Без десяти восемь я подошел к спортзалу ПТУ. Не на стадион «Труд» к Зубову, а сюда, к Крюкову.

Отдельное здание во дворе, за мастерскими, низкое, из того же силикатного кирпича, что и учебный корпус. Над дверью жестяная вывеска с облупившейся краской «Спортивный зал». Рядом, на гвозде, прибит фанерный щиток с расписанием секций, отпечатанным на машинке через выцветшую ленту.

Я потянул дверь. Тугая пружина-доводчик скрипнула и протащила створку обратно, пришлось придержать рукой. Внутри тамбур с цементным полом, дальше зал.

В нос ударил запах. Мастика для пола, кожа снарядов, сухой мел из ящика у брусьев и поверх всего застарелый дух пота, въевшийся в стены за годы. Знакомый до мелочей запах любого спортзала страны.

Стены до пояса окрашены масляной краской мутно-зеленого цвета, выше побелка с разводами от протечек под потолком. Под потолком забранные сеткой лампы и два высоких окна с решетками.

На дальней стене шведские стенки, выкрашенные той же зеленой краской, рейки залоснились от рук. У правой стены гимнастический козел с потертым кожаным верхом, маты, свернутые в рулон и штанга с разнокалиберными блинами на деревянном помосте. В углу боксерский мешок на цепи, обмотанный по шву синей изолентой.

Трое пацанов разминались у шведской стенки. Один тянул заднюю поверхность бедра, закинув ногу на третью рейку.

Двое других по очереди подтягивались на перекладине, негромко считая. На меня посмотрели вполоборота, без интереса, по привычке скользнули взглядом по новенькому и вернулись к делу.

Крюков стоял посреди зала. В синем тренировочном костюме с белыми полосами, в кедах, на шее на шнурке секундомер в стальном корпусе. Рослый, сухой, с короткой стрижкой и обветренным лицом физкультурника, привыкшего работать на улице в любую погоду.

— Громов. — Он не повернул головы, заметил меня раньше. — Подходи.

У стены под окном стоял канцелярский стол со столешницей, обтянутой потертым зеленым сукном. На нем графин, перевернутый стакан, стопка тетрадей в коленкоровых обложках и круглая жестяная банка из-под леденцов с карандашами и обмылком резинки.

Крюков выдвинул табурет, сел. Кивнул мне на второй.

Я сел. Спина прямая, руки на коленях.

— Дышишь как? — Он смотрел не в лицо, а на грудь, на то, как ходят ребра. Профессиональный взгляд, такой же, как у Зубова в субботу. — Я еще в тире заметил, у тебя что-то не так? Приболел? Астмы нет?

— Плеврит это. Остатки.

— Что значит остатки? Говори толком.

Я ответил коротко, как привык за лето говорить со взрослыми. Без жалоб и объяснений, одни факты.

— Кашель по утрам, сухой, три-четыре раза. При глубоком вдохе тянет справа, под нижними ребрами. Температуру меряю вечером ртутным градусником. Вчера тридцать семь ровно. Неделю держится между тридцать шесть и девять и тридцатью семью и одной.

Крюков смотрел на меня секунду, не мигая. Потом перевел взгляд на свои руки, сцепил пальцы.

— Никаких замеров, — сказал он. — Ни сегодня, ни на неделе. Сначала долечивайся.

Это прозвучало довольно жестко. Так на производстве мастер говорит ученику не лезть руками в станок, не благожелательно, а потому, что знает, чем это кончается.

— Объясню один раз, чтобы потом не спорил. — Он положил ладонь на сукно. — Плевра воспалена. Листки еще трутся, спайки не рассосались. Дашь сейчас нагрузку по остаточному воспалению, температура к вечеру подскочит, плеврит вернется в полную силу. И тогда потеряешь не две недели, а месяц, а то и до зимы проваляешься. Тебе это надо?

— Не надо.

— Вот и делай что говорят.

Я знал это и сам, знал лучше многих врачей в районе. Но слышать из уст тренера выходило иначе.

Крюков подтянул к себе верхнюю тетрадь, открыл на чистой странице. Достал из жестянки карандаш, послюнил грифель и стал писать. Писал медленно, печатными буквами, как пишут люди, привыкшие, что их почерк потом разбирают другие.

— Так. Слушай режим на две недели. — Он проговаривал вслух то, что выводил карандашом. — Прогулки пешком. Сорок минут, шагом, не быстро, дыхание носом, ровно. Утром и вечером.

Грифель скрипел по бумаге. На странице ложились строчки, одна под другой.

— Дыхательные упражнения. Лежа на спине, утром и перед сном. Вдох на четыре счета животом, задержка два, выдох на шесть. По десять раз. Без рывков, без глубокого вдоха через боль. Понял меня? Через боль не делай.

— Понял.

— Дальше. — Он подчеркнул следующую строку. — Бега нет. Бассейна тоже. И в подвал к стрелкам не суйся. В тире сырость и пороховой газ, плевре сейчас это хуже всего. Отстреляешься через две недели, никуда твоя мишень не денется.

Он дописал, поставил снизу короткую закорючку вместо подписи. Вырвал лист по линии сгиба, ровно, придержав корешок ногтем. Протянул мне через стол.

— Держи. Выполняй. Через две недели придешь в это же время, тогда посмотрим, что с тобой делать дальше.

Я взял листок. Бумага в клетку, на сгибе уже наметилась светлая полоса. Буквы крупные, грифель кое-где продавил страницу насквозь.

Сложил вдвое, убрал во внутренний карман пиджака. Встал, задвинул табурет под стол.

У шведской стенки один из пацанов сорвался с перекладины, спрыгнул на мат, мат глухо ухнул. Крюков, не оборачиваясь, бросил через зал:

— Сенькин, не считаешь, не подтягиваешься. Заново давай.

И уже мне, не поднимая глаз от тетради, ровным голосом, каким говорят о деле решенном:

— Столовая в семь, в двенадцать и в шесть. Не пропускай ни разу. Тебе сейчас еда нужнее тренировки.

После полудня я зашел в учебную часть. Нина Георгиевна выписала направление в общежитие, не отрываясь от своих бумаг, привычным движением.

Достала из ящика бланк, заполнила перьевой ручкой, макая ее в чернильницу с фиолетовыми разводами, промокнула пресс-папье и пристукнула круглой печатью.

— Комната четырнадцать. Второй этаж, по коридору направо до конца, — сказала она, дуя на оттиск. — Кастелянше отдашь, она белье выдаст. Матрас, одеяло, две простыни, наволочка, полотенце. Распишешься в журнале.

Бумажка с печатью легла мне в руку, еще влажная.

Общежитие стояло в соседнем дворе, кирпичная трехэтажная пристройка к учебному корпусу, соединенная с ним крытым переходом. У входа на стене застекленная доска с распорядком дня и списком дежурных по этажам.

На вахте у двери сидела пожилая женщина в вязаной кофте, перед ней журнал и графин. Она глянула в мое направление, провела пальцем по списку, кивнула на лестницу.

Лестница бетонная, со стертыми краями ступеней, перила покрашены в коричневый цвет. На площадке второго этажа стоял бак с водой и алюминиевой кружкой на цепочке, рядом ведро. По коридору тянулась ковровая дорожка, протертая до основы посередине.

Комната четырнадцать оказалась в самом конце. Я постучал и толкнул дверь.

Четыре кровати с панцирными сетками, по две у каждой стены. Четыре тумбочки.

Один платяной шкаф на всех, фанерный, с перекошенной дверцей. Стол под окном, два стула.

Окно выходило на котельную, на красную кирпичную трубу с жидким дымом. Пол крашеный, у двери протерт до дерева.

Трое уже обжились. На спинках кроватей вафельные полотенца, на тумбочках кружки и зубной порошок в жестяных банках.

У крайней тумбочки на полу стояли лыжные ботинки с пристегнутыми креплениями. Над одной кроватью к стене канцелярской кнопкой пришпилена вырезка из «Советского спорта», уже пожелтевшая по краям.

На этой кровати, подложив под спину подушку, сидел парень с учебником на коленях. Я узнал его сразу. Сенькин Валера, третий с субботних соревнований. Тот самый, что и сегодня утром подтягивался в зале и схлопотал от Крюкова.

— Привет, — сказал он, оторвавшись от учебника.

— Привет.

— Ты Громов?

— Да.

Он посмотрел на меня чуть дольше, прикидывая что-то про себя.

— Видел тебя в субботу. — Он помолчал. — Хорошо плыл.

И опять уткнулся в учебник. На обложке значилось «Допуски и технические измерения». Разговор на этом кончился.

Я подошел к свободной кровати у окна, на ней лежал свернутый матрас в синюю полоску, поверх стопка белья и серое одеяло, перетянутое бечевкой.

Расстелил матрас по сетке, она просела и звякнула пружинами. Заправил простыню, подоткнул углы.

Натянул наволочку, встряхнул одеяло. Вещи разложил в тумбочку, смена белья на нижнюю полку, на верхнюю мыло в пластмассовой мыльнице, зубной порошок, тетрадь и два карандаша. Полотенце повесил на спинку кровати, как у соседей.

За окном кочегар вышел из котельной с ведром шлака, высыпал в железный короб у стены. Дым из трубы на минуту сделался гуще, потом опять опал до бледной струйки.

В шесть я спустился на ужин. Столовая помещалась на первом этаже учебного корпуса, в торце, окнами во двор.

Длинные столы в два ряда, накрытые клеенками в красно-белую клетку. По столам алюминиевые солонки, граненые стаканы стопками, нарезанный хлеб на тарелках. От раздачи тянуло паром и запахом перловки с тушеным луком, поверх него котлетный дух с пригоревшего противня.

Я взял с горки алюминиевый поднос, влажный после мытья, и стопку посуды. Встал в очередь вдоль стальной направляющей. Парни впереди передвигали подносы по поручню, переговаривались и гремели крышками мармитов.

Раздатчица в белом халате и косынке работала молча и быстро, без лишних слов. Черпаком из бачка плеснула в миску щи, поверх ложку сметаны размешивать не стала.

На второе вилкой переложила котлету, рядом навалила перловку, прижала ложкой. Компот из сухофруктов уже стоял в стаканах на краю стойки, бери сам. Я взял два хлеба с тарелки, белый и черный.

Сел с краю, за наполовину пустой стол. Котлета оказалась жесткой, с хлебом пополам, перловка склеилась, но горячая, и масла в ней хватало.

Я ел не спеша, до конца. Крюков сказал правильно, еда сейчас нужнее тренировки. Доел перловку до последней крупинки, хлебом собрал с миски жир. Компот выпил, разварившиеся груши и яблоки из стакана выловил и съел.

Вечером, перед отбоем, я достал из тумбочки тетрадь. Открыл на новой странице, разгладил ладонью разворот. Карандашом провел сверху черту.

Записывать пока нечего. Цифр нет, замеров нет и две недели не будет. Один разрыв между тем, что есть, и тем, к чему идти.

Закрыл тетрадь. Сунул под матрас, к стенке, как привык.

За окном в котельной с гулом тянула топку. Трубы парового отопления в углу комнаты прогрелись, чуть слышно потрескивали на стыках, отдавая тепло. Сенькин уже спал, лицом к стене, подтянув одеяло к плечу. Учебник лежал на тумбочке корешком вверх, заложенный карандашом.

Я разделся, лег. Сетка просела, пружины звякнули и затихли.

Зачислили меня в конце сентября, после диктанта и математики, после собеседования с директором Иваном Тимофеевичем. Группа слесарей-инструментальщиков, первый курс, тридцать два человека. С первого октября я вошел в общий распорядок.

Подъем в семь, по звонку дежурного на этаже. Зарядка во дворе, потом столовая. К восьми тридцати в учебный корпус, на теорию.

Первые часы шли теоретические предметы. Черчение в кабинете с кульманами вдоль окон, на длинных столах с наклонными досками.

Преподаватель, сухой старик в нарукавниках поверх пиджака, ставил на доске задание и ходил между рядами, проверяя, как мы держим рейсшину. Чертили карандашом на ватмане, линии тонкие и толстые, по ГОСТу.

За кривую линию или жирную обводку осевой он молча стирал работу резинкой и заставлял переделывать. Я научился затачивать грифель лопаткой на мелкой шкурке, чтобы линия выходила ровной по всей длине.

Технология металлов в соседнем кабинете. Преподаватель с указкой у плаката, на плакате диаграмма железо-углерод, кривые и фазы, подписанные от руки.

Виды сталей, маркировка, что значат буквы и цифры в обозначении. Закалка, отпуск, отжиг. Я записывал в тетрадь, как все, хотя половину знал и так из прошлой жизни, из разговоров с оружейниками и механиками по инвентарю.

Материаловедение, технические измерения. Микрометр, штангенциркуль, как снимать показания по нониусу, как читать сотые доли миллиметра.

Преподаватель пускал по рядам штангенциркуль и кольцо известного размера, каждый замерял и называл цифру вслух. Кто ошибался больше чем на пять сотых, замерял заново.

После обеда начинались мастерские. Вот тут и начиналось настоящее обучение.

Слесарная мастерская помещалась в пристройке, длинное помещение с верстаками в два ряда вдоль окон. На каждом верстаке тиски, чугунные, тяжелые, с насечкой на губках.

Рядом тиски соседа, потом следующего, через всю стену. Над верстаками щиты с инструментом, обведенным черной краской по контуру, чтобы видно, чего не хватает.

Напильники разной насечки, ножовки, зубила, кернеры, чертилки. Пол цементный, посыпанный опилками для впитывания масла. В воздухе висел запах металла, машинного масла и горелой стали от точила в углу.

Мастер производственного обучения Иван Васильевич, грузный человек лет шестидесяти, в синем халате поверх рубахи, ходил между рядами с заложенными за спину руками. Говорил мало.

Подходил, смотрел, как ты держишь напильник, поправлял локоть или разворот корпуса, шел дальше. Слишком долгие раздумья при работе он не жаловал.

— Ты тут не думай, — сказал он мне на третий день, остановившись у моего верстака. — Думать после будешь. Тут руки должны знать. Голова мешает.

Первое задание простое и оттого злое. Опилить чугунную заготовку в правильный кубик, грань к грани под угольник, по разметке.

Допуск Иван Васильевич давал десятые доли, проверял угольником и щупом на просвет к окну. Видел щель, тогда возвращал.

Я зажимал заготовку в тиски, брал драчевый напильник, длинный, с крупной насечкой. Становился, как поставил мастер: левая нога вперед, корпус развернут, локоть прижат.

Движение от плеча, всем корпусом, нажим на ходе вперед, на возврате напильник идет вхолостую. Туда с нажимом, обратно вхолостую. Туда-обратно. Сотни раз за час.

Стружка металла сыпалась на верстак, мелкая, серая, забивалась под ногти, в складки кожи на ладонях. К концу дня руки в металлической пыли, не отмываются простым мылом, только хозяйственным с песком, на вахте у умывальника. Под ногтями серая кайма, сколько ни три.

После драчевого шел личной напильник, мельче насечкой, потом бархатный, для чистоты поверхности. Грань выходила гладкая, блестящая. Иван Васильевич прикладывал угольник, смотрел на просвет и прикладывал щуп.

— Вот эту грань еще на полрыски сними, завалил угол. Тут горбит.

И я снимал. Опять то же движение, локоть прижат, нажим на ходе вперед.

Через две недели меня пустили к станкам. В мастерской их стояло восемь, в торце помещения, токарно-винторезные, под номером 1К62.

Тяжелые, литые, на чугунных тумбах, окрашенные в серо-зеленый цвет. Над каждым лампа на кронштейне.

Когда мастер пустил станок в работу для показа, тот загудел низко и ровно, как маленький трактор на холостом ходу. Электродвигатель в десять киловатт, ремень на шкивах, коробка скоростей.

Иван Васильевич переключил рукоятки на передней бабке, шестерни в коробке сменили зацепление с лязгом, шпиндель пошел медленнее. Скоростей у станка много, от самой малой, чуть за десяток оборотов, до двух тысяч в минуту, под разный диаметр и материал.

— Заготовку в патрон, — показывал мастер. — Зажал тремя кулачками, проверил биение. Резец в резцедержку, по центру, по высоте под линию центров. Подача вот этой, обороты вот этой. И не лезь пальцами, пока крутится.

Я зажал пруток в патрон, торцевым ключом, с натягом. Подвел резец, включил подачу.

Стружка пошла из-под резца витой синеватой спиралью, горячая, падала на станину и в поддон. Запах горячего металла и масла.

Станок гудел под руками, чуть подрагивал. Я держал рукоятку поперечной подачи, подавал резец на доли миллиметра, снимал стружку слой за слоем, мерил штангенциркулем, опять подавал.

Плеврит к этому времени отступил. Через две недели режима, прогулок и дыхательных, температура вечером встала на тридцать шесть и шесть и держалась.

Кашель по утрам пропал. Глубокий вдох пошел без боли в боку, ребра справа расправлялись свободно. Я снова дышал полной грудью, ровно, на четыре счета.

Крюков, как обещал, через две недели вернул меня в зал. Дал нагрузку осторожно, сперва только разминка и техника, потом замеры.

И на стрельбе в тире, в первый же контрольный отстрел, цифры пошли вверх против сентябрьских.

В сентябре, на районе, у меня дрожали руки на огневом рубеже, остаточный плеврит давал мелкий тремор, первый выстрел тогда ушел в молоко. Двадцать пятого октября, на контрольном отстреле в подвале ДОСААФ, рука легла на цевье иначе. Жестче.

Кисть держала винтовку плотно, без мелкого качания мушки в прорези. Я выложил локти на доску, поймал прицельную линию, и она стояла. Не плыла, не подрагивала, стояла на черном круге, как приклеенная.

Сорок шесть из пятидесяти. Против сорока одного в сентябре.

Крюков посмотрел в зрительную трубу, потом на мои руки, записал в блокнот.

— Что с хватом сделал? — спросил он. — Рука другая стала.

Я ответил, что хожу в мастерскую, по четыре часа после обеда. Напильник, тиски, потом станок.

Крюков кивнул, как будто это все объясняло. Записал что-то еще.

Напильник за месяц поставил кисть. Сотни движений в день, нажим на ходе вперед, удержание корпуса, локоть прижат, все это укрепило предплечье и кисть так, как не укрепит ни один эспандер в зале.

Хват сделался жестким, пальцы держали цепко, а мелкие мышцы, отвечающие за тонкое усилие на спуске, перестали дрожать под нагрузкой. Работа с металлом, которую я брал ради специальности и стипендии, заодно ставила мне руку стрелка.

Я убрал винтовку в пирамиду, сдал патроны судье под роспись. Под ногтями стояла все та же серая металлическая кайма, отмытая до половины. Завтра в мастерской прибавится еще больше. Оказывается, физическая работа тоже помогала достичь цели.

Снег лег в начале ноября, сразу и плотно. За одну ночь двор ПТУ, мастерские, котельная и труба, все ушло под белое покрывало.

Утром дворник скреб лопатой дорожку от общежития к учебному корпусу, и скрежет железа по льду слышался от самого крыльца.

Крюков перевел секцию на лыжи в первую же неделю.

Лыжная база стояла при заводе, за стадионом, на краю соснового поселка. Длинный дощатый барак, выкрашенный в коричневое, с печкой-голландкой внутри и стойками для лыж вдоль стен.

От печки и от лыж шел один общий дух, горячая смола, парафин, разогретая мазь. Стоило открыть дверь, как этот смоленый запах накрывал с порога, густой, сладковатый, въевшийся в доски за годы.

Лыжи выдавал кладовщик из подсобки, под запись в тетрадь. Деревянные, березовые, с просмоленной скользящей поверхностью, с желобом по центру.

Крепления кожаные, ремешковые, носок ботинка в скобу, пятку прихватывает ремень через щиколотку, затягиваешь пряжку. Ботинки лыжные, кожаные, на жесткой подошве с рантом под скобу. Палки бамбуковые, с кожаными петлями и большими кольцами из гнутого прута, оплетенными ремешком.

— Мазь по погоде, — сказал Крюков в первый день, выставив на лавку набор баночек и плоских брусков в обертке. — Сегодня минус восемь, снег сухой. Берешь фиолетовую, на холод. Натираешь колодку под ботинком, растираешь пробкой докрасна, чтоб легло ровно.

Он показал, как держать брусок, как тереть пробкой вдоль и поперек, разогревая мазь до матового блеска. Под колодку, на держание, мазь потверже.

На носок и пятку, на скольжение, парафин помягче, его грели над печкой и растирали тряпкой.

Я натер колодку, как показал Крюков. Снаружи, у барака, проверил на укатанной лыжне, оттолкнулся и прокатился.

Лыжа держала на отталкивании, не проскальзывала назад, и чисто катила вперед. Мазь подобрана верно.

Кросс шел по лесу, по накатанной заводской лыжне, петлей в пять километров с двумя подъемами и спуском к реке. Крюков пускал нас группой, с интервалом, сам стоял на старте с секундомером и записывал время на круге.

Снег первый, сухой, скрипел под лыжами. Морозный воздух обжигал горло на вдохе, оседал инеем на воротнике и на бровях.

Я шел попеременным двухшажным ходом, толчок ногой, мах противоположной рукой, прокат на одной лыже, перенос веса. Дыхание ровное, на два шага вдох, на два выдох.

Плеврит к ноябрю прошел без следа, ни боли при глубоком вдохе, ни кашля. Грудь работала в полную силу, легкие забирали холодный воздух жадно и без помех.

На подъеме переходил на «елочку», разводя носки лыж в стороны, ставя на внутренние ребра, чтобы не сползать. Колотил коротким частым шагом в гору, налегая на палки.

На спуске к реке садился в стойку, лыжи в колее, палки под мышки, и летел вниз, придерживая равновесие коленями.

Сенькин шел впереди. Лыжник он отличный, прошлой зимой ездил от училища на область по гонкам, ход у него поставленный, экономный, без лишних движений.

Я держался за ним, отставая на круге секунд на сорок. Кросс на лыжах для меня замена бегу, набор общей выносливости на зиму, пока стадион под снегом. Скорость потом придет, дыхалка у меня теперь чистая.

Крюков на финише щелкал секундомером, заносил время в блокнот, против каждой фамилии. Мне сказал коротко:

— Ход сырой, но дыхание ровное. Зимой накатаешь. Завтра тоже самое, плюс круг.

К середине ноября у меня выстроился весь недельный круг. Не четыре дисциплины из старого объявления на стенде ПТУ, а полное пятиборье.

Крюков, разобравшись, к чему я готовлюсь на самом деле, не стал отговаривать. Наоборот, помог договариваться.

Лучшая поддержка конечно от базы «Трудовых резервов». Тут не колхозный «Урожай» с палкой из орешника у амбара и кирпичом на вытянутой руке.

Это стадион, бассейн при заводе, тир ДОСААФ, лыжная база, инвентарь под запись, тренер с секундомером и блокнотом. Параллельная спортивная вертикаль работала на полную, и я в нее наконец вошел.

Занятия по бегу я закрывал через лыжи. Зимой пока так, по весне будут тренировки на дорожке стадиона.

Плавание шло в заводском бассейне, двадцать пять метров, шесть дорожек, в том самом, где на районе я взял второе место. Два раза в неделю, по абонементу через ДСО, в общие часы для учащихся ПТУ.

Хлорка, эхо под потолком, крашеные стены с потеками. Взрослая техника тут работала в полную силу, длинный гребок, высокий локоть, выдох в воду, и я легко брал метры.

Стрельба в подвале ДОСААФ, из малокалиберной ТОЗ-8, два раза в неделю. Совместно с ПТУ через тот же ДОСААФ, по договоренности. Рука после месяца в мастерской жестко легла на цевье, мушка стояла в прорези без дрожи.

Остались две дисциплины, без которых нет пятиборья, но в районной программе они не водились. Фехтование и верховая езда.

С лошадьми вышло проще. При том же заводе держали подсобное хозяйство, конный двор для развозки и хозяйственных нужд, три рабочие лошади и пара под седлом для объездчика.

Крюков знал тамошнего конюха, договорился, чтобы меня пускали по выходным помогать с лошадьми и ездить верхом в леваде. Лошади тяжелые, рабочие, никакого конкурного склада, но мне сейчас и не прыжки нужны, а посадка и чувство лошади.

Это у меня и так было, мышцы помнили с прошлой жизни. Я садился в седло, и кобыла под мной успокаивалась через минуту, чуяла ровную руку и колено.

С фехтованием оказалось труднее всего. Секции в районе нет, и взять негде. Но Крюков, порывшись в связях по «Трудовым резервам», нашел в Пензе, в областном центре, при обществе зал, где занимались шпажисты и рапиристы.

Договорился, чтобы раз в две недели, по субботам, меня туда возили на областном автобусе, на уроки. Снаряжение там казенное, маска, нагрудник и клинок.

В первую субботу тренер в пензенском зале дал мне рапиру, поставил в стойку, показал боевую позицию. Ноги согнуты, корпус вполоборота, вооруженная рука впереди.

Объяснил выпад, шаг и защиту. Я выполнял с первого показа чище, чем полагалось новичку, тело само ложилось в стойку, рука легко держала клинок, кисть отрабатывала перевод без скованности.

Тренер, Лев Борисович, сухой человек лет пятидесяти, в потертой фехтовальной куртке поверх свитера, остановил отработку выпада через десять минут. Подошел, забрал у меня рапиру, повертел в руке и вернул.

— Хват слишком грамотный для новичка, — сказал он. — Пальцы лежат правильно. Указательный и большой ведут клинок, остальные придерживают. Кто ставил?

— Никто. Само легло.

Он усмехнулся и подозвал из угла зала парня в полной экипировке. Высокий, плечистый, лет восемнадцати.

— Гена, разомнись с новеньким. Не в полную, на технику. Посмотрим, что там у него «само легло».

Гена оказался первым номером секции. Чемпион области среди юношей по рапире за прошлый год, диплом под стеклом висел тут же, на стенде у входа. Он надел маску, отсалютовал клинком небрежно, как салютуют заведомо слабому, и встал в позицию.

Я надел маску. Сразу почувствовал запах казенной экипировки, пота и металла из-под сетки.

Встал напротив, поднял клинок, отсалютовал как положено, без небрежности. Лев Борисович отошел к стене, скрестил руки и смотрел на нас.

Тело у меня пятнадцатилетнее, тощее, с короткой рукой и слабым плечом. По физике я Гене проигрывал вчистую, он выше, длиннее в выпаде, сильнее в кисти.

Но в голове у меня сидел опыт взрослого пятиборца, тридцать с лишним лет дорожки, тысячи боев, и сверх того то, чего в семьдесят первом году не знал еще никто. Методика, наработанная десятилетиями вперед. Будущее понимание темпа, дистанции и работы на чужих ошибках.

В семьдесят первом советская школа рапиры строилась на классике. Длинные комбинации, многоступенчатые атаки с двумя-тремя финтами, обильная игра клинком, поиск соединения.

Красиво, академично и предсказуемо. Я знал, куда эта школа придет через двадцать лет, к чему сведется в итоге, когда электрофиксатор и видеоповтор выжмут из боя всю лишнюю красоту. Все придет к экономии движения, к захвату темпа, к контратаке на подготовку.

Первый обмен я отдал нарочно. Гена пошел в атаку, как его учили. Батман по моему клинку, прямой, в горизонтальной плоскости, чтобы выбить оружие в сторону, потом финт в грудь и перевод вниз, под руку.

Классическая комбинация в три темпа, поставленная намертво. Я принял ее правильной защитой, отступив на полшага, и не стал отвечать. Дал уколоть себя слегка, в край нагрудника.

— Один — ноль, — обронил Лев Борисович от стены.

