Германии, чтобы вы с ними полезли в бурелом и пропали, как в прошлый раз? Нет, Айдингер. Мой комендантский батальон и без ваших авантюр поредел. Вчера пришлось отправить два взвода на усиление в тот же Красный Берег. Сначала вы в своих шпионских играх подставили моих парней в Лучине. Теперь эта кровавая баня у Красного Берега. Мои солдаты гибнут, гауптман. А вы пришли ко мне за добавкой, как ни в чем не бывало.

— Ваши солдаты, герр оберст-лейтенант, — ледяным тоном парировал Айдингер, — выполняли прямые приказы вашего же штаба.

— Я сказал — нет! — рявкнул Дикман и для убедительности тяжело стукнул пухлым кулаком по столу. — Это моё последнее слово. На этом наш разговор окончен. И не думайте, что ваше высокое покровительство делает возможным давить на мое мнение. Свободны.

Айдингер медленно выпрямился, принимая строгую уставную стойку. Его заостренное лицо окончательно окаменело, превратившись в маску.

— Что ж, — сухо обронил он. — Я пойду один со своими уцелевшими бойцами. Без вашей санкции. Если вы не предоставляете мне помощи, я вправе действовать.

— Вы самоубийца, гауптман? Я не отдам вам ваших же людей, — снисходительно, одним уголком губ улыбнулся комендант, уже потянувшись к портсигару.

Айдингер не ответил. Ему нечего было сказать этому тыловику. Он протянул бумагу, которой не хотел козырять и прикрываться, рассчитывая договориться спокойно и без принуждения коменданта.

Он знал, что высокого покровителя здесь у него больше нет: полковник Нойман срочно улетел в Берлин. И теперь гауптман был предоставлен сам себе. Никто в здравом уме не заставит Дикмана, ослепленного собственной властью на этом захолустье, выдать хоть одного солдата. Значит, остаются только его собственные ресурсы. Его воля. И…

— Откуда у вас такая бумага? — с раздражением сказал Дикман. — Сам гауляйтер округа Беларутения дал полномочия?

Айдингер почти вырвал бумагу из рук коменданта, резко развернулся и, не прощаясь, вышел из кабинета. Сапоги тяжело, с металлическим лязгом подковок ударили по паркету. Если не хватит сил сходу накрыть разбойников, то методично вычислить по квадратам, в какой норе они прячутся, он и его верные «волки» уж точно смогут. А главное — он узнает, где прячется тот ублюдок, который хладнокровно положил его людей. И возьмет его живым.

— И что-то тут не так… что за подросток? Секретное оружие жидо-большевиков? Как может подросток… ужасные люди, ужасная страна, — бормотал себе под нос Айдингер.

Он спустился вниз, сел в коляску мотоцикла.

— В расположение, быстро! — приказал гауптман.

Интерлюдия

Жлобинский район

20 мая 1942 год

Искореженный остов расстрелянного грузовика сиротливо темнел на обочине размытой дождем лесной грунтовки, безнадежно задрав пробитый в решето борт к небу. Вокруг машины суетливо, с нескрываемой опаской топтались солдаты тыловой комендантской роты. Бегло осматривали кузов, брезгливо заглядывали в залитую кровью кабину, перекидываясь короткими, нервными фразами.

Кто-то жадно курил, прислонившись к радиатору и косясь на лес, кто-то поминутно сплёвывал сквозь зубы. Они делали вид, что тщательно ищут улики, но гауптман Айдингер прекрасно понимал — они просто тянут время, до одури боясь снайперской пули из чащи.

А еще бегать по лесу не хотелось. И времени прошло много. Если бы прибыли хотя бы через час после произошедшего, то можно было рассчитывать догнать за день. А так… ночевки в лесу, как показали последние события, кишащие лесными разбойниками… Это испытание даже и для прожженных и обстрелянных егерей.

Гауптман все это понимал. Он медленно подошёл к старшему — грузному унтер-офицеру с усталым, обветренным лицом, на котором застыла печать фронтового равнодушия.

— Что-то сумели найти? — сухо бросил Айдингер.

— Пусто, герр гауптман, — обреченно развел руками тот. — Водитель убит наповал, двое солдат из сопровождения — тоже. Изрешечены. Забрали их у ямы в нескольких километрах отсюда. А вот третьего нет. Видимо, бандиты забрали в плен. Как и предполагали.

— Оружие?

— Два автомата забрали, карабин оставили — его видимо заклинило. Патроны выгребли подчистую. Ящики с продовольствием вскрыты. Видимо, унесли всё, что смогли утащить на горбу.

Айдингер задумчиво кивнул, опуская холодный взгляд и разглядывая растоптанные следы на сырой земле. Их было много, слишком много. Хаотичные, панические вмятины от десятков босых маленьких ног, тяжелые, уверенные отпечатки чужих сапог, грузные, волочащиеся шаги раненых. Целая толпа. Далеко им не уйти.

— Искать в лесу будете? — прищурился гауптман.

Унтер-офицер замялся, нервно переступил с ноги на ногу, избегая смотреть егерю в глаза.

Он? Не-е-ет! Не для того этот унтер-офицер всеми правдами и неправдами рвался попасть в войска тылового обеспечения, чтобы подвергать свою жизнь опасности. Не зря же он изучал логистику, чтобы не быть солдатом.

— Никак нет. Приказа прочесывать квадрат нет, герр гауптман. Комендант велел только забрать тела и немедленно вернуться в гарнизон. Людей мало. Даже меня привлекли, а я составляю расписание поездов.

— Понятно, — Айдингер ничуть не удивился трусости тыловиков. — Свободны. Убирайтесь прочь, трусы бесполезные. Вы хоть понимаете, что позорите великую арийскую расу?

— Я делаю свою работу хорошо, — унтер нашел в себе смелости и сил ответить.

Айдингер презрительно отвернулся и отошёл к своим. Их было всего трое — старый фельдфебель Беккер, ефрейтор-кинолог Шмидт и обер-егерь Фогель. Больше и не нужно. Если бандитов больше двадцати, из тех, кто умеет стрелять, то и егерей должно быть куда как больше. А вот с десятком, как был уже уверен гауптман, он и сам может справиться. Это словно бы вызов для Айдингера, который крайне презрительно относился к возможностям лесных русских бандитов.

Молчаливые, выжженные изнутри войной, натренированные волки, которые прошли с ним кровь и грязь Польши и Франции. Они стояли в стороне от суетящихся тыловиков, почти сливаясь с серыми стволами деревьев. Настоящие хищники. Еще одна причина, почему так мало — тут те, в ком гауптман уверен, как в себе самом. Они профессионалы.

— Не дадут людей, они даже искать не собираются, хотя это проще простого, у них раненные и толпа детей, — сказал Айдингер. — Боятся за свои шкуры. Придётся работать самим.

— Мы на это стадо и не рассчитывали. Если только чтобы шумели в лесу и выводили на нас, — ответил Беккер, зло сплюнув под ноги. — Сколько их ушло? Бандитов?

— Судя по грязи — целый выводок крысят и пара волков матерых. Но нам не нужно с ними воевать в открытую. Мы будем только искать. Нужно накрыть все змеиное кубло за раз.

— Понятно, отрабатывать квадраты станем? А если схватить кого? — отрывисто спросил Фогель. Он был самым молодым в группе, но самым безжалостным — в первой же стычке с белорусскими диверсантами он потерял двоих лучших друзей и теперь жил только местью.

— Много риска захватывать. Можно убить, упустить, потерять кого из своих. А так, да. Разделим этот проклятый лес на сектора, — Айдингер достал карту. — Пройдём по границам, отметим следы, найдем их стоянки, вычислим тропы, ведущие к главному лагерю. Мы обложим их красными флажками координат. А потом… — Айдингер поднял холодные глаза на низкое небо, — потом я вызову авиацию. И мы выжжем этот квадрат фосфором дотла.

— Без веских доказательств и точных координат эскадрилью не поднимут, — резонно заметил Шмидт, привычным жестом поправляя ремень автомата.

В Бобруйске находился один из крупнейших аэродромов бомбардировочной авиации. Были эскадрильи истребителей, воздушная разведка. Но все это работало на интересы группы армий «Центр». И нужны ну очень веские причины, чтобы самолеты поднялись для разгона лесных бандитов по близости.

— Мы докажем орлам Геринга. Готовьте Герду, пусть берет след!

Ефрейтор коротко кивнул и развернулся к стоящей поодаль машине.

Они замолчали, с ледяным презрением глядя, как солдаты комендантской роты, побросав окурки, грузятся в кузов своего «Опель-Блица», торопясь убраться подальше от леса. Чуть поодаль, сливаясь с кустами, стоял лёгкий открытый кюбельваген — на нем егеря Айдингера всегда выезжали на охоту.

Из кюбельвагена мягко выпрыгнул ефрейтор с крупной восточноевропейской овчаркой на коротком поводке. Собака нервничала, мыщцы под густой шерстью ходили ходуном. Она дергалась, жадно принюхивалась к земле, тихо, угрожающе повизгивала, чувствуя запах свежих следов.

— Герда готова к работе, герр гауптман, — доложил ефрейтор, с трудом удерживая рвущегося зверя.

Айдингер посмотрел на овчарку. На секунду ему захотелось потрепать её по жесткой холке — но рука в кожаной перчатке замерла на полпути и опустилась. Служебных собак ласкать нельзя, это нарушает звериную концентрацию, сбивает рабочий настрой. Её единственная задача сейчас — убивать, а не ластиться. Герда была их абсолютным оружием: брала любой след с полуслова, чуяла запах пота и страха за версту, не бросала гнать добычу, даже если теряла нить в воде. Идеально обученная машина смерти. Такая не подведёт.

— Дай ей понюхать тряпье, — велел он.

Ефрейтор подвёл овчарку к заляпанному грязью борту. Герда передними лапами запрыгнула на подножку, судорожно втянула носом воздух, заскулила, агрессивно заметалась на поводке. Ефрейтор поднял с земли грязный, втоптанный в лужу кусок мешковины:

— Вот, герр гауптман. Мешок со следами крови.

Айдингер удовлетворенно кивнул:

— Отпускай.

Тяжелый карабин поводка сухо щёлкнул. Герда молнией рванула в серую чащу, низко припадая к земле и глухо переливаясь лаем, будто звала за собой стаю. Айдингер и трое его егерей бесшумно шагнули следом, в одно мгновение растворяясь между черными стволами.

Четверо теней. И собака, которая уже взяла свежий след чужого страха.

Жлобинский район

20 мая 1942 года

Мы уходили всё дальше и дальше в серую, неприветливую глухомань, прочь от тех спасительных троп, которыми ушла основная группа. Следили тщательно, выжимая из себя последние силы: Юрка старательно, упираясь худыми плечами, волочил тяжелый шест по земле, чертя широкую полосу, сбивая зеленый мох и оставляя глубокую, рваную борозду в прелой листве.

Чтобы создать видимость большой, паникующей толпы, я то и дело заставлял пацанов разбегаться веером и возвращаться обратно, вытаптывая в грязи целые пятаки. Большинство наших действий вскоре стали механическими, мы двигались на голом упрямстве: вправо — к светлой берёзовой роще, потоптались по сухим листьям; влево — через открытую поляну, тяжело приминая высокую траву и с остервенением колотя по ней палками; круг, ещё круг, широкая петля.

Где-то бросили на колючий куст оторванный лоскут рубахи, где-то специально разворошили сапогами трухлявый гнилой пень — если пойдёт по следу немецкая овчарка, пусть жадно нюхает, пусть егеря думают, что здесь бежали, в панике карабкались, падали и снова торопились десятки людей. Я лично возвращался и придирчиво проверял каждую нашу затею, оценивая, достаточно ли мы наследили.

Вскоре густая чаща расступилась, выплюнув нас к очередному лесному ручью — совсем мелкому. Я хотел было без остановки гнать группу дальше по воде, но, оглянувшись, понял, что ребята окончательно выдохлись. Они были бледные как мел, их покачивало от слабости. Преследования я пока не слышал, лес вокруг глухо молчал. Гром тоже вел себя спокойно.

И тогда я на свой страх и риск решил сделать короткий привал. Дать пацанам хоть немного поспать, иначе они просто рухнут замертво через километр. Сам я тоже неимоверно, до одури хотел отдохнуть — закрыть глаза хотя бы на часок, но прекрасно понимал, что мне предстоит не спать ещё как минимум двое суток. Высплюсь уже в главном лагере… ну или на том свете.