Но я не зря отдал укол. Я смотрел не на клинок, а на то, как Гена готовит атаку.

И увидел главное, он каждый раз начинал одинаково. Перед батманом у него чуть проседала задняя нога, плечо уходило назад на полвершка, набирая замах.

Микродвижение, привычка, вбитая годами тренировок. Тело его само объявляло атаку за долю секунды до начала.

В девяносто пятом году такую привычку тренер выбил бы из ученика за неделю видеоразбором. В семьдесят первом ее никто не заметил, потому что незачем, перед противником она терялась в красоте комбинации.

Второй обмен я построил на этом.

Гена двинул заднюю ногу, плечо пошло назад. Я не стал ждать его батмана и финтов.

В самом начале его подготовки, в тот единственный темп, пока он замахивался, я сделал контратаку на подготовку. Короткий выпад с переводом, кисть увела острие из-под его клинка, минуя соединение, которое он искал.

Я уколол его в грудь раньше, чем он начал свою атаку. Не силой, а на опережение, в единый темп.

— Один — один, — сказал Лев Борисович. Руки он расцепил.

Гена удивился. Отступил, перехватил рапиру и снрва пошел вперед. Теперь осторожнее, без размашистого батмана, короткой атакой.

Но проседание задней ноги осталось, привычку за один укол не вытравишь.

Я повторил прием. На этот раз чуть иначе, чтобы он не привык, дал ему начать, принял клинок круговой защитой, обведя его острие по вертикали, и тут же ответил прямым уколом в открывшийся сектор.

Защита и ответ, в два слитных темпа, без паузы между ними. Классическая школа держала паузу между защитой и ответом, отрабатывала их как два отдельных действия. Я сливал их в одно, так научатся делать много позже.

— Два — один. — еще более удивленно сказал тренер.

Дальше я повел бой на дистанции. Держался чуть дальше, чем привык Гена, на полшага за пределом его выпада.

Он этого не чувствовал, тянулся достать меня и каждый раз приходил коротко, проваливался, открываясь. Я отступал на его атаке, разрывая дистанцию ровно настолько, чтобы его острие не доставало, и встречал его на возврате, когда он закрывался.

Игра дистанцией, чистая арифметика расстояния и времени, которую я рассчитывал в голове автоматически, типа того как считал пульс на берегу Хопра.

Гена начал горячиться. Чемпион секции, привыкший вести бой, оказался ведомым.

Он рвался в атаку, его проседающая нога объявляла каждый замах, а я снимал его на подготовке, на пойманном темпе, раз за разом.

Физически он был сильнее. Тактически на двадцать лет позади.

Счет дошел до пяти — два в мою пользу и Лев Борисович поднял руку.

— Стоп.

Я опустил клинок и снял маску. Лицо мокрое от пота, дыхание частое, но ровное. Гена тоже стянул маску, стоял красный, тяжело дыша, смотрел на меня, не понимая, что произошло.

Лев Борисович медленно подошел. Долго смотрел на меня, тем самым взглядом зоолога, наткнувшегося на говорящего зверя.

— Ты контратакуешь на подготовку, — сказал он негромко, будто проверяя слова на слух. — В темп, минуя соединение. Защиту и ответ слил в одно действие. И всю схватку держал чужую дистанцию. — Он помолчал. — Это не «само легло». Этому учат в сборной. По три-четыре года. Где ты этому научился?

Я молчал. Сказать правду нельзя. Соврать про секцию, тогда проверит и поймает на лжи.

— У вас сильный первый номер, — ответил я наконец. — Я просто смотрел, как он начинает.

— Смотрел, — повторил Лев Борисович. Не поверил, само собой, но и спорить не стал. Забрал у меня рапиру, повертел снова, будто только увидел. — Гена, иди отдыхай.

И когда первый номер отошел, сказал уже мне, потише:

— Через субботу ездить слишком мало. Я поговорю, чтобы возили каждую неделю, а лучше еще чаще.

Тренировки шли плотно, без зазора. Утром теория и мастерские, после обеда лыжи или бассейн, через день стрельба, по субботам конный двор или автобусом в Пензу на фехтование.

Тетрадь под матрасом снова заполнялась столбцами цифр, день за днем, как летом в Громовке, только теперь без провалов и пустых клеток. Кривая ровно шла вверх.

Под вечер, после кросса, я задержался на лыжной базе дольше остальных. Сенькин и двое других сдали лыжи и ушли в общежитие на ужин. Я остался привести инвентарь в порядок.

В бараке топилась печка-голландка, потрескивали дрова за чугунной дверцей, по стенам ходили красные отсветы. Кладовщик ушел к печке курить, оставив меня у стойки.

Я снял с лыж старую мазь. Соскоблил скребком держание с колодки, начисто, чтобы завтра положить заново под другую погоду.

Скользящую поверхность протер тряпкой от налипшего снега, осмотрел на свет лампы, нет ли задиров на просмолке. Потом разогрел над печкой кусок парафина, растер по носку и пятке, разровнял тряпкой докрасна. Деревяшка впитывала смолу и парафин, темнела и сделалась гладкой.

Поставил лыжи носками вверх в стойку, связал ремешком, чтобы не повело. Бамбуковые палки повесил на гвоздь за петли.

Ботинки набил газетой, чтобы за ночь просохли от пота и подтаявшего снега, и поставил у печки, но не вплотную, чтобы кожа не пересохла и не покоробилась.

В бараке стоял плотный смоленый дух, смешавшийся с дымком из печной дверцы. За окном уже синел ранний зимний вечер, в поселке зажглись редкие окна, на лыжне под фонарем у входа лежал нетронутый синий снег.

Я надел телогрейку, шапку и потушил лампу над стойкой. Кладовщик у печки кивнул, не выпуская папиросы изо рта.

— Завтра придешь?

— Приду. К трем.

Дверь за мной хлопнула, пружина скрипнула. Мороз сразу прихватил щеки. До общежития три квартала по укатанному снегу, успею как раз к ужину в шесть. Крюков сказал: столовую не пропускать.

Снег скрипел под валенками всю дорогу.

Вечером, в умывальной комнате на втором этаже общежития я успел поссориться с однокурсниками.

Умывальник представлял собой длинное помещение с цементным полом и рядом чугунных раковин вдоль стены, под жестяным желобом с кранами. Над раковинами мутное зеркало во всю стену, кое-где с облезшей амальгамой.

Лампочка под потолком забранная проволочной сеткой. Вечером тут толклись перед отбоем, чистили зубы, мылись до пояса холодной водой, полоскали портянки и носки.

Я зашел после тренировки, отмыть с рук металлическую пыль. Под ногтями стояла все та же серая кайма от напильника и стружки, въевшаяся за день в мастерской. Тер руки хозяйственным мылом с песком, под ледяной водой из крана.

В умывальник ввалились трое со старшего курса. Я их знал в лицо.

Заводилой шел Хорь, второкурсник, токарь, коренастый, с приблатненной походкой и наколкой-перстнем на пальце, синей, кустарной. За ним двое его подпевал, помельче ростом и авторитетом. От них несло табаком и машинным маслом, в зубах у Хоря потухшая папироса.

— О, деревня моется, — сказал Хорь, останавливаясь у соседней раковины. — Громов, говорят, ты у нас спортсмен. По заграницам собрался?

Двое за его спиной хохотнули. По училищу уже разошлось, что новенький бегает, плавает и ездит куда-то на автобусе по выходным. В рабочей среде ПТУ это смотрелось чудачеством, поводом для подначки.

Я не ответил. Домыл руки, потянулся к своему полотенцу, висевшему на крючке.

Хорь снял полотенце с крючка раньше меня. Не торопясь, двумя пальцами, как берут чужое те, кто привык, что им за это ничего не будет.

— Это чье? — Он покачал полотенцем. — Не подписано. Значит, общее.

Старая школьная механика, знакомая в любой эпохе. Сначала проверка на слабину по мелочи, потом, если стерпишь, отберут вещь покрупнее, а после будешь бегать за папиросами для всей комнаты.

Я это видел в прошлой жизни в интернате, насквозь, и знал, уступишь раз, пропал на все три года.

Драться с ним мне нельзя. Я тощий, легче на полтора пуда, а сломанная на ровном месте рука или выбитый зуб перечеркнут весь сезон.

Силой тут не возьмешь. Только спокойствием, какого они не ждут от пятнадцатилетнего деревенского пацана.

Я вытер мокрые руки о штаны. Повернулся к Хорю всем корпусом, не отступая, и посмотрел ему в глаза.

Ровно, без вызова и без испуга, как смотрит взрослый мужик, которому это все уже неинтересно.

— Полотенце отдай, — сказал я тихо. — И иди мойся.

Голос вышел спокойный, без дрожи. Не угроза и не просьба.

Тон человека, который не собирается уговаривать. Хорь такого от меня не ждал, на секунду он растерялся. Подначка строится на чужом страхе, а страха он не увидел.

— А то что? — Он шагнул ближе, полотенцем хлестнул меня по плечу, легонько, пробуя на прочность.

В умывальник в этот момент вошел еще Сенькин Валера, мой сосед по комнате, с зубной щеткой и кружкой. Остановился в дверях, оценил расклад.

Сенькин в училище тоже второй год, бегал за ПТУ на область, его тут знали и уважали.

— Хорь, — сказал Сенькин ровно, не повышая голоса. — Положь полотенце. Это наш, из четырнадцатой. Крюковский. Тронешь, Крюков тебя со стадиона погонит, и из «Резервов» вылетишь. Оно тебе надо за тряпку?

Расчет простой и понятный всем в комнате. Крюков в ПТУ величина, у него в руках освобождение от занятий, поездки, стипендия по линии ДСО и путевки на сборы. Связываться с его людьми из-за полотенца себе дороже. Хорь это быстро сообразил.

Он постоял секунду, для вида. Потом бросил полотенце на край раковины, не мне в руки, а так, чтобы я сам поднял.

— Да забери ты свою тряпку, — буркнул он. — Спортсмен. — Сплюнул в раковину, мотнул головой своим, и они вышли. В коридоре кто-то из них что-то сказал в насмешку, нарочито громко, и все трое заржали.

Я поднял полотенце с раковины. Отряхнул и повесил обратно на крючок.

— Спасибо, — сказал я Сенькину.

— Не за что. — Он открыл кран, набрал воды в кружку. — Только зря ты с ним в гляделки играл. Хорь злопамятный. Тронуть не тронет, Крюкова боится. А пакость мелкую сделает. Башмаки на тренировку спрячет или мазь лыжную перепутает. Имей в виду.

Он сунул щетку в кружку и отвернулся к зеркалу.

Я кивнул его отражению. С этого вечера лыжную мазь и стрелковые принадлежности я стал держать не в общей тумбочке, а уносил с собой и сдавал кладовщику на базе под запись. Береженого бог бережет.

Письмо я сел писать в воскресенье вечером, в комнате, когда соседи ушли в клуб на кино.

Достал из тумбочки тетрадь, вырвал двойной лист в линейку. Карандаша для письма мало, взял у Сенькина чернильную ручку, флакон фиолетовых чернил стоял на общем столе под окном. Подвинул табурет, разложил лист и обмакнул перо.

Писал, как привык писать все, списком, по делу. Без «здравствуй, дорогая мама» на полстраницы, без того, как скучаю и как тут без тебя. Тем более что она не совсем мне родная.

Мать таких слов не любила, читала их как пустую трату бумаги. Колхозный бухгалтер, она и письмо мерила тем же аршином, что ведомость, есть цифры, есть и содержание.

'Мама. Как я уже писал, я доехал и устроился в ПТУ. Уже успешно обучаюсь в группе слесарей-инструментальщиков, первый курс. Все хорошо, учеба нормально, по черчению и технологии иду хорошо.

Живу в общежитии при училище, комната на четверых, ребята спокойные. Койка, тумбочка, шкаф, тепло, рядом котельная.

Стипендия восемнадцать рублей в месяц, плюс на производственной практике приплата будет. Кормят в столовой три раза, по талонам, за счет училища. Утром каша, в обед первое и второе, вечером тоже горячее. Сыт.

Записался в спортивную секцию при ПТУ, по линии «Трудовых резервов». Тренер Крюков. Легкая атлетика, лыжи, стрельба. Плеврит прошел совсем, температура нормальная, кашля нет, бок не болит.

На стрельбе из малокалиберной выбил сорок шесть из пятидесяти, второй результат в секции. На лыжах пока сыро хожу, накатываю.

Деньги есть, пока не нужны. За меня не беспокойся. Алексей'.

Перечитал. Сухо вышло, по-деловому, как и хотел. Про фехтование и про конный двор писать не стал, мать про пятиборье ничего не знает, а объяснять в письме долго и незачем, только встревожится, что сын носится по областям.

Про стычку в умывальнике тем более ни слова. Лишнее.

Промокнул лист пресс-папье с общего стола, сложил вчетверо. Конверт купил заранее в киоске «Союзпечати» у проходной, с маркой на четыре копейки и видом московской высотки.

Надписал адрес: область, район, село Громовка, Громовой Нине Петровне. Обратный адрес: училище, общежитие, комната четырнадцать.

В понедельник по дороге в мастерские опустил в синий ящик на углу, у почты.

Ответ пришел через день, в среду. Кастелянша окликнула меня в коридоре, протянула конверт, мой же обратный адрес материнской рукой переписан в графу отправителя.

Я вскрыл в комнате, у окна. Внутри один тетрадный листок, сложенный пополам. Три строки, химическим карандашом, крупным ровным почерком, каким она выводила колонки в колхозной ведомости.

'Леша. Письмо получила, все поняла. Учись и не болей, доктору показывайся если что.

Рубаху постирай сам, там прачечная есть'.

И все. Ни про то, что скучает, ни про то, что гордится, ни про стрельбу с ее сорока шестью очками. Про деньги не спросила, про спорт промолчала, будто и не читала ту часть. Зато про рубаху отдельной строкой, главным текстом.

Я уже понял эту ее манеру с детства. Скажи она «молодец», «горжусь», «береги себя», это были бы для нее чужие, книжные слова, которые она в рот не брала.

А «рубаху постирай сам, там прачечная есть», это и значило у нее все разом. Прочитала каждую строчку про стипендию, столовую и про плеврит.

Поняла что устроен, сыт, при деле, под присмотром. Отпустила от себя. Раз думает уже не о том, как я там один, а о том, чтоб ходил в чистой рубахе, значит, по ее счету, все у сына нормально.

Я сложил листок, убрал в тетрадь, между страниц с тренировочными цифрами.

В тот же вечер отыскал в торце общежития прачечную, комнатушку с двумя цинковыми корытами, стиральной доской и баком для кипячения на электроплитке. Замочил рубаху и пару белья в холодной воде с хозяйственным мылом, потер на ребристой доске воротник и манжеты, где въелась серая металлическая пыль из мастерской. Прополоскал, отжал и развесил на веревке над батареей в комнате.

К утру рубаха высохла, стала жесткая и пахнущая мылом. Я разгладил ее ладонью на столе, за неимением утюга, и надел под спецовку.

Ну а вскоре помимо переписок с матерью, мне довелось участвовать в новых соревнованиях.

Автобус подали к проходной училища без четверти пять. Темно еще по-ночному, фонарь над воротами горел желтым, в его свете кружилась мелкая снежная крупа. Мороз держал крепко, под ногами скрипело.

«ПАЗ-672», желтый, с круглыми фарами, стоял с работающим мотором, выхлоп валил белым облаком и не таял в стылом воздухе. Водитель прогревал движок, не глуша его. Стекла изнутри запотели и прихватились по краям ледяными узорами.

Нас ехало четверо. Я, Сенькин и двое с другого ПТУ района, с механического, незнакомые, оба постарше. Крюков пересчитал по головам у двери, кивнул и пропустил в салон.

Сиденья жесткие, дерматиновые, местами лопнувшие, с торчащей ватой, подвязанные кое-где проволокой. На окнах ситцевые занавески на резинках. Я сел у окна, ближе к середине, где меньше трясет. Сенькин рядом, у прохода.

Крюков занял переднее место, у самой кабины, рядом с водителем. На коленях фанерная папка с тесемками, в ней заявочные протоколы, медсправки, командировочное от ДСО.

Поверх папки литровый термос в клетчатом чехле. Пенза в двухстах километрах, дорога часа на четыре с лишним по зимнику, и Крюков вез чай, чтобы напоить нас перед стартом горячим.

Тронулись. Фары выхватывали из темноты дорогу, столбы, заснеженные обочины. Город кончился быстро, пошло поле.

Светало медленно. Сперва небо над дальним лесом из черного сделалось серым, потом по краю прорезалась узкая розовая полоса, холодная, как сама заря в марте.

Полоса ширилась, розовое разливалось понизу, и наконец проступил весь простор, белый снег до горизонта, черные перелески по балкам, телеграфные столбы вдоль тракта, бегущие назад. Кое-где на буграх снег стаяло до прошлогодней стерни, торчавшей рыжей щетиной.

Стекло у лица заиндевело. Я провел по нему пальцем, протер кружок. Палец обожгло холодом, снаружи к стеклу подступал настоящий мороз, а в кружке поплыл назад тот же пейзаж, поле, снег, перелески.

Сенькин задремал, привалившись к спинке, кепка съехала на нос, рот приоткрылся. На ухабах его потряхивало, но он не просыпался.

Двое с механического тоже клевали носами в конце салона. Разговоров не вели. Мотор гудел ровно, на одной ноте, баранка в руках водителя ходила туда-сюда на разбитой дороге, под полом что-то позвякивало.

Крюков сидел прямо, не дремал, смотрел на дорогу через лобовое стекло поверх плеча водителя. Папку придерживал ладонью.

Я смотрел в свой протертый кружок на стекле, пока он опять не затягивался инеем по краю. Тогда протирал заново.

В Пензу въехали к девяти. Спорткомплекс областного совета «Трудовых резервов» стоял на окраине, длинное здание из светлого кирпича, с широкими окнами, флаги ДСО над входом, обледенелые ступени, посыпанные песком.

Внутри тепло, светло и гулко. Раздевалки с деревянными скамьями и нумерованными крючками, кафель в коридорах, запах хлорки от бассейна и мастики от пола. После заводского бассейна, тесного, с потеками по крашеным стенам, тут все смотрелось иначе.

Бассейн на двадцать пять метров, шесть дорожек, размеченных пробковыми поплавками. Стартовые тумбочки настоящие, с наклоном и насечкой под ступни, не то что у нас.

Электронное табло на торцевой стене. Бортики кафельные, вода под лампами зеленовато-голубая, без единого пятна. Судьи в белых рубашках, с красными нарукавными повязками, ходили вдоль бортика с папками, сверяли стартовые протоколы.

Участников съехалось двадцать два, из разных районов области. Я впервые видел такой уровень не на бумаге, а вживую, на разминке.

Видно сразу. У пензенских ребят другие тела.

Шире в плечах, мышца лежит ровно, видно поставленную с детства школу. На разминке у дорожки один из них прокручивал руку в плавательном гребке, высокий локоть, кисть входит в воду чисто, выкат из воображаемого поворота короткий, отработанный до автоматизма.

Не Кравцов с районного, который греб как умел. Тут настоящая база, с полноценным штатом тренеров и круглогодичными занятиями.

Я нашел глазами того, кто шел первым номером. Воронов, из пензенского ПТУ номер семь.

На год старше меня, повыше, в синей форме «Динамо», тренер у него оттуда, не из «Резервов». Двигался Воронов экономно, без суеты, разминался сосредоточенно, на чужих не глядя. Видно мастера в своем разряде.

Дисциплины шли по порядку, бег, плавание, стрельба. Полного пятиборья тут не проводили.

Фехтование и конкур область по юношам в зачет не ставила, дорожек с судьями и парка выезженных лошадей в районных ПТУ не водилось, держать такое для зимнего старта «Резервов» никто не стал бы. Оставались три вида, доступные круглый год на любой базе, те самые, в которых я и работал зимой с Крюковым.

Две трудные дисциплины, фехтование с конным, пока оставались при мне без зачета, для себя, по субботам в Пензе да на заводском дворе.

Бег первым, на полтора километра, по дорожке манежа. Дорожка резинобитумная, в четыре круга с лишним на дистанцию, по виражам подсыпана опилками.

Двадцать два человека пустили общим забегом, и на первом же повороте сбилась толкучка: локти, чужие пятки перед носом, борьба за бровку. Я не полез в эту свалку.

Пропустил рвущихся вперед, ушел на вторую дорожку, в свою скорость, и повел ровно. Дыхание под шаг, вдох на три, выдох на три, стопа ставится мягко, под себя, толчок от носка. Бок не болел, плеврит за зиму забылся совсем, легкие тянули полной грудью без рези на глубоком вдохе.

Первый круг группа держалась кучей. Со второго пошло расслоение.

Воронов вышел вперед без рывка, плавно прибавляя на каждом круге по чуть-чуть, и побежал, как метроном, одинаковый мах руки, одинаковый накат, голова не качается, плечи не зажаты. Двое пензенских сели ему на пятки, я шел четвертым-пятым, держа их в нескольких метрах.

Прибавить и зацепиться за лидера не вышло, дыхание-то чистое, а ног на финишное ускорение не хватало. Объем у пензенских набран годами круглогодичной работы, а у меня за спиной полгода после района да зимние лыжи вместо настоящей беговой базы.

На последнем круге Воронов спокойно оторвался, я дотерпел темп до конца, не сбавив, и пришел в середине протокола. Лидеру отдал пятнадцать секунд.

Плавание следом, вольный стиль. Тут взрослая техника из прошлой жизни вытягивала то, чего не добирало тело.

С тумбочки ушел плоским входом, без глубокого захлеста, чтобы не гасить скорость под водой. Гребок длинный, до бедра, с высоким локтем на проносе, кисть входит чисто, без шлепка.

Выдох в воду носом, вдох коротким поворотом головы под руку, на третий гребок. Ноги работали ровно, шестиударно, от бедра, не разваливаясь.

У бортика кувырок без касания руками, за полметра до стенки группировка, переворот через голову вокруг поперечной оси, стопы встают на кафель, толчок, и выход стрелкой под водой на пару гребков. Многие районные так и не освоили этот поворот, тормозили у стенки маятником с касанием рукой, теряя на каждом развороте по полсекунды.

Воронов поворот делал чисто, как и я, тут мы шли вровень. Но на чистой воде сказывалась его тяга, плечи мощнее, ладонь загребает больше, и он понемногу уходил.

Я отработал без единого сбоя на выкате и проиграл ему восемь секунд, меньше, чем на беге. Голой техникой против силы всего не отыграть.

Стрельба последней, в тире комплекса, из малокалиберной винтовки ТОЗ, лежа, пять пробных и пять зачетных серий. Вот тут я брал свое.

Школа прошлой жизни, полгода работы с Крюковым и рука, поставленная за зиму напильником и токарным станком, сложились в одно. Я разложился на мате, выставил локти на ширину, утопил приклад в плечо, щеку положил на гребень.

Ремень затянут на левом предплечье, держит винтовку без участия мышц. Кисть легла на цевье жестко, мертвой хваткой, без той мелкой дрожи, что осенью гнала мушку по мишени.

Поймал прицельную, мушка ровно в прорези, под яблоко с просветом. Дыхание выровнял, на полувыдохе задержал, палец повел спуск плавно, без рывка, выстрел сам должен застать врасплох.

Хлопок, отдача в плечо, перезарядка затвором не отрывая приклада, снова дыхание, снова спуск. Пробоины ложились кучно, в центр и около.

Судья после зачетной серии объявил результат, сорок шесть из пятидесяти. Лучший в протоколе, выше Воронова на четыре очка.

Стрельба и вытащила меня вверх по сумме. Бег и плавание держали в середине, а стрельба подняла на второе место общим итогом. Первый Воронов. Разрыв по сумме небольшой, но он есть.

Протокол зачитывали в фойе, у вывешенной на стенде таблицы. Главный судья называл фамилии и места, ребята подходили получать призы.

За второе место мне досталась грамота. Кубок ушел Воронову.

Картонный лист с типографской рамкой, гербом и виньетками, вписанные от руки чернилами фамилия, дисциплина, место, дата. Я взял и сказал спасибо.

Крюков стоял рядом. Забрал у меня грамоту, посмотрел на нее секунду, без выражения, вернул в руки.

Достал из кармана блокнот и карандаш. Раскрыл, что-то подсчитал, сверяясь с вывешенным протоколом, написал в столбик. Вырвал листок и протянул мне.

Три строки. Разрыв с первым местом по каждой дисциплине.

Бег — минус пятнадцать секунд.

Плавание — минус восемь секунд.

Стрельба — плюс четыре очка.

Я смотрел на цифры. Сухой расклад, без слов, где проиграл, где выиграл, сколько отыгрывать. Стрельба уже сильнее, бег и плавание надо тянуть, там объем и сила, там зимней работы мало.

Крюков убрал блокнот в карман.

— В следующий раз будешь первый, — сказал он. Развернулся и пошел к остальным, собирать команду к автобусу.

Обратно ехали на том же «ПАЗике». Стемнело рано, в окнах опять потянулись поля, снег, черные перелески, теперь в обратную сторону. Сенькин дремал, как и утром.

Я не стал смотреть в окно. Достал из сумки тетрадь, открыл на странице с зимней таблицей, пристроил на колене.

В тряском свете плафона переписал три цифры с листка Крюкова в свои столбцы. Карандаш прыгал на ухабах, буквы выходили кривые, но разборчивые.

Дорога шла та же, что и утром. Только теперь я смотрел в тетрадь, а не в окно.

Где-то на середине пути Крюков поднялся со своего места у кабины, прошел по качающемуся проходу, держась за поручни спинок, и сел напротив, через проход. Папку с протоколами оставил впереди, в руках только блокнот.

— Цифры переписал? — Он глянул на тетрадь у меня на колене.

— Конечно.

— Тогда слушай дальше. — Он раскрыл блокнот на закладке. — Второе место по троеборью это потолок того, что мы с тобой наработали. Бег и плавание скоро выровняем, объем дадим на стадионе и в воде. Стрельбу держи. Но смотреть надо вперед.

Автобус тряхнуло на переезде, лязгнули рельсы под колесами. Крюков переждал, не сбившись.

— Весной областной совет ставит юношеский старт по полному пятиборью. Первый раз по области для нашего возраста. Пять видов, бег, плавание, стрельба и сверх того фехтование и конный. — Он постучал карандашом по странице. — Те самые два, что мы с тобой возим в стол по субботам. На троеборье они тебе не считались. На пятиборье пойдут в зачет.

Я смотрел на него. Расклад складывался сам собой, без объяснений.

— Воронов выйдет? — спросил я.

— Выйдет на три вида, как привык. — Крюков закрыл блокнот. — А фехтовать и сидеть в седле ему негде, секции в его ПТУ нет, как и у нас в районе. Тут у тебя фора. Кто соберет все пять зачетов, тот и заберет медаль. — Он помолчал, посмотрел в темное окно, потом на меня. — Готовлю тебя туда. Будешь стартовать по полной программе. Зиму на это и положим.

Встал, придержался за поручень, пошел обратно к кабине. У своего места обернулся, добавил, уже громче, через гул мотора:

— С понедельника меняем план. Фехтование и лошадь не по субботам, а всерьез.

И сел вперед, к водителю.

Я опустил глаза в тетрадь. Автобус шел сквозь темноту, фары щупали пустой зимник, за окном тянулись все те же поля и черные перелески.

С понедельника план поменялся, как Крюков и сказал в автобусе. Фехтование и лошадь перестали быть субботней забавой для себя, встали в общий счет наравне с бегом, плаванием и стрельбой.

Неделя уплотнилась до отказа. Утром теория и мастерские, без поблажек, слесарное дело никто не отменял, обучение специальности шло своим чередом. После обеда тренировки, по две дисциплины в день, с чередованием, чтобы нагрузка ложилась на разные группы и одно не мешало другому.

Главное, что я взял из прошлой жизни и чего в Сердобске зимой семьдесят первого не знал никто, это раскладка. Не «бегай больше, плавай больше», а периодизация.

Разбивка зимы на циклы по неделям, с чередованием тяжелых и легких, с подводкой к старту. Объемная база в начале, потом работа над скоростью, в конце короткая разгрузка перед соревнованиями.

Советская наука к этому только подбиралась, методику нагрузок по циклам разрабатывали в институтах, а до районного ПТУ она дошла бы еще лет через десять. Я расписал себе зиму вперед на тетрадном листе, по неделям, и показал Крюкову.

Крюков долго и молча смотрел листок. Потом спросил:

— Откуда взял?

— Вычитал, — ответил я. Что отчасти правда, в той жизни я читал это, и не раз.

Он не поверил, как и тренер по фехтованию раньше. Но листок не вернул, оставил себе и переписал в свой блокнот. С того дня вел меня по этой раскладке, проверяя секундомером, держится ли план.

Бег я потянул вверх через интервалы. Не ровный долгий кросс, какой бегали все вокруг, а отрезками.

Триста метров в полную силу, потом трусца на восстановление, и снова триста, по числу повторов из плана. На стадион «Труд» зимой не выйдешь, дорожка под снегом, поэтому работал в манеже, когда давали время, или на расчищенной площадке у спортзала.

Интервальная работа поднимала скорость быстрее долгого кросса, организм учился терпеть закисление и выносить отрезок за отрезком. Те самые минус пятнадцать секунд против Воронова я отыгрывал тут, по триста метров за раз.

Плавание шло в заводском бассейне, теперь не два, а три раза в неделю. Скорость у меня держалась на технике, я добирал ее отрезками на время, с паузами по секундомеру. Стрельбу держал стабильно, сорок шесть-сорок семь очков, тут запас имелся.

Фехтование Крюков пробил несколько раз каждую неделю, не через субботу. В пензенском зале Лев Борисович, тот, что после первого боя не поверил что «само легло», взялся за меня всерьез.

Ставил против разных шпажистов, гонял на технику. Я работал, как привык в прошлой жизни, экономно, на чужой подготовке, ловил темп и встречал на начале атаки. Против юношей семьдесят первого, обученных классике с длинными красивыми комбинациями, это работало безотказно.

Лошадь осталась на заводском конном дворе. Тяжелые рабочие кобылы, не конкурного склада, но мне сейчас нужны посадка, баланс и руки, а не высота барьера.

Я ездил в леваде, отрабатывал переходы, остановки, повороты на одних шенкелях и весе, без повода. Конюх, приметив, как лошадь подо мной успокаивается, пускал меня без лишних слов.

Тетрадь под матрасом заполнялась столбцами по всем пяти графам, день за днем. Кривая по бегу и плаванию шла вверх ровно, по плану, без провалов.

Старт назначили на конец апреля, в Пензе, на той же базе областного совета «Трудовых резервов», где зимой шло троеборье. Только теперь полная программа, все пять дисциплин в два дня. Первое в области юношеское пятиборье для нашего возраста.

Ехали на том же желтом «ПАЗике», тем же трактом, но уже по весне. Снег сошел, поля чернели пашней, в низинах стояла талая вода, отражая серое небо. Крюков сидел впереди с папкой, в ней заявка по полной форме на пять дисциплин, медсправки и допуски.

Участников на пятиборье съехалось меньше, чем зимой на троеборье, всего четырнадцать человек. Полную программу собрать трудно, бег, плавание, стрельбу подготовит любая секция, а вот фехтование и конкур единицы.

Большинство приехало сильными в трех видах и слабыми или вовсе пустыми в двух. Воронов в их числе. Я встретил его на регистрации, в той же синей динамовской форме. Первый номер и явный фаворит.

Распорядок гласил, что в первый день будет фехтование и плавание, во второй конкур, стрельба и бег.

Зал с дорожками, судьи с электрофиксатором, аппарат я видел в этой жизни впервые, но знал назубок из прошлой. Бой на рапирах, по круговой системе, каждый до пяти уколов.

Тут и пошел первый разрыв между мной и фаворитами.

Воронов фехтовать почти не умел. Его натаскали наспех, за зиму, ровно чтобы научить держать оружие.

Стойка зажатая, рука деревянная, атака одна, прямая, без вариантов. Я снял его в три укола подряд, на встречных контратаках, не дав провести ни одного своего действия.

То же случилось с остальными. Большинство соперников держали рапиру первый сезон, классике их учили по верхам.

Я прошел фехтовальный круг, получив за все бои меньше всех уколов. Выиграл не силой, а головой и темпом, на чужих ошибках, ровно как учил Сазонов в той жизни и как ставил Лев Борисович в этой.

После фехтования я вышел в лидеры с большим отрывом по очкам. Тренеры у дорожки переглядывались, новенький из района, неизвестно откуда, одолел всех лидеров.

В тот же день, после обеда, прошли соревнования по плаванию. Двадцать пять метров, вольным стилем.

Тут Воронов отыграл свое. У него сила и тяга, поставленная с детства школа.

Он выиграл заплыв, я пришел вторым, проиграв ему секунды. Но техника, кувырковый поворот и ровный гребок держали меня в плотной группе призеров, и по плаванию я почти не потерял очков.

Двое-трое, кто силен в воде, подобрались по сумме ближе всего. Воронов сократил отставание, но в общем зачете я после первого дня все равно шел первым, фехтование дало слишком большой запас.

Вечером в гостинице при базе Крюков разложил на столе протокол первого дня, подсчитал карандашом отрыв. Сказал коротко:

— Завтра конкур и стрельба тоже будут твои. Бег можешь отдать, но сильно не разваливай. Держи план.

Утром второго дня мы очутились на конном поле. Лошади по жребию, каждому достается незнакомая, как и положено в пятиборье.

Тут не приведешь свою, не подгонишь знакомую. Дают чужую, и за короткую разминку надо с ней поладить.

Вот где обвалились почти все. Бег, плавание и стрельбу районные секции кое-как еще готовили, а конкур нет.

Это нелегко, посадить городского юношу на незнакомую лошадь и пустить на маршрут с барьерами. Половина участников до этого считанные разы сидела в седле.

Лошади чуяли неуверенную руку, шли тяжело, закусывали удила, обносили препятствия и сбрасывали темп. Воронов свой маршрут провалил начисто, лошадь под ним заупрямилась на втором барьере, обнесла, он набрал штрафных под завязку и едва дошел до финиша.

Мне досталась гнедая кобыла, нервная, она прижимала уши на хлопки. Я не повел ее сразу на разминочный барьер.

Сперва положил ладонь на холку, продавил мышцу медленно, по кругу, на низком ровном выдохе, без слов, постоял рядом с минуту, пока она не перестала переступать с копыта на копыто. Руки помнили это лучше всего, лучше всего остального в обоих жизнях. Кобыла успокоилась, повела ухом и приняла повод.

Маршрут я прошел чисто. Не быстрее всех, просто без провалов, в норму времени, на спокойном собранном галопе, поднимая лошадь на барьер, и придерживая повод над препятствием.

Чистый конкур на жеребьевочной лошади на этом старте сделал только я один. По конкуру у меня был лучший результат, и отрыв в общем зачете стал таким, что догнать меня за оставшиеся два вида уже стало почти невозможно.

У бровки поля стояли тренеры. Динамовский, что готовил Воронова, смотрел на мою езду, сложив руки, не отрывая глаз. Какой-то районный выскочка, из ПТУ «Трудовых резервов», пятнадцатилетний пацан чисто проводит лошадь там, где остальные сыплются.

После конкура мы отправились на тир. Стреляли из малокалиберной, лежа.

Тут я брал свое всегда, у меня хорошая школа, твердая рука, поставленная напильником и станком, жесткий хват без дрожи. Набил сорок семь из пятидесяти, лучший результат дня. Отрыв вырос еще больше.

Напоследок забег на полтора километра. Эту дисциплину мы заранее отдали Воронову, по плану, на чистой дистанции он сильнее, у него подготовка лучше.

Он и выиграл забег, ушел вперед метрономом, как зимой. Я держал свой темп по раскладке, интервальная тренировка дала прибавку в силах, я пришел не в середине, как в прошлый раз, а третьим, отдав лидеру уже не пятнадцать секунд, а восемь.

Но это уже ничего не решало. Запас, набранный фехтованием, конкуром и стрельбой, бег перекрыть не мог.

Протокол зачитывали в фойе, у того же стенда. Главный судья назвал суммы по местам. Первым огласил мою фамилию.

Первое место по области, по полному пятиборью. Кубок и грамота.

В фойе вышло короткое замешательство. Фаворит, динамовский Воронов, остался без призового места, его свалили конкур и фехтование, два вида, которых он толком не знал.

А выиграл неизвестный парнишка из района, взявший не лучшим результатом в одной отдельной дисциплине, он не был быстрейшим в беге или сильнейшим в воде, а тем, что собрал все пять дисциплин без провала. Не сыпался на переходах.

Тренеры стояли группой у стенда. Динамовский подошел к Крюкову, кивнул на меня и спросил негромко, я слышал краем уха:

— Откуда этот парень? Кто ему ставил фехтование и конкур? Это не районная школа.

Крюков ответил ровно, как отвечал всегда:

— Сам ставил. Парень головой берет.

Он не стал объяснять ни про периодизацию на тетрадном листе, ни то, чего сам не понимал в этом пятнадцатилетнем пацане. Забрал у меня кубок, посмотрел секунду, как зимой смотрел на грамоту, и вернул в руки.

— Цифры перепишешь в автобусе, — сказал он. — Поехали.

На обратном пути я открыл тетрадь. Пять граф, все заполнены, с местами и результатами. Внизу страницы Крюков своей рукой, когда брал тетрадь глянуть, уже подписал карандашом одно слово, без пояснений: «область взял».

Дорога шла та же. За окном тянулись черные весенние поля, талая вода в низинах, перелески уже с первой зеленью по опушкам.

После области меня заметили. Не сразу, но молва в спортивном мире распространяется быстрая.

К лету по «Трудовым резервам» уже знали, что в Сердобске у Крюкова растет пятиборец, который на первом же областном старте обошел всех, взяв конкуром и фехтованием. На районные и кустовые соревнования стали приезжать смотреть на меня. Имя пошло по картотекам тренеров.

Но за победой пошел и тот год, о котором в грамотах не пишут. Год ровной, тяжелой, не всегда благодарной работы.

Сперва я уперся в плато по бегу. Зимние интервалы дали быструю прибавку, я отыграл у Воронова семь секунд, а дальше встал.

Сколько ни добавлял отрезков, секундомер показывал одно и то же, неделя за неделей. Я знал по прошлой жизни, отчего так, организм адаптировался к нагрузке, привык, перестал отвечать на раздражители.

Лекарство от этого не увеличивать нагрузку, а смена раздражителя, длинные кроссы взамен отрезков на месяц, потом темповый бег, потом снова интервалы, но уже иначе. Я переписал план и сменил блок.

Крюков смотрел недоверчиво, привык, что нагрузку наращивают, а не меняют. Но через три недели секундомер сдвинулся с мертвой точки, плато прошло.

Потом перегруз. По весне я взял слишком плотно, не дал телу разгрузки после области, и оно реагировало.

Сперва вялость по утрам, тяжелые ноги, пульс в покое поднялся на пять ударов я мерил каждое утро, не вставая с койки, два пальца на шее и взгляд на секундную стрелку ходиков. В прошлой жизни это называли перетренированностью, в семьдесят втором году в районе такого слова не знали, гоняли через «не могу» и ломали ребят пачками.

Я снял нагрузку на неделю сам, против воли Крюкова, оставил только легкие прогулки и сон. Пульс вернулся. Тело пошло дальше.

Травмы тоже были, без них никак. Потянул заднюю поверхность бедра на ускорении в мае, рванул холодным, не докрутив разминку, слишком спешил.

Боль резкая, мышца встала колом. Тут уже не схитришь и не уговоришь, десять дней пришлось сидеть без бега, прикладывал лед в первые сутки, потом тепло, легкое тянущее восстановление.

Я не стал гнать через боль, как гнал бы любой пятнадцатилетний на азарте, слишком хорошо знал из той жизни, чем кончается порванная на соревнованиях мышца. Переждал, восстановил и осторожно вышел на дистанцию. На стрельбе и фехтовании в эти дни добирал то, что нельзя взять в беге.

Как-то на станке рассек ладонь под большим пальцем, неделю после этого держал рапиру с забинтованной рукой. В другой раз плечо ныло после конкура, отбитое о высокую холку чужой лошади.

Все по мелочи, все в рабочем темпе. Тело пятнадцатилетнего подростка быстро восстанавливалось, это и выручало. То, что в прошлой жизни в сорок лет заживало месяц, тут затягивалось за неделю.

Тетрадь под матрасом распухла неимоверно. Столбцы цифр по пяти видам. Пульс по утрам. Графы плато, отмеченных карандашом. Кривая шла вверх не гладко, а ступенями, рывок, остановка, опять рывок. Но шла.

В конце августа в красном уголке общежития поставили смотреть Мюнхен.

Красный уголок это длинная комната на первом этаже, с кумачовым плакатом во всю стену, портретами, стопкой газет «Советский спорт» на подоконнике и графином на столе под скатертью.

В углу, на тумбе, черно-белый телевизор «Рекорд», с круглой ручкой переключателя каналов и салфеткой поверху. Антенну выправляли всем миром, ловили картинку из Пензы, она временами рябила и плыла полосами.

К началу пятиборья набилось человек двадцать. Притащили стулья из учебных классов, кто опоздал, тот стоял у стены и сидел на подоконнике. Курили в форточку. Болели за наших.

Я сел в последнем ряду, у стены, с тетрадью на коленях и карандашом. Не болеть, а работать.

Пятиборье в Мюнхене шло пять дней, по каждому виду в день, без выходных. Сначала конкур, потом фехтование, стрельба, плавание и бег.

Диктор называл фамилии, результаты показывали на табло, картинку давали скупо, многое шло сводкой и пересказом. Я записывал, что доходило: время этапов, очки, фамилии лидеров.

Впереди личного зачета держался венгр, Андраш Бальцо. Бывалый, за тридцать лет, многократный чемпион мира, шел за олимпийским золотом и брал его уверенно, ровно во всех пяти видах, без слабых мест, тот самый тип пятиборца, что не сыплется на переходах. Я подчеркнул его фамилию дважды.

Наших вел Онищенко. Блестящий фехтовальщик, такой, что мог бы биться и среди чистых шпажистов.

В фехтовальном круге он влегкую разбирал соперников, набирал на этом большой запас. Шел к личному золоту, держался первым-вторым, но Бальцо в итоге его опередил, Онищенко остался с серебром в личном зачете.

В командном наши взяли золото. Красный уголок загудел, все захлопали, кто-то крикнул «наша взяла».

Я смотрел плавание советской команды отдельно, внимательнее всего. Онищенко в воде шел крепко, мощно, по очкам взял неплохо. Но я смотрел не на скорость, а на поворот у бортика.

И увидел, что хотел, на развороте он касался стенки по-старому, чуть терял на выходе, не докручивал группировку, выходил высоковато и гасил скольжение. Полсекунды, может, меньше, на каждом повороте. Но на дистанции в бассейне набегало прилично для отрыва.

Я записал его ошибку, не в укор чемпиону. Себе на будущее.

Когда досмотрели пятиборье, все разошлись. Кто на ужин, кто курить во двор, а кто спать.

Стулья остались стоять вразнобой, на столе пустой графин, в воздухе под лампой слоями висел табачный дым. Телевизор кто-то выключил, экран погас, осталась белая точка в центре, потом и она ушла.

Я остался один. Пересел ближе, под лампу, открыл тетрадь на чистой странице.

Ниже, в столбик, по памяти и по своим записям за пять дней, выписал призеров личного зачета и результаты по каждому виду, какие успел взять из данных табло и со слов диктора. Бальцо первый, взял золото, ровно везде.

У Онищенко серебро, фехтование сильнейшее, плавание с потерей на поворотах.

Не итоговую сумму, а раскладку по видам. Где сильны лидеры, и какие у них недостатки.

Это уже не зимний листок Крюкова с разрывом до областного первого места. Это другой масштаб. Цифры лучших пятиборцев планеты, по дисциплинам, разложенные так, чтобы видно, что отыгрывать и где.

Следующие Игры через четыре года, в Монреале, летом семьдесят шестого. Мне к тому времени будет девятнадцать.

Я подвел под столбцом черту. Напротив каждой графы, рядом с мюнхенским результатом лучших, оставил пустую клетку под свой будущий результат.

Ориентир на четыре года вперед.

Закрыл тетрадь и сунул под мышку. Выключил лампу.

В коридоре уже отбивали отбой, гасили свет по этажам. За окном красного уголка гудела заводская котельная, в темном дворе горел фонарь над воротами.

К Зубову я так и не ушел. Он звал меня еще раз осенью, к себе на стадион «Труд», в сердобскую ДЮСШ, где система посильнее районного ПТУ, ставка, разряды и прямой выход на область.

Крюков знал, не держал, сказал только, решай сам. Я остался.

Не из благодарности, а из расчета. Уйти к Зубову значило обрубить фехтование в Пензе и лошадь на заводском дворе, а без этих двух видов пятиборья нет.

Зубов вел бы меня в легкую атлетику, в одну дисциплину, и сделал бы из меня неплохого бегуна-средневика. Крюков один согласился вести по пяти видам разом и пробил мне обе трудные дисциплины. Я остался учащимся ПТУ-3 и стартовал от «Трудовых резервов».

В августе, пока учеба не началась, областной совет организовал спартакиаду профтехобразования. Ежегодное летнее соревнование, среди учащихся ПТУ всей области по линии «Трудовых резервов». Действующий учащийся, я ехал без всякой бумажной заминки, Крюков выписал направление за полдня.

Выехали в августе, ранним утром, на все том же желтом «ПАЗике». Шестеро от Сердобска, все в форменных куртках профтехобразования, темно-синих, с буквами «ПТО» на нагрудном кармане и номером училища под ними.

Дорога летняя и легкая, поля в жнивье после уборки, скирды соломы вдоль тракта, комбайн вдали глотает последнюю полосу. Пыль за автобусом стоит рыжим хвостом и долго не оседает. Крюков впереди, с фанерной папкой направлений на коленях.

База областного совета «Трудовых резервов» на окраине Пензы к августу преобразилась. Зимой я ее видел в снегу, теперь летний стадион.

Гаревые дорожки, прокатанные и политые с утра, чтобы не пылили, свежая известка разметки, футбольное поле в середине, выкошенное под ноль. По периметру деревянные трибуны, крашенные суриком, местами облупленные до серого дерева, скамьи в занозах.

Над главной трибуной кумачовый транспарант на двух столбах: «Спартакиада учащихся профтехобразования области». Флаги ДСО по углам, обвисшие в безветренном воздухе.

Восемь команд из разных ПТУ со всей области. По дорожке и у трибун разноцветье форменных курток, пензенские в светло-серых, кузнецкие в зеленых, наши синие. Команды держались кучками, у каждой свой угол трибуны, ведро с водой и кружка на цепочке.

Программа спартакиады пять видов, но не из пятиборья. Бег полторы тысячи метров, плавание сто метров, подтягивание на перекладине, прыжок в длину с места, стрельба из малокалиберной винтовки.

Фехтования и конкура нет, это спартакиада, а не пятиборье. Но три вида ложились прямо в мою колею, а подтягивание и прыжок это чистая физика, тут год работы в мастерских и на стадионе говорил сам за себя.

Бег пустили первым, по холодку. Полторы тысячи, общим забегом, по гаревой дорожке в три с лишним круга.

Главный мой соперник обозначился сразу, длинный жилистый парень из пензенского ПТУ связи, по фамилии Лагутин, чистый бегун, без грамма лишнего веса, с легким накатистым шагом.

Он со старта ушел вперед и повел всех, как и положено средневику, ровно раскладывая силы по кругам. Я сел ему на плечо, на полшага сзади, по внутренней бровке, и держался там два круга, экономя на его спине и его темпе.

Дыхание чистое, плеврита давно нет, ноги после летних кроссов сильные. На последнем круге Лагутин дернул вперед, настоящим финишным рывком чистого бегуна, на какой я пока не способен.

Я ответил, прибавил, сократил разрыв, но достать не смог. Пришел вторым, отдав ему секунды три.

Гаревая крошка набилась в кеды, в зубах скрипел песок. Пойдет. Бег не мой вид для победы, мое преимущество не тут.

Плавание проходило в бассейне базы, после полудня, когда воздух прогрелся. Сто метров вольным.

Тут я взял свое на технике. Со старта плоский вход, длинный гребок до бедра, высокий локоть, кувырковый поворот на каждом из бортиков, плотная группировка и выход стрелкой.

Соперники в большинстве поворачивались по-старому, маятником, с касанием рукой, теряя на каждом развороте. Я выиграл заплыв на чистой воде, отыграв на поворотах то, что недобрал в беге.

Подтягивание, вот где пришлось попотеть, и где случилась первая маленькая драма. Перекладина во дворе базы, на врытых столбах, отполированная ладонями до блеска.

Судья считал вслух, засчитывал только полное исполнение, подбородок выше грифа, локти до конца, без рывка и маха. Соперник от кузнецкого ПТУ, коренастый, плечистый токарь, пошел частым уверенным темпом и набрал много, я слышал, как судья отсчитывает его двадцатый раз.

Я начал ровно, без спешки, но к концу ладони стали гореть и потеть, гриф пополз под пальцами. На последних подъемах держался уже чисто на одном характере, кисти цепкие, поставлены за зиму напильником и станком.

Два последних счета дались на чистом упрямстве, корпус трясло, как лист на ветру, но подбородок я честно поднял выше грифа. Кузнецкого не обошел, уступил ему пару раз, но взял достаточно, чтобы не запороть соревнование и не растерять общий запас.

Прыжок в длину с места в яму с песком у дорожки. Тут нужна взрывная работа ног.

Глубокий присед, замах руками назад, резкий выброс корпуса вперед и вверх, мах руками. В полете подтянуть колени, приземление в полный сед, руки вперед, чтобы не сесть назад и не срезать сантиметры.

Я выжал из техники толчка все что смог против тех, кто прыгал на одной силе, без отработанного маха.

Стрельба шла последней, в тире базы длинный полуподвал с огневым рубежом, мишенями установленными в полусотне метров и тусклыми лампами в проволочных намордниках.

Пахло сыростью, мелом и пороховой гарью от предыдущих смен. Стреляли из малокалиберной винтовки, ТОЗ, лежа с упора.

После года работы винтовка легла как влитая. Я разлегся на мате, выставил локти на ширину плеч и утопил приклад в плечо.

Ремень захлестнул на левом предплечье так, чтобы оружие держалось само, без участия мышц. Щека на гребне приклада, глаз поймал линию прицела.

Сначала два пробных выстрела. Первый лег в девятку, чуть вниз и вправо, ствол повело в сторону или я не дотянул дыхание.

Подвел целик, пару щелчков вверх, еще один влево. Второй пробный ушел в десятку, в самый центр. Поправка взята, оружие пристреляно под меня.

Дальше стрелял методично, каждый выстрел почти идентичная копия предыдущего. Вдох полной грудью, выдох наполовину, задержка на паузе между ударами сердца.

Мушка ровно в прорези, под черное яблоко с тонким просветом, спуск тянуть плавно вторым суставом пальца, чтобы выстрел застал врасплох и не сбил наводку.

Хлопок, отдача коротким толчком в плечо, перезарядка затвором не отрывая приклада, снова дыхание и спуск. Пробоины ложились кучно, в центр и около.

В итоге набрал сорок восемь из пятидесяти. Лучший результат дня по стрельбе, на табло у судейского стола моя цифра стояла выше всех. По сумме пяти видов я взял первое место, с запасом в очках, который дали плавание, прыжок и стрельба, перекрыв недобор в беге.

Награждали там же, у деревянных трибун. Судьи за столом под полотняным навесом, графин с теплой водой, стопка грамот, придавленная камнем от ветра.

Мне вручили грамоту областного совета «Трудовых резервов», плотный лист с красной типографской рамкой, гербом наверху, вписанными от руки чернилами фамилией, перечнем видов и первым местом, внизу подпись председателя областного комитета и оттиск круглой печати. Сенькин хлопнул по плечу, наши одобрительно загудели.

Кузнецкий токарь подошел, пожал руку без обиды, по-рабочему.

Еще во время стрельбы я приметил на трибуне, сбоку от судейского стола, чужого человека. Невысокий, немолодой, в сером пиджаке не по летней погоде, с блокнотом на колене.

Он не болел, ни с кем не разговаривал, смотрел, как я работаю на рубеже, переводя взгляд с щита мишени в блокнот и обратно, и что-то записывал коротким карандашом. Когда стрельба кончилась и пошли считать, он поднялся и ушел, не дождавшись награждения.

Я его не знал, спросить было некого. Крюков, заметил я, проводил серый пиджак взглядом от трибуны до выхода. Он явно знал, кто это, но не сказал мне ни слова.

В октябре пошел настоящий старт, первенство ДСО «Трудовые резервы» Пензенской области по пятиборью среди юношей. Полная программа, все пять видов в зачет, фехтование и конкур в том числе. Тут уже не Спартакиада, а настоящее пятиборье.

Спорткомплекс областного совета, тот же, что и зимой. Восемнадцать участников из шести районов.

На регистрации в фойе, у вывешенного на стенде стартового протокола, я разглядел соперников. Двое-трое крепких, видно по выправке, что готовились серьезно.

Остальные средний районный уровень, кто силен в беге, кто в воде, но неизвестно смогут ли они взять полный набор, это еще посмотрим.

Фехтование поставили первым. И сразу у многих произошел обвал, как всегда у тех, кто без базы.

Двое к дорожке вовсе не вышли, фехтовать не обучены, секции в их ПТУ нет, взяли в этой дисциплине голые нули и сразу выпали из борьбы за призы. Зрелище обычное для области, бег, плавание, стрельбу подготовит любая секция, а рапиру в районе взять негде.

Дорожки с электрофиксатором, судья у аппарата, провод-катушка тянется за спиной бойца. Бой на рапирах, круговая система, до пяти уколов.

Я работал по схеме, поставленной Львом Борисовичем в Пензе и взятой из прошлой жизни. Правильная стойка вполоборота, жесткий контроль дистанции, выпад в открытый сектор на чужой подготовке. Не красиво, а точно и экономно.

Серьезнее всех оказался один, рапирист по фамилии Дроздов, из пензенского же района, единственный, кого всерьез научили фехтовать. Высокий, с длинной рукой и хорошим выпадом, он вел бой по классике, батман по клинку, финт, перевод и длинная комбинация.

С остальными я разделался быстро, на встречных контратаках, не давая провести ни одного действия. С Дроздовым вышел единственный мой настоящий поединок за весь круг.

Он достал меня дважды своей длинной рукой, поймал на сближении, и повел счет три-два. Я перестроился, стал рвать дистанцию, отступать на его атаке ровно на длину его выпада, чтобы острие не доставало, и встречать на возврате, когда он закрывался.

Отыгрался до четырех-четырех. На последнем уколе он пошел в свою длинную атаку с финтом, показывая замах движением задней ногой, как и все они.

И я снял его контратакой в темпе, на самом начале, минуя соединение. Но по общему счету тот бой остался единственным, где я получил уколы сверх нормы.