Ребята, услышав команду, просто замертво повалились на сырой мох, даже не выбирая места посуше. Юрка бессильно вытер лицо грязным рукавом, размазывая грязь по впалым щекам. Микула со стоном осматривал свои замотанные в тряпки ноги — к ним намертво прицепились репьи и острые колючки ежевики, пришлось выдёргивать их прямо с нитками. Тарас рухнул под ель и закрыл глаза, готовый мгновенно провалиться в спасительный сон.

— Подремлите, орлы, — хрипло сказал я. — Я вас посторожу. Спите спокойно.

— А можно? — искренне, по-детски удивился Тарас, приоткрыв один глаз, словно не веря, что в этом аду им дадут передышку.

— Не можно, а нужно, боец, — жестко ответил я.

Я жестом велел им сбиться в кучу, чтобы греть друг друга, а сам уселся поодаль, привалившись спиной к шершавому стволу сосны. Занял позицию, откуда хорошо просматривался и ручей, и наш обратный след. Положил тяжелый автомат на колени, навострил уши и приготовился к самой тяжелой битве — битве с собственными свинцовыми веками.

Гром тоже уселся поодаль, заняв позицию, откуда всё было видно. Он навострил уши, поводил головой, прислушиваясь, и с грустным видом улёгся рядом, положив морду на лапы.

Ребята вырубились мгновенно, спали без задних ног, тяжело и прерывисто дыша. Смотреть на них было физически больно — грязные, измученные, замотанные в лохмотья дети, брошенные в жернова войны. Будить их потом будет страшно, словно бить кнутом. Но время не ждало. Пока они отдыхали, я, стараясь не шуметь, соорудил у самого берега явное подобие панической стоянки — грубо наломал и привалил лапник, густо наследил сапогами в мягком иле, будто мы тут вповалку спали большой группой.

Для убедительности бросил в грязь смятую фольгированную обёртку от немецкой галеты из своих запасов — пусть каратели найдут и порадуются. А после, взглянув на посеревшее небо, понял, что дальше медлить нельзя ни минуты. Время стремительно таяло.

Как бы мне не было жаль детей, но вдоволь спать мы не могли. Я тяжело растолкал ребят в плечи. Они поднимались мучительно, полусонные, окоченевшие от сырости, сперва ничего не понимая. Тарас ожесточенно тёр кулаками глаза, дико озираясь по сторонам, не сразу соображая, где он и что вообще происходит. В их взглядах на секунду мелькнул первобытный ужас пробуждения.

— Идти надо, хлопцы, — глухо сказал я, помогая Юрке встать на ноги. — Немцы не спят. Если кого из матерых пустили за нами, так и тем более.

Тарас быстро понял, осознал, в чём дело, встряхнулся всем телом, прогоняя остатки сна, коротко кивнул. Остальные тоже быстро пришли в себя. Молча, без лишних жалоб, подобрали свои обмотанные тряпками шесты и поднялись.

Солнце клонилось к закату, впереди долгая ночь. Мы продолжили свой изматывающий путь, шагнув в холодный ручей, а затем снова в бесконечный серый лес. Ребята шли упрямо, поддерживая друг друга плечами и, кажется, держась на ногах только тем, что были рядом со мной. Гром бежал рядом, то и дел замирая, прислушиваясь. Я шел впереди, прорубая путь сквозь подлесок, и постоянно оглядывался — не отстали ли мои бойцы. И каждый раз, встречаясь с их тяжелыми, не по-детски суровыми взглядами, я понимал: эти трое дойдут до конца. Любой ценой.

Интерлюдия

Жлобинский район

20 мая 1942 год

Косые лучи заходящего солнца с трудом пробивались сквозь густой ельник. Герда уверенно шла по следу: серая спина то исчезала в зарослях папоротника, то снова мелькала впереди. Овчарка поскуливала, низко опустив морду — запах был свежим, плотным. Ефрейтор тяжело дышал, едва поспевая за ней. Поводок он отстегнул еще вначале пути; в такой чащобе обученная собака работала сама, и мешать ей не следовало.

Из леса егеря вынырнули на просторную поляну. Где-то совсем рядом, за полосой кустарника, тяжело и ритмично прогрохотал немецкий эшелон. Лязгнули железные буфера, с мощным шипением выдохнул пар локомотив, утягивая на восток платформы. Поезд ушёл, оставив после себя медленно оседающий в безветренном воздухе сизый угольный дым и запах горелого шлака.

Герда выскочила на примятую траву и сразу засуетилась, закружилась на месте, жадно втягивая носом воздух. Следов здесь было слишком много, запахи смешались.

Айдингер коротко вскинул руку. Группа мгновенно замерла.

— Осмотреть всё, — тихо приказал он.

Беккер и Шмидт, пригнувшись, бесшумно разошлись по краям поляны, держа лес под прицелом. Фогель остался прикрывать командира. Герда носилась по траве, принюхивалась, иногда замирала как вкопанная и снова рвала вперёд.

— Натоптали изрядно, — сказал Беккер, опускаясь на одно колено и изучая влажную землю. — Десятки людей. Вот здесь — босые ноги, совсем мелкие. Дети. А вот это уже сапоги. Двое или трое взрослых. И тут же явно тяжелый, раненый человек. Взгляни-ка, командир.

— С чего взял? — Шмидт подошел ближе, держа палец на спусковой скобе.

Беккер ткнул пальцем в глубокую, неровную борозду:

— Глаза разуй. Кто-то волочил правую ногу. И тяжело опирался на палку. Вот ямки от нее тянутся к кустам — там, похоже, и была лежка. Видишь, как мох сдернут?

Шмидт прищурился, коротко кивнул и рванул вперед — проверить, не остался ли кто-то в кустах в засаде. Но там никого не оказалось.

Но у лежки ефрейтор присел на корточки у самого края тропы, осторожно провел пальцем по четкому, вдавленному в грязь отпечатку когтистой лапы.

— Тут у них еще и собака, — констатировал он спокойно, без тени удивления. — Крупная тварь.

— Собака? — Фогель недоверчиво хмыкнул. — Может, Герда натоптала, пока крутилась? В деревнях наши всю шавку давно перестреляли.

— Нет, — ефрейтор поднялся, машинально вытирая грязные пальцы о штанину. — Герда чует чужака, крутится вокруг, но свой след не трогает. А этот чужой. И совсем свежий. Прошли не так давно. А еще…

Герда нервничала. Она чуяла не только людей и просто собаку.

— У них кобель. Чужая псина — это проблема, — хмуро заметил Беккер. — Герда сбиться может, уже волнуется.

— Не должна, — ответил ефрейтор. — Если эта бандитская дворняга петли не накрутила. А хорошо обученная ищейка чужое от своего отличит. Герда справится.

Айдингер подошёл к ним, тоже опустился на корточки, пощупал сломанный стебель и примятую, еще не успевшую подняться траву.

— Да, псина крупная. Когда они снялись? — отрывисто спросил он.

— Часов пять-шесть назад, — прикинул Беккер. — Роса уже сошла, когда они тут топтались. Может, чуть больше. Но не позже.

— Значит, здесь они сделали привал. И здесь же делились, — Айдингер выпрямился, оглядывая кромку леса. — Сколько их в боевом ядре?

Беккер обвел поляну взглядом:

— Взрослых от силы пять-восемь человек. Трое из них раненых, один совсем тяжелый. Может, двое.

— Или пленный, — подал голос Фогель. Он стоял чуть поодаль, у корней старой березы, держа в руке потемневший грязный лоскут. — Нашёл вот. Заскорузло уже, но кровь свежая.

— Дай Герде, — велел Айдингер.

Фогель поднёс окровавленную тряпку к морде овчарки. Та шумно втянула воздух, тихо заскулила и сразу потянула в сторону, к брошенному у кустов рваному холщовому мешку — запах совпадал. От мешка след вел к одной из узких троп, уходящих в непролазную чащу.

— Кровь одного и того же человека, — резюмировал ефрейтор, с трудом удерживая овчарку за ошейник.

Айдингер молча кивнул. Он внимательно осмотрел этот след, затем перевёл холодный взгляд на другую тропу — ту, что вела в противоположную сторону. Там картина была иной: множество неглубоких следов, сломанный кустарник и широкая полоса примятой травы, будто волокли что-то тяжелое на волокушах.

— Все верно, они разделились именно здесь, — произнес командир, указав рукой. — Дети и основная масса пошли туда. А сюда, в чащу, ушла группа с раненым.

— Зачем? — непонимающе нахмурился Шмидт.

— Чтобы сбить нас со следа. Или… — Айдингер замолчал, хмуро глядя на развернутую топографическую карту, которую уже достал и расстелил на колене Беккер. — Или у них была цель не только спасти детей. Эти лесные крысы ничего не делают просто так. Может и делают, и они не умнее дерева, но лучше не недооценивать этих животных.

Беккер провел ногтем по плотной бумаге, указывая их примерное местоположение.

— Здесь мы. Если они отходили от Красного Берега, то вполне могли уйти на северо-восток. Там болота, непролазная трясина. Глухие места. Если мы их засекли в Лучине, значит, по логике, они будут пробиваться обратно к своим. — Или уйдут на юг, — возразил Шмидт, вглядываясь в темнеющую стену леса. — Там хвойник, лес гораздо плотнее. Легче спрятаться.

— Герда поведет, — отрезал Айдингер. — Ей запах дали, она с него не сойдет.

Фогель сделал шаг вперёд, не отрывая взгляда от узкой тропы, на которую указывала собака:

— Мы можем пойти по кровавому следу раненых. Настигнем их гораздо быстрее. Они идут медленно, тащат тяжесть. Добьём подранков, а если это пленный — отобьем. — Он вопросительно посмотрел на Айдингера. — И того, кто их ведет, возьмем живьем. В гестапо или абвере быстро выведают у него позиции всего отряда.

Айдингер на мгновение задумался. Взять живым проводника бандитов — хороший улов, это тянуло на Крест. Но задача у них была сложнее. Здесь, в этих проклятых лесах, нужно было действовать с предельной осторожностью и холодным расчетом, иначе сам станешь дичью. Он отрицательно покачал головой:

— Нет. Это может быть ловушка. Они уже не раз доказывали, что умеют думать. Могут устроить засаду. Или специально увели раненых в сторону, как приманку, чтобы мы клюнули и пошли туда, позволив основной массе уйти.

— Тогда давайте разделимся, — предложил Беккер, поправляя ремень карабина. — Я со Шмидтом и Гердой пойду по широкому следу, а вы с Фогелем — за ранеными. Встретимся в условной точке.

— Исключено, — жестко оборвал его Айдингер. — Держаться всем вместе. Я больше не намерен терять здесь людей.

Он обвел тяжелым взглядом своих егерей. Беккер, Шмидт, Фогель — всё, что осталось от их полнокровной группы, вошедшей в этот зеленый ад месяц назад. Каждый ствол теперь был на счету.

— Идём по широкому следу, — принял окончательное решение командир. — Дети будут их сильно тормозить. Им придется делать много остановок на отдых. А раненые… если они не дойдут, то сдохнут сами. Или их уже волокут мертвыми, чтобы по-тихому закопать. Это не наша забота.

Беккер молча кивнул, торопливо свернул карту и сунул ее в командирский планшет.

— Световой день кончается, — сказал Айдингер, взглянув на небо сквозь кроны деревьев. — Надо торопиться. Если повезёт, они скоро встанут на ночной привал. Тогда… — он снова посмотрел на своих людей, и в его голосе лязгнул холодный металл. — Перестреляем их спящими. И возьмём того, кто нам нужен. Пусть Герда берет другой след, собачий.

Фогель коротко кивнул. Шмидт привычным движением проверил фиксацию магазина. Беккер посмотрел на темнеющее небо, где над верхушками елей уже гасли последние багровые полосы заката.

— Ночь будет тёмная, — глухо сказал Фогель. — Безлунная.

— Тем лучше для нас, — процедил Айдингер. — Пошли.

Шмидт подвёл Герду к чужому собачьему следу, опустив ее морду к самой земле.

— Such! Spur! (Ищи! След! — нем.) — негромко, но властно скомандовал он.