Семь поединков из восьми мои. После фехтования я ушел в лидеры с большим запасом.

Конкур проводили на лошадях пензенского манежа при войсковой части. Крытый манеж с песчано-опилочным грунтом, бревенчатыми стенами и высокими пыльными окнами под крышей, сквозь которые падали косые столбы света.

Пахло конским потом, кожей сбруи, нашатырем и теплым навозом. Лошади армейские, объезженные получше колхозных, но норовистые.

Как и положено, каждому по жребию досталась чужая, незнакомая. В этом вся соль конкура в пятиборье, сюда не приведешь свою, не подгонишь под себя, бери что выпало и постарайся подружиться за двадцать минут.

Мне выпал Орлик. Каурый мерин, семи лет, с норовом, косил лиловым глазом, прижимал уши, переступал в деннике и прихватывал губами рукав.

Кличка совпала с тем колхозным Орликом, на каком я ездил у деревенского конюха, но это чужой конь, незнакомый, и совпадала только кличка. Все остальное другое.

Я зашел к нему в денник за двадцать минут до старта. Не стал сразу садиться в седло.

Как обычно, встал рядом, дал понюхать руку и привыкнуть к моему запаху. Положил ладонь на шею, ниже гривы, продавил мышцу медленно, по кругу, на низком ровном выдохе, без слов, одним этим горловым звуком на выдохе.

Постоял, пока мерин не перестал перебирать ногами, не опустил голову и не повел ухом в мою сторону. Я помнил этот метод лучше всего остального с прошлой жизни, и конь чуял ровную руку через повод и шенкель быстрее, чем я успел подумать.

Маршрут в манеже составил восемь препятствий, поставленных змейкой с двумя переменами направления. Я прошел его глазами, пока ждал старта.

Сначала невысокий чухонец, прямые жерди на крестовине, для захода. Дальше калитка с подвесными досками, которые лошади не любят за то, что они качаются и стучат.

Потом тройник-горка из трех жердей в подъем. На дальней стене широтное препятствие, оксер, два барьера в распор, его берут не столько в высоту, сколько в ширину, лошадь должна растянуться в прыжке.

Перед поворотом стенка из легких окрашенных чурок, которые сыплются от любого касания и потому пугают коня. И связка на выходе, два барьера в два темпа, где между ними ровно один мах галопа. Если не угадать ногу на заходе, лошадь воткнется вниз либо снесет второй барьер.

На дистанции Орлик слушался хорошо. Я повел его собранным галопом, в ровном темпе, поднимал на барьер за один миг до препятствия.

В момент прыжка отдавал повод вперед, чтобы не дернуть за пасть через барьер, и ловил повод на приземлении, тут же выправляя на следующее. Калитку с досками прошли чисто, хотя мерин на заходе стрельнул ухом на стук.

На оксере я выслал его шенкелем посильнее, дал растянуться, взял ширину впритык, задними чиркнул по жерди, но не сбил. Стенки из чурок Орлик испугался, на заходе притормозил и заложил уши.

Но я не дал ему усомниться, послал вперед, сжав коленями корпус, не выпуская из темпа, и он перемахнул через стенку. На связке из двух барьеров я угадал нужную ногу на заходе, выдержал один мах между ними и мы чисто прошли оба барьера.

Восемь препятствий без провала, закидки, обноса, уложились в нужную норму времени. Чистый конкур.

И снова прохождение на лошади выпавшей за жеребьевку, сделал почти я один. Большинство соперников посыпались уже на третьем барьере.

Чужой конь чуял неуверенную руку, закусывал удила, обносил препятствие стороной, осаживал перед качающейся калиткой и набирал штрафные горстями. Один и вовсе вылетел из седла на стенке, отделался конфузом и испачканной формой.

Тут пятиборье и расходится на тех, кто держит только три дисциплины, и тех, кто умеет все пять.

После конкура мой отрыв стал такой, что догнать за оставшиеся стрельбу, плавание и бег было уже нельзя.

Стрельбу, плавание и бег я отработал ровно, без провалов. Стрельба снова набрал сорок восемь очков, кучно.

Плавание сделал на технике и поворотах. Бег отдал сильнейшему бегуну дистанции, пришел не первым, но запаса набранных очков хватало с огромным избытком.

Протокол по сумме пяти видов зачитывали в фойе, у того же стенда. Главный судья называл места снизу вверх.

Первым назвал Громова, из ПТУ-3, «Трудовые резервы», Сердобский район. Отрыв от второго места на двадцать два очка. Не победа в одно спорное очко, а разрыв, какой не отыгрывают.

Серый пиджак, тот самый, с августовской трибуны, на этот раз остался до конца. Дослушал оглашение, сделал последнюю пометку в блокноте и подошел к Крюкову. Встали у стены, под доской с протоколом, заговорили вполголоса.

Я в это время переобувался на скамейке метрах в пяти, стягивал стрелковую обувь, перематывал и складывал в сумку. Слов почти не разобрал за гулом зала. Но одну фразу серого пиджака расслышал ясно:

— В январе смотрины в Пензе. Привезешь?

Крюков ответил коротко, одним словом, я не разобрал каким. Серый пиджак кивнул, закрыл блокнот, надел кепку и ушел.

Крюков подошел, сел рядом на скамью. Помолчал минуту, глядя, как я зашнуровываю кеды. Потом сказал:

— Зовут его Никитин. Из областной ДЮСШ, тренер по пятиборью. Дважды тебя смотрел. — Он помолчал еще. — В январе едем в Пензу, на просмотр.

Больше не объяснил ничего, и так все понятно. Это не районное звено.

Это та самая дверь, ради которой и шла вся работа в этом году. Я убрал кеды и затянул горловину сумки. Рядом на скамье лежала вторая за осень грамота с красной рамкой, первое место по полному пятиборью.

Бриллиант начинал блестеть. Огранку предстояло получить в январе.

Первенство Пензенской области среди юниоров поставили на конец ноября, на той же базе областного совета, в Пензе.

Старт уровнем выше прежних, общеобластной, не ведомственный, с зачетом по нормативам Единой всесоюзной спортивной классификации. На таком старте можно закрыть кандидата в мастера спорта, если набрать сумму очков по таблице ЕВСК.

Юниоры возрастная категория шестнадцать-восемнадцать, но первый юношеский разряд и выше допускались с пятнадцати. Меня заявили досрочно, под моим первым взрослым разрядом.

Участников съехалось двадцать четыре человек, со всей области, плюс трое прикомандированных из соседних. На регистрации в фойе народ толкался плотнее, чем в октябре, и формы носили разные, динамовские синие, армейские с васильковым кантом, спартаковский ромб, пара серых «трудорезервных», как у меня. Стенд со стартовым протоколом висел у окна, перед ним все время стояла кучка, переписывая фамилии и номера в блокноты.

Я нашел себя в списке: Громов А., ПТУ-3, «Трудовые резервы», Сердобск. Стартовый номер четырнадцать. Фамилию Воронова против нее стояло шестое стартовое место и тот же «Динамо», что и весной, я тоже нашел. Глянул на Крюкова: он шевельнул бровями, ничего не сказал.

Программа на два дня. Первый день фехтование и плавание. Второй конкур, стрельба и бег.

Фехтование началось в большом зале с шестью дорожками. Под потолком гудели лампы дневного света, провода-катушки от аппарата электрофиксации тянулись за спинами бойцов, ползая по полу при каждом шаге.

Судьи у аппаратов сверяли загорание лампочек с действиями на дорожке, главный стоял у дальней стены, с протоколом в руке. Восемнадцать вышедших фехтовать (шестеро снова не вышли, они нули в плане техники) по правилам кругового турнира разбили на две подгруппы по девять.

В моей подгруппе сильнее прочих оказались двое: Дроздов, тот самый с октябрьского круга, и новый, Барышев, армейский, из Пензы, постарше меня на год, выпускник специнтерната, фехтовать обучен серьезнее всех тут. Высокий, сухой, в белой куртке с потертым нагрудником.

С первыми тремя я разобрался быстро. На встречных контратаках в темп, на чужой подготовке, не давая провести длинную атаку. Пять-один, пять-два, пять-ноль.

С Барышевым вышло по-другому.

Он встал на дорожку без салюта рукой, просто коротко кивнул, как профессионал. Стойка низкая, локоть прижат, оружие почти не двигается.

Я двинулся в дистанцию, он отступил ровно на длину моего шага. Сделал ложный шаг, он не повелся. Я открылся в плечо, провоцируя его. Он не пошел.

Судья: «На дорожке готовы? Бой!»

Барышев пошел первым. Короткой, экономной атакой, без замаха задней ногой и сигналов.

Просто вышел в стойку и его клинок сразу коснулся меня. Я едва успел уйти защитой шесть, поймал клинок и сразу же контратакой ответил в грудь, сразу вспыхнула моя лампочка.

— Туше Громову. Один-ноль.

Встали к центру. Барышев шел так же спокойно, без выражения. Двинулся снова, на этот раз с финтом в плечо, обманул мою защиту, перевел в бок и достал меня. Один-один.

Все шло очень плотно. Барышев умел то, чего я не привык ловить за две недели в Пензе раз в неделю, то есть ложные действия второго намерения. Он провоцировал меня на контратаку, чтобы взять мою контратаку защитой и ответом.

Дважды я попался, дважды лампочка зажглась в его пользу. Два-три, не в мою пользу.

В перерыве, у скамьи, Крюков подал мне полотенце и воду. Не сказал ничего. Через дорожку я увидел Льва Борисовича, тренер из пензенского зала, тот, что меня учил, стоял с Никитиным у дальней стенки. Никитин невысокий, в сером пиджаке, в очках, без блокнота на этот раз. Смотрел на нашу дорожку.

Я вернулся на бой. Сменил рисунок.

Перестал ждать его атаки и контратаковать на подготовку, раз он этого ждал. Пошел сам.

На дистанции дал ложный шаг назад, заманивая, и тут же сделал выпад в опорной паузе, пока он только начал смещаться вперед за моим ложным отходом, рапира уже шла к нему. Лампочка вспыхнула в мою пользу. Три-три.

Барышев впервые шевельнул бровью. Кивнул сам себе, перестроился. Пошел атакой с двумя финтами. Я не стал брать клинок защитой, провалил его атаку, отступив на два темпа на длинной ноге, и поймал на возврате, на закрытии, прямым уколом в грудь. Четыре-три.

Последний укол он попытался взять одним длинным действием, батман с переводом и выпад в полную длину руки. Рука у него длинная, она выручала против всех в этом зале, кроме меня.

Я не стал принимать батман, ушел клинком ниже, в шестую позицию, минуя его удар, и в темпе его выпада прошел встречным уколом в открывшуюся грудь. Зажглись сразу обе лампочки. Судья поднял руку и переглянулся с боковыми.

— Туше Громов, в темп. Бой окончен. Пять-три.

Барышев снял маску, мокрый и потный, шумно выдохнул. Подошел, пожал руку без улыбки.

— Где работаешь?

— У Льва Борисовича. Раз в неделю.

— Раз в неделю маловато, чтоб так уметь.

Не дождался ответа и ушел к своей скамье.

Дроздов в другой подгруппе провел свои поединки крепко, но проиграл двум армейским. Я в своей подгруппе взял восемь побед из восьми.

В финале выбывания, четвертьфиналах и полуфиналах фехтования срезались по сетке, я снял еще двоих, в финале опять встал против Барышева. Второй бой с ним я выиграл пять-четыре, на той же тактике провала и встречного укола. После фехтования я шел первым по дисциплине, с большим запасом очков.

Плавание после обеда, в том же бассейне, где все происходило зимой и весной. Сто метров вольным.

С тумбочки я ушел плоским входом, как привык, сделал длинный гребок, кувырковые повороты, экономя на каждой стенке. Воронов плыл в соседней дорожке.

Плечи у него за полгода стали еще шире, тяга мощнее. Он выиграл заплыв на полсекунды.

— Двенадцать ноль две Воронов. Двенадцать ноль семь Громов. — объявил секундант.

Полсекунды против весеннего отставания в восемь — большая разница. Я приучил кисть входить в воду чуть позже плеча, без шлепка, и подобрал ритм дыхания под третий гребок-четвертый чередованием, под разные стороны, чтобы не уставала шея. Эти полсекунды и были у меня в кармане по сравнению с весенним заплывом.

День я закончил первым по сумме двух видов, с приличным запасом за счет фехтования.

С утра второго дня провели конкур в манеже при войсковой части. Маршрут поставили посложнее октябрьского.

Десять препятствий, две связки в два темпа, тройник на повороте, оксер с шириной побольше, и в середине маршрута новый элемент, неглубокая канава с водой, метра полтора в ширину, обложенная по краям бревенчатым бортиком. Лошади воду не любят, на канаве многие запороли игру.

По жеребьевке мне выпала темно-гнедая кобыла, Калина, по бумаге восьми лет, темперамент «спокойный», что у армейских ветеринаров означало, скорее всего, ленивый.

Я зашел к ней в денник заранее, как ходил к Орлику в октябре. Положил ладонь на шею, ниже гривы, постоял минуту молча.

Кобыла повернула голову, обнюхала мое плечо. На бедрах под кожей шли крупные крепкие мышцы рабочей лошади. Я провел рукой от холки до крупа, проверяя, нет ли намина, попросил коновода подтянуть подпругу на одну дырочку выше, чем он поставил.

— Сама затянется, — сказал коновод.

— Подтянем сейчас.

Он пожал плечами, отвернулся, в итоге подпругу я подтянул сам.

Вышел на маршрут.

Чухонец на заходе Калина взяла легко, лениво подбросив круп. Калитку с подвесными досками прошли чисто, я успел послать ее шенкелем за один темп до отрыва.

Тройник-горка тоже выслал коленом, лошадка перемахнула. Поворот направо, оксер на ширину, тут я выгнал ее на длинный собранный галоп за пять темпов до прыжка, дал растянуться. Взяли впритык, без касания.

Канава с водой, четвертое препятствие, после поворота. На заходе Калина увидела воду, услышала, как она хлюпает под копытом предыдущей пары, и осадила. Я почувствовал, как ее ход обрубается, тело подается назад. Закидка это штраф.

Послал коленом резко, не повышая голоса, корпус подал чуть вперед, шенкель в бок. Калина дернулась и пошла снова.

На самом краю канавы опять прижала уши, попыталась обнести стороной. Я ее не пустил, натянул левый повод, правый шенкель сильнее, не дал свернуть.

На прыжке выслал ее всем корпусом. Канаву она перемахнула, не достав до воды копытом, приземлилась тяжело, чавкнув подковой по сырому грунту по ту сторону.

— Чисто! — донеслось от судьи.

Дальше пошло легче. Стенку из крашеных чурок мы взяли без вопросов.

Когда делали связку из двух барьеров в два темпа я угадал ногу на заходе, выдержал один мах галопа между ними. Последние два препятствия, тройник на выходе и одиночный, прошли чисто.

Десять препятствий, без провала, обноса или закидки в зачет. По времени уложились в норму, с небольшим запасом.

На зрительских скамейках захлопали. По манежу шел негромкий гул. Я придержал Калину, перевел на шаг и потрепал по шее. Спрыгнул у выхода, отдал повод коноводу.

В углу манежа стоял Никитин. Уже с блокнотом. Не подходил, не подавал виду, что смотрит. Записывал.

Стрельба была после обеда, в тире базы. Малокалиберная, как обычно лежа, по таблице ЕВСК. Я знал, что для КМС по сумме стрельба критична, нужно держать планку попаданий стабильно высоко.

Разложился на мате, выставил локти, утопил приклад в плечо и захлестнул ремень. Два пробных, оба в десятку, поправка не нужна, оружие пристреляно по ноябрьской температуре заранее, еще на разминке.

Я начал стрелять быстро и четко, всаживая пули в мишень одну за одной.

— Сорок восемь, — объявил судья.

Снова тот же результат, стабильно, сорок восемь очков из пятидесяти.

Финальной дисциплиной шел бег, по гаревой дорожке на полторы тысячи метров. Двадцать четыре человека шли общим забегом.

С первого круга вперед вышли бегуны-средневики, для которых это родной вид спорта, один армейский, долговязый, по фамилии Кравченко, и Воронов в его синей форме. Я сел на хвост группе из пяти человек, шел четвертым, держал темп и дыхание под три шага.

На втором круге Кравченко начал прибавлять. Воронов сел ему на пятки. Я не пошел за ними, работал по плану.

Для КМС мне в беге не нужно первое место, мне нужна норма по дисциплине, дальше наберу суммой. Держал свой темп, не позволяя группе оторваться больше чем на десять метров.

На последних трехстах метрах я прибавил ходу. Не финишным рывком чистого бегуна, а длинным накатом, на сложении сил, перешел в темповый ход, какой ставил себе зимой по интервальным тренировкам.

Догнал четвертого, обошел, достал третьего на самой линии. Кравченко и Воронов финишировали впереди, я пришел третьим. По времени секунд на семь хуже Воронова и на десять больше Кравченко.

В беге я был третий. В сумме все уже сложилось.

В фойе у стенда зачитывали итог. Главный судья сухой человек в пиджаке поверх свитера, с протоколом в руке. Очки по таблице ЕВСК, переведенные из секунд, попаданий, штрафных очков, побед-поражений шли в единый зачет пятиборья.

— Третье место Воронов, «Динамо». Второе место Барышев, СКА. Первое место Громов, «Трудовые резервы», ПТУ-3, город Сердобск. Сумма очков по таблице ЕВСК… — Он назвал число.

Около стенда стало тихо на секунду. Тренеры и судьи переглянулись. Главный продолжил:

— … Норма кандидата в мастера спорта выполнена. Запас четыре очка.

В фойе раздались хлопки. Не громкие, но плотные.

Крюков взял протокол со стенда, отнес к окну, чтобы прочесть на свету. К нему сразу подошел Никитин.

Они встали у стены, между окном и стендом, в стороне от толпы. Я сел на скамью в пяти метрах, развязывать шнурки на беговой обуви и переобуваться.

— Чисто прошел? — спросил Никитин, негромко, глядя в протокол через плечо Крюкова.

— Без единой зацепки, — также тихо ответил Крюков.

— По разрядной таблице юниоров?

Крюков кивнул.

— Какой у него возраст точно?

— Пятнадцать и три.

Никитин помолчал и поправил очки.

— И этот пацан снял Барышева пять-три и пять-четыре?

— Так и есть.

— Конкур на жеребьевочной, закидку отыграл на канаве. Я видел. — Никитин закрыл блокнот. — Январь отменяем. Начнем в ноябре. Этот бриллиант надо огранить

— Когда?

— На той неделе. Пусть приходит ко мне. Я специально освобожу для него время.

— Хорошо, — Крюков сложил протокол. — Какой адрес?

Никитин достал из внутреннего кармана записную книжку, оторвал листок, написал карандашом несколько строк. Передал Крюкову, тот сложил пополам и спрятал в карман.

— Особо ему ничего не рассказывай пока, — добавил Никитин. — Я сам все обьясню.

— Хорошо.

Никитин кивнул, надел кепку и пошел к выходу. У двери оглянулся коротко, в сторону скамьи, на которой я перешнуровывал кеды. Не задержал взгляд, глянул и ушел.

Крюков подошел, сел рядом на скамью. Помолчал, пока я завязывал второй шнурок. Достал из кармана сложенный листок.

— Никитин, — он протянул мне бумажку. — Вот адрес и время. Придешь к нему в ноябре. Он уже знает.

Я взял листок. Развернул на колене. Карандашом, ровным мелким почерком там было написано:

«Никитин В. С. Ул. Карла Маркса, 12, кв. 7. Звонок второй. Ноября 28, среда, в 18.00».

— На той неделе, — сказал Крюков. — Среда. С билетом помогу, закажу автобус в кассе.

Он встал, забрал у меня грамоту и кубок со стола, развернулся и пошел к двери, к остальным нашим, собравшимся к автобусу.

Я остался сидеть на скамье, держа листок в руке. На полу у ног лежала спортивная сумка, рядом стрелковая куртка, ремень которой я еще не отстегнул. В фойе под потолком гудели лампы, кто-то у стенда переписывал протокол в блокнот, у двери два армейских в васильковом канте смеялись болтая между собой.

Я сложил листок вдвое. Убрал в нагрудный карман куртки, под клапан, застегнул на пуговицу.

В среду я отпросился у мастера производственного обучения с послеобеденных мастерских. Иван Васильевич глянул на бумажку от Крюкова с печатью, кивнул, ничего не спросил.

До автобуса на Пензу было полтора часа, я успел зайти в комнату, переодеться из спецовки в чистую рубашку и пиджак, подшить под воротник свежий подворотничок белой тряпицей. Сенькин, лежавший на койке с учебником, посмотрел через плечо.

— Куда наряжаешься?

— В Пензу. По делу.

— По спорту?

— Нет, блин по девкам собрался.

— Ну, не знаю, может лучше по девкам надо.

В автобусе я ехал три часа, в темнеющем салоне с лампочкой над водителем. За окном тянулись поля под первым снегом, перелески, огни деревень редкими цепочками.

К Пензе подъехали уже в сумерках, на автовокзал вышел в начале шестого. До улицы Карла Маркса дошел пешком за двадцать минут, спрашивая иногда дорогу у прохожих.

Дом двенадцать оказался четырехэтажным, кирпичным, дореволюционной постройки, с лепным карнизом под крышей и широкими окнами. Парадная дверь тяжелая, дубовая, с круглой латунной ручкой, давно не чищенной. Лестница широкая, с гранитными ступенями, перила литые чугунные с дубовыми поручнями.

Квартира семь находилась на втором этаже, дверь обита темным дерматином с медными гвоздиками по краю. Над дверью бумажка с номерами звонков, написанная от руки, один длинный Степановы, два коротких Никитины, три коротких Гольдберг. Я нажал на черную кнопку звонка дважды, коротко.

За дверью послышались шаги. Замок щелкнул, цепочка не накинута. Открыл сам Никитин.

В сером пиджаке, как на трибунах, но без галстука, в рубашке с расстегнутым воротом. Очки в стальной оправе. Правый рукав пиджака пустой, аккуратно подвернут и заколот булавкой у плеча, этого я раньше, на стадионах и в фойе, с его привычкой держать блокнот в левой руке не разглядел.

— Громов, — сказал он. — Явился? Ну заходи. Снимай ботинки, тапки в углу.

Коридор коммуналки длинный, темный, с потолком под четыре метра и лепниной по карнизу, потемневшей и местами обколотой. Под потолком на витом шнуре висела желтая лампочка под жестяным колпаком.

Вдоль стены велосипед без колеса, ящик с картошкой, чьи-то лыжи в чехле. Из дальней двери на меня глянула пожилая женщина в халате, кивнула Никитину и закрыла дверь обратно.

— Соседи, — сказал Никитин коротко. — Заходи сюда.

Комната Никитина находилась в середине коридора, темная дверь слева, с медной ручкой. Внутри одна большая комната, метров двадцать, с высоким окном на улицу.

Окно занавешено старым тюлем, на подоконнике стопка газет «Советский спорт» с подложенными листочками-закладками. У окна письменный стол с зеленым сукном, на нем настольная лампа с абажуром, чернильница и перо в подставке.

По одной стене книжный шкаф до потолка, набитый плотно, без зазоров. Спортивные справочники, медицинские и военные мемуары, томики поэзии вперемешку с педагогической литературой. По другой стене диван с потертой обивкой и круглый стол под зеленой плюшевой скатертью.

На столе три раскрытые папки, протоколы соревнований, графики, разложенные в порядке. В углу на тумбочке радиоприемник «Балтика», на нем фотография в рамке, молодой человек в военной гимнастерке, с двумя руками, у барьера на конкурном поле, лошадь придерживает за повод. Не сразу узнаешь Никитина на этой фотографии.

— Сначала чай, — сказал Никитин. — Потом разговор. Садись.

Он указал на стул у круглого стола. Сам пошел к двери, в коридор, я слышал, как он ходит на кухне в коммуналке, гремит чайником, наливает воду из крана, ставит на плиту и чиркает спичкой.

Заварку и чашки он принес на маленьком жестяном подносе, левой рукой. Поднос с чашками поставил перед собой, налил кипяток ловко, поддерживая чашку основанием большого пальца через краешек, не пролив ни капли.

Не глядя на руку, как будто и не отсутствовало правой. За двадцать восемь лет, прикинул я по фотографии и его возрасту, движения отработаны до автоматизма.

— Сахар? — Никитин подвинул сахарницу.

— Спасибо, два куска.

Он положил мне два куска щипчиками, себе один. Размешал ложкой быстро, не звякая.

— Крюков мне о тебе писал еще в июне, — сказал. — В июле я приехал посмотреть. Три раза. Скажи, пожалуйста, точно, сколько лет занимаешься пятиборьем?

Я посмотрел на него. Вопрос задан спокойно, без подвоха, как на устном экзамене.

— Целиком пятиборьем с прошлой осени.

— С октября семьдесят первого, значит. — Он сделал отметку у себя на полях папки. — До этого участвовал по отдельным видам?

— По стрельбе с лета прошлого года, учился у бывшего охотника в деревне, из охотничьего ружья. Плавание в речке, без тренера. Бег там же, по проселку. Лошадь тоже колхозная, у конюха. Фехтования не было.

— Никакого?

— А откуда там взяться фехтованию?

— В пензенском зале у Льва Борисовича, в первый же день, он мне рассказал, ты выиграл у его первого номера. В первый же день, у мальчика, который уже три года в секции.

— Я смотрел, как он начинает атаку. У него задняя нога проседала перед батманом.

Никитин поправил очки и помолчал.

— Знаешь, что такое первое и второе намерение в фехтовании?

— Вроде да.

— Ну-ка, расскажи.

— Первое, атакую, чтобы достать. Второе, атакую, чтобы вызвать твою защиту и заставить отреагировать, а затем использовать твою реакцию в своей атаке.

— Откуда ты это знаешь?

— Лев Борисович объяснял.

— На каком занятии?

— Кажется, на шестом.

— У Льва Борисовича это объясняют на втором году обучения. — Никитин смотрел на меня поверх очков. — А вовсе не на шестом занятии.

Я промолчал. Отвечать тут нечего, любая отговорка прозвучит хуже молчания. Никитин не настаивал на ответе. Сделал еще одну отметку карандашом.

— Хорошо. Дальше. — Он перевернул лист в папке. — Пятиборье. Откуда тебе известно слово «периодизация»?

— Из книжки, — я выдавил свою обычную отговорку. — Видел в библиотеке.

— В какой книжке? В какой библиотеке?

— В районной. Не помню автора.

— Матвеев, Лев Павлович. — Никитин назвал имя и снова проницательно посмотрел на меня. — В районной библиотеке Сердобска его книги нет, я проверил. Она есть в областной, в Пензе. На полке закрытого фонда, выдается по записке от тренера. Ты в областной библиотеке записан?

— Нет.

Он кивнул. Не сказал, что я попался, а просто словно сделал очередную отметку для себя.

— Не торопись отвечать. Подумай. Я тебе задам важный вопрос, ты его послушай и скажи как посчитаешь нужным. — Он отпил чаю, аккуратно поставил чашку. — Сколько тебе лет на самом деле?

Я замер. Чай в моей чашке уже остыл. За окном проехал, дребезжа, поздний троллейбус, осветил потолок отблеском фар.

— Шестнадцать.

— По метрике шестнадцать. — Никитин не отводил от меня глаз. — Но я не про метрику спрашиваю. По привычкам, по тому, как ты сидишь за столом, смотришь, отвечаешь, по тому, как ты ставишь руку на цевье и как кладешь ладонь на холку, как ты разобрал Барышева на третьем уколе, переключившись на провал атаки, по всему этому я сделал вывод, что тебе вовсе не шестнадцать лет.

Я молчал.

— Я не из органов, — сказал Никитин ровно. — Я тренер. Мне не нужно от тебя признаний. Мне нужно понимать, кого я беру к себе. Если ты вундеркинд с детства, я буду веду тебя одним способом. А если ты, к примеру, перенес травму головы и у тебя обнаружились навыки, которые появляются у взрослого, я буду учить тебя по другой методике. Если у тебя в семье был спортсмен, который тебя учил с трех лет, и ты молчишь, потому что не хочешь этого рассказывать, это третье. Мне нужен честный ответ, чтобы знать, чего у тебя нет и что у тебя есть.

Я взял чашку, отпил остывшего чая. Поставил обратно.

— У меня отец умер давно, я его совсем не знал, — сказал я. — Мать растила меня одна, в колхозе. До прошлого лета я ничем не занимался. Потом тяжело болел плевритом, лежал в горячке. Когда выздоровел, начал тренироваться. Сам, как будто что-то стукнуло.

— Вот как?

— Да, само собой появилось.

— Ты сам пришел к тому, что в воде надо дышать на третий гребок, а лошадь надо успокаивать выдохом, и Барышева можно разобрать на третьем уколе провалом атаки?

— Да, так и есть.

Никитин долго смотрел на меня. Не сердито и не насмешливо, а внимательно, словно врач, который не ставит диагноз с ходу, но помечает что-то для будущей диагностики.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Не настаиваю. Каждый имеет право на собственное объяснение. Только знай, я к тебе еще вернусь с этим вопросом. Не сегодня и не завтра. Когда, сам решу.

Он закрыл папку.

— Подойди, посмотри книги, пока я еще чаю налью, — сказал Никитин. — Можешь брать с полки, какие хочешь.

Он встал и ушел в коридор с чайником.

Я подошел к шкафу. Сейчас, подойдя ближе, я увидел, что книги все-таки стояли плотно, по тематикам.

На нижней полке справочники: «Легкая атлетика», «Стрелковый спорт», «Фехтование», «Конный спорт», довоенные и послевоенные издания вперемешку. Выше Матвеев, Зациорский, Озолин, все то, что в районной библиотеке держали в закрытом фонде или не держали вовсе.

Еще выше мемуары: Буденный, Жуков, Брусилов, и среди них тоненькая книжка в обложке с зачитанным до белизны корешком, «Современное пятиборье», издание тысяча девятьсот тридцать восьмого года, автора не разобрать.

На самой верхней полке поэзия. Блок, Гумилев в самиздатском переплете с машинописными страницами под обложкой, томик Тютчева, Лермонтова с золотым обрезом. На фотографии у радиоприемника, разглядел я ближе, молодой Никитин в гимнастерке стоит у барьера, караковая лошадь, на лацкане у него значок ГТО и еще какой-то, спортивный, не разобрать. Под фотографией подпись углом: «Львов, июнь сорок первого».

Никитин вернулся с горячим чайником. Поставил на подставку.

— Вы из Львова? — спросил я, кивнув на фотографию.

— Львовское пехотное училище. — Он сел, налил себе и мне. — Курсант, последний месяц перед войной. Я в пятиборье пришел из курсантского спорта. У нас в училище гоняли по пяти видам еще с двадцатых, по программе старого военного пятиборья, стрельба из боевого оружия, верховая езда, фехтование на эспадронах, плавание в обмундировании, бег с препятствиями. Не олимпийский вид, но что-то рядом.

— Двадцать второго июня вы были во Львове?

— Двадцать второго на рассвете. — Никитин отпил чая. — Я ушел с училищем на восток, потом на фронт. Правую руку оставил под Курском, в сорок третьем. Артиллерийский снаряд, отрезало осколком. Год по госпиталям, потом списали. Думал, конец спорту. Потом понял, что еще могу пригодиться. С сорок шестого начал заново, левой. Не как спортсмен, как тренер. Стрелять могу с упора. Фехтовать левой и сейчас сумею, для показа. С лошадью на корде работаю. Плавать научился левосторонним кролем.

Он сказал это все обыденно, без жалобы и бравады, словно зачитал как сводку. Как протокол.

— Я к чему рассказываю, — продолжил он. — У меня к ученикам подход такой. Я знаю, что это такое, заниматься пятиборьем с одной рукой. У вас есть все, руки, ноги, голова на плечах. Но вот у меня руки не хватает. Поэтому мои ученики не имеют права жаловаться, раз уж у них все есть, должны работать по максимуму. Понял?

— Ну разумеется.

— Возьми с полки вон ту, голубую книжку. — Он указал на средний ряд.

Я снял голубой томик. «Очерк теории спортивной тренировки», Матвеев Л. П., издание тысяча девятьсот шестидесятого года, с печатью «Областная библиотека им. Лермонтова, закрытый фонд».

— Это твоя Библия на полгода. Прочти от корки до корки. Списанная, потерянная по карточкам, я ее так и не вернул. — Никитин чуть улыбнулся. — Я к тому же заведующий читальным залом отдела спорта, по совместительству, два дня в неделю. Списать книгу по моей же подписи имею законное право.

Я взял том. Тяжелый, в коленкоре, с потертыми углами.

— Дальше так. — Никитин снова открыл папку. — Я беру тебя в группу спортивного совершенствования при пензенской ДЮСШ. Юниоры по пятиборью. По правилам туда попадают с шестнадцати лет. Я пробью тебя через областной комитет, под выполненный КМС, такие прецеденты имеются. Ты остаешься учащимся ПТУ-3, специальность не бросаешь, ПТУ важно для прописки и дальнейшего распределения. Ездишь ко мне на сборы и тренировки по плану. Крюков ведет тебя на месте, я веду общий план.

— Сколько раз надо ездить в Пензу?

— В первый год два раза в неделю, по средам и субботам. В среду фехтование с Львом Борисовичем, я это согласовал, и теория со мной. В субботу конкур в манеже, у меня свой круг лошадей при ДЮСШ. Плавание, стрельбу и бег будешь продолжать у Крюкова. На каникулах сборы в Пензе.

— А меня отпустят на сборы если учеба будет?

— Со справкой от облспорткомитета куда угодно отпустят. Учебные часы я тебе закрою.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Согласен?

— Конечно.

— Тогда вот. — Достал из ящика стола заранее подготовленный листок, отпечатанный на машинке. — Заявление от твоего имени. Перепиши от руки, подпиши, подай от Крюкова через ваш район. К концу декабря ты будешь в списке. Первое занятие у меня третьего января, в среду, в восемнадцать ноль ноль. Лев Борисович об этом знает.

Я взял заявление, прочитал. Стандартные строки, ФИО, год рождения, разряд, подпись Никитина внизу как принимающего тренера.

— Перепиши сейчас же. — Никитин закрыл папку. — Завтра отдашь Крюкову.

— Хорошо.

— И последнее.

Я поднял на него глаза.

— Громов, будем считать, что у тебя проявились экстраординарные способности.

Я не ответил.

— Так вот, — Никитин снял очки и потер переносицу. — Я тренер из областной ДЮСШ, взял тебя к себе. Сейчас я поговорил с тобой, проверил твой уровень и в итоге принял в группу. Этого достаточно. — Он снова надел очки. — Что там творится у тебя внутри бог весть. Со мной говорить про это не нужно. Меня интересует твое пятиборье, если это помогает тебе, пусть будет так. Про Матвеева, кстати, со мной поговоришь, когда прочтешь.

Я кивнул и поднялся.

— Поешь чего-нибудь перед обратной дорогой? У меня борщ есть на кухне.

— Спасибо. У меня автобус через полтора часа.

— Тогда возьми с собой пирожка. — Он встал, ушел в коридор и вернулся с двумя пирожками в газетной обертке. — С капустой, на дорожку.

Я взял пирожки, томик Матвеева и заявление. У двери накинул пальто и шапку.

— Третьего января, восемнадцать ноль ноль, — повторил Никитин, придерживая дверь. — Не опоздывай. Я опозданий не люблю больше всего.

— Постараюсь.

Дверь закрылась за спиной. На лестничной площадке пахло теми же щами, что и при входе.

Я спустился по гранитным ступеням и вышел на улицу. Шел мелкий, сухой снег, от фонарей падали косые столбы света.

Я застегнул пальто, поправил под мышкой томик Матвеева, он был тяжелый, с твердой обложкой, не помещался в карман и пошел к автовокзалу.

В четверг утром, на следующий день после Пензы, я зашел к Крюкову в спортзал. Положил перед ним заявление, переписанное от руки на двойном тетрадном листе.

— Ну как все прошло? — спросил Крюков, забирая бумаги.

— Поговорили. Третьего января к нему.

— Хорошо. — Он сложил листы в свою папку. — Я тебя протащу через районный комитет. Что еще?

— Метрика нужна.

— Какая метрика? Ах да, по правилам. Ну да, оригинал нужен.

— Выписка из сельсовета. Никитин сказал, в личное дело по ДЮСШ.

— Когда поедешь?

— На выходных, в субботу.

Крюков посмотрел на меня поверх очков-полумесяцев, которые надевал, когда писал.

— Оденься потеплее, не хватало еще простыть.

В субботу ходил утренний рейс, в семь сорок, такой же ПАЗ, что возил нас на спартакиаду. Я сел у окна.

В салоне кроме меня, набилось человек шесть, бабы с базара, мужик с ружьем в чехле, лезущим из вещмешка и школьница с портфелем. Печки в автобусе как таковой нет, стекло в моем ряду затянуло изнутри инеем, я отковырнул ногтем кружок и смотрел сквозь него на дорогу.

На конечной я вышел на единственной остановке у клуба. Дальше шел проселок на Громовку, наезженный санями и колесами лесовозов, по краю уже подбитый первым снегом.

Шесть километров я прошел за час, в кирзовых сапогах поверх портянок, в пальто, шапке-ушанке с опущенными ушами и со сложенной в нагрудный карман справкой об учебе в ПТУ.

Поля по обе стороны проселка лежали под ровным белым снегом. Только колея от саней да цепочки заячьих следов поперек.

По правую руку, в перелеске, стучал дятел. Слева, у дальней балки, поднимались два дымка, летник пастуха еще топился, видно, оттепель не убрала с пастбищ останнюю скотину.

Громовка показалась из-за подъема часов в одиннадцать. Двадцать три избы вдоль единственной улицы, так же, как и когда я уехал отсюда.

Колодец с журавлем посередине, правление колхоза из силикатного кирпича с выцветшим лозунгом «Вперед к победе коммунистического труда», за правлением сельсовет, такая же кирпичная пристройка с флагштоком.

Из печных труб шел редкий дневной дым. Возле клуба ребятня каталась на санках с накатанной горки.

Наша изба стояла на том же месте, по правую руку от дороги. Палисадник, занесенный снегом, под окнами голые ветки сирени.

Калитка знакомо скрипнула. На крыльце снега намело по щиколотку, не подметено с утра, значит, мать в правлении, не дома. Я обмел сапоги веником, что стоял у порога и поднялся внутрь.

Дверь не заперта, в деревне днем не запирают. Я толкнул и вошел в сени. На полке на стене два эмалированных подойника и решето для муки.

Из сеней в избу. Я почуял запах щей, наваристых, со свежей капустой и с лавровым листом. Мать приготовила утром, ушла в правление, чугунок остался на загнетке у печи под полотенцем, чтобы не остыл.

В избе все то же. Русская печь во всю заднюю стену, побеленная, с лежанкой и теплым кирпичом у дымохода.

Стол под клеенкой, две лавки. Над столом отрывной календарь с цифрами «25 ноября 1972, суббота» и под ним приписка карандашом материной рукой: «Зорьке отел в декабре».

Этажерка с книгами в углу, мои школьные учебники, потрепанный выпуск Шолохова, дореволюционный Брокгауз в одном томе.

На стене над лавкой две фотографии в рамках. Над фотографиями выцветший рушник, расшитый красными петухами.

Я снял пальто, шапку и повесил на гвоздь у двери, как привык. Сапоги стянул, переобулся в свои старые валенки, стоявшие на печке. Прошел к печи, заглянул в чугунок, щи в тепле, еще идет парок.

В сенях стукнула дверь. Послышались тихие шаги по половицам.

Мать вошла в избу, расстегивая по дороге дубленку. В платке, темно-сером, с темно-зеленым платьем под дубленкой.

Лицо у нее за полтора года не изменилось, те же ровные брови, прямой нос, тонкие губы, привычно сжатые в линию. Чуть резче пролегли две складки от носа к углам рта. Волос под платок почти не видно, но виски, я заметил, стали посветлей.

Остановилась, посмотрела на меня от двери. Не охнула, не бросилась, не сказала «Лешенька». Это было бы не она.

— Приехал, — сказала спокойно. — Сапоги где обмел?

— У порога.

— Под лавку поставь, чтоб не натекло. — Сняла дубленку и повесила на крючок. Сняла платок, повязала на голову домашний, ситцевый, в горошек. — Щи на загнетке. Хлеб в шкафу. Я в правлении задержалась, бухгалтерию закрывала за квартал.

Я переставил сапоги под лавку, как сказано. Мать прошла к столу, поставила на клеенку круглую жестяную банку из-под ландрина с табаком и спичками. Под банку подложила вышитую салфетку.

— Садись, — сказала. — Поешь. С дороги.

Я сел за стол. Мать разлила щи по двум тарелкам деревянной разливной ложкой, поставила хлеб серый домашний, в рушнике, лук в солонке.

Сама села напротив, перекрестилась коротко на угол, где у нее над печью висела маленькая иконка Николая Угодника, всегда висевшая, и взялась за ложку.

Ели молча. Щи у нее были, как всегда, наваристые, со сметаной, какую она клала в каждую тарелку отдельно, ложкой из глиняной мисочки. Я ел, не торопясь.

Мать поглядывала на меня поверх тарелки, оценивающим взглядом колхозного бухгалтера, проверила прибавил ли в весе, цвет лица, какой рукав пиджака, чистый ли воротничок. Не отвлекалась на лишнее, но проверила все.

Доела первой. Сложила ложку рядом с тарелкой, не на тарелку.

— Сыт?

— Да, саасибо.

— Тогда говори, зачем приехал. По делу же.

Я доел, отодвинул тарелку и тоже положил ложку рядом.

— Метрика нужна. Моя. Повторная выписка из сельсовета.

— Куда?

— В личное дело. В Пензу, в ДЮСШ, спортивная школа высшего звена. Просмотр прошел меня берут в группу с января.

Мать смотрела на меня.

— А как с учебой в ПТУ?

— Продолжаю конечно же. Без отрыва. По средам и субботам езжу к ним. На каникулах сборы.

— Стипендия?

— Стипендия от ПТУ остается восемнадцать рублей. Плюс от ДЮСШ начислят за разряд, я уже КМС закрыл, в ноябре, на первенстве области.

Я говорил, как ей привычно, цифрами. Она кивала на каждую, одним движением головы вниз и вверх.

— Кэ-эм-эс, — повторила она. — Это что значит?

— Кандидат в мастера спорта. Следующий уровень мастер спорта.

— Запиши на бумажке. Будут спрашивать, не перепутаю.

Я взял с этажерки тетрадь, оторвал листок, написал ей печатными: «КМС кандидат в мастера спорта. МС мастер спорта.» Положил перед ней. Мать сложила листок вчетверо и убрала под банку с табаком, на видное место.

— Метрика, — сказала. — Старая у меня. Но в сельсовете надо новую выписку. Печать новая, с гербом. Сейчас де.

Встала из-за стола, прошла в горницу, комнатку за печкой, где у нее стоял комод. Я сидел, слышал, как отодвинула ящик, звякнула связкой ключей, открыла крышку.

Вернулась с деревянной шкатулкой. Поставила на стол, отодвинув тарелки в сторону.

Шкатулка темная, с резной крышкой, с медной защелкой. Это бабкина шкатулка, от ее матери, прежней Громовой, которой я уже не застал ни в этой жизни, ни в той.

Мать села напротив, открыла крышку. Внутри слоями, как она все хранила, по порядку: венчальное серебряное колечко в платке, орденская книжка, страховая на корову, потрепанная сберкнижка, конверт с фотокарточками, старые, дореволюционные еще, дедов с матерями в дореформенных платьях, и под всем этим, на самом дне, в плотном бумажном пакете с надписью «Документы Алеши» материнской рукой, мои бумаги.

Она достала пакет, развязала бечевку. Внутри лежали метрика моя старая, еще районного образца сорок пятого года, выцветшая по краям; справка о крещении из церкви соседнего села, тоже на мое имя; справка из больницы о плеврите, прошлого лета; и сложенный вчетверо листок, извещение из военкомата о приписке за отчима, того, что умер до моего рождения.

Метрику она держала в руках секунду дольше, чем остальные бумаги. Потом протянула мне.

— Возьми. Тут год рождения, день, место Громовка, Сердобского района. В сельсовете сверят и выпишут новую, на гербовой. Председатель Рябов сейчас, тот самый.

— Знаю.

Мы помолчали.

— Леша, — сказала мать. Назвала так редко, не «Лешка», как звала в детстве, не «сын», как в письмах. — Эта Пенза надолго?

— Надолго.

— До армии?

— И даже с армией тоже. Спортивная рота, если выйдет. Дальше посмотрим.

Она кивнула. Сложила метрику обратно в пакет, а затем в шкатулку.

— Сапоги мокрые, — сказала. — Сними, поставь к печке, к утру высохнут. Сейчас в правлении нет никого, председатель домой к обеду пошел. В два часа открывают. Подождешь, поешь как следует. Я тебе еще кашу с молоком сделаю.

— Хорошо.

Она встала и унесла шкатулку обратно в горницу. Я слышал, как поворачивается ключик в комоде, как она положила связку на полку.

Когда вернулась, в руках у нее была чугунная миска с пшенной кашей, накрытой полотенцем, с утра топила в печи.

В сельсовет я пошел к двум. Снег пошел мельче, в воздухе висела сухая морозная пыль.

Мать осталась дома велела не задерживаться, после сельсовета сразу вернуться, она пирог поставила, к четырем как раз будет готов.

Сельсовет пристройка к правлению колхоза, такой же кирпичный коробок под общей шиферной крышей, с отдельным входом и небольшим крыльцом в две ступеньки. На двери жестяная вывеска: «Громовский сельский Совет депутатов трудящихся Сердобского района Пензенской области».

Под вывеской, на той же дверной доске, бумажный листок: «Часы приема: понедельник, среда, пятница, суббота с 14.00 до 17.00. Председатель: Рябов И. Г.»

Я толкнул дверь. Внутри небольшое помещение, разделенное деревянной перегородкой надвое.

Перед перегородкой лавка у стены, на ней дед сидит в тулупе, ждет, видно, по своему делу. За перегородкой стол с зеленым сукном, на столе чернильница в подставке, перо, стопка пустых бланков, печать в круглой деревянной обойме и графин с водой.

На стене за столом портрет Брежнева в черной рамке и карта района под стеклом. В углу серо-зеленый несгораемый шкаф на низких ножках, с двумя замками.

За столом сидел Рябов. Иван Григорьевич, председатель, ему теперь, я прикинул, лет под шестьдесят.

Седой, с подстриженными в скобку усами, в темном пиджаке поверх вязаной кофты, на лацкане депутатский значок областного Совета. Перед ним лежал раскрытый журнал входящей корреспонденции, он писал в него химическим карандашом.

Дед на лавке кивнул мне, как кивают в деревне всем приходящим. Я кивнул в ответ, остался стоять у двери.

Рябов поднял глаза от журнала. Узнал. Не выказал ни удивления, ни беспокойства, на его лице ничего не дрогнуло.

— Громов. Заходи, садись. — Указал рукой на стул напротив стола, через перегородку. — Семен Петрович, я тебя сейчас приму, через пять минут.

Дед кивнул.

Я прошел за перегородку, сел. Положил перед Рябовым свою старую метрику в пакетике. Сверху справку из ПТУ-3 о том, что являюсь учащимся первого курса группы слесарей-инструментальщиков, с печатью.

— По какому делу, — сказал Рябов.

— Прошу выписать повторное свидетельство о рождении. Старая метрика выцвела, на повторной нужна гербовая печать и подпись, для подачи в личное дело областной ДЮСШ при облспорткомитете города Пензы.

Я говорил казенно, как пишут заявления. Это для Рябова проще для понимания.

Рябов взял старую метрику. Развернул, осмотрел.

Положил на сукно. Раскрыл бланк, гербовый, типографский, с тисненым гербом РСФСР наверху и пустыми графами. Взял ручку с пером, обмакнул в чернильницу.

Стал переписывать данные из старой метрики в новый бланк. Делал это медленно, аккуратно, каллиграфическим почерком, какому учили в гимназиях до революции, у Рябова, как у многих сельских чиновников его возраста, такой почерк сохранился еще с реального училища, которое он, по слухам в деревне, успел до семнадцатого года прихватить три класса.

— Громов Алексей Сергеевич, — он диктовал себе под нос, выводя. — Дата рождения десятое мая тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. Место рождения село Громовка Сердобского района Пензенской области. Отец Громов Сергей Петрович, дата рождения… — Он замолчал на минуту. — Мать — Громова Нина Петровна.

Дописал. Промокнул пресс-папье. Поднял бланк к свету, проверил. Положил обратно на сукно.

Я сидел, не двигаясь. Выражение лица каменное.

С Рябовым старшим у нас была вся та история, Колька, его сын, дразнивший меня у клуба. Колька пошел в техникум, как Рябов и хотел. Теперь я сидел перед ним кандидатом в мастера спорта, с приглашением в областную ДЮСШ, и просил гербовую метрику.

Рябов мог бы сказать многое. Мог бы спросить, кому такой Лешка нужен в Пензе, и зачем колхозному пацану ехать туда, где Колька его не встретит. Мог бы и палку в колеса вставить, придраться к запросу, отправить уточнять, гонять между подписями. Сельский чиновник умеет затормозить любую бумагу.

Он не сказал ничего.

Взял печать из деревянной обоймы. Подышал на резиновую подушечку, опустил на штемпельную подушку с фиолетовой краской, прижал плотно. Поднял. Опустил круглым оттиском на бланк, внизу, под графой «Подпись председателя».

Печать легла ровно, плотно, всеми буквами в кругу: «Громовский сельский Совет депутатов трудящихся».

Рябов поставил подпись слева от печати. Размашисто, без лишних завитков. Промокнул пресс-папье.

Положил готовый бланк на сукно передо мной, развернул в мою сторону.

— Возьми, — сказал.

Я взял. Бланк был еще чуть влажный от чернил и от штемпеля.

— Спасибо, Иван Григорьевич.

Он кивнул, не отвечая. Подвинул к себе журнал входящей корреспонденции, обмакнул перо, стал записывать: «25.11.1972. Громов А. С. Свидетельство о рождении, повторное. Гр. бланк №…», далее номер бланка.

Я сложил метрику вдвое аккуратно, чтобы не сломать на сгибе, спрятал во внутренний карман пиджака. Встал и отодвинул стул.

У двери обернулся.

— До свидания.

— Будь здоров, Громов, — сказал Рябов, не поднимая головы от журнала. — В Пензе передай поклон Лермонтовскому фонду. — И, уже совсем не подняв глаз, ровным голосом: — Был я там, в библиотеке областной, в сорок седьмом году. Хорошее место. Книги там есть, каких в районе нет.

Это он сказал глядя в журнал. Я не ответил.

Семен Петрович, дед на лавке, поднял на меня глаза, не понимая, к чему присказка про библиотеку. Я кивнул ему и вышел.

На крыльце сельсовета остановился. Достал метрику из-под пиджака, развернул. Печать стояла ровно, чернила уже подсохли.

Я сложил метрику обратно, убрал глубоко во внутренний карман, на пуговицу. Запахнул пальто.

Снег шел мельче, поверх старого. По улице к колодцу шла баба с двумя ведрами на коромысле, поскрипывая валенками по укатанному. От правления через двор тянуло дымом из печной трубы.

Я пошел домой. Мать ждала с пирогом к четырем.

Третьего января, в среду, я выехал из Сердобска утренним автобусом. С каникул ребята возвращались в общежитие первого, занятия в ПТУ начинались со второго.

Иван Васильевич, мастер производственного обучения, поставил мне отметку «по уважительной» и подмахнул на проездном командировочном листе печать. Никитин накануне прислал короткое письмо: «Среда, третье. 18.00. Адрес у Крюкова. Принеси тетрадь, два карандаша, чернильную ручку. Спортивной формы пока не нужно».

Адрес у Крюкова был такой: Пенза, областная ДЮСШ при облспорткомитете, улица Калинина, дом сорок один. От автовокзала пешком минут двадцать пять.

Я сел за вокзалом на троллейбус, не дошел двух остановок до улицы Калинина, обледенелые провода захлестало куржаком, троллейбус встал, водитель открыл двери и сказал ровным голосом: «Дальше пешком, граждане». Я вышел и брел оставшиеся два квартала.

Здание ДЮСШ представляло из себя двухэтажный кирпичный дом дореволюционной постройки, с лепным фронтоном, переделанный после войны под спортивную школу. На фасаде щит: «Детско-юношеская спортивная школа областного совета Союза спортивных обществ. Отделения: легкая атлетика, плавание, фехтование, современное пятиборье, стрелковый спорт».

Вход с угла, под навесом. У входа куски колотого льда, посыпанные песком, лопата прислонена к стене.

Я вошел в десять минут седьмого. Сразу в гардероб, бабка в очках за барьером, доска с номерками.

Сдал пальто и шапку, получил жестяной номерок «43». В вестибюле стенд с фотографиями выпускников ДЮСШ, выступавших на всесоюзных стартах.

Лица в синих формах сборной, под каждым фамилия и разряд. Рядом расписание тренировок по отделениям, отпечатанное на машинке через выцветшую ленту.

Тренерская Никитина была на втором этаже, в конце коридора, по правой стороне. Я прошел по коридору, мимо открытой двери фехтовального зала, откуда несся стук клинков об нагрудники и голос Льва Борисовича, считавшего вслух выпады.

Лев Борисович в дверях поднял на меня глаза, кивнул, не отвлекаясь от работы. Я кивнул в ответ и пошел дальше.

Дверь Никитина двадцать четвертая, табличка: «Тренер по современному пятиборью. Никитин В. С.». Я постучал в шесть ноль ноль ровно, когда секундная стрелка на коридорных часах легла на двенадцать.

— Заходи, — раздалось из-за двери.

Комната метров двенадцати, узкая, с одним окном на улицу. Письменный стол с зеленым сукном, тот же образец, что и дома у Никитина на Карла Маркса, видно, мебель ему давали из общего хозяйства.

Стопка папок на столе, чернильница, перо в стакане, рядом печатная машинка «Москва», заправленная листом. На стене три карты: схема стадиона «Локомотив» в Пензе, схема манежа войсковой части, и общая карта Пензенской области с воткнутыми флажками, Сердобск, Кузнецк, Никольск, еще пять точек.

На другой стене шкаф с папками личных дел, надписи на корешках: «Группа Б, юниоры. 1968», «Группа Б, юниоры. 1969», и так до текущего года.

В углу кресло, в нем сидел Никитин. Тот же серый пиджак, что и на трибуне, под пиджаком серый же свитер тонкой вязки.

Пустой правый рукав подвернут и заколот булавкой у плеча, как и тогда. Очки в стальной оправе, в руках папка.

— Садись, — сказал он, не вставая. — Тетрадь, ручка. Положи перед собой.