Овчарка шумно втянула носом воздух, фыркнула, прочищая ноздри, а затем уверенно рванула в чащу. Ищейка уже почти скрылась в густом подлеске, когда Айдингер издал короткий, едва слышный свист сквозь зубы — сигнал к выдвижению. Собака тут же сбавила темп, готовая вести группу дальше. Четыре серых тени бесшумно нырнули в заросли, мгновенно растворяясь в плотных вечерних сумерках леса.

Жлобинский район

21 мая 1942 года

Мы шли долго. Настолько, что я давно потерял счёт времени — казалось, мы бредём сквозь этот враждебный, сырой лес целую вечность. Вторая ночь без сна давала о себе знать: под веки словно насыпали песка, воспаленные глаза слипались, тягучие мысли путались в голове, а промокшие сапоги казались налитыми свинцом. Лямки мешка и ремень винтовки безжалостно резали стертые плечи. Но останавливаться было нельзя.

Ребята, измученные переходом, угрюмо молчали. В темноте слышалось только их тяжелое, сбитое дыхание, хлюпанье грязи да предательский хруст веток под ногами. Гром бежал впереди, растворяясь во мраке, затем бесшумно возвращался, тыкался влажным носом в мою опущенную ладонь, ловил взгляд, будто спрашивал: скоро ли привал?

Микула сдался первым.

Мальчишка рухнул на землю прямо посреди невидимой тропы, обхватил худые колени, уткнулся лицом в ладони и замер. Его плечи под драной рубахой мелко тряслись. Он не издал ни единого всхлипа, только прерывистое, больное, сиплое дыхание, разрывающее грудь.

— Не могу больше, — выдавил он сквозь плотно сжатые зубы. — Не могу… не могу… Простите, не могу…

Я остановился, обернулся, вслушиваясь в черную чащу за спиной. Тарас и Юрка тоже замерли, безучастно глядя на сдавшегося товарища. У них самих сил едва хватало стоять. А у того начиналась сущая истерика.

Гром метнулся к парню, заскулил, ткнулся носом в его грязное лицо, попытался лизнуть в щёку. Микула даже не пошевелился.

— Не могу… хоть минуточку… хоть секундочку полежать… Не могу больше… Бросайте меня здесь, товарищи, не гибните за ради меня.

Я подошёл, присел рядом на корточки, положил тяжелую руку на его вздрагивающее плечо:

— Ну что ты, боец? Держись, не раскисай. Нельзя останавливаться. А путь у нас еще неблизкий.

— Не могу, — глухо повторил Микула, не поднимая головы. — Убейте лучше. Не могу больше, сил нет… совсем нет…

Я огляделся. Вокруг стояла такая темень, что хоть глаз выколи. Ни луны, ни звезд — небо плотно затянуло тяжёлыми тучами, а колючие еловые лапы сплетались над головами в сплошной шатёр. Искать безопасную лежку вслепую, когда за спиной могут идти каратели — то ещё удовольствие, но выбора у меня уже не было. Пацаны просто умрут на ходу.

— Встать! — жестко припечатал я. — Не можешь? Ты, теперь когда ешь от пуза, когда жизнь спасаешь свою и уже человек, ты право имеешь бороться! Не можешь? Покоришься? Тогда нихрена ты мне не товарищ.

Я демонстративно отвернулся. Не увидел, но почувствовал, что он встает, кряхтя, натужно, собрав волю в кулак, но встает.

Так что дело сделано и паника отодвинута характером, жаждой быть свободным и сильным, мстить, а не оставаться куском безропотного мяса. Такие будут сражаться. Они приблизят победу.

— Ладно, — выдохнул я, заставляя себя подняться. — Ищем место на ночлег. Поднимайся, Микула! И еще раз вот так струсишь и жалеть себя станешь, то не товарищ ты нам. А так… сявка.

— Я не сявка! — осклабился он.

А я только мысленно улыбнулся. На правильную, злую эмоцию парня вывел. Значит стиснет зубы и будет работать.

Мы свернули с тропы и двинулись в чащу. Шли медленно, как слепые, ощупывая сапогами нетвердую почву, раздвигая жесткие ветки одеревеневшими руками. Гром шёл вплотную, прижимаясь к ноге.

Наконец мы наткнулись на глубокую выемку, практически звериную нору под корнями рухнувшей сосны, густо заваленную сухим лапником и буреломом. Я осторожно заполз внутрь, проверил руками углы, понюхал воздух — зверьем не пахнет, сухо, палая хвоя еще держит тепло, и пронизывающий ветер сюда не задувает.

— Забирайтесь, — шепотом велел я. — Быстро.

Микула вполз туда первым, за ним, на четвереньках, втиснулись Тарас и Юрка. Они сбились в кучу, как щенята, согревая друг друга. Я привалил вход ветками, замаскировав дыру, и оставил лишь узкую щель для ствола и чтобы слушать лес.

Гром устроился снаружи у самого входа, сливаясь с корнями. Положил лобастую морду на вытянутые лапы, но глаз не закрыл — я видел, как они тускло поблескивают во тьме, ловя каждое движение.

Через минуту Микула уже провалился в сон, задышал тяжело, надрывно, иногда жалобно всхлипывая, будто продолжал плакать даже в своем больном забытьи. Тарас почти сразу тревожно, с тонким присвистом захрапел то и дело вздрагивая всем телом. Юрка еще какое-то время шуршал хвоей, ворочаясь с боку на бок, никак не мог умостить ноющее тело, но вскоре и он провалился в спасительную дремоту.

Я остался сидеть у входа, сжимая в закоченевших руках винтовку, вслушиваясь в шорохи ночи. Смертельная усталость брала свое. Несколько раз я с ужасом ловил себя на том, что голова бессильно падает на грудь. Веки склеивались, словно залитые свинцом, реальность уплывала, мешаясь с бредовыми видениями. Я до боли щипал себя за бедро, тряс головой, но тяжелый, липкий морок сна наваливался снова и снова.

Я потянулся рукой в темноту.

— Гром, — еле слышно, одними губами прошептал я, нащупывая жесткий загривок собаки. Пальцы зарылись в теплую шерсть. — Ты только толкни меня… разбуди, если я усну…

Дожился! Доверяюсь псу! Но самое интересное в этом, что я уверен, что он понимает меня.

Пёс тихо, почти неслышно поскулил в ответ и шершавым горячим языком лизнул мою руку. Я горько усмехнулся: вряд ли Гром, сам измотанный переходом до предела, станет меня будить, но его звериное чутье точно предупредит, если чужак окажется рядом. Я поудобнее перехватил холодный ствол, уткнул тяжелый подбородок в колено. Просто прикрою воспаленные глаза на одну секунду, только чтобы унять резь… И сам не заметил, как глухо, словно в глубокий омут, провалился в вязкую, липкую черноту.

Вынырнул из небытия я резко, от сильного толчка.

Гром тревожно завозился прямо под моей рукой, угрожающе зарычал сквозь сомкнутые челюсти, затем тонко взвизгнул и пружиной вскочил на лапы. Я мгновенно распахнул глаза. Сон слетел как не бывало, в кровь ударил адреналин, заставив сердце бешено колотиться о ребра, а в висках застучал тяжелый пульс. В кромешной темноте тускло блеснули расширенные белки глаз — это Юрка наполовину высунулся из-под веток, в животном ужасе глядя на меня.

— Что случилось, Степ? — одними губами, едва дыша, прошептал парень. — Что там?

Гром застыл изваянием, густая шерсть на его загривке встала жестким гребнем. Собака неотрывно смотрела в ту сторону, откуда мы пришли. Я затаил дыхание и вслушался в ночь. Лес молчал — но теперь тишина покоя сменилась напряженной тревогой. Повисло тяжелое, настороженное оцепенение. А потом сквозь густую пелену сырости, где-то очень далеко, на самой грани человеческой слышимости, раздался звук. Одиночный, короткий, властный лай.

Так не лают деревенские заблудшие дворняги. Так подает голос берущая след, хорошо обученная ищейка.

По спине прокатилась волна колючего ледяного холода. Каратели идут с собаками. Идут прямо по нашему следу в темноте.

— Подъём! — прошипел я страшным, злым шёпотом, ныряя в нору и безжалостно встряхивая спящих пацанов. — Быстро! Немцы на хвосте! Уходим! Да шевелитесь вы! И не шумите, они уже близко.

Микула, Тарас и Юрка торопливо выкарабкивались из-под лапника. Спросонья они ничего не соображали, их била крупная дрожь то ли от холода, то ли от нахлынувшего страха, но двигались они уже на одних рефлексах — автоматично, подхватывая свои палки без единого лишнего вопроса. Гром плотно прижался к моему сапогу, словно ища защиты, и замер, не сводя немигающих глаз с непроглядной черноты леса.

— Тихо, — бросил я, наощупь проверяя затвор оружия. — Идти всем рядом. Не шуметь и не отставать.

Я первым шагнул в черную пасть чащи, уводя их прочь от старой тропы, в самую непролазную глубь леса, уповая только на собачье чутье Грома. А за спиной, прорезая ночную тишину, снова раздался этот мерный, отрывистый лай — теперь уже чуть ближе, отчётливее и злее.

Лес хлестал нас по лицам. Мы рвались сквозь густой подлесок, не разбирая дороги, проламываясь сквозь цепкие, как костлявые пальцы, ветви.

Впереди, молнией мелькая среди стволов, шел Гром. Он то и дело оборачивался, нервно, отрывисто взлаивая — не просто звал за собой, а словно бы требовал: «Быстрее! Ещё быстрее!»

А за спиной, вспарывая стылую предрассветную тишину, пульсировал другой лай. Вражеской ищейки. Её голос звучал гулко, ритмично, безжалостно. Этот звук не стихал ни на секунду, он вгрызался в затылок, становясь всё ближе, всё настойчивее. К лаю уже примешивался тяжелый, мерный хруст сапог, ломающих валежник, и едва уловимый металлический лязг амуниции. Немцы шли быстро. И если я иногда, но различал шум от них, они очень близко.

— Сюда! — выдохнул я, резко ломая траекторию и утягивая пацанов за собой в густую тень ельника.

Взгляд лихорадочно, но цепко сканировал местность. Паника, липкой волной нахлынувшая сразу после внезапного пробуждения, исчезла, выгорев дотла. В голове щелкнул тумблер, переводя организм в боевой режим. Разум отсекал лишние эмоции, работая с ледяной, математической точностью. Увести погоню. Спасти детей. Я могу, я умелый воин.

Пацаны выдохлись. Их измученные организмы не готовы были к погоне, они задыхались, и с каждой секундой наш темп падал. Они не смогут бежать наравне со мной, станут гирей на ногах. Да и что три пацана сделают против тренированных вооруженных бойцов? Расстреляют в спины, даже не притормаживая.

Значит их нужно спрятать. А потом развернуться и принять удар на себя, уводя свору по ложному следу.

Впереди, в мутном серебре занимающегося рассвета, из тумана вынырнул исполинский силуэт старой сосны. Её мощный ствол казался черной колонной, подпирающей низкое небо. Я оценил её мгновенно: нижние, самые толстые ветви начинались высоко, недосягаемо для случайного взгляда, но весь ствол до них был усеян крепкими обломанными сучьями. Практически идеальная лестница. И главное — сосну плотно обступали два молодых, густых клёна, создавая естественную ширму.

— Стоп! — я резко затормозил, едва не сбив бегущего следом Микулу. Схватил его за плечо, притягивая к себе остальных. — Слушать меня! Быстро на сосну. Лезьте в самую крону, в гущу хвои!

— А ты? — Микула вскинул на меня огромные, блестящие от ужаса глаза. Его грудь ходила ходуном, пальцы уже судорожно вцепились в шершавую кору. — И ты уверен, что они пройдут мимо?

— Я их уведу. Только тихо сидите и смотрите за ветками, чтобы не хрустнуть, или не свалиться, — процедил я, жестко толкнув его в худую спину, заставляя подтянуться к первому суку. Времени на сантименты не было. — Сидеть тише воды! Не дышать, не кашлять, не сметь слезать, что бы вы ни услышали снизу! Даже если начнется стрельба.

Я всмотрелся в их бледные, перемазанные грязью лица.

— Если я не вернусь… — голос на секунду дрогнул, но я тут же взял себя в руки. — Если я не вернусь, а звуки стихнут — сидите и ждите пока не почувствуете, что уже безопасно. Как солнце встанет, спускаетесь и идете строго на север. К болотам. Поняли меня⁈ В сами болота не входить. Но оставите знаки, тряпки повесьте… дай Бог вас найдут.