Я сел на стул напротив стола. Достал из портфеля общую тетрадь в клеенчатой обложке, чернильную ручку и два карандаша. Разложил на столе.

— Тетрадь общая, девяносто шесть листов. Хорошо. — Никитин кивнул. — Эта тетрадь твоя рабочая на год. Подпиши на обложке: «Громов А. С. Рабочая тетрадь по пятиборью. Группа Б, юниоры. 1973». Печатными буквами.

Я взял ручку, обмакнул в чернильницу, которую Никитин подвинул через стол. Подписал, как сказано. Чернила синие, перо чуть царапнуло.

— Открой первую страницу. Сверху напиши заголовок: «План января».

Я открыл и написал что сказано.

— Теперь слушай. Я буду диктовать. Ты пишешь. Если что не понял, переспрашиваешь сразу, не позже. Перебивать меня это нормальная рабочая практика, я тебя за это ругать не буду. Не понять и не переспросить, это хуже. За это ругать как раз буду.

— Понял.

— Поехали. Январь. Понедельник: восстановительная пробежка, шесть километров, спокойным темпом, по гаревой дорожке стадиона «Локомотив». Среда: с восемнадцати до девятнадцати тридцати фехтование у Льва Борисовича в этом здании, потом ко мне на разбор и теорию, с девятнадцати тридцати до двадцати одного. Пятница: с восемнадцати до девятнадцати тридцати стрельба в тире ДОСААФ при облсовете, тридцать минут пешком от ДЮСШ. Суббота: с одиннадцати конкур в манеже войсковой части, со своим извозом, машина ДЮСШ забирает у входа в десять тридцать. Воскресенье выходной, обязательный, занятий нет, отдыхаешь полностью.

Я писал, не поднимая головы. Никитин диктовал ровно, без повторений, но и не быстро, ждал, когда я закончу писать что он говорит.

— Это пензенская часть. Сердобская часть остается у Крюкова, три занятия в неделю, по его плану. Вторник, четверг, суббота утром до отъезда в манеж. Бег, плавание, общая физическая. План я с Крюковым согласую отдельно, в твою тетрадь его записывать не нужно, тебе достаточно знать, что у тебя в неделе четыре дня Сердобск, два дня Пенза, один выходной. Записал?

— Записал.

— Теперь главное. — Никитин положил папку на стол, открыл. — Я тебя смотрел на трех стартах. Я с Крюковым говорил подробно. Я твою таблицу по дисциплинам видел, ту, что ты ведешь в общей тетради под матрасом. Не удивляйся, Крюков мне ее показывал, ты ее ему один раз давал на проверку, он переписал себе, потом я переписал у него.

Я кивнул. Никитин теперь мой тренер, ничего удивительного.

— У меня по итогам три замечания. — Никитин открыл папку, ткнул карандашом в первую строку. — Замечание первое. Твоя кривая по дисциплинам растет неравномерно. По стрельбе и фехтованию ты идешь на уровне взрослого второго разряда, в фехтовании местами первого. По бегу, плаванию, конкуру на уровне юношеского первого. Между этими двумя уровнями щель в год-полтора подготовки. На юношеских стартах эта щель тебя не топит, ее перекрывает фехтование с конкуром. На юниорских уже сложнее, ты КМС закрыл за счет первых двух видов. На взрослых это перестанет работать. Если ты идешь к мастеру спорта, а ты к нему идешь, три отстающие дисциплины надо подтягивать.

Я писал. Никитин подождал, когда я закончу.

— Замечание второе. Ты по своему плану часто меняешь раздражитель. Месяц интервалы, потом длинные кроссы, потом темповый бег. Это правильный принцип, но ты его применяешь по чутью, а не по системе. Чутье в твоем возрасте это хорошо для разовых решений, но плохо для систематики. Систематика выигрывает у чутья на дистанции в три-четыре года. Тебе четыре года до Монреаля. Значит, систематика должна быть основной. С этого месяца циклы я ставлю сам, ты исполняешь и записываешь. Через год, может быть, верну тебе право менять цикл по чутью. Не раньше.

Я кивал и писал.

— Замечание третье. — Никитин снял очки, потер переносицу. — Ты применяешь приемы и подходы, которые я в советской спортивной литературе на сегодняшний день не встречал. Это касается фехтования, твоего рисунка боя на провале атаки и встрече, твоего слияния защиты и ответа в один темп. Это касается стрельбы, твоей работы с пульсом, ты стреляешь в паузе между ударами сердца, я это видел по тому, как ты задерживаешь дыхание. Также и в плавании, твой кувырковый поворот в семьдесят втором году в районной школе освоили человека три на всю область. В конкуре у тебя есть привычка заходить к лошади в денник за двадцать минут до старта, класть руку на шею и дышать с ней в одном ритме. Это касается, наконец, твоей утренней привычки мерить пульс лежа, два пальца на сонной артерии, шестьдесят секунд по часам, ты однажды забыл часы в раздевалке, тебе их Крюков отдал утром, я спросил Крюкова, зачем тебе часы у кровати, он сказал, что ты меряешь пульс. Это набор приемов, которые я знаю по работе с мастерами спорта. Их у юноши шестнадцати лет быть не должно. Я об этом тебя спрашивать второй раз не буду, мы договорились с тобой, я тебе сказал, твое дело, как ты к ним пришел. Я повторяю это только для того, чтобы ты знал, что я знаю. Не более того.

Помолчал.

— У тебя есть вопросы?

— Только один.

— Слушаю.

— Когда вы говорите систематика, это значит, я не пишу план сам себе?

— Это значит, что ты исполняешь то, что я тебе даю. Если у тебя в исполнении возникают замечания, ты идешь ко мне с ними, по делу, не споришь, а докладываешь. Я слушаю и решаю, корректирую план или нет. Это называется работа в группе спортивного совершенствования. Понятно?

— Тепеьр да.

— Это все теория. Вроде разобрались. Дальше практика. Сейчас спустимся вниз. У Льва Борисовича я забронировал один поединок, как наблюдатель. Ты будешь фехтовать с его первым номером. Я хочу посмотреть тебя с ним.

Никитин встал, надел пиджак ровнее, пустой правый рукав он движением плеча подал в нужный, не поправляя левой рукой. Взял со стола блокнот, сунул в нагрудный карман пиджака. Прошел к двери, придержал ее ногой и пропустил меня вперед.

Спустились по лестнице. Гул фехтовального зала шел из-за двойной двери, стук клинков, голос Льва Борисовича, шарканье ног по линолеуму дорожек.

Зал длинный, в торце здания, с шестью дорожками вдоль одной стены, в каждой провод-катушка от электрофиксатора, аппарат у дальней стены с двумя лампочками, красной и зеленой.

У другой стены стойки с маркой ССС, на стойках маски, нагрудники, рапиры. На полу под стойками мел в коробке, перчатки белые на полке.

Лев Борисович в темно-синем тренировочном костюме, в кедах, с секундомером на шнурке. Увидел Никитина, закончил счет ученикам, отпустил их перетянуть нагрудники и подошел ближе.

— Лев Борисович. Громова на дорожку с Барышевым. — Никитин кивнул в сторону аппарата. — При мне. Учебный поединок, не зачетный, до пяти уколов.

Лев Борисович посмотрел на меня. Кивнул, без вопросов.

Подозвал Барышева, того самого армейского, у которого я выиграл на первенстве области. Барышев уже стоял у стойки в полной экипировке, видно, ждал заранее. Подошел ровно, протянул мне руку, молча, без слов. Я пожал ее.

Я переоделся быстро, у Никитина в тренерской уже стояла в углу моя сумка, привезенная заранее ноябрьским визитом по его указанию, со всем для фехтования.

Я надел куртку, нагрудник и перчатку. Маску взял в руки, не надел пока.

Мы встали на дорожку. Лев Борисович справа от аппарата, в роли судьи. Никитин у дальней стены, с блокнотом раскрытым, карандаш в левой руке.

— На дорожке готовы? — Лев Борисович. — Бой.

Барышев пошел первым. Тот же рисунок, что и в ноябре, провокация на мою контратаку, чтобы взять ее защитой и ответом.

Я с ноября ждал, что он этим начнет, и был готов. Не пошел на провокацию, остался в стойке.

Барышев навалился на меня, длинной атакой с финтом. Я провалил атаку, отступив на длинной ноге, на два темпа. Поймал на возврате, прямым уколом в грудь. Вспыхнула лампочка.

— Туше Громов. Один-ноль.

Никитин не шевельнулся, карандаш в блокноте коротко чиркнул один раз.

Барышев перестроился. Пошел на короткую экономную атаку, без замаха задней ногой, без телеграфа.

Я вспомнил Льва Борисовича, как тот учил в октябре, круговая защита, обвести его острие по вертикали, и сразу ответ прямым уколом в открывшийся сектор, защита и ответ слитно, в один темп. Снова заработал очко.

— Туше Громов. Два-ноль.

Барышев замер на секунду. Поправил маску. Пошел иначе, заходом с боковым шагом, пытаясь сместить дистанцию по горизонтали.

Я не поддался, выдержал дистанцию шенкелем, нет, стопой, отступил ровно на длину его шага, остался на той же дистанции, на какой стоял. Барышев атаковал, я встретил контратакой на подготовку, в темп, минуя его соединение.

— Туше Громов. Три-ноль.

Никитин писал свои заметки.

На четвертом уколе Барышев попробовал свой коронный, длинную атаку второго намерения. Я взял ее провалом, отступил на два темпа, дал ему пройти острием мимо моего корпуса в пустоту, и поймал на закрытии, на возврате руки в стойку.

— Туше Громов. Четыре-ноль.

— Стоп. — Никитин поднял руку, не вставая. — Лев Борисович, прошу прервать.

Лев Борисович остановил бой. Барышев опустил клинок.

Никитин подошел, левой рукой с карандашом указал на дорожку, на то место, где Барышев стоял на исходной.

— Барышев, — сказал Никитин. — Ты идешь по стандартной схеме. Громов твою схему знает. На области, в финале было то же самое. Громов тебя читает на старте, выбирает контр-действие за два темпа до твоей атаки. Это не Громов умней, это ты предсказуем. У тебя одна и та же подготовка перед каждым уколом, длинная атака с финтом. Поменяй подготовку.

— Как поменять? — Барышев снял маску. Лицо у него было мокрое.

— Прерви ритм. Шаг назад вместо шага вперед на исходной. Двойной финт вместо одинарного. Атака на четверть длины руки, ложная. Ты их умеешь делать, я их у Льва Борисовича в твоей раскладке видел. Ты их не используешь, потому что коронная атака у тебя проходит у всех, кроме него. Так вот, у него она не пройдет ни сегодня, ни завтра. Учись брать его не своей коронной, а тем, чего ты у себя не любишь.

Барышев кивнул. Никитин повернулся ко мне.

— Громов. Ты выиграл четыре укола подряд. Это много. Ты сейчас по статистике должен расслабиться и пропустить один-два укола на ровном. Не пропусти. Барышев перестроится, я его сейчас перестроил при тебе, ты слышал. Жди новый рисунок.

Я кивнул.

— Продолжаем. На дорожку.

Барышев надел маску. Встал на исходную. Лев Борисович у аппарата.

— Бой.

Барышев пошел иначе. На исходной шаг назад, отрицание движения.

Я по привычке шагнул вперед, в дистанцию. Барышев тут же сделал короткий выпад, без длинной подготовки, на коротком отрезке руки.

Я не ждал такой коротки, успел только закрыть защиту в шестую, клинок отбил, но не взял на сцепление. Барышев освободил оружие, прошел в моей открытой зоне переводом и достал в бок, на спаде моей защиты.

— Туше Барышев. Четыре-один.

Никитин кивнул. Не Барышеву, сам себе. Карандаш в блокноте.

Я перестроился. Барышев в следующем заходе попробовал ту же короткую атаку, я уже ждал ее, выдержал дистанцию на длинной ноге, не пошел вперед, дал ему пройти острием мимо. На возврате сработал мой укол, прямой, в грудь.

— Туше Громов. Пять-один. Бой окончен.

Лев Борисович поднял руку и выключил аппарат. Барышев снял маску, тяжело дыша. Подошел и пожал мне руку второй раз за день.

— На коротке ты меня снял, — сказал он. — В четвертый раз попробуй.

— Попробую.

Никитин закрыл блокнот.

Мы поднялись обратно. Никитин сел в кресло, я на стул напротив стола. Тетрадь моя лежала открытой, с записанным январским планом.

— Итоги по поединку. — Никитин раскрыл свой блокнот, посмотрел в записи. — Ты выиграл пять-один. Замечания. Ты идешь экономно, это правильно, продолжай в том же духе. Второе, ты пропустил укол на смене ритма противника, это ожидаемо, но в следующий раз должен ловить смену ритма за один темп до его реализации, не на втором темпе. Также Барышев теперь будет работать против тебя коротко, я ему это указал при тебе. Не меняй к нему отношения, в следующий раз он будет другой. В-четвертых твоя контратака в темп по-прежнему работает, но через полгода она работать перестанет, потому что все в области ее уже видят. Тебе нужно расширять арсенал. С весны буду давать новые приемы. Принимай это с пониманием, не упрямься.

— Понял.

— Запиши в тетрадь, на сегодняшнюю дату.

Я записал, под планом января. Никитин подождал.

— Теперь до пятницы бег в Сердобске у Крюкова, по плану. Стрельба в пятницу, восемнадцать ноль ноль, тир ДОСААФ облсовета. Возьмешь свою куртку и ремень. Винтовка будет казенная. Когда тебе обратно?

— Автобус в Сердобск в двадцать один тридцать. Успеваю.

— Хорошо. — Никитин закрыл папку. — На сегодня свободен.

Я встал, собрал тетрадь и карандаши. Поправил пиджак.

— Виктор Семенович.

— Слушаю.

— Спасибо.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Громов. Между мной и тобой это слово лишнее. Между тренером и спортсменом такого слова нет. Есть «понял», «не понял», «сделал», «не сделал». Спасибо это оставь для матери. А теперь иди.

Я кивнул, взял портфель и вышел.

В коридоре часы показывали двадцать один ноль две. На автобус я успевал в обрез, двадцать минут пешком до автовокзала. Я спустился по лестнице, забрал у бабки в гардеробе пальто и шапку. У выхода натянул шапку поглубже и поднял воротник.

На улице мело, фонари по улице Калинина горели мутно, через кружащий снег. Под ногами поскрипывало. Я пошел к автовокзалу быстрым шагом, по уже наезженной за день дорожке вдоль трамвайных путей.

К концу июня семьдесят третьего весь второй курс ПТУ-3 в Сердобске остался позади. Я сдал переходные экзамены, слесарное дело, материаловедение, технологию металлов, технические измерения, общеобразовательный цикл, все на четыре и пять, ниже четверки у меня в дневнике не стояло.

Иван Васильевич, мастер производственного обучения, подписал мне выпускную характеристику за второй курс ровным каллиграфическим почерком: «За время обучения проявил себя дисциплинированным, аккуратным учащимся. Слесарное дело усвоил хорошо, на станке работает уверенно. К общественной работе относится добросовестно. Имеет ряд побед в спортивных соревнованиях областного уровня». Под характеристикой печать училища и подпись директора Ивана Тимофеевича.

Перевод оформляли две недели. Никитин подал ходатайство через облспорткомитет в областное управление профтехобразования. С той стороны пришло сопроводительное письмо в пензенское ПТУ номер двенадцать, тоже по слесарной специальности, с такой же программой третьего курса. Документы пошли по своему пути, я в это время ездил на сборы в Кузнецке по легкой атлетике.

Двадцать пятого июня пришла бумага: «Зачислить Громова А. С. в число учащихся третьего курса группы слесарей-инструментальщиков пензенского ПТУ номер двенадцать с первого сентября 1973 года. С предоставлением общежития облспорткомитета по адресу: г. Пенза, ул. Кирова, дом 8, по линии ДЮСШ как воспитаннику группы спортивного совершенствования». Подпись начальника облуправления.

Это была та самая бумага, после которой моя жизнь двигалась с места.

Из Сердобска переезжал я просто. Фанерный чемодан, перетянутый ремнем, внутри смена белья, две рубашки, тренировочный костюм, старые кеды на смену новым, мыло в мыльнице, зубной порошок, безопасная бритва, пока не нужная, бумаги в клеенчатой папке, тетрадь под матрасом, снял и сунул в папку, отдельно.

Лыж, рапиры, стрелковой куртки и винтовки в Сердобске у меня не имелось в личной собственности, все казенное, осталось у Крюкова и в ДОСААФ. Книги, два тома Матвеева, что Никитин выдал зимой, и еще один потрепанный учебник анатомии, купленный весной в букинистическом за рубль семьдесят, я связал бечевкой.

Крюков пришел на проводы в спортзал ПТУ за полчаса до моего автобуса. Постоял, посмотрел, как я застегиваю чемодан. Сказал коротко:

— Никитин знает, что делает. Слушай его. Меня забывать не нужно, я с тобой по плану остаюсь работать через него, разбор твоих стартов он мне отправляет почтой. По любому делу можешь писать мне напрямую, сразу отвечу.

— Понял, спасибо вам большое за все.

Он протянул руку. Я пожал. Помнится как полтора года назад я жал руку Крюкова в первый день в спортзале, а сейчас у меня тут последний день. И тоже самое рукопожатие. Между этими движениями уложилось то, чего не было за всю мою прошлую жизнь.

Сенькин Валера, мой сосед по комнате четырнадцать в общаге, ушел из ПТУ еще раньше меня, после второго курса распределился на завод в Сердобск, в инструментальный цех учеником токаря. Мы простились с ним за неделю до моего отъезда, у проходной.

Он подал руку, сказал «не теряйся», я сказал «не потеряюсь», и больше слов не нашлось.

Из Сердобска я выехал утренним автобусом в Пензу двадцать восьмого июня, в четверг. К двум часам был на улице Кирова.

Дом восемь, типовая кирпичная пятиэтажка, с балконами по фасаду, построенная в начале шестидесятых для работников облсовета профсоюзов. Часть второго подъезда отвели под общежитие областного спорткомитета, для иногородних воспитанников ДЮСШ и сборных области.

Внизу у двери звонок с табличкой «Звонок коменданту», под звонком расписание, дежурный по этажу, банный день, выдача белья. Я нажал.

Открыла комендант, женщина лет пятидесяти, в халате поверх платья, с ключами на поясе, с характерным выражением лица. Ясно что она на этом посту уже не первый год, и удивить ее тут уже нечем. Прочла мою бумагу из облспорткомитета и кивнула.

— Громов? Третий этаж, комната двадцать два. Постельное получишь у кастелянши на втором, у нее режим до восемнадцати. Кухня общая на каждом этаже, газовая плита, две конфорки. Ванная одна на этаж, расписание на двери. Курить только во дворе, в подъезде поймаю, двухнедельный наряд по этажу. Понял?

— Понял. Только я не курю.

— Ключ от комнаты один, второй у соседа. Сосед твой Архипов, плавание, восемнадцать лет, второй разряд по плаванию, у нас четвертый сезон. Спокойный, не пьет, по ночам не шумит. Тебе с ним повезло.

— Хорошо.

— Иди.

Комната двадцать два оказалась на третьем этаже, по коридору налево. Дверь без обивки, выкрашенная в светло-зеленый цвет. Ключ повернулся легко.

Внутри комната метров четырнадцати, с одним окном. Две кровати с панцирными сетками, по противоположным стенам, между ними проход.

У каждой кровати тумбочка, у изголовья на стене настенная лампа с зеленым абажуром, не везде такие давали. Два письменных стола под окном, торцами друг к другу, на одном из них стопка учебников по плаванию и тетрадь, на другом пусто.

Шкаф один на двоих, у двери, тоже фанерный, в две створки. На полу серый половик. Окно выходит на завод. Через дорогу высокая красная труба, дымит белым, за трубой виднелись кварталы заводских корпусов, за ними пензенский холмистый горизонт.

На свободной кровати у окна свернутый матрас в синюю полоску, как в общаге ПТУ. На матрасе записка карандашом на тетрадном листе: «Громов. Постельное у кастелянши до 18. Ужин в столовой ДЮСШ до 20. Дима».

Архипова в комнате не было, то ли на тренировке, то ли в столовой. Я разобрал чемодан в тумбочку и на свою половину шкафа.

Книги на стол, в стопку. Тетрадь по пятиборью внутрь тумбочки, в верхний ящик, под чистый платок. Чемодан задвинул под кровать.

К пяти вернулся Архипов.

Дима оказался выше меня на полголовы, плечистый, с короткой стрижкой. В тренировочных штанах, в синей майке с надписью «Динамо-Пенза» на спине.

Волосы влажные, видно что после бассейна. В руке сетка с пустой бутылкой из-под кефира.

Кивнул. Не «привет», не «здорово», а просто спокойный кивок в дверях.

— Громов Алексей.

— Архипов Дима. — Он прошел в комнату и повесил сетку на гвоздь у шкафа. — Все нашел?

— Да, спасибо.

— У кастелянши был?

— Сейчас пойду.

— Иди, пока она не ушла. Я тут разберусь, заварю чая, как придешь, попьем.

Сел за свой стол, открыл учебник. Не спрашивал, откуда я, какой разряд и кто тренер.

Может уже знал от коменданта, а может просто неинтересно. Так и сидел до моего возвращения с постельным, в одиночестве, сам с собой и с книгами.

Когда я вернулся с матрасом, простынями, наволочкой и одеялом, Архипов оторвался от учебника один раз, глянул, как я заправляю кровать, проверил по своему правилу, правильно ли подоткнул углы, ничего не сказал, кивнул и опять опустил глаза. На электроплитке у него уже стоял маленький чайник, шипел и плевался кипятком.

— Чай вскипел. Сахар у меня, бери, не спрашивай. Ложку вон в стакане можешь взять.

— Спасибо.

— У нас тут «спасибо» особо не принято. Бери и все.

Я налил себе чая и сел за свой стол. Архипов тоже налил себе, не поднимая глаз от учебника. Так и пили молча, минут десять.

Через десять минут он закрыл учебник.

— Завтра подъем в шесть. У меня плавание в семь. У тебя у Никитина?

— Манеж. Конкур, в восемь.

— Никитин знает, к каким лошадям тебя не подпускать?

— Конечно знает.

Он опять открыл учебник. Я отнес пустой стакан в общую кухню, вернулся, разделся и лег. Сетка просела, пружины звякнули.

За окном завод гудел тяжелым низким гулом, ночная смена начала работать в прокатном цеху. Где-то на заводе три раза прогудел тепловоз, переставляя вагоны на путях.

Архипов погасил настенную лампу над собой, оставил мою. Я еще лежал минуту, глядя на побеленный потолок, на тонкую трещину, идущую от люстры к углу. Потом погасил и свою.

Манеж пензенского облсовета «Динамо», который Никитин получил на лето для своих воспитанников в порядке кооперации между ведомствами, стоял за городом, на берегу Суры, в военном городке. Тот же самый, где осенью семьдесят второго я выступал на Орлике.

Машина ДЮСШ, старый газик с фанерным верхом, забрала нас в полседьмого у общежития. Со мной в кузове сидели трое, двое старшего возраста, видно, давние воспитанники Никитина, и один помладше, лет тринадцати, с круглыми очками, державшийся за поручень обеими руками.

Дорога заняла двадцать минут. Манеж находился в длинном низком здании из бревен на каменном цоколе, еще довоенной постройки, с высокими пыльными окнами и широкими воротами для въезда коновозок.

Снаружи манежа конюшня и левада. В леваде на утренней мокрой траве паслись три-четыре лошади, без седел, в недоуздках.

Внутри манеж сорок на двадцать метров, песчано-опилочный грунт, выровненный с утра граблями, по периметру деревянное ограждение в человеческий рост. На дальнем конце конкурное поле с настоящими крашеными барьерами, сложенными в комплект.

Восемь препятствий, готовые жерди, опоры с зацепами для перекладин, ров с водой, забор-стенка и оксер на разной ширине. Все по правилам, не деревенский выгон с двумя жердями на чурках, какой я знал по Громовке.

Никитин уже был на месте. Стоял у дальней стенки, в той же сером пиджаке поверх клетчатой рубашки, с блокнотом в руке. Рядом конюх ДЮСШ, мужик лет сорока, в стеганке и хромовых сапогах.

— Громов, переоденешься в раздевалке, там же получишь ботинки и бриджи по размеру. Иди.

В раздевалке у конюха мне выдали казенные конкурные бриджи, не совсем по росту, но терпимо, кожаные краги, шлем со шнуровкой и перчатки. Хлыст я взял свой, привезенный из Сердобска.

Когда вышел, Никитин уже стоял у первого денника. Конюх маячил рядом, держал в поводу серую кобылу.

— Зефирка, — сказал Никитин. — Семь лет. Полукровка, орловско-донская. Темперамент по бумаге «нервный». По моему наблюдению за два года и вправду нервная, но честная. Не везет всадника, но и не подведет, если будет уважать. Если будет зажатая рука, то сбросит. А если ровная, то пойдет.

Серая кобыла была высокой, в холке метр семьдесят. Светло-серая в темно-серых яблоках, грива и хвост темные, почти черные.

Шевелила хвостом, отгоняя редких июньских слепней. Голова сухая, со впалыми висками, ноздри тонкие и дрожащие. Косила на меня правым глазом, перебирала задней ногой.

Я подошел не сразу. Постоял в трех шагах, пусть посмотрит, пусть привыкнет к запаху.

Потом подошел ближе, в левую руку взял повод у конюха, правая положил на шею, ниже гривы. Поставил ладонь, медленно продавил мышцу, по кругу, на низком ровном выдохе. Зефирка повернула голову, обнюхала мой рукав и повела ухом.

— Не торопись, — негромко сказал Никитин. — У нее минута на знакомство как минимум. Стой и просто дыши.

Я так и сделал. Через минуту Зефирка опустила голову и перестала перебирать ногой. Я отпустил повод, а конюх перешел к подпруге.

— Сначала шагом по манежу, без барьеров, — сказал Никитин. — Просто пройди по периметру три круга. Я посмотрю, как ты справишься.

Я подвел Зефирку к посадочной тумбе. Шлем зашнуровал плотнее.

Поднялся в седло, левой ногой в стремя, правой через круп, мягко, без рывка, чтобы не дернуть кобылу. Сел, нашел стремена правой ногой, поправил длину под рост.

Подпруга подтянута нормально, я проверил пальцами, указательный и средний проходят между ремнем и боком, как надо. Повод собрал коротко, но без натяжения.

Тронул шенкелем. Зефирка пошла.

Я повел ее по периметру шагом, по большому кругу. Первый круг она ждала команды на каждом шагу, ухо поворачивала назад, прислушивалась.

Я держал повод спокойно, шенкель ровно, корпус прямой, не поддавался ни вперед, ни назад. К концу первого круга она расслабилась и пошла свободнее.

— Рысью, — крикнул Никитин с дальнего угла.

Я выслал ее шенкелем посильнее, пошел рысью, поднялся в стременах, в учебную легкую посадку. Зефирка шла ровно, ритмичной рысью, не сбивалась. Я так и прошел два круга.

— Теперь галопом!

Я послал кобылу в галоп, с правой ноги. Зефирка пошла не сразу, переход вышел неровный, она подбросила круп, попробовала меня на седле, проверяя. Я не отозвался резким движением, держал баланс корпусом, не дергач повод. Через два темпа галоп выровнялся.

Прошел круг. Остановил у дальней стенки, возле Никитина.

Он поглядел на меня снизу вверх.

— Спускайся, чего расселся.

Я спрыгнул. Зефирка стояла, ровно дыша. Никитин подошел ближе, посмотрел сначала на лошадь, потом на меня. На правом рукаве моих бриджей было влажное пятно от ее носа, она ткнулась в меня после спрыгивания.

— Спокойно все. — довольно кивнул Никитин. — Лошадь к тебе пошла. Это хороший знак. Теперь слушай сюда.

— Первое. Когда садился, не дернул повод. Это правильно, многие дергают, я обращаю внимание на это первым. Дальше, на переходе в галоп ты не пустил руку вперед. У тебя кисть стояла, она тебе чуть зажала рот. Зефирка тебе на это двинула крупом вверх, ты почувствовал, хорошо что так. Но только на втором темпе. В следующий раз постарайся почувствовать на первом. И третье. — Никитин помедлил. — Самое главное.

Я молча слушал.

— На стенке, на пятом круге, тебе показалось, что она сейчас закусит удила, ты сразу подобрал повод покороче. Не делай этого. Ты спровоцировал ее на действие, которого еще не было. Она это почувствовала, и так и случилось бы, если бы я не дал команду остановиться. — Никитин посмотрел мне в глаза. — Запомни это, не спеши дергать повод. Жди.

— Понял.

— Ну-ка, повтори, что я сейчас сказал.

— Не дергай повод. Жди.

— Хорошо. — Никитин кивнул. — На сегодня без барьеров. Завтра пойдем с барьерами. Сейчас пройдись с ней десять минут на корде, только потом отдай конюху. После в раздевалку.

Я взял повод. Конюх показал мне на угол, где была корда.

Я отвел Зефирку, пристегнул на длинный повод и провел десять минут, гоняя ее шагом по большому кругу, давая остыть и расслабиться. Она шла спокойно, иногда поглядывала на меня через плечо, перебирала ушами.

Когда я отдавал ее конюху, Зефирка ткнулась мордой мне в плечо. Конюх усмехнулся в усы, ничего не сказал.

К одиннадцати вечера в комнате светила только моя настенная лампа над столом. Архипов спал, повернувшись к стене, натянув одеяло до плеч. Дышал тихо, ровно, как и положено пловцу с поставленным дыханием.

Я сидел за столом. Перед собой положил два листа писчей бумаги, чернильную ручку, флакон синих чернил, в том же флаконе, какой зимой брал у Сенькина в Сердобске. И тетрадь по пятиборью, новую, в коленкоровой обложке, заведенную с января у Никитина.

Первый лист это письмо матери.

'Мама. Я доехал благополучно, уже устроился. Адрес общежития: г. Пенза, ул. Кирова, дом 8, комната 22.

Комната у нас на двоих. Сосед Архипов Дмитрий, восемнадцать лет, занимается плаванием, второй разряд, четвертый год уже тут. Кровати, два стола, шкаф, отдельная кухня и ванная на этаже. Тепло и чисто.

С сентября я поступаю на третий курс пензенского ПТУ номер двенадцать, та же специальность, слесарь-инструментальщик. Перевод оформлен через облуправление, документы у меня на руках. Диплом получу через год, как и собирался.

Стипендия по ПТУ двадцать рублей за третий курс. От ДЮСШ доплата за КМС десять рублей. Кормят в столовой при ДЮСШ, по талонам.

Тренер тот же, Никитин Виктор Семенович. Тренировки шесть дней в неделю, разнесены по дисциплинам. Сегодня была первая тренировка по конкуру на новой лошади, прошла нормально.

В августе первые сборы по полной программе. В сентябре открытое первенство области среди юниоров, второе после моего ноябрьского. По плану иду к первому разряду по сумме мест за сезон, потом к мастеру спорта.

Деньги есть. Твой Алексей'.

Перечитал, промокнул и сложил в конверт. Конверт я купил еще днем в киоске у автовокзала, с маркой и видом Пензенского кремля. Написал адрес матери, и обратный моего общежития, комната двадцать два.

Заклеил и положил конверт на край стола.

Открыл тетрадь по пятиборью.

В тетради уже все расписано по месяцам, начиная с января и заканчивая июнем. Все по плану Никитина, страница за страницей, цифры замеров, секунды и очки.

К июню накопилось много. Я отлистал на чистую страницу, ближе к середине тетради. Сверху написал: «Лето 1973. Пенза».

Ниже столбцом описал сегодняшние результаты, про серую лошадь Зефирку, нервную, но честную. Про то что не надо дергать повод, лучше ждать.

Сосед Архипов Д., занимается плаванием. Спокойный по натуре.

Подъем в 6.00. Конкур в восемь, на манеже за городом.

Плавание в 11.00, в бассейне на Кирова. Стрельба будет в пятницу в 18.00, в тире, фехтование по средам в 18.00, в ДЮСШ.

И наконец бег по вторникам и четвергам, утром на стадионе «Локомотив».

Подвел черту. Закрыл тетрадь. Сунул обратно в верхний ящик тумбочки, под платок.

Погасил лампу.

В темноте за окном ровно гудел завод, не меняя тона. Архипов повернулся во сне на другой бок, сетка под ним жалобно заскрипела, и опять стало тихо.

К сентябрю Никитин подвел меня к старту по своей системе.

Август прошел на сборах в спортивном лагере облспорткомитета под Никольском, в сосновом бору на берегу реки. Двадцать три человека из разных ДЮСШ области, по четырем отделениям: пятиборье, легкая атлетика, плавание и стрельба.

Жили в дощатых корпусах с печками-голландками, столовая отдельный длинный барак с алюминиевыми мисками и общим бачком компота на каждом столе. Подъем в шесть, отбой в десять, между ними три тренировки в день и теория после ужина.

Никитин на сборах вел нас, шестерых пятиборцев, по двухнедельному циклу с пиком на седьмой день и разгрузкой на четырнадцатый. План у него был расписан в тонкой папке, по часам, с разбиением на основное и вспомогательное, с записанной заранее нагрузкой и местом для отметки выполненного.

Каждый вечер он принимал у меня тетрадь, проверял записи, подписывал в правом нижнем углу синим карандашом, наискось, две буквы «ВН». Если что-то не сделал в полную меру, спрашивал почему. Если сделал больше плана, спрашивал, не зачем, а откуда взялись силы и не забрал ли я заранее из завтрашнего дня.

После Никольска вернулись в Пензу к двадцать пятому августа. Неделю на разгрузку перед стартом, легкие пробежки на стадионе «Локомотив», по полчаса, не больше.

В бассейне только техника, без скорости. В тире по пятнадцать выстрелов в день, мелкими сериями, чтобы держать руку. С Зефиркой в манеже шагом и рысью без барьеров, для контакта. По фехтованию учебные поединки на отработку новых приемов, без счета.

Тридцатого августа, в четверг, Никитин сел со мной в тренерской на полчаса.

— Старт пятого сентября, в среду. Открытое первенство Пензенской области среди юниоров. — Он раскрыл папку с заявкой. — Состав другой. Барышев в армию ушел весной, в спортроту в Москву, тут его нет. Воронов из «Динамо» теперь по линии ДОСААФ, по второму юношескому разряду на гражданке. Они оба нам не помеха.

— А кто же тогда?

— Помеха Котельников. Сергей Котельников, восемнадцать лет, из Куйбышева. Куйбышевская область прислала его по обмену с пензенской, по линии всесоюзного юношеского обмена ДСО. Он приписан временно, до конца первенства. Кандидат в мастера спорта с прошлого года, идет на мастера. Готовился у Шамилова в куйбышевской ДЮСШ.

Никитин достал из папки фотокарточку, форматом с почтовую открытку. Положил передо мной.

На карточке парень в спортивном костюме на фоне беговой дорожки. Высокий, плечистый, светловолосый, с короткой стрижкой, лицо широкое, скулы крепкие. На груди нагрудный номер «7», в руках пиджак, накинутый поверх формы.

— Это его прошлогодняя фотография, после первенства зоны Поволжья. Там он взял третье. По возрасту он тебе на три года старше, по разряду ровня, на сегодняшний день. Опыта на семь стартов больше, — Никитин посчитал, видимо, в уме. — Семь крупных стартов.

— Сильные стороны?

— Бег, плавание и конкур. Всю силовую часть пятиборья он держит на уровне взрослого первого разряда. Тяжелый, под семьдесят кило, в воде идет за счет тяги, в беге за счет шага, лошадь у него под весом не пляшет, садится тяжело, и кобылы под ним перестают капризничать в первую же минуту.

— А слабые?

— Фехтование. — Никитин помедлил. — У Шамилова в Куйбышеве фехтование ставят по старой школе, длинные комбинации, академическая дисциплина. Котельников фехтует крепко, не плохо, но рисунок у него предсказуемый. Если ты его не выиграешь по фехтованию с большим запасом, ты ему по сумме проиграешь.

— А стрельба?

— Сорок четыре-сорок пять обычно. Не сорок восемь, как у тебя. Тебе по стрельбе плюс три-четыре очка, это в копилку.

Никитин разложил карточки передо мной по порядке.

— Расклад такой. Бег ты ему отдаешь, по плану, секунд пять-семь, не больше. Плавание секунды три, ты уж постарайся. Конкур у вас наравне или плюс-минус один штрафной, как пойдет на жеребьевочной. Стрельба твой плюс. Фехтование твой главный шанс на этом первенстве. Если возьмешь у него четыре боя из четырех, мы выигрываем. Три из четырех на грани поражения. Меньше, тогда проиграем.

— Я возьму все четыре.

— Не торопись. — Никитин закрыл папку. — Сейчас расскажу, как ты это сделаешь.

Он достал второй лист, нарисованную от руки схему фехтовальной дорожки с обозначениями позиций бойца, помеченными красным и синим карандашом. Карта боя.

— Шамилов в Куйбышеве учит так. Стойка средняя, не низкая. Подготовка батман по клинку противника, прямой или круговой. После батмана финт в открытую зону, по реакции противника на финт делается перевод. Перевод идет в открывшийся сектор. Атака длинная, на три-четыре темпа. Шамилов любит красивый бой. У него поколение фехтовальщиков ходит так с пятидесятых годов. Котельников именно ученик его школы.

Никитин синим карандашом нарисовал стрелку атаку Котельникова.

— Твоя контратака в темп против такого рисунка работает идеально. Это твой коронный прием против Барышева но тот уже это видел, он переучивался. Котельников этого еще не видел вживую. Шамилов его не предупредил, потому что не знает, против кого его пошлют. Тебя по их линии до Куйбышева никто не описывал, ты для них новенький. У Шамилова на тебя досье нет.

— Это хорошо.

— Первый бой возьми чисто на контратаке в темп. Не финти. Не показывай вторую часть арсенала. Пусть он запомнит тебя как контратакующего на подготовку. Это первый бой.

— А следующие?

— Со второго боя он начнет перестраиваться. Шамилов его готовил серьезно, он не дурак. Скорее всего, попробует короткую атаку без замаха, то, чем тебя в ноябре снял Барышев на пятом уколе. Если он попробует короткую, ты знаешь, что делать.

— Не идти вперед. Держать дистанцию на длинной ноге. Дать пройти острию мимо. Поймать на возврате.

— Правильно. Это второй бой.

Никитин снова нарисовал стрелки, теперь две, перекрещивающиеся.

— На третьем бою он начнет пробовать смешанную тактику. Будет менять рисунок, провоцировать тебя на ошибку. Тут самое опасное, ты можешь начать предугадывать слишком много. Не предугадывай. Жди.

— Как в седле.

— Точно так же. — Никитин кивнул, заметив аналогию. — Как с Зефиркой. Не дергай первым. Жди его первого действия. Реагируй по реальной картинке, а не по своим фантазиям.

— Понял.

— Четвертый бой самый трудный. К четвертому бою, если ты выиграешь три, он будет в отчаянии. Отчаянный фехтовальщик опаснее уверенного. Он может пойти на риск, который в нормальном бою себе не позволил бы. Жди риска. Не входи в обмен, держи дистанцию, выматывай. На пятом уколе он будет физически тяжелее тебя, плечо у него крупнее, но кисть устает у всех одинаково. К четвертому бою его кисть устанет больше, чем твоя.

— Хорошо.

Никитин убрал схему.

— Стрельба и плавание у тебя стабильные, по плану. Бег беги по своему, не смотри на него. Не цепляйся за лидеров, иди ровно. Конкур самый непредсказуемый, но я тебя там не научу новому. Жеребьевочная лошадь, заходишь в денник за двадцать минут, рука на шее, контроль дыхания. Если попадется совсем плохая, спишем штраф, это не катастрофа. Главное не упасть, не сойти с дистанции. Это будет ноль по дисциплине, тогда никакая стрельба не вытянет.

— Это я понял.

— Все. Завтра отдых, в субботу легкая пробежка. В понедельник последняя установочная тренировка. Старт в среду в девять утра. Расписание у тебя есть.

— Есть.

— Иди. Не думай о Котельникове весь вечер. Сегодня иди в кино. У вас в общежитии комендант на доске вывесила, в Доме офицеров «Семнадцать мгновений весны», вторая серия. Отвлекись. Голова к среде должна остыть, — пояснил он. — Перейти с одной задачи на другую. Это тоже подготовка.

— Понял. Спасибо.

— Это слово у нас отменено. Помнишь?

— Извините.

— А теперь иди.

В субботу легкая пробежка по парку Белинского, в воскресенье выходной по плану.

В понедельник установочная тренировка, пятнадцать минут по каждой дисциплине, не для нагрузки, а для проверки готовности. В тире я выбил сорок семь из пятидесяти на пристрелке.

В бассейне прошел сто метров за двенадцать ноль четыре, на полсекунды быстрее июньского. У Зефирки десять минут шагом, рысью, легким галопом, без барьеров. У Льва Борисовича три условных боя с младшим разрядником, без счета, для контакта руки с рапирой.

Никитин в понедельник вечером посмотрел все цифры в тетради. Подписал в углу страницы «ВН» наискось.

— Готов, — сказал. — В среду подъем в пять тридцать. Завтрак в шесть. В семь у входа машина, едем в Кузнецк, в спорткомплекс «Сура». Первенство там, не у нас.

— Не в Пензе?

— Нет в Кузнецке. Облспорткомитет решил по чередованию, чтобы и периферийным районам что-то досталось. Спорткомплекс «Сура» у них новый, открыли в прошлом году, бассейн пятидесятиметровый.

— Пятидесятиметровый? — Я переспросил. — Не двадцатипятиметровый?

— Да ты что оглох. — Никитин посмотрел на меня поверх очков. — Большая вода. Дистанция сто метров это два бассейна, не четыре, как у нас. Один поворот, не три. Это меняет раскладку.

— У меня в плане кувырки по три поворота.

— Теперь по одному. У Котельникова то же самое. Подумай об этом сегодня, не завтра. Завтра отдых.

— Понял.

В среду в шесть утра я был у входа в общежитие. Тренировочный костюм, спортивная сумка с экипировкой, отдельно рапирная сумка, переданная мне на лето казенная, и стрелковая куртка в чехле. Архипов вышел проводить, без слов, стоя в дверях.

Машина старый автобус ПАЗ, тот же, что возил нас на сборы в Никольск. В салоне Никитин у двери, я, мой тренер по стрельбе Захаров (длинный сухой мужчина, мастер спорта из ДОСААФ, опекавший меня по этому виду), Лев Борисович с фехтовальной сумкой, и еще двое воспитанников Никитина из старшей группы, которые шли по разрядам взрослым. Тренер по конкуру при Никитине отдельно, был на месте уже в Кузнецке, привез лошадей.

До Кузнецка двести двадцать километров по тракту. Выехали в семь, в дороге четыре часа, плюс полчаса завтракать. Утро серое, по пути тянулись поля под жнивьем, в перелесках уже желтели крайние березы, осень начиналась.

В Кузнецк въехали к одиннадцати. Спорткомплекс «Сура» новое здание из светло-серого кирпича, с алюминиевыми окнами во всю стену, типовая постройка начала семидесятых. Над входом флаги ДСО, кумач, лозунг: «Открытое первенство Пензенской области по современному пятиборью среди юниоров».

В фойе народу плотно, разные формы команд. Запах новый, не разношенный, кафель в коридорах еще не покрылся той пленкой влаги и хлорки, какая бывает в старых бассейнах за десять лет работы. Регистрация за столом у стенда со стартовым протоколом.

Я зарегистрировался. Номер у меня двенадцатый, не четырнадцатый, как в прошлом ноябре. Куйбышевских в списке трое двое мне неизвестные, и Котельников С. К., ДЮСШ-2 Куйбышева, спортобщество «Локомотив», стартовый номер первый.

Никитин стоял рядом, смотрел в протокол.

— Первый номер у него заявочный, он по разряду посеян выше. На дорожке встретитесь во второй паре.

— Понял.

Я отошел от стенда. Котельников был у дальней стены в темно-зеленой форме с белой надписью «Локомотив» на спине, разговаривал со своим тренером, которого я узнал по описанию. Шамилов низкорослый, плотный, с тяжелыми руками штангиста, в шерстяном костюме под пиджаком.

Сам Котельников по фотокарточке был узнаваем, высокий, плечистый, светловолосый. Но в живую крупнее, чем казалось по карточке. Плечи под формой смотрелись шире, шея толще. Лицо спокойное, без напряжения старта.

Он повернулся, увидел меня, оценил взглядом, как оценивает соперника всякий, прошедший серьезные старты. Без пренебрежения, улыбки, без всего. Перевел глаза обратно на Шамилова, продолжил с ним разговор.

Никитин подошел сзади.

— Видел?

— Да.

— Не отворачивайся раньше, чем он от тебя. — Никитин коротко. — Если он смотрит стой и смотри в ответ, спокойно. Это сразу его поставит в режим, где он думает о тебе, а не ты о нем. Но не дольше двух-трех секунд. Долгий взгляд это уже агрессия, она не нужна.

— Понял.

— Сейчас разминка у фехтовальной дорожки. Лев Борисович пошел туда. Иди.

Фехтовальный зал в «Суре» широкий, с восемью дорожками, аппараты электрофиксации новой модели, лампочки красная и зеленая на каждой стойке, провода-катушки в специальных пазах.

Под потолком лампы дневного света в плафонах. На дорожках по периметру резиновая полоса, не линолеум, как у нас в Пензе. Свежее покрытие.

Разминка у дальней стенки, у стойки с казенными рапирами. Я надел казенную куртку, нагрудник, проверил клинок. Рапира легкая, четыре с половиной килограмма, балансировка нормальная, в кисть ложится без перекоса. Сделал десять выпадов на пустую стенку, разогрел руку и кисть.

Котельников разминался через две дорожки от меня. Я наблюдал краем глаза, не поворачивая головы, выпады у него экономные, правильные, без растрепа.

Подготовка к атаке действительно с длинной фазой, с замахом задней ноги, как и говорил Никитин. Шамилов сидел рядом на скамье, изредка делал замечания, в основном кивал.

Главный судья объявил начало через громкоговоритель:

— Вниманию участников. Первый вид фехтование. Круговой турнир по группам. Группа А первая дорожка, группа Б вторая, группа В третья. Громов, Лебедев на третью дорожку. Котельников, Семенов на первую.

Я подошел к третьей дорожке. Соперник Лебедев, незнакомый, из третьего ПТУ Пензы, низкорослый, с быстрыми движениями, сразу видно что новичок на этом уровне. На нагруднике следы краски от тренировочных уколов, не новый.

Лев Борисович подошел, поправил мне ремни нагрудника на спине, проверил соединение провода с гнездом катушки. Голос ровный, как всегда.

— Лебедев далеко не Котельников. С ним работай чисто, в темп, не светись приемами. Котельников не должен видеть весь твой арсенал до того, как ты встанешь с ним.

— Понял.

— Жду пять-ноль или пять-один.

Он отошел.

Я надел маску. Сетка перед глазами, привычный запах казенного нагрудника. Через четыре дорожки от меня Котельников надевал маску одновременно со мной.

На секунду наши взгляды через сетку встретились. Он не отвел взгляд я тоже.

Лебедев на моей дорожке встал на исходную линию. Я встал напротив.

Поднял клинок, отсалютовал, короткий, профессиональный салют. Лебедев ответил длиннее, мальчишеским, с лишним росчерком. Я отметил это про себя.

Судья молодой, в белой рубашке, в нарукавной повязке, встал у аппарата.

— Третья дорожка. Громов — Лебедев. Бой первый, до пяти уколов. — Поднял руку. — На дорожке готовы?

Я кивнул. Лебедев тоже.

— Бой.

Лебедев пошел вперед сразу, без разведки. Прямая атака с шагом, рапира на длинную руку. Я отступил на полшага, взял клинок четвертой защитой, ответил уколом в грудь. Лампочка моя.

— Туше Громов. Один-ноль.

Лебедев вернулся на исходную. Поднял рапиру повторно, на «бой». Пошел снова той же атакой. Я снова отбил и тут же ответил. Снова моя лампочка.

— Туше Громов. Два-ноль.

С третьего укола Лебедев попробовал финт, обозначил атаку в плечо, перевел вниз. Финт у него был длинный, заметный, корпус с качнулся.

Я не поддался на финт, держал клинок ровно. На переводе встретил его прямым уколом в открытую грудь.

— Туше Громов. Три-ноль.

Лев Борисович стоял у бортика с дальней стороны дорожки. Не вмешивался, смотрел на меня.

Лебедев пошел четвертый раз на коротком шаге, с попыткой батмана. Батман у него вышел вялый, я не отвел клинок, остался в позиции, и он попал на мою рапиру открытым плечом. Касание мое.

— Туше Громов. Четыре-ноль.

Шамилов на противоположной стороне зала, у первой дорожки, повернул голову в мою сторону. Краем глаза я отметил это.

Котельников свой бой уже вел, слышалось через зал то и дело слышалось «туше Котельников», громкий голос судьи, светящаяся лампочка. Я не смотрел туда.

Лебедев на пятом уколе вышел не атаковать, а обороняться. Встал в низкую защиту, рапира поднята, корпус прижат.

Я не стал ждать, шагнул в дистанцию, обозначил укол в верхний сектор. Лебедев поднял защиту выше, открыл нижний сектор. Я перевел рапиру вниз, в бок. Снова попал.

— Туше Громов. Пять-ноль. Бой окончен.

Я снял маску. Лебедев подошел, протянул руку. Я пожал. Лицо у него было красное от напряжения, не от стыда, он шел работать, не побеждать, и работал, как умел.

Лев Борисович приблизился.

— Чисто. Без приемов сверх обязательного. Молодец.

— Спасибо.

— Опять «спасибо». Никитин ругаться будет.

Я виновато улыбнулся.

Котельников на первой дорожке тоже выиграл бой пять-один. Я услышал счет через громкоговоритель.

Шамилов что-то говорил ему, тихо, в наклон, придерживая за плечо. Котельников слушал, не двигаясь.

Перерыв между боями составил пятнадцать минут. Я отошел к скамье, снял нагрудник, взял у Льва Борисовича полотенце, вытер шею и лицо. Никитин подошел ко мне.

— Лебедев норма. Котельников встал в кругу через три пары. Будешь с ним вторым после паузы, не первым после нее. Не торопись разогреваться повторно, придержи руку.

— Понял.

Я сел на скамью. Лев Борисович устроился рядом, без слов.

Никитин ушел смотреть бои других участников, двое его старших учеников шли по взрослой сетке, в той же программе. Из дальней стороны зала слышался звон клинков, гул, негромкий голос судьи.

Через двадцать минут по громкоговорителю передали:

— Третья дорожка. Громов — Котельников. Бой второй.

Я надел маску. Подошел к дорожке. Котельников уже стоял на исходной, на той же третьей дорожке, лицом ко мне.

В темно-зеленой куртке с белой надписью «Локомотив» на спине, в зеленых гетрах. Рапира у него своя, привезенная из Куйбышева, не казенная, я заметил по белой обмотке на гарде, какую делают только для своих рапир. Это серьезный признак, фехтовальщик с поставленной рукой и со своим оружием.

Подняли клинки на салют. Котельников спокойно, ровно, не растягивая. Я так же.

— На дорожке готовы? — Судья.

Мы кивнули одновременно.

— Бой.

Я ждал, что он пойдет первым. По плану Никитина, Котельников должен был начать с длинной академической атаки, под которую я готовил контратаку в темп.

Но Котельников не пошел. Встал в стойку и остался в ней. Не поднял рапиру в провокацию, не сделал ложного шага. Просто стоял, держа дистанцию, не давая мне войти в зону укола.

Тренер у него стоял рядом, я видел его краем глаза в углу. Шамилов кивнул один раз. Это был сигнал.

Котельников все еще не двигался.

Я подождал. Десять секунд. Пятнадцать. Судья кашлянул.

Я шагнул вперед, короткий разведочный шаг, без раскрытия. Котельников ровно на тот же шаг отступил, удерживая ту же дистанцию.

Еще шаг. Опять то же.

Зал затих. Кто-то на трибуне сбоку зашелестел программкой.

Я сделал ложный шаг назад, заманивая его на себя. Котельников не пошел. Не повелся.

Тогда я сделал то, что не было в плане Никитина. Я атаковал первым.

Короткая прямая атака с шагом, рапира на грудь. Котельников взял ее круговой защитой, в широкой амплитуде, и ответил прямым уколом, длинным, в полную руку. Лампочка зажглась с его стороны.

— Туше Котельников. Ноль-один.

Я вернулся на исходную. Котельников тоже.

— Бой.

Я снова ждал, но он опять не шел.

Через несколько секунд я атаковал во второй раз, теперь не прямо, а с финтом в плечо. Котельников взял финт защитой, не открылся на финт, и встретил мой перевод вторым ответом в бок. Лампочка зажглась с его стороны.

— Туше Котельников. Ноль-два.

На скамье у бортика Никитин сидел прямой, не двигаясь. Лев Борисович стоял за его плечом, тоже молча. Шамилов в углу с Котельниковым едва заметно улыбнулся одной стороной рта.

Третий укол я не отдал, взял свое. Но взял опять не за счет плана. Я понял, что Котельников будет стоять, и пошел рисунком, который от меня не ждали.

Не контратака в темп, а ложный заход с боковым шагом, разрыв дистанции в плоскости. Котельников впервые сместился вбок, неуверенно, этого в его арсенале не было.

На его смещении я провел короткую атаку без замаха, которую сам когда-то получил от Барышева. Котельников не успел закрыть защиту, я достал его в грудь.

— Туше Громов. Один-два.

Зал зашевелился.

Четвертый укол. Котельников опять встал в стойку, не двинулся. Но теперь немного иначе, задняя нога чуть согнута глубже, центр тяжести ниже. Он готовил то же ожидание, но с поправкой.

Я снова сделал ложный заход с боковым шагом, он не дал мне его повторить, выдержал, на этот раз сместился в обратную сторону, корректируя дистанцию. И наконец пошел первым.

Длинной академической атакой, с батманом и финтом и переводом, в три темпа, как и расписывал Никитин его старый рисунок. Видно, Шамилов решил, что одной осторожности уже мало, нужно теперь действовать.

Я был готов к этой атаке с самого начала боя. Контратака в темп на самом начале его батмана, минуя соединение, прямой укол в грудь. Лампочка зажглась моя и его одновременно. Двойной укол.

— Туше двойной. Громов один, Котельников один. По правилам приоритет атакующего Котельников. Туше Котельников. Один-три.

Никитин не шевельнулся.

Я снял маску ненадолго, на одну секунду, вытер пот со лба тыльной стороной перчатки. Надел обратно.

Пятый укол. Котельников опять в стойке. Опять не двигался

Я в этот раз тоже остался стоять. Опустил рапиру на четверть, чуть расслабил руку, не теряя готовности. Прошло десять секунд. Двадцать. Судья кашлянул второй раз.