— П-поняли… — одними губами прошептал Юрка, дрожа то ли от холода, то ли от дикого напряжения.

Я сунул руку в карман штанов, вытащил компас и впихнул его в дрожащую ладонь Юрки. Мальчишка судорожно кивнул, пряча прибор за пазуху рваной рубахи.

— Давай, пошел! Быстрее! — скомандовал я, подхватывая Юрку под зад и мощным рывком подкидывая вверх.

Мальчишка заскрёб ногами по коре, повис на секунду, судорожно глотая воздух, но я с силой подпер его снизу. Юрка перевалился через толстый сук и исчез в ветвях. Тарас цепко, зло, ловко перехватываясь за выступы, вскарабкался сам, словно всю жизнь только и делал, что спасался на деревьях.

— Выше! — зашипел я в темноту над головой. — В самую гущу! Чтоб ни один поганец снизу не углядел! Выше, я сказал!

Сверху посыпалась сухая хвоя и мелкая кора. Они ползли вверх, замирая, оскальзываясь, а после застыли и затихли.

Я резко обернулся. Лес за спиной ожил. Лай овчарки ударил по ушам с новой силой. Немцы метрах в трехстах, не больше. Чужая, гортанная речь хлестнула по нервам.

Я сделал шаг назад, вглядываясь в крону сосны. Густые лапы надежно укрыли пацанов. Отлично.

— Держитесь… — едва слышно выдохнул я, хотя вряд ли они услышали.

Развернувшись, я ударил сапогом по толстой сухой ветке клена. Хруст разнесся по лесу пистолетным выстрелом. Я специально тяжело затопал, ломая кусты, оставляя за собой широкую, очевидную просеку, уводя погоню резко в сторону. Прочь от сосны. Прочь от детей.

Из темноты вынырнул Гром. Пёс ткнулся влажным, горячим носом мне в ладонь, мазнул шершавым языком по пальцам. Он заглянул мне в глаза, и в этом тяжелом, почти человеческом взгляде читался ясный вопрос: «Что дальше, хозяин? Принимаем бой?»

Я опустился на одно колено. Притянул собаку к себе, жестко схватив за загривок. Под пальцами бугрились литые, напряженные до предела мышцы.

— Чужой, Гром. Слышишь? — шепнул я ему прямо в ухо. — Там чужой.

Пёс мгновенно преобразился. Уши плотно прижались к голове, шерсть на холке встала дыбом, превратившись в жесткий гребень. Из приоткрытой пасти вырвался низкий, вибрирующий в груди рык. Он превратился в сжатую пружину, готовую в любую секунду распрямиться смертоносным броском.

— Нам нужно увести их в болота. Пошумим, братец.

Гром глухо, отрывисто тявкнул, не сводя горящих глаз с темноты, откуда приближалась смерть. Он всё понял. Он был готов.

— Иди, — одними губами прошептал я, разжимая пальцы на его жестком загривке. — Хороший мальчик. Давай.

Я передернул затвор

— Ну, погнали.

Гром метнулся в сторону и мгновенно растворился во мраке. Спустя полминуты где-то справа раздался его заливистый, провоцирующий лай. Потом левее. Пёс работал виртуозно: он петлял, как заяц, то приближаясь к невидимой тропе, по которой шла погоня, то снова ныряя в непролазную чащу. Он рвал след, наслаивал свой собственный запах поверх моего, сбивая с толку немецкую ищейку, создавая хаос там, где немцам нужен был холодный расчет.

Я не стал терять ни секунды и рванул вперед. За спиной уже отчетливо нарастал гул: тяжелый топот кованых сапог, отрывистые, лающие команды, треск ломаемых кустов. Погоня дышала в затылок.

Отсчитав шагов сто, я резко затормозил. Взгляд выхватил толстый, в два обхвата, ствол вековой сосны. То, что нужно. Я вжался спиной в шершавую, плачущую смолой кору, сливаясь с деревом. Перехватил винтовку. Указательный лег на спусковой крючок. Теперь только ждать.

Лай приближался. Теперь в нем слышалась истерика, ищейка путалась. Раздались короткие, рубленые фразы. Они шли грамотно, растянувшись, почти не шумя, обходя сухие ветки. Я до боли в висках напряг слух, ловя каждый шорох.

Они осторожно вынырнули из предрассветного тумана. Четыре расплывчатых силуэты, текуче скользящих от ствола к стволу. Оружие на изготовку, шаг пружинистый, выверенный. Единый, смертоносный механизм.

Твою ж мать. Егеря. Какого черта именно они делают в этой глухомани?

На миг появилось сомнение, но я быстро его прогнал. Ну егеря… их я уже тоже убивал.

Их овчарка рвалась вперед, хрипя от натуги. Она чуяла свежий след. Гром сработал безупречно: она взяла его запах, а не мой, иначе бы мою позицию уже прошили свинцом. Лай моего пса донесся откуда-то с фланга — он дразнил, вытягивал их на себя.

Старший группы гортанно рявкнул, и овчарка черной торпедой рванула в кусты, прямо туда, где только что подавал голос Гром.

Гром внезапно вылетел из подлеска. Он сходу с яростным хладнокровием врезался в немецкую собаку, намертво впившись клыками ей в загривок, и по инерции уволок брыкающуюся тушу в чащу. Овчарка захрипела, отчаянно взвизгнула, пытаясь вывернуться, но хватка у Грома была стальной. Вывести бы из него породу.

Один из егерей вскинул автомат, ловя сцепившихся псов в прицел. Я не дал ему выстрелить.

Приклад ударил в плечо. Выстрел вспорол тишину. Пуля с визгом счесала кору прямо над головой немца, заставив его инстинктивно рухнуть на землю. Тут же лес взорвался ответным огнем. Второй егерь хлестнул по моей позиции длинной очередью. Я ушел в перекат, прячась за соседний ствол. Пули злобно застучали по дереву, осыпая меня щепой. В воздухе повис едкий запах сгоревшего пороха.

Не поднимая головы, я высунул ствол и вслепую ударил по кустам, где вспыхивали дульные вспышки стрелка. Тот заткнулся. На секунду повисла тишина, нарушаемая лишь треском осыпающихся веток. Я перевел дыхание, судорожно сглатывая сухую слюну. Лай собак уже доносился издалека, растворяясь в мгле. Гром уводил ищейку всё дальше. Справился, чертяка.

Теперь оставались люди.

Я вскочил на ноги и рванул вглубь леса. Сзади тут же раздались яростные крики, щелчки затворов, топот.

Впереди замаячил узкий, зажатый между двумя замшелыми валунами. Идеальное место.

Я рухнул на колени. Руки работали сами, на мышечной памяти, быстрее, чем соображала голова. Выдернул из подсумка ребристую гранату, из кармана — моток нитки. Я готовился к этому заранее, еще там в лагере партизан. Два колышка, выломанных на ходу, с силой вогнал в мягкую землю по краям тропы. Натянул нить на высоте голени. Кольцо, усик чеки разогнут. Осторожно, чтобы не сдернуть раньше времени…

Растяжка готова.

Я бесшумно откатился в сторону и залег в густом папоротнике метрах в пятнадцати от валунов. Дышал через раз. Ну сейчас вы у меня выкусите.

Жлобинский район

21 мая 1942 года

Серо-зеленые силуэты егерей вынырнули к просеке. Я вжался в мох, сжал крепко оружие. Застыл в ожидании взрыва гранаты.

Но вдруг группа замерла. До меня донесся приглушенный гортанный оклик — слов за шумом ветра и шелеста листвы я не разобрал, но интонация была тревожной. Второй голос напряженно бросил:

— Vorsicht, seht auf den Boden [нем. «Осторожно, смотрите под ноги»].

На миг мне показалось, что этот голос я уже слышал.

Секунду они стояли неподвижно, изучая натянутую проволоку растяжки, а затем аккуратно перешагнули её, сбавив темп. Чёрт. Грамотные попались, заразы. Не сработало.

Я беззвучно выругался, мягко перекатился за ствол сосны, вскочил и рванул дальше. Лес тут же наполнился хрустом веток и короткими, лающими командами. Немцы бросились в погоню. Они шли быстро, упорно наганяли меня, не отставая ни на шаг.

Я выскочил к широкому оврагу, оступился, едва не сорвавшись вниз. Окинул взглядом крутой, изрезанный весенними промоинами склон. Внизу блестела нитка ручья, плотно заросшая ивняком, осокой, а местами и рогозом. Идеальное место для отхода. Я сбросил скорость, упал за толстый, трухлявый пень на самом краю и вскинул ствол. Долго ждать не пришлось.

Егеря вынырнули из-за деревьев один за другим. Я поймал на прицел грудь первого и плавно потянул спуск.

Грохот выстрела ударил по ушам. Немец словно поперхнулся воздухом, выпучил глаза, выронил карабин и осел на влажную землю. Его напарник среагировал мгновенно: шустро отскочил за толстый ствол сосны и тут же полоснул из автомата мне в ответ. Пули с визгом вгрызлись в пень над моей головой, осыпая спину трухой. Позиция засвечена. Теперь надо уходить. Да и автомат… это не МП-40. Следующая модификация, уже армейская. А он и помощнее и быстрее.

Не теряя ни секунды, я перевалился через край и на спине, тормозя подошвами по склизкой глине, покатился вниз. Влетел в густой кустарник, обдирая лицо о ветки, сходу вскочил и, пригнувшись, перебежал ручей. Ботинки зачавкали по грязи. А вот это хорошо, где-то здесь начиналось болото.

Наверху раздались злые окрики. Егеря пытались достать меня с гребня, били наугад, но пули лишь уходили в вязкую землю и сбивали листву. Их позиция наверху сейчас играла против них: я ушел в мертвую зону.

Еще пробежал с десяток метров по руслу, нырнул под переплетение поваленных стволов. Здесь я застыл. Отсюда им меня уже не достать.

Наверху, на гребне оврага, повисла тяжелая тишина. Немцы не рискнули съезжать по голой глине вслед за мной. И правильно сделали. На чистом спуске они были бы как в тире, а я положил бы их по одному.

Хруст веток сместился левее. Я лежал в полутьме, жадно вслушиваясь в лес. Егеря двигались теперь иначе — крадучись, прощупывая каждый шаг. Боялись нарваться на вторую растяжку. Отлично. Они выбрали обходной маневр по пологому склону, и это подарило мне драгоценные минуты.

Я перевёл дыхание и двинулся осторожно дальше. Только сейчас осознал, что где-то там, в глубине чащи, уже стих собачий лай. Гром увел немецкую ищейку далеко, но за пса я не переживал. Перед глазами до сих пор стояла картина: как наш пес молча, яростным броском сбил овчарку с ног, намертво вцепился мощными челюстями ей в горло и уволок бьющееся тело в подлесок. Гром справится. Он уже не раз доказывал, что умеет сражаться.

Главное это, что я надежно увел преследователей от того квадрата, где прятались дети.

Я рысью двигался вглубь заболоченного леса. Егеря упорно шли по следу, не сбавляя темпа. Я резко взял вправо, поднырнул под густые ветви орешника и залег, приготовившись ждать. В эту лесную карусель можно было играть до темноты: водить их по бурелому, выматывать, заставлять тратить силы, делать ошибки от усталости. Финал у этой игры один: либо я положу их всех, либо они меня.

Тот, кого я снял у оврага, уже остался позади. Теперь их осталось трое. Ну и черт с ним, что граната не взорвалась. Все равно это сыграло мне на руку. Они потеряли темп, теперь двигались медленно, обнюхивая каждый ствол, вздрагивали от любой треснувшей ветки. Нервы у них натянулись как струна.

И вот они вновь появились в поле зрения.

На этот раз я взял на мушку того, кого сразу вычислил как старшего. Он двигался хищно, шел чуть впереди и отдавал команды короткими, рублеными жестами. Его лица я не мог рассмотреть, но манера двигаться, голос вновь показались мне будто знакомыми.

Поймав его грудь в прицел, я уже начал плавно вжимать спусковой крючок, но немец словно кожей почуял опасность. Резко метнулся за толстый ствол сосны и застыл. Зато его подчиненный, выскочивший из подлеска, сам прямо-таки напросился на свинцовый подарок. Я перенес дуло и коротко нажал на спуск. Пуля с хрустом раздробила егерю бедро.