Шамилов в углу шевельнулся, едва заметно, перенес вес с ноги на ногу. Котельников увидел движение тренера краем глаза и пошел на меня. Длинной атакой, с батманом, как и в четвертом уколе.

Я снял ее тем же способом, контратакой в темп. На этот раз без двойного. Лампочка моя.

— Туше Громов. Два-три.

Зал захлопал. Это кто-то сбоку, наши, пензенские, судя по знакомым голосам.

Шестой укол. Котельников встал в стойку, но в этот раз позиция чуть другая, выше. Готовил третий рисунок, я почувствовал это по плечу. Через секунду пошел короткой атакой без замаха, как сам Барышев когда-то против меня.

Я выдержал дистанцию на длинной ноге. Не пошел вперед, дал острию пройти мимо моего корпуса. На возврате руки сделал укол, прямой, в грудь. Лампочка моя.

— Туше Громов. Три-три.

Никитин один раз кивнул. Лев Борисович стоял держа руки за спиной.

Седьмой укол. Котельников в стойке. Зал затих. Судья молчал.

Я перешел в атаку на этот раз настоящую, не разведочную. Шаг, ложный финт в плечо, провокация на его защиту, и пока он закрывал четвертую, перевод вниз, в бок. Котельников успел закрыть, отбил мою рапиру, ответил уколом. Двойной укол.

— Туше — двойной. Приоритет атакующего Громов. Туше — Громов. Четыре-три.

Шамилов в углу опустил голову, что-то сказал себе под нос.

Восьмой укол. Котельников опять не пошел первым. Стоял как столб. Но теперь стоял дольше почти полминуты. Зал замер. Судья посмотрел на свои часы.

Котельников пошел резко без подготовки, без батмана, на одной длинной руке. Не как его учил Шамилов, а как фехтовальщик, у которого кончилось терпение. Прямой выпад в полную длину.

Я не закрыл защиту, просто отступил на полтемпа, на длинной ноге. Острие прошло мимо моего корпуса в воздух. Котельников оказался открытым в полную грудь.

Я провел укол. Прямой. В центр нагрудника. Лампочка моя.

— Туше Громов. Пять-три. Бой окончен.

Я снял маску. Котельников у сорвал свою. Подошел, протянул руку. Я пожал. Рука у него была жесткая, мокрая.

— Ты не идешь по плану, — сказал он мне тихо, чтобы слышал только я.

— Ты тоже не идешь, — ответил я.

— Угу. — Он чуть кивнул и отошел.

Шамилов посмотрел на меня от своей скамьи. Не зло, а оценивающе.

Фехтование закрылось к двум часам. По итогу я первый по виду, восемь побед из восьми. Котельников второй, семь из восьми, один проигрыш мне.

В очках разрыв минимальный, по таблице ЕВСК между нами осталось четыре очка.

— Меньше, чем нужно, — сказал Никитин, когда мы шли в раздевалку. — План был восемь очков, как минимум, лучше двенадцать. Получилось четыре. Котельников меня перехитрил, не дал тебе работать на коронных. Это моя недоработка, я тебя предупредил, что он будет в отчаянии на четвертом бою, а он не таков, он спокойный. Шамилов лучше подготовил его, чем я думал.

— Но я все равно взял бой.

— Взял, но за ценой потери двух уколов на двойных по приоритету. Если бы судья был построже, он мог бы оба засудить тебе. Запомни контратака в темп против атаки с приоритетом это всегда риск двойного туше. Если играешь чисто на ней рано или поздно проиграешь спорный укол.

— Понял.

— Сейчас плавание. Бассейн на пятьдесят метров. У тебя по плану не цепляться за Котельникова, идти на свой результат. Я меняю план.

— Прямо так на ходу?

— Да, иди за ним. Сядь ему на ногу, на хвост, в его волну. У него в воде тяга мощная, он гонит волну за собой, ты на этой волне сэкономишь сил процентов на пятнадцать. На повороте он сделает только один, у тебя тоже, у обоих по одному, но твой кувырок чище его. Выиграешь там полсекунды. Финиш будет твой, по технике касания.

— А если он сразу пойдет тяжело и я не удержусь?

— Если не удержишься отдай его. Не рви, пробьешь дыхалку. По плану отдай ему не больше трех секунд. По старому плану ты должен был ему отдать три секунды на чистой воде. По новому попробуй взять или удержи в той же норме.

— Хорошо.

В раздевалке я переоделся в плавки, надел резиновую шапочку, повесил очки на шею. У соседнего шкафа Котельников делал то же самое. Сосредоточенный, не смотрел по сторонам.

Бассейн «Суры» действительно пятидесятиметровый, по-новому большой. Шесть дорожек, разметка пробковыми поплавками, новая, белая.

Стартовые тумбочки повыше пензенских, с насечкой под две ступни. Электронное табло на торцевой стене, цифры зеленые, не красные, как в Пензе.

Стартовый протокол гласил что я во второй дорожке, а Котельников в третьей, рядом. Соседняя дорожка.

— На тумбочки, приготовиться.

Я взошел, Котельников тоже. Натянул очки на глаза. Согнулся в стартовой позе, пальцы на переднем краю тумбочки, ноги в полусогнутом. Задержал дыхание.

— На старт. Внимание.

Свисток.

Я ушел плоским входом, как привык. Котельников ушел чуть длиннее, в воду прошел дальше, у него вход был с более глубоким захлестом, чем у меня. Я сделал под водой пара гребков и вышел на поверхность.

С первых же метров стало понятно что его волна самая сильная. Я держался на полтемпа сзади его, в той самой зоне, где волна от ведущего тащит за собой как затягивающий поток.

Гребок длинный, до бедра, высокий локоть, выдох в воду, вдох на третий гребок. Котельников шел гребком пошире, размашистее, с заметно большей тягой. Но я не пытался его обогнать, держался на его хвосте, в волне.

К сороковому метру я понял, что план Никитина работает, я заметно экономил силы, легкие шли ровнее, чем должны были на такой скорости. Котельников вел меня.

Поворот.

Он подошел к стенке. Группировка нормальная, по-новому, кувырком без касания руками. Я подошел к стенке через полтемпа после него.

И тут случилось непонятное.

Я перепутал расчет на поворот. Поворот в двадцатипятиметровом бассейне у меня был отлажен до сотых долей, я знал, за сколько метров до стенки начинать группировку.

В пятидесятиметровом я тоже тренировался, у Никитина была установочная по бассейну за день до старта. Но в реальной противостоянии, под нагрузкой и в волне ведущего, мой глазомер дал сбой. Я начал группировку чуть позже, чем нужно, на полметра позже.

Кувырок вышел смазанным. Ноги встали на стенку не так, как должны были, выше, ближе к воде. Толчок получился слабее. Я вышел из поворота не стрелкой под водой, как привык, а полу-стрелкой, корпус заваленный чуть в сторону, на половине гребка.

На этом я потерял две секунды.

Котельников был впереди уже на корпус, потом на два корпуса. На отметке семьдесят метров я отставал на два корпуса.

Зрители на трибунах загудели, пензенские, болевшие за меня, и куйбышевские, болевшие за него. Гул разный, но громкий.

Я не стал рваться. Никитин предупредил, не рви, пробьешь дыхалку. Доплыл свой темп до финиша.

На табло после прихода значилось: «Дорожка три. Котельников. Одна минута, две и шесть.», «Дорожка два. Громов. Одна минута, четыре и девять.»

Разница две и три десятых секунды. По плану должно быть три. Норма, в общем. Но если бы поворот вышел чисто, разрыв был бы в районе полутора секунд. Я отдал Котельникову полсекунды на повороте.

Никитин на бортике встретил меня полотенцем.

— Поворот провалил.

— Не знаю, как так вышло.

— На один поворот в большом бассейне ты тренировался на установочной восемь раз. На восьмой делал чисто.

— На девятом сорвал, под нагрузкой.

— Под нагрузкой да. Такое бывает. Но запомни, каждый сорванный поворот в большой воде это секунды, которые не вернешь. На взрослом старте таких быть не должно. Заруби себе на носу.

Он подал мне махровое полотенце. Я обмотал плечи.

— По сумме после плавания: ты первый, Котельников второй. Запас четыре очка по таблице, не четыре по сумме, по ЕВСК. По сумме мест ты с ним вровень практически. В очках две единицы преимущества. Это ничего.

— А по плану?

— По плану должно было быть восемь единиц. Получилось всего две. У нас впереди конкур, стрельба и бег. Конкур самый непредсказуемый. Если ты там пропустишь штрафной, а он пройдет чисто мы проигрываем. Стрельба твой плюс, по плану. Бег его плюс.

Никитин потер переносицу.

— Подведу промежуточные итоги. На сегодняшний день, через два вида, у тебя минимальное преимущество. Завтра три вида. Каждый имеет вес. Спать сегодня иди в десять, без книжек, без писем. Свет в десять погаси и спи. Понял?

— Понял.

Ночевали мы в Кузнецке, в гостинице «Сура» при спорткомплексе. Типовое здание, две койки в номере, общий душ в конце коридора.

Я с Никитиным в одном номере, не с другими спортсменами. Никитин так распорядился специально, чтобы я не разговаривал с ребятами после первого дня и не накручивал себя.

Свет погасил в десять, как велено. Никитин лежал в темноте, не двигаясь. Не разговаривал.

Я заснул сразу, за день соревнований устал больше, чем обычно. Снов не было.

В шесть утра подъем. Завтрак в гостиничной столовой каша на воде, сосиски, чай, два куска хлеба. Никитин ел сосредоточенно, не глядя по сторонам. Я ел так же.

В семь переезд в манеж. Манеж в Кузнецке старый, при кавалерийской базе, оставшейся еще с конца сороковых, когда тут стоял кавполк.

Кавполк давно расформировали, манеж передали ДОСААФ под конный спорт. Бревенчатый, с земляным грунтом, темнее и тяжелее пензенского. Лошади местные, кузнецкого кавклуба, плюс две куйбышевские, привезенные Шамиловым специально под Котельникова. Об этом я узнал у конюха при разгрузке.

— Котельникову лошадь по жребию или своя?

— По регламенту первенства по жребию. — Конюх махнул рукой. — Они привезли двух своих не для Котельникова, для конкурсантов взрослого разряда. У них старший идет завтра, ему лошадь дают свою по линии куйбышевской ДЮСШ, это согласовано.

— А Котельникову?

— Котельникову по жребию, как и тебе. Сейчас будут тянуть.

Жеребьевка прошла в манеже, перед стартом. Главный судья по конкуру, женщина лет сорока пяти, в синем тренировочном костюме, с папкой, выкликала фамилии и подносила пакет с бумажками. Каждая бумажка кличка лошади и номер денника.

Я подошел, вытащил бумажку. Развернул.

«Орлик. Денник 7».

Я взглянул на конюха. Он усмехнулся в усы.

— Не тот, что в Пензе у нас под этим именем стоит. Свой, кузнецкий. Мерин, восемь лет, темно-гнедой. Темперамент «непостоянный». Это значит, что в добром настроении пойдет, как часы, а в дурном ложится перед барьером и не идет.

Котельников вытащил свою бумажку. Посмотрел на нее. Не показал. Шамилов подошел, тоже посмотрел. Что-то сказал тихо. Котельников кивнул.

— Кто у него? — Я спросил конюха.

— Гремучая. Кобыла четырех лет, рыжая, нервная. Молодая. Не любит, когда садятся тяжелые.

— А Котельников тяжелый.

— Семьдесят кило с экипировкой. Это для нее на грани. Если поймает с ней общий язык пройдет. Если нет будет сбрасывать перед каждым третьим препятствием.

Я кивнул и пошел к денникам.

Орлик на меня действительно посмотрел не сразу. Из трех, кто подошел к деннику в первый момент (я, конюх и сопровождающий судья) поглядел самого последнего, потом отвел голову в угол.

Темно-гнедой, ниже Зефир на полголовы, в холке. Шкура матовая, не блестящая, настоящий рабочий конь, не выставочный. Хвост слипшийся в одном месте от помета.

Я стоял у решетки минуты три, не входя в денник. Орлик не подошел ко мне. Стоял в углу, иногда поднимая голову к кормушке.

Я зашел. Прикрыл за собой щеколду. Сделал три шага к нему, спокойно, не торопясь, голос на низком выдохе, без слов. Орлик повернулся ко мне всем корпусом, посмотрел.

Я не подал руку первым. Стоял, дышал, ждал.

Через минуту он опустил голову и сделал один шаг ко мне.

Я положил левую руку ему на шею, ниже гривы. Продавил по кругу.

В правой ладони у меня в кулаке был кусок сахара, прихваченный из столовой при завтраке, у Никитина в наставлении был отдельный пункт, сахар или морковь, заведи привычку приходить к лошади не пустым.

Я раскрыл ладонь. Орлик обнюхал, взял сахар губами, медленно.

Конюх через щеколду кивнул:

— Пошло. Седлай.

В соседнем деннике Котельников седлал Гремучую. Я слышал, как она перебирала ногами, прижимала уши, как Шамилов оттуда говорил что-то ей через зубы, короткой, успокаивающей речью. Гремучая ему отвечала фырканьем.

Маршрут состоял из двенадцати препятствий, посложнее моего прошлогоднего заезда. Связка из трех в три темпа, тройник на повороте, оксер с шириной, ров с водой, стенка из крашеных чурок, двойная связка на выходе. Норма времени две минуты двадцать.

Я шел первым по жеребьевке, перед Котельниковым.

Орлик слушался на разминке. Шагом, рысью, легким галопом. Прошли пробный круг без барьеров. Я почувствовал в нем настроение, в этот день у него хорошее, ход легкий. Не идеальный конь, но рабочий.

Подъехал к стартовой линии. Главный судья поднял флажок.

— Готов?

Я кивнул.

— Пошел.

Орлик понес. Я повел его собранным галопом по первой кривой. Первое препятствие невысокий чухонец на крестовине. Взяли легко.

Калитка с подвесными досками, Орлик шевельнул ухом на звук качающихся досок, но пошел. Чисто.

Тройник в подъем, я выслал его коленом, перемахнул.

Поворот направо. Оксер на ширину. Я вывел его на собранный галоп за пять темпов до прыжка, дал растянуться. Взяли задними чуть зацепили жердь, но не сбили. Жердь качнулась в опорах, не упала.

Ров с водой четвертое препятствие.

Орлик на заходе увидел воду. Услышал, как блестит на свету. Затормозил.

Я почувствовал, как ход обрубается. Шенкель сильнее, корпус подал вперед. Орлик дернулся, пошел снова. На самом краю рва опять прижал уши.

Я выслал его всем корпусом.

Орлик прыгнул но прыгнул низко, без полной отдачи. Задними копытами зацепил воду в самом краю рва. Хлюпнуло.

— Касание задними копытами. Штраф четыре очка, — донеслось от судьи у рва.

Я не остановил Орлика, продолжил маршрут. Ров уже позади.

Дальше связка из трех барьеров в три темпа. Я угадал ногу на заходе, выдержал темп между прыжками. Три барьера чисто.

Стенка из чурок, Орлик не любил стенки, как и в Пензе многие лошади. На заходе попытался обнести. Я не дал, натянул левый повод, правый шенкель сильнее, прошли через стенку. Чисто.

Поворот налево. Тройник на повороте взяли. Одиночный тоже взяли.

Двойная связка на выходе, два барьера в два темпа.

Я зашел в нее на длинной ноге, под темп левый. Один темп между барьерами. Орлик прошел первый, взлетел, приземлился, должен был сделать один мах галопа и пойти на второй.

Второй барьер вышел тяжело. Орлик подсел перед прыжком, не успел собраться. Прыгнул, но низко, и задней ногой задел верхнюю жердь.

Жердь упала. Стук в опилку.

— Повал. Штраф четыре очка, — тут же сказал судья.

Я довел маршрут. Последнее препятствие одиночный чухонец. Взяли чисто.

Вот и финиш.

Орлик перешел на шаг, остановился. Бок ходил тяжело, пена падала с губ. Я слез, потрепал по шее. Конюх подошел и забрал повод.

Никитин стоял у бортика.

— Восемь очков штрафа. — ровно сказал он.

— Знаю.

— Восемь это плохо. Не катастрофа, но плохо. По плану ты должен был пройти чисто или с одним касанием. Восемь это два повала или один повал плюс касание.

— Касание в воде и повал в связке.

— Видел. Связка твоя ошибка, не Орлика. Не вышел вовремя на ногу. По воде вина лошади, не твоя. Сжимай восемь до четырех в голове, четыре очка твоих, четыре Орлика. Из четырех твоих делай выводы.

Я промолчал.

— Сейчас идет Котельников. Стой и смотри. От его маршрута зависит, какой у нас расклад.

Я отвел Орлика конюху, остался у бортика. Никитин рядом.

Котельников подошел к стартовой линии на Гремучей. Кобыла была заметно нервной, перебирала ногами, дергала головой. Котельников сидел в седле тяжело, как и сказал конюх, он весил семьдесят кило с экипировкой.

Главный судья поднял флажок.

— Пошел.

Котельников повел Гремучую. Первое препятствие взяли. Второе взяли. Третье взяли. Четвертое — ров с водой.

Гремучая остановилась перед рвом. Не закидка, а просто остановилась.

Котельников выслал ее вперед. Гремучая дернулась, пошла, на самом краю рванула в сторону.

Закидка. Штраф восемь очков.

Котельников развернул кобылу, зашел на ров второй раз. Гремучая опять не пошла. Закусила удила и помотала головой.

Котельников выслал на этот раз жестко, шенкелем сильно, с хлыстом. Гремучая прыгнула и взяла ров. Не зацепила.

Дальше пошла.

Тройник в подъем взяли.

Стенка из чурок Гремучая обнесла. Закидка. Еще восемь очков.

Зашли на стенку второй раз, взяли.

Дальше маршрут пошел нервно, кобыла плясала, путалась с ногой. Связку из двух барьеров на выходе они прошли с одним повалом, четыре очка.

Финиш.

Громкоговоритель доложил:

— Котельников. Штраф двадцать очков. Время в норме.

Никитин выдохнул сквозь зубы:

— Двадцать очков! Это его три закидки и повал, в сумме. На двенадцать очков больше нашего.

— То есть…

— То есть после конкура. — Никитин достал блокнот. — По таблице ЕВСК конкур переводится в очки следующим образом. — Он начал считать карандашом, у бортика, в столбик. Я смотрел через его плечо.

Через минуту он закрыл блокнот.

— После конкура ты первый. Запас от Котельникова на четырнадцать очков. У нас впереди стрельба и бег. Стрельба твой плюс. Бег его преимущество. Расчет такой: ты должен выбить по стрельбе не меньше сорока пяти из пятидесяти, чтобы держать запас в плюс по этому виду. Если выбьешь сорок шесть-сорок семь будет хорошо. По бегу отдай не больше десяти секунд. Десять секунд это твоя норма проигрыша против таких, как он. Все, что больше, мы теряем.

— Понял.

После конкура был обед в столовой при гостинице. Гречка с тушенкой, компот, хлеб. Никитин ел молча, я тоже.

После обеда два часа отдыха в номере. Я лежал на койке, не спал, смотрел в потолок. Никитин ушел смотреть бои взрослых на фехтовальную дорожку, к двум вернулся, кивнул и снова лег читать что-то из своих папок.

В четыре пополудни переезд в тир ДОСААФ при кузнецком стрелковом клубе. Полуподвал, длинный, с мишенными установками на пятьдесят метров. Лампы тусклые, в проволочных намордниках. Пол бетонный, маты для лежания казенные, потертые.

Винтовки стандартные, ТОЗ. Я взял ту, что мне выдали по жребию, проверил на пристрелке. Два пробных. Первый в восьмерку, низом и вправо. Поправил целик. Второй в десятку, в центр.

Хорошая винтовка. Не та, к которой я привык в пензенской, но рабочая.

Стрельба шла по два человека на рубеже одновременно. Я и Котельников оказались в соседних позициях, по жребию.

Я разложился на мате. Ремень захлестнул на левом предплечье, утопил приклад в плечо. Глянул на Котельникова, он раскладывался так же, но с заметно более напряженной шеей. У него стрельба не была сильной стороной.

— Зачетная серия. Пять выстрелов. На рубеже Громов, Котельников. По готовности, — сказал судья.

Я поймал прицельную, выровнял дыхание. Спуск повел плавно. Хлопок. Перезарядка. Пробоина в десятка, я видел в трубу краем глаза.

Второй выстрел десятка.

Третий девятка.

Четвертый десятка.

Пятый тоже десятка.

Итого серия сорок девять очков из пятидесяти.

Я не дрогнул, не показал радости. В трубу зрительной я в перерыве посмотрел повторно, все правильно, пробоины кучные, в центр.

Котельников в соседней позиции набил серия сорок три из пятидесяти.

Никитин у меня за спиной коротко выдохнул. Не похвалил, только выдохнул.

После стрельбы пересчет очков.

— После стрельбы ты у нас первый. Запас от Котельникова на двадцать восемь очков. — Никитин закрыл блокнот.

— Целых двадцать восемь?

— Да. Сорок девять очков в мишень это твой личный рекорд на старте. По плану я ждал сорок шесть-сорок семь. Ты дал сорок девять. Это покрыло почти весь его остаток шансов. Котельников по бегу должен тебе отдать максимум, он бегает километр-полтора за четыре сорок, ты бегаешь за четыре пятьдесят пять. Десять секунд разницы. По таблице ЕВСК это очков двенадцать-четырнадцать. Запас двадцать восемь, минус четырнадцать.

— То есть если он берет максимум по бегу…

— Запас все равно остается на четырнадцать очков. Мы выигрываем.

Никитин снял очки, потер переносицу.

— Но не торопись с выводами. Бег это бег, может случиться все. Иди по плану, не цепляйся за него. Беги свой темп. Не падай. Не сходи.

Бег проходил на стадионе спорткомплекса «Сура», вечером, к шести часам, в сумерках. Гаревая дорожка, освещенная прожекторами с угловых столбов. Полторы тысячи метров.

На старте все участники общим забегом. Я в центре, Котельников справа от меня.

Стартер с пистолетом.

— На старт.

Я наклонился, ступни уперлись в стартовые колодки.

— Внимание.

Выстрел.

Я сразу ушел в свою скорость, не цепляясь за лидеров. По плану. Котельников убежал вперед длинный шаг, ровный накат, как метроном.

С ним пошли еще двое местный, кузнецкий, и пензенский Лебедев из моего фехтовального круга, тот, что бегал лучше, чем фехтовал.

Я сел четвертым.

Первый круг четыреста метров. По времени мое одна минута двадцать две. По плану нормально.

На втором круге пошло расслоение. Кузнецкий отстал, Лебедев тоже отвалился. Впереди только Котельников. Я по-прежнему четвертый, между мной и Котельниковым двое чужих, не из моего разряда, не имеющих значения для общего зачета.

На третьем круге Котельников начал прибавлять. Я пошел в свой темп, не дернул за ним. По плану мне нужно отдать ему не больше десяти секунд.

Перед последним кругом я почувствовал, что дыхание не разваливается. Прибавил. Не финишным рывком, длинным накатом, на сложении сил.

Догнал третьего. Обошел.

Догнал второго. Тоже обошел.

На последних трехстах метрах впереди остался только Котельников.

Я не догонял его даже не пытался. Бежал свой темп. По часам считал в голове, его шаг быстрее, его финиш с рывком, мой темп ровный. По плану надо отдать не больше десяти секунд.

На последних ста метрах Котельников рванул финишным. Я не пошел за ним. Доплыл темп до конца.

Вот и финиш.

Котельников набрал четыре сорок две. Я четыре пятьдесят три.

Одиннадцать секунд разницы. По плану было десять. Отдал на секунду больше.

Никитин стоял на финише с полотенцем.

— Одиннадцать секунд. Норма.

— На секунду больше плана.

— Норма, говорю. Запас по стрельбе все перекрывает.

Он подал мне полотенце, я вытер лицо.

Зачитывали итоги в фойе спорткомплекса, у стенда. Главный судья на трибуне с микрофоном. Зал плотно набит, участники, тренеры, болельщики.

— Открытое первенство Пензенской области по современному пятиборью среди юниоров, сентябрь тысяча девятьсот семьдесят третьего года. По итогам пяти видов соревнований, по сумме очков по таблице Единой всесоюзной спортивной классификации, личное первенство.

Он сделал томительную пацзу.

— Третье место Лебедев Сергей, ДЮСШ-3, город Пенза.

Аплодисменты.

— Второе место Котельников Сергей, ДЮСШ-2, город Куйбышев, спортобщество «Локомотив». Сумма очков приближается к нормативу первого разряда взрослого зачета. От первого места отстает…

Судья назвал число. Маленькое число. Очков пятнадцать-семнадцать, по моим прикидкам.

— Первое место Громов Алексей, ДЮСШ-1, город Пенза, по линии облспорткомитета, через перевод из пензенского ПТУ номер двенадцать. Сумма очков превышает результат первого места прошлого года. Норматив подтвержден на уровне кандидата в мастера спорта с превышением.

Аплодисменты громче. Никитин рядом не аплодировал. Стоял прямо, с папкой под мышкой.

Меня вызвали к трибуне. Грамота на этот раз не областной совет «Трудовых резервов», а областной комитет физкультуры и спорта, с гербом РСФСР, типографская, с тиснением. Кубок настоящий, серебристый, на деревянном постаменте, с гравировкой: «Открытое первенство Пензенской области. Современное пятиборье. Юниоры. 1973».

Котельников подошел вторым на пьедестал. Поднялся, встал на ступень ниже. Подал руку, пожал крепко, без улыбки.

— Ты не идешь по плану, — тихо сказал он опять.

— Я по плану иду. Просто по своему.

— Ну, тогда до следующего раза.

— До следующего.

После награждения общая фотография на ступенях. Все призеры. Местная газета «Кузнецкий рабочий» прислала фотокорреспондента, снимок пойдет в номер пятничного выпуска.

Никитин подошел в фойе, когда фотограф закончил свою работу.

— Поехали. Машина у входа. Надо готовиться к следующим соревнованиям.

В машине обратно в Кузнецке поужинать, потом в Пензу. Кубок я держал на коленях, грамота в портфеле.

— Двадцать восемь очков запас после стрельбы. — Никитин в темноте салона. — На самом деле я ошибся в подсчете на восемь очков, оказалось двадцать. После бега пятнадцать. Это минимум, при котором победа считается уверенной. Мы прошли по нижней границе.

Я торжествующе молчал.

— Прошли. По стрельбе тебе плюс, я не ждал сорок девять очков. По фехтованию ты Котельникова взял пять-три, через двойные туше. Это плохо. По плаванию ты ему отдал две и три на повороте это еще хуже. По конкуру у тебя восемь очков штрафа это твоя ошибка в связке на половину. Только по бегу нормально. Запиши все это в тетрадь сегодня. Перед сном. Будем работать.

— Хорошо.

Машина шла по тракту, ровно, в темноте. За окнами сентябрьские поля под жнивьем, в перелесках уже густо желтели березы.

В кармане у меня лежал листок с записанными за вечер новыми тренерскими замечаниями. Кубок стоял у меня на коленях, тяжелый, прохладный на ощупь. Никитин смотрел в свою сторону, в темное окно, и больше не разговаривал.

Через неделю после Кузнецка, в среду в восемнадцать ноль ноль, Никитин повел меня в тир «Динамо» на улице Красной.

Тир находился в полуподвале углового кирпичного дома, в квартале от облсовпрофа, напротив Лермонтовского сквера. Над входом синяя жестяная вывеска: «Стрелковый тир общества „Динамо“. Часы работы для членов общества: 10.00–21.00. Прием новых членов по средам и пятницам