Он истошно вскрикнул, тяжело завалился на бок и судорожно вцепился в простреленную ногу. Командир тут же хлестнул по моей позиции длинной ответной очередью, но я уже ушел в глухой перекат за соседнее дерево. Пули с треском впились в древесину там, где секунду назад была моя голова, щедро осыпав плечи жесткой корой.

Раненый так и остался лежать на сыром мху, глухо матерясь сквозь стиснутые зубы. А вот второй из преследователей — высокий, поджарый егерь с автоматом наготове — плавно водил стволом по зарослям, прикрывая командира. Он двигался нервно, но пугающе профессионально: каждый шаг выверен, ни одной хрустнувшей ветки под подошвами кованых ботинок. Я не видел его лица под надвинутым кепи, лишь хищный силуэт, но в каждом движении читалась холодная, расчетливая злость. Он точно знал, что мы где-то рядом, и напряженно ждал момента.

Я же ждать я не стал. Рванул дальше, уводя их зигзагами по бурелому. Эта двойка не отставала, дышала в затылок, за спиной то и дело сухо строчили короткие очереди. Внезапно лес расступился, и я вылетел к топкому «окну». Метров десять пузырящейся болотистой жижи, густо поросшей острой осокой, и редкие чахлые кусты по краям.

Идеально. Я нарочно пробежался по самому краю, оставляя в грязи глубокие следы, имитируя переправу вброд. А сам тут же подтянулся на нижнюю ветку раскидистого дерева, прошел по толстому суку, спрыгнул на сухой участок и бесшумно залег за массивным поваленным стволом. Мой след обрывался прямо у кромки топи.

Егеря подошли спустя минуту. Тяжело дыша, остановились у болота. Командир опустил ствол и ткнул им во взбаламученную воду:

— Die Spuren brechen ab. Er ist über den Baum gegangen. Schaut nach oben, (нем. Следы обрываются. Он перебрался по дереву. Смотрите выше) — хрипло бросил он, разгадав мою уловку.

Да чего ж ты такой, сука, умный-то? На миг я даже ощутил липкий страх. Уже сколько моих ловушек и ухищрений не сработало? Но эту слабость я гнал прочь. В конце-концов, я пока что выигрываю по очкам.

— Ich sehe nichts, (нем. Ничего не вижу) — процедил второй, напряжённо вглядываясь в густые кроны.

— Er ist hier irgendwo, (Он где-то здесь) — прорычал командир.

Он сделал шаг вперед, наступил на обманчиво крепкую кочку. Земля под ним утробно чавкнула, и егерский сапог глубоко ушел в зловонную жижу. Немец грязно выругался, дернулся назад, но топь лишь плотнее сомкнула челюсти, затягивая его выше щиколотки. Вот и попался, гад. Есть! Придумка-то моя с двойным дном!

— Verdammt! Zieh mich raus! Oder willst du zusehen, wie ich versinke? (нем. Чёрт! Тяни меня! Или ты будешь смотреть, как я тону?) — заорал он, теряя хладнокровие.

Высокий тут же рванул к нему, ухватил за портупею, пытаясь выдернуть командира на твердую землю. Топь сопротивлялась.

Пора. Я вскинул винтовку, взял на прицел спину высокого и выстрелил. Винтовка дернулась, ударив отдачей, пуля предательски ушла в густую траву.

Егерь среагировал мгновенно. Рванулся в сторону, отскочил и ударил в ответ. Свинец яростно застучал по моему бревну, выбивая щепки. Бил он плотно, не давая даже носа высунуть. Я вжался лицом в прелую листву. Слышал только, как увязший в болоте командир отчаянно барахтается и кроет всё на свете немецким матом.

Выждав секунду, я попытался выстрелить снова. Сухой, металлический щелчок резанул по ушам. Затвор лязгнул впустую. Патроны кончились. Твою ж мать…

Егерь продолжал методично огрызаться, прижимая меня к земле и прикрывая своего командира. Он знал мою позицию и ждал, когда я дернусь, когда подниму голову.

Но ситуация сложилась патовая. Они намертво застряли. Бросить командира егерь не мог. А достать меня не позволяла местность — нас разделяли десять метров топи на совершенно открытом пространстве. Попытайся он сунуться по веткам, как это сделал я, — стал бы отличной мишенью на фоне неба. Да, кончено, мне больше нечем было его снимать, но фрицы-то этого не знали!

Я чуть сместился и выставил пустой ствол из-за укрытия. Немцы четко видели черную дыру дула, направленную на них. И пока моя винтовка маячила над бревном, они сидели в грязи, не смея пошевелиться. Блеф остался практически моим единственным оружием.

Но еще у меня оставался последний козырь. Я сунул руку в подсумок и нащупал холодный, ребристый бок Ф-1. Последняя «лимонка». Расстояние позволяло. Пока егерь отчаянно тянул своего командира из трясины, держа меня на прицеле, я понял: вот он, мой единственный шанс разорвать дистанцию.

Большим пальцем я аккуратно разогнул усики чеки. Выдернул кольцо. Плотно прижал спусковой рычаг к чугунному корпусу и глубоко выдохнул. Рискнем.

Я чуть приподнялся над бревном и, не высовываясь полностью, швырнул гранату навесом. Черная ребристая смерть ушла по высокой дуге, прямо через гибельную топь, туда, где барахтались немцы. Может, и не долетит прямо в руки, но осколками посечет знатно.

Граната еще висела в воздухе, достигнув высшей точки, когда наши взгляды с командиром вдруг встретились. Немец, увязший в вонючей жиже уже по самый пояс, вскинул голову и посмотрел прямо на меня. В этот миг время словно замерзло. Я узнал эти жесткие, рубленые черты лица. Память услужливо подкинула короткий, яростный эпизод нашей прошлой встречи во время перестрелки с диверсионной группой.

И он меня тоже вспомнил. Глаза командира расширились от ужаса и осознания.

— Du… du bist es… — одними губами, почти беззвучно выдохнул он. (Ты… это ты…)

Граната пошла на снижение. Оцепенение спало.

— Granate! — истошно, срывая голос, заорал командир. — Granate! Runter! (Граната! Ложись!)

Он сделал единственное, что мог — рухнул лицом вперед, уходя под зловонную болотную воду с головой. Второй егерь, забыв про устав и начальство, длинным прыжком метнулся в сторону кустов, на лету закрывая голову руками.

Я не стал дожидаться, пока рванет. Сорвался с места, бросившись в спасительную чащу, пригибаясь к самой земле и ломая сухие ветки. За спиной гулко, тяжело ухнуло. Болото поглотило часть взрывной волны, но я услышал, как с мерзким свистом разлетелся чугун, как с чавканьем взметнулся столб воды и грязи, как зашуршали посеченные осколками листья.

Я бежал, не оглядываясь. Рвал легкие, петлял как заяц, уводя след по ручьям, в глухой бурелом. Бежал туда, где даже лучшие ищейки потеряют запах. А очухаются егеря, контуженные и по уши в грязи, явно не скоро.

Сбавив шаг уже в безопасном квадрате, я тихо, коротко свистнул, подзывая Грома. Тишина. Вдруг где-то совсем рядом, за плотной стеной орешника, раздалась возня, странный скулеж, рык и тяжелое дыхание. Я перехватил винтовку за ствол, как дубину, бесшумно раздвинул ветки… и замер.

Картина, однако, маслом. Наш Гром, весь перемазанный, с победно оскаленной мордой, подмял под себя ту самую немецкую овчарку. Он держал ее за загривок, плотно прижимая к земле, и занимался тем, чем и положено заниматься кобелю-победителю. Овчарка слабо повизгивала, пыталась вырваться, но хватка у Грома была железной. Он стоял над вражеской псиной с абсолютной, первобытной хозяйской уверенностью.

Нет! Этот песель должен выжить. Еще бы овчарку немецкую забрать к себе, а потом лишить сукину мать за содействие врагу, щенят. Но… не о том я думаю. Еще не все закончилось.

Я медленно опустил винтовку и только головой покачал. Ах ты ж, мать твою, паршивец лохматый. Нашел время и место популяцию поднимать!

— А ну бегом ко мне, — хрипло прошептал я.

Гром, будто осознав, что служебный долг важнее личной жизни, нехотя отпустил пленницу. Овчарка тут же вскочила, отпрыгнула в сторону, испуганно поджимая хвост. Увидев мою фигуру в кустах, она шарахнулась еще дальше, прижала уши и серой тенью растворилась в подлеске. Только ветки и хрустнули. Гром смачно отряхнулся, подбежал ко мне и преданно ткнулся мокрым носом в ладонь. Я с облегчением потрепал его по жесткой, грязной холке. Живой, безобразник.

— Пошли, герой, — выдохнул я. — Надо уходить.

Мы двинулись в обратный путь. Я методично путал следы: делал «сдвойки», уходил по колено в ледяную воду ручьев, ступал по камням и поваленным стволам. За спиной лежал молчаливый лес. Погони не было. Егеря остались там, у болота. Может утонули, заразы? Но на такую удачу я не рассчитывал, конечно. Они будут преследовать, по одному только взгляду этого командира я понял, что он готов меня достать хоть из ада, но не отступит. Но фора теперь есть. Прежде чем они вытащат раненых, придут в чувства и вызовут подмогу, мы будем уже слишком далеко.

По пути я еще несколько раз резко менял направление. Лес постепенно менялся, становился суше и темнее. Березняки менялись небольшими дубравами, но чаще был все же хвойный лес, одурманивающе вахнуыший хвоей, молодыми побегами, из которых, как я знал, получалось очень вкусное варенье. Захотелось есть, сладкого.

Через час напряженного хода мы с собакиным, наконец, вышли к ориентиру — исполинской, раздвоенной сосне и двум кленам.

Снизу казалось, что дерево пустое. Дети замерли на толстых ветках высоко над землей и не издавали ни звука. Даже когда я хрустнул веткой, обозначая свое присутствие, и подошел вплотную к корням, они молчали. На миг мелькнула страшная мысль, что их там и вовсе нет, что сбежали, испугавшись, или что страшнее, их нашла другая группа.

Я поднял голову, вглядываясь в серые пятна хвои, и тихо позвал:

— Свои. Слазьте, бойцы.

Послышались робкие шорохи. Я мысленно с облегчением выдохнул. Ребятки на месте.

Они начали спускаться. Медленно, неуклюже, судорожно перебирая ногами в поисках надежной опоры. Сначала соскользнул Микула, за ним, тяжело дыша, спрыгнул Юрка, последним на землю спустился Тарас. Оказавшись внизу, они инстинктивно сбились в плотную кучу у самого ствола, тесно прижимаясь плечами. Словно боялись, что если разомкнут эту цепь — кто-то из них растворится во мгле.

Лица у всех троих были пугающе бледными, под глазами залегли темные тени от недосыпа и нервов, губы сжаты в бескровные нитки. В расширенных зрачках всё ещё плескался ледяной, животный страх, который не выветривается от одного слова «всё кончилось». Но они остались живы. И сейчас только это имело значение.

Они смотрели на меня снизу вверх и ждали команды. Смотрели так, будто моя измазанная болотной грязью фигура с пустой винтовкой в руках была единственной надеждой, удерживающей их в этом мире.

— Ты… живой? — вдруг испуганно выдохнул Тарас. Голос пацана дрогнул и сорвался на сиплую хрипоту.

— Даже не ранен, — ответил я как можно ровнее, пряча за спокойным тоном дикую усталость. — Всё хорошо. Немцев мы сбросили.

— Мы? — спросил Тарас.

Я усмехнулся.

— Мы с Громом… Но и вы все герои, это точно, — сказал я.

Они синхронно кивнули. Микула молча растер грязь по лицу худым рукавом, Юрка нервно переступил с ноги на ногу. Тарас не отрывал от меня глаз, и в его взгляде я видел то же, что и у остальных — абсолютное, безоговорочное доверие. Такое, ради которого хочется сражаться, ради которого полезешь из шкуры вон, дабы выжить и вывести их к безопасности любой ценой.

Я еще раз быстро окинул их взглядом округу, Гром бродил неподалеку, что-то вынюхивая в траве. Я перевел дух и тихо скомандовал:

— А теперь быстро уходим. Уходим в самую чащу, чтобы окончательно отрезать следы. Держитесь рядом. Не отставать ни на шаг.

Мы двинулись дальше. Густой, непролазный, равнодушно-серый лес тут же сомкнулся за нашими спинами. Мы шли молча, только наше тяжелое, сбитое дыхание разрывало утреннюю тишину. Впереди, легко перемахивая через поваленные стволы, трусил Гром. Пес петлял по кустам, всем своим видом выражая наглую, животную удовлетворенность жизнью.

За нами не было ни звука. Лес молчал. Погоня отстала. По крайней мере, на какое-то время мы снова выиграли эту партию у смерти. Первый раунд за нами. Но игра не закончилась.

Рогачевский, Бобруйский районы.

21 мая 1942 года.

Мы продолжали путь, пробираясь сквозь этот безразличный к нашим переживаниям и боли, глухой лес. Напротив, словно бы ополчился против нах дух леса. Колючие ветки цеплялись за одежду, а под ногами хлюпала густая грязь.

Но тщетны были потуги леса нас сломить. Я почти не замечал неудобств, свыкся. Всё моё существо было поглощено другим. Тяжёлое, гнетущее чувство висело на плечах, и чем дальше мы уходили, тем навязчивее в голове всплывали сомнения, а перед глазами, застилая реальность, раз за разом возникал яростный, дикий взгляд командира егерей.

Я не добил врага. Как показывал мой боевой опыт — не добил врага, считай, что подарил ему шанс убить тебя позже. Раненый, брошенный за спиной, всегда вернётся. Не сегодня, так завтра. Не в тебя выстрелит, так в твоих. Это закон войны.

Было ли возможно убить? Да. Не было патронов. Автомат… может и стоило вернуться назад. Взять магазин, или карабин. Но чувство самосохранения, да и здравый смысл говорил мне, что нужно двигать вперед. И до того, как нашел детей, и даже теперь, когда и патронов мало-мальски, но имеется, возвращаться нельзя.

Правильно ли я поступил? Этот вопрос пульсировал в висках. Может, стоило вернуться и добить их? Зачистить место и забрать трофеи. Внутри шла борьба: грызущая совесть сцепилась с холодным прагматизмом, не давая покоя ни на секунду.

С одной стороны, оружие нам было нужно. Каждая обойма — это шанс на выживание. Я мог бы вернуться и забрать автоматы с убитых егерей. Но я ушёл из боя с пустой винтовкой.

Перед уходом я оставил детям автомат и пистолет. Конечно, я понимал, что они не умеют из них стрелять, не знают, как управляться с механизмами, как справляться с отдачей, которая вырвет оружие из рук. Но это был единственный способ хоть чем-то вооружить их. Если бы меня убили, если бы погоня настигла их, а они остались без оружия — им попросту нечем было бы защищаться. Тогда у них был бы хоть какой-то шанс. Крошечный, почти призрачный, но шанс на выживание.

Автомат на плече то и дело лязгал о пустую винтовку. Я прикинул остаток: в магазине всего шесть патронов. Сама винтовка по сути бесполезный груз. Но в будущем она еще может пригодиться, ведь любое оружие, даже пустое, ценится на вес золота. В пистолете ещё полная обойма, и эта мысль хоть немного согревала.

Да, я не добил врага и вернулся за детьми.

И всё же я всё сделал правильно. Если бы я рискнул прокрасться назад, пока егеря были дезориентированы… Нет, это безумие. Я был безоружен. Возвращаться — значит подставить детей под удар, ведь неизвестно, сколько ещё их людей рыскало неподалеку. Риск был неоправданным.

И тот взгляд матерого врага… он был удивлен, что вдруг сам стал добычей. Он бы сделал все, чтобы оказаться вновь хищником. И, что-то мне подсказывало, что это не последняя наша встреча, не последнее наше противостояние.

Сейчас же единственная верная цель — увести детей как можно дальше. Решение принято, и я должен идти до конца, не оглядываясь.

Лес смыкался вокруг нас бесконечной, безразличной серой стеной, но мы продолжали наш путь — методично двигаясь строго ориентируясь по дрожащей стрелке компаса. Час за часом, шаг за шагом. Расчет был прост: если удача не отвернется, к завтрашнему вечеру мы выйдем к лагерю Белого. Сегодня же предстояло идти до тех пор, пока хватает сил.

Мы остановились лишь на короткий привал. Перекусили на ходу, почти не сбавляя темпа, чтобы не терять драгоценное время. Но я видел: дети выдохлись окончательно, да и сам я чувствовал, как ноги начинают наливаться тяжестью, грозя отказать в самый неподходящий момент.

К закату нужно найти укрытие. Нормально поесть и выспаться, чтобы набраться сил для финального рывка. А завтрашний день принесет этим из измученным бедолагам долгожданный покой. Но не мне. Я прекрасно понимаю что меня ждёт в лагере. К этому моменту Лиза с группой уже должна будет прибыть и наверняка она все доложит Белому.

Уже в сумерках мы остановились у небольшого ручья. Много тут таких вот небольших водоемов. Может они и подсохнут, когда вода, паводок, сойдет окончательно и грунтовые воды осядут, но пока ручьи, в отличии от остального леса — словно бы наши спасители. Союзники в стане врага.

Я отыскал место под густым ельником. Достаточно сухое, чтобы лечь, и надежно скрытое, чтобы нас невозможно было заметить сверху. Ребята сами принялись обустраивать лагерь: Микула наломал лапника для мягкой ночлежки, а Юрка занялся пополнением запасов — взял нашу единственную флягу и поспешил к ручью за водой.

Тарас тем временем проверил оставшуюся провизию. Из мешка он вытащил главное наше сокровище — жестяную банку с немецким фаршем, а к ней добавил несколько зачерствевших сухарей и галет. Прямо в этой жестяной банке мы и решили сварить подобие бульона, разбавив консервированный фарш водой. Такой себе супчик…

Я занялся костром. Выкопал яму, чтобы отблески пламени не выдали нас со стороны. Сверху прикрыл её ветками, благодаря чему дым незаметно рассеивался в густых кронах деревьев. Вода закипела быстро. Ели молча, передавая друг другу горячую банку.

Гром тем временем тоже не терял времени даром: прошмыгнул в чащу, но вскоре вернулся. Судя по тому, что от него ощутимо разило падалью, пес перекусил какой-то лесной мертвечиной, а теперь, довольный, улегся у моих ног.

Я отправил всех троих спать, а сам остался сидеть у костра, условившись, что через час разбужу Юрку, а потом уже он растолкает Тараса. Дети улеглись на лапник, сбившись в кучу, и через минуту я услышал их ровное дыхание.

А после сидел у тлеющего костра, всматривался в темноту и крепко сжимал автомат. Я вслушивался в ночь, пытаясь отличить реальную угрозу от игры собственного воображения. Мне тоже необходимо было хоть немного поспать.

Время тянулось медленно. Я думал о том, что мы прошли, что ещё предстоит, и о том, что́ скажу Белому, когда мы вернёмся в лагерь. Мысли путались, но я гнал их прочь.

Преследования не было. Мы сумели уйти от егерей, закрутили следы, и теперь нас не искали. Я был в этом уверен. Но оставался вопрос: почему они вообще пустились в погоню? Из Красного Берега за нами не могли отправить егерей — это слишком жирно для кучки сбежавших детей. Значит, дело было совершенно в другом. Они шли за мной. Я окончательно понял это ещё тогда, когда встретился взглядом с командиром егерей.

Я чувствовал, как меня снова затягивает в липкую, тягучую дремоту. Веки налились свинцом, мысли начали путаться. Дальше было нельзя тянуть, ещё немного — и я просто отключусь прямо здесь, сидя у догорающих углей. Нужно было срочно менять караул.

Я поднялся, пошатываясь от навалившейся усталости, подошёл к спящим и легонько тряхнул Тараса за плечо. Тот дернулся, садясь с совершенно безумным, невидящим взглядом. В полудрёме он инстинктивно вскинул руку, словно защищаясь от удара, но я вовремя перехватил его запястье.

— Тише, свои, — негромко сказал я, глядя ему в глаза. — Остынь, боец. Твоя очередь.

Тарас часто заморгал, с трудом прогоняя остатки сна, и наконец кивнул. Я присел на корточки прямо перед ним, чтобы заглянуть в лицо.

— Если услышишь шорох, треск, лай, — начал я инструктаж, — не дергайся и не паникуй. Слушай лес, смотри, жди. Гром тоже подскажет, ложная тревога или нет. Если пес начнет нервничать, зарычит или уставится в одну точку — буди меня сразу. Понял?

Тарас коротко кивнул.

— И не вздумай высовываться из лагеря, если что-то покажется. Лучше разбуди меня, — добавил я строже.

— Понял, — на этот раз он ответил увереннее.

— Почувствуешь, что засыпаешь, — не геройствуй, буди Юрку. Он будет за тебя. А тот потом пусть будит Микулу. Если кто-то из вас хоть что-то заметит — сразу ко мне.

Тарас кивнул в третий раз, и я наконец отпустил его руку.

— Добро. Держись, боец, — я ободряюще похлопал его по плечу.

Я улегся на лапник, чувствуя, как колючая хвоя пружинит под моим весом. Гром хотел устроиться рядом, но я мягко отогнал его к Тарасу — пусть лучше сторожит его. Пес послушно улегся у ног парня, а я закрыл глаза. Я же сам через секунду провалился в густую, спасительную пустоту сна.

Утреннее солнце едва пробивалось сквозь кроны, когда мы снова снялись с места. Впереди ждал еще один долгий день, разбитый на две части — короткую передышку на ходу и полуденный отдых. Провизия подходила к концу: мы догрызли трофейные галеты, сухари и делили последние крохи фарша и творога.

Но ночной сон вернул ребятам силы, и шаг стал увереннее. Шли слаженно, словно каждый давно знал свое место в этом маленьком строю. Подгонять никого не приходилось — общее стремление оказаться в безопасности двигало отряд вперед лучше любых слов. Гром серым призраком скользил впереди, то и дело замирая и проверяя тропу.

Чаща постепенно редела, становясь прозрачнее и светлее. Я вскинул ладонь, подавая сигнал. Дети замерли мгновенно, превратившись в натянутые струны; их взгляды, полные немого вопроса, впились в моё лицо.

Я замер, вслушиваясь в тишину леса. Сквозь плотную стену кустарника донесся живой, едва уловимый гул: обрывки приглушенных мужских голосов, едва слышный лязг металла о металл и густой, тягучий запах кострового дыма, смешанный с ароматом прелой хвои.

Наконец-то. Лагерь.

— Ну всё, бойцы, выдыхайте, — тихо произнес я, глядя в их уставшие лица. — Мы дошли. Здесь свои.

Лица детей на мгновение просияли от радости. Вот и долгожданное завершение нашего изнурительного пути. Казалось, каждый из них готов был броситься вперед, к спасительным кострам, к взрослым, к своим. Но стоило нам сделать еще несколько шагов, как пространство вокруг словно сжалось. Лес, еще секунду назад казавшийся спасительным убежищем, вмиг стал враждебным.

Из ельника, прямо нам наперерез, бесшумно вынырнули двое. В гражданской одежде, но потемневший от времени и замасленная, винтовки, немецкие карабины, в руках.

— Стой! — голос одного из них я сразу узнал. Тимох Смугляк сделал шаг вперёд, ткнув дулом автомата в воздух перед моим животом. — Кто такие?

— Свои, — ответил я спокойно. — Группа с детьми. Остальные уже дошли?

Смугляк не ответил. Он окинул меня цепким, сканирующим взглядом. Затем на его губах промелькнула гадкая, почти торжествующая усмешка. В этот момент до меня дошло: он уже знал, что меня ждет. Его взгляд говорил громче любых слов: «Попался».

Ну есть в этом и хорошая новость: по крайней мере, теперь я точно знал, что Лиза с группой дошла.

— Стой здесь. Держи его на прицепе, — бросил Тимох напарнику, не сводя с меня глаз. — Нужно доложить Белому. И никакой он не свой, пакуль камадзир не кажа!

Второй дозорный, молодой парень с настороженным лицом, перевел ствол карабина мне в грудь. Его взгляд на секунду метнулся за мою спину, туда, где у кромки кустов, прижавшись друг к другу, замерли трое мальчишек и Гром.

— И пса яшчэ прытащили… — усмехнулся дозорный, сплюнув в сторону. — Где вы еще и гэта чуда-юда откопали?

— Он умный и хороший, он нас защищал, — яростно бросил Микула, выступая чуть вперед.

Дозорный лишь усмехнулся, окинув собаку оценивающим взглядом:

— Ну, кали таки умный защитник, як ты говорышь, малец, значить, у лагере нам такой пригодится. Но усе вырашить камандир.

— Детей — в санчасть и покормить, — отрезал я, сохраняя ледяное спокойствие. — Им нужен отдых.

— Детей — в пункт, это понятно, — повторил дозорный, словно пробуя слова на вкус. — Обождите пока.

Смугляк быстро вернулся. Его лицо буквально сияло торжеством. Он остановился передо мной, победоносно улыбнулся, явно наслаждаясь моментом.

— Ну что, герой? — произнес он, смакуя каждое слово. — Дошел? А тяперыча отвечай за свое. Ты у нас, значить, тяпер дезертир. И спрос з тябе теперь как з предателя.

Он сделал короткий, резкий жест рукой, приказывая напарнику уводить детей.

Я увидел, как Тарас, сжав зубы, обернулся; его взгляд был полон тревоги. Юрка испуганно вжался в плечо Микулы. Дети были растерянные, не понимали, почему их встречают с холодными стволами. Я едва заметно кивнул, подмигнул, ободряя, чтобы хоть как-то унять их страх.

— Все в порядке, бойцы, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал ободряюще. — Идите. Не бойтесь.

Они скрылись в чаще, ведомые дозорным. Я остался один, чувствуя спиной дуло автомата Тимоха. Что ж, мы дошли. Я выполнил свою часть сделки — вывел их, спас, сохранил. Остальное теперь не имело значения.

Смугляк не переставал тянуть гадкую лыбу, зыбкая на меня довольным взглядом.

— А что ты, Степкa, гляжу, раскис, — произнес он с издевкой, растягивая слова. — Думал, сейчас хлеб-соль вынесут? Поклоны отбивать начнут, благодарностями осыпать?

Его слова меня ничуть не задели. Я был настолько выжат, что мне стало совершенно плевать, где забыться сном. Пусть даже хоть в арестантской яме. Весь мой мир сузился до одной точки: гущи лагеря, где среди теней и всполохов костров растворились те, ради кого я прошел через этот ад.

Нина, Аким… Как они там? А Мартын — дошел ли, подлечили ли ему ногу? Справилась ли Лиза, довела ли пленного? Не истек ли кровью Алесь?

Я пытался высмотреть хоть кого-то из своих, пока Тимох гнал меня вперед, жестко подталкивая в спину. Вокруг мелькали угрюмые лица партизан; они провожали меня взглядами — в которых, как я вдруг понял, не было осуждения, лишь холодная, усталая благодарность. Но мне было всё равно. Я упорно сканировал толпу, выискивая своих.

И тут я их увидел.

Среди мелькающих фигур в сумерках лагеря я вдруг заметил знакомые лица. Паренек, которому мы отдали сапоги немца, застыл на месте, растерянно глядя на меня. Рыжая девчонка, до боли похожая на Веронику Зосимову, смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читалось немой ужас и непонимание.

Мое сердце пропустило удар, когда из толпы метнулась девчонка с косой. Она рванулась вперед, дергая за рукав Нину, в её глазах было чистое, детское отчаяние. Нина застыла, увидев меня, рванула было вперед, но Марыська, стоявшая рядом, резко и твердо вцепилась в неё, остановив.

А затем я увидел Лизу. Она стояла чуть поодаль, в полутьме, там, где солнечный свет не доставал до её лица. Она куда-то с задумчивым видом шагала, но резко застыла на полпути. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами. И в этом взгляде — только безмерная, тяжелая тоска и болезненное, почти осязаемое извинение.

Тимох снова ткнул меня в спину:

— Чаго встал, дезертир? Любуешься? Ну, насмотрелся — и будет. Больше может и не увидитесь!

— Чекалов долетался, а ты договорился, пес, — сказал я.

А потом спрыгнул в темноту, чувствуя, как за спиной с глухим стуком опускается тяжелая, грубо сбитая деревянная заслонка. С той стороны ее тут же приперли увесистым бревном.

Перед глазами все еще застыло полное сожаления и раскаяния лицо Лизы.

В нос ударил густой, затхлый запах сырой земли, прелой травы, чего-то застоявшегося и резкий, тяжелый душок от стоявшего в углу ведра. Но, как ни странно, этот мрак принес неожиданное успокоение.

Кряхтя как старый дед, я устроился на полу, чувствуя, как ноющие после долгого пути ноги наконец-то расслабляются. Привалившись спиной к шершавой земляной стене, я посмотрел вверх, туда, где в узкую щель деревянной заслонки пробивался тонкий, почти бледный лучик света. Невольно улыбнулся.

Ну и отлично, после всего пережитого, этот полумрак подарил долгожданное спокойствие. Внешний мир с его тревогами, погоней и страхом за детей остался там, наверху. Не было бы счастья, как говорится, да несчастье помогло. Наконец-то удастся выспаться вдоволь.

Но отдохнуть как следует мне не дали. Скрип дерева раздался внезапно, бесцеремонно выдергивая меня из сна. Тяжелое бревно с глухим стуком отвалилось в сторону, и деревянная заслонка с грохотом приоткрылась, впуская внутрь поток холодного воздуха и резкий дневной свет.

На пороге, четко выделяясь на фоне дверного проема, стоял человек. На нем была плотная камуфляжная накидка, скрывавшая фигуру, а из-под капюшона на меня уставился строгий, пронзительный и совершенно не терпящий возражений взгляд.

— Выходи, — коротко и властно скомандовал он.

Я зажмурился от света, прикрывая глаза ладонью, и хрипло ответил:

— Меня сюда заперли как арестанта. А значит и выпустить меня может только командир.

Незнакомец даже не шелохнулся. На его лице не дрогнул ни один мускул, лишь голос прозвучал еще холоднее:

— Твой командир сделает ровно то, что я ему скажу. Выходи.

В голове мгновенно прояснилось. Взгляд невольно зацепился за оружие. В руках незнакомец держал ППШ. Тот факт, что передо мной был именно этот автомат, а не старый ППД, сразу заставил внутренне подобраться. Я понимал: передо мной очень серьезный «товарищ». В конце года такие новинки еще не успели массово поступить в армию, и обладание подобным стволом сейчас означало, что человек входит в списки «первой очереди» на получение новейшего вооружения.

Такая уверенность и властность могли означать только одно: передо мной стоял либо наглый диверсант, умудрившийся пройти немецкие посты, либо какой-то важный представитель Ставки, перед которым любое местное начальство будет ходить по струнке. Спорить в такой ситуации было себе дороже.

Вздохнув, я тяжело поднялся, отряхивая с одежды прилипшие соломинки. В душе шевельнулось искреннее, глубокое сожаление. Подумать только, ведь все так удачно складывалось! Мог бы еще денек-другой совершенно законно, на казенных-то харчах, поваляться на этой прелой соломе. Но выспаться мне так и не дали.

Что ж, как говорится, отоспимся на том свете, главное — чтобы это произошло попозже, в глубокой старости и в окружении внуков. А сейчас меня больше разъедает любопытство: кто этот человек и что ему от меня нужно?

Рогачевский, Бобруйский районы.

21 мая 1942 года.

Рогачевский, Бобруйский районы

21 мая 1942 года

Лебедев окинул лагерь долгим, задумчивым взглядом. Затянулся папиросой, стряхнул пепел и, не глядя на меня, бросил:

— Ладно, ступай пока, Степан. Поешь, да передохни немного. Мне надо обдумать кое-что. Да и разговаривать… без Белого не с руки. Как вернется командир, жди меня у командной землянки. Будем решать, что дальше, — он посмотрел на меня и даже на миг показалось, что улыбнулся. — Главное, что это самое «дальше» у тебя может быть.

И пошел… Я кивнул и проводил его взглядом, пока он не скрылся за брезентовым пологом.

Лагерь словно бы притих, хотя время клонилось к закату, и обычно в этот час здесь было оживленно. Это, наверное, когда на предприятие приходит высокое начальство с проверкой. Тут лучше не попадаться на глаза, сидеть подальше от маршрутов проверяющих и громко не разговаривать. Точно не хотят дразнить группу Лебедева и показывать относительную, но все же вольницу, что тут бытует.

И сейчас я видел лишь Марысю — она усадила на скамейку трех детишек и, что-то задорно воркуя, обрабатывала их сбитые в кровь ноги. Женщина осторожно накладывала повязки, смазывая ранки йодом. Дети сидели тихо и устало, нерешительно улыбались подбадривающим шуткам Марыськи. Она шутила, но по щекам стекали слезы. Нелегко смотреть детские раны, да еще и на тщедушных тельцах, почти что дистрофичных.

Нужно обязательно сказать Марыси, чтобы давали детям подсоленную воду. Я знал, что это более верный способ выводить детей из дистрофии. Кстати… это бы еще и передать как-то в Ленинград. А то детей эвакуировали, а потом и блокада была прорвана, а правильно выводить из дистрофии не умели. А это еще жизни на кровавый дьявольский алтарь войны.

Я искал глазами Лизу, но ее нигде не было. Микула, Тарас, Юрка — тоже исчезли. Наверное, отсыпаются. Я подошел к общему котлу, где густо пахло пшенной кашей с остатками мясной тушенки. Хмурый кашевар, заметив меня, неожиданно улыбнулся, подмигнул и жестом пригласил подойти поближе:

— Подходи, касатик, сейчас тебе насыплю. Ты сегодня и не подходил. А каша знатная… расстралися, выдали больше тушенки.

— А куда все подевались? — спросил я, принимая миску.

— А у нас теперь вон, какой переплет, — кашевар понизил голос. — Белый приказ отдал, нарядил ребят по окрестностям харч искать. Детей-то кормить надо, не святым же духом. Вот дети и просят. А что? Тут или силой, но тогда даже бабы за вилы хватаются и не пущают на порог. Ну или добром, но у людей нет еды. А для деток и сало, что припрятано на голод, найдется.

— А Елизавету не видал? Сержанта Сабурову? — спросил и поправился я.

Кашевар задумчиво протянул, глядя на огонь:

— Видал… Чего не видать? С тем пришлым она, со вторым, вона у той землянке. Беседы они там уже который час ведут. Может, допрашивают кого, может, еще какие вопросы решают… Кто их знает? Но ох… девка была бы знатная, да только вся такая важная, правильная.

Отыскав взглядом бревно, я направился к нему, надеясь в тишине и спокойствии разделаться с кашей. Но дойти не успел.

Из кустарника, ломая ветки, вдруг пулей вылетел Аким. Он несся так, будто за ним гнались все черти ада, и с разбегу врезался мне в живот. Я едва устоял на ногах, судорожно вцепившись в края миски, чтобы не выплеснуть драгоценный ужин на траву. Аким обхватил меня за пояс обеими руками и прижался так отчаянно, словно я был спасательным кругом посреди бушующего океана. Он зажмурился, не произнося ни слова, только дышал тяжело и загнанно, вжимаясь лицом в мою гимнастерку.

Я осторожно поставил миску на пень, положил руку ему на голову и ласково пригладил вихры.

— Ну, тише ты, тише, боец, — усмехнулся я. — Ты чего, Акимка? Будто привидение увидел.

Он лишь упрямо мотнул головой, не разжимая рук.

С той же стороны, откуда выскочил парень, показалась Нина. В руках она держала плетеную корзину, в которой сиротливо перекатывались какие-то сморщенные коренья и пучки дикого щавеля — видать, тоже пытались хоть как-то разнообразить скудный паек. Увидев меня, она замерла. Корзина в её руках дрогнула. Секунду она стояла неподвижно, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, а потом её губы поползли вниз, задрожали.

— Степа… — выдохнула она.

Этот короткий всхлип перешел в слабую, неверящую улыбку. Нина рванула вперед, на ходу поставив корзинку на землю. Она обхватила меня за шею, и я почувствовал кожей её горячую от слез щеку.

— Ну чего вы, ребята… всё же хорошо, — забормотал я, пытаясь унять их дрожь. — Ну ты чего, Нин… Я здесь. Живой.

Она только кивала, утирая слезы рукавом и пряча лицо у меня на плече.

Чуть поодаль я заметил Мартына. Он стоял, тяжело опираясь на костыль. Смотрел исподлобья, хмурился, желваки на его мальчишеских щеках так и гуляли. Я видел по глазам — подойти тоже хочет, да гордость не пускает. Стесняется, мол, не дело это — сантименты на людях показывать.

Я махнул ему рукой, улыбнувшись во весь рот:

— Давай к нам, Мартын!

Он нерешительно доковылял, всё еще стараясь сохранять суровый, «взрослый» вид. Я, не дожидаясь, пока он наберется смелости, сам протянул руку и притянул его к нам за плечо. Мартын сначала смущенно хмыкнул, но тут же сдался — обнял нас всех разом, сначала неуклюже, а потом крепко, до хруста в ребрах.

— Ну всё, всё… Расквасились, — сказал я коротко, хотя у самого в горле стоял комок. — Я жив. И вы живы. Все живы. И это главное. А живы будем, не помрем!

Так мы и стояли вчетвером, тесно прижавшись друг к другу. Я чувствовал тепло их тел, ощущал, как постепенно затихает дрожь Нины и как Аким, наконец, перестал сжимать меня изо всех сил. В этом молчании, слов было больше, чем в любой долгой беседе.

Первой заговорила Нина. Голос её всё еще срывался, она судорожно затараторила, стараясь выплеснуть всё, что наболело за эти дни:

— Тут такое говорили, Степ… Такие страсти ходили, мы места себе не находили. Я слышала, как Тимох на всю округу кричал, что тебя расстреляют, что ты предатель, что позиции сдал, приказа ослушался! Я не верила, честное слово… Я знала, что ты вернёшься, что ты не мог нас бросить. Аким вон плакал по ночам, думал, не увидим тебя больше…

— Не плакал я! — тут же подал голос Аким, возмущенно шмыгнув носом, но рук не разжал. — Вот же дура! Я не плакал!

Нина, не обращая внимания, продолжала, изредка всхлипывая:

— Мартын вообще ругался страшно, хотел к Белому идти, просить за тебя, объяснять… Лиза тоже… очень она просила за тебя, Степа. Ходила то и дело к командиру, пороги обивала. Но он как заладил одно и то же: «Нарушил приказ, оставил позиции, под трибунал пойдет». Мы уж так боялись…

— Ага… Лиза… — вновь подал голос Аким. — Сперва стервь такая хаила… А после…

— А потому, что не могла иначе, — вдруг заступилась Нина за Лизу.

Она так резко замолчала, уткнувшись мне в плечо, и я почувствовал, как по её щекам текут слёзы.

— Всё хорошо, — сказал я. — Я здесь. Никто под трибунал меня не отдаст.

Аким поднял голову, посмотрел на меня снизу вверх:

— А Тимох говорил, что тебя расстреляют за дезертирство. Я его чуть камнями не закидал. Задержали меня тут вон, а то бы я ему…

Я усмехнулся.

— Молодец, боец. Не давай в обиду своих, но и голову тоже включать иногда бы надо.

Нина вдруг воскликнула:

— Степ, как же это несправедливо! Ты же всех этих детей спас! Ты нас спас! А они — расстрелять! Я думала, я с ума сойду, когда тебя повели. Мы тут места себе не находили. Когда тебя арестовали, когда Тимох тебя повёл в эту землянку, я думала — всё. Сердце остановилось, не дышала!

Мартын хрипло добавил:

— Я всё это время думал, что ты не вернёшься. Думал, что уж лучше тебе там затаиться в лесу, и не показывать в лагерь носа… чтобы только не расстрел…

— Я не мог не вернуться, — ответил я. — Да и парней кто-то же должен был до лагеря довести. Ну всё, прекращаем, а то удумали тут раскисать.

Я вздохнул, посмотрел на них, на их лица, ставшие мне за это время родными и внутри меня снова зажглось то самое чувство, которое держало меня здесь, заставляло идти дальше, несмотря ни на что.

— Всё будет хорошо, — сказал я. — А теперь давайте поедим.

Мы сели вчетвером есть кашу. Я ел медленно, понимая, что после длительной голодовки набивать желудок нельзя. Ребята сидели рядом, уплетая ужин, и ждали. По их взглядам я видел: они хотели услышать, что именно произошло во время нашей вылазки. Понятное дело, что-то они уже слышали, но им явно требовались подробности.

И я начал рассказывать: как засек в бинокль грузовик, увозивший детей из Красного Берега; как мы поняли, что везут их явно не с добрыми намерениями, и как отправили Алеся проследить. Как услышал выстрелы и рванул туда, не разбирая дороги. Как вступил в бой, как сняли немцев, как мы отбивали детей, и как Алесь получил ранение, прикрывая малышей. А потом — как угнали грузовик, чтобы увезти их подальше от расстрельной ямы.

Я рассказывал, как мы ехали по лесной дороге, как потом бросили машину и ушли пешком, прячась в лесах и путая следы. Как разделились: Лиза увела основную группу с детьми к лагерю, а я остался с тремя пацанами, чтобы оттянуть погоню в сторону. Как мы петляли по болотам, как Гром отвлек немецкую овчарку, как мы разделались с егерями и, в конце концов, вышли к своим.

Ребята слушали, не перебивая. Аким смотрел на меня, раскрыв рот. Нина прижимала руки к груди. Мартын молчал, но я видел, как он жадно впитывал каждое слово.

Когда я закончил, повисло молчание. Только ветер шелестел листвой над головой.

В этот момент из-за деревьев вышел Белый с небольшим отрядом. Он остановился на краю поляны, бросил на меня короткий, колючий взгляд — в нем было всё: и усталость, и злость, и какая-то невысказанная тяжесть. Он молча свернул к своей землянке, где его уже ждал Лебедев.

Я проводил его взглядом, но заходить следом не спешил. Дал Белому время, дал Лебедеву возможность ввести его в курс дела. Мысли внутри спутались в тугой узел, но я знал одно: здесь и сейчас решается слишком многое — не только для нашего отряда, но и для всей страны, для той самой победы, ради которой мы здесь проливаем кровь.

Перевёл взгляд на ребят. Они застыли — напряжённые и настороженные.

— Ладно, пойду-ка я на разговор, — глухо бросил я, отставляя в сторону пустую миску.

Ребята проводили меня молчанием, в котором читалась какая-то пронзительная, тихая тоска. Я поднялся, чувствуя, как нещадно гудят от усталости ноги, и неспешно побрёл к землянке командира.

Я постучал по косяку.

— Входи! — раздался резкий голос Лебедева.

Я откинул брезентовый полог и шагнул внутрь. Лебедев сидел на широком чурбаке, подавшись вперед к разложенной на столе карте. Белый стоял у стены, скрестив руки на груди; он смотрел на меня холодно и одновременно настороженно.

— Степан, — кивнул Лебедев, не отрывая глаз от схем. — Проходи. Садись.

Я опустился на свободный чурбак. Белый молча присел на нары. В землянке повисла тяжелая, гнетущая тишина.

— А он нам тут действительно нужен? — Белый первым нарушил затянувшуюся тишину, кивнув в мою сторону. — Это не его уровень, майор. Не его это дело.

Лебедев медленно поднял голову от карты. Его взгляд, прямой и не терпящий возражений, упёрся в Белого.

— Вот скажи мне, Владимир Александрович, — заговорил он спокойным, но при этом веским голосом. — Ты когда-нибудь видел, чтобы обычный пионер уходил от профессиональных егерей, да еще и выводил за собой детей из-под плотного огня? Чтобы он на немецком болтал, как на родном, в то время как наш переводчик корпит над каждым словом? И чтобы по крупицам информации собирал в такую стратегическую картину, такую чёткую мозаику будущих событий, что знал, куда немцы ударят, когда в Ставке генералы ещё только гадают куда да что? Нет? Тогда, может, пусть посидит. Раз уж он такой головастый. Глядишь, какую идею и подкинет. Свежий взгляд нам не повредит. А еще и другое…

Белый молчал. Его лицо, до этого напряжённое, стало задумчивым. Он переваривал слова Лебедева, прогоняя их через призму своего богатого, но всё же предвзятого опыта. Затем он коротко, почти незаметно кивнул. Тяжело вздохнув, он покосился в мою сторону. В его глазах, на миг промелькнула едва заметная усмешка, где-то даже невольное признание, а взгляд так и говорил: «Ну и чертяка, всё-таки выкрутился».

Лебедев, удовлетворённый, наконец отстранился от карты, выпрямившись. Его голос обрёл командную твёрдость:

— А-ну, малец, выйди ненадолго, — сказал он, обращаясь ко мне. — Недалеко. Я позову.

Вышел. Но я же не виноват, что дверь не сильно плотно прилегает и что меня любопытство раздирает. Да не простое же мальчишеское. Может от этого разговора будут зависеть мои действия.

Лебедев, дождавшись, что я выйду, сказал:

— Пленный подтвердил всё, что говорил Степан. Дезинформация о Ржеве и газовых атаках — это тонкая, хитрая игра абвера. Настоящий удар будет на юг, на самом уязвимом участке фронта. Но для окончательного, железобетонного подтверждения этих слов нам бы ещё не помешал и высокоранговый «язык». Тут, в госпитале, такие есть. Но не потревожили ли вы улей… Мы должны торопиться, товарищ Белый, потому что сведения не просто важные — они критически важны. Если мы их не добудем вовремя и пропустим этот удар, — голос Лебедева понизился, стал жёстким, — война может быть проиграна очень скоро. И мы этого допустить не можем. Мы должны помешать им. Наша задача: взять в Красном Береге кого-то из тех, кого перечислил пленный. Генерал-майора фон Клауса, например. Или оберста Вебера. Если не выйдет с ними — взять того, кто помельче, но с доступом к информации. Но в любом случае задача у нас не самая простая. Будем заходить несколькими ударными группами, каждая со своей зоной ответственности.

— А как же дети? — спросил Белый. — Помимо тех, что мы вывели, там ведь остались и другие. Их там больше сотни. Мы ведь не можем просто бросить их там, майор!

И это было для меня удивительным. Сам же командир был против. А тут… выходит человек он, тоже переживает.

— Не бросим. Конечно, не бросим. Их будут выводить, — коротко, но твёрдо отрезал Лебедев. — Через «Суражские ворота». И нынче можно звать твоего героя малолетнего.

— Степан, войди!

Долго звать меня не пришло. Зашел.

Белый нахмурился, его лоб покрыли глубокие морщины. Он посмотрел на меня, потом продолжил разговор с Лебедевым.

— И как вы собираетесь их повести, товарищ майор? Сотню-то детей?

— Не твоя это забота сейчас, Владимир Александрович. Также группами и поведём, — Лебедев решительно махнул рукой, пресекая дискуссию. — Там разрыв в сорок километров в линии фронта, между группами армий «Север» и «Центр». — Он ткнул пальцем в карту, указывая на узкую полоску земли, словно невидимую нить между двумя мощными ударами. — Там уже вывели больше двухсот тысяч мирных. Я организую проводников, налажу связь, и мы переправим их на Большую землю. Это вопрос решённый. Ты вообще понимаешь? Нет, не ты… Степан, а что с детьми этими сделать можно на благо Родине?

Проверяет меня? Или зачем такие вопросы. Ответил не сразу, думал о подвохе.

— Показать всему миру истинное лицо германского нацизма. Вот… дети, про них написать в газетах, пленного этого тоже заставить рассказать под протоколы, да он уже и наговорил…

Установилась тишина. Лебедев усмехнулся, посмотрел на Белого и сказал:

— Велика сила советской власти и руководящей роли партии, если вот таких молодцов страна растит. Победим, так заживем со сменой такой…

— Эт да… а самим на печку, да кричать в окно только, чтобы хлеба с мясом, да горелки несли, — сказал Белый и они с Лебедевым рассмеялись.

— Да и с немцем правильно, — сказал Лебедев. — С этим фон Бергом. Пусть наглядный пример будет. И суд, да такой, чтобы все газеты писали, иностранцы чтобы услышали.

— Я бы его к стенке поставил и расстрелял, мерзавца! — в сердцах воскликнул Белый.

Лебедев взглянул на Белого, и на его губах появилась едва заметная, горькая усмешка.

— Ну уж нет, Владимир Александрович. Его мы забираем с собой. Живым. Пусть весь мир узнает, что творилось в этом чёртовом госпитале. Он будет неопровержимым подтверждением: что дети служили донорами для офицеров вермахта, что их убивали, выкачивая кровь до последней капли. Фон Берг будет нашим свидетелем. Да и наверняка на допросе он мне не всё рассказал. Ему, думаю, есть ещё что добавить, когда он окажется в другой обстановке. А как победим — тогда он ответит за всё.

Рогачевский, Бобруйский районы

21 мая 1942 года

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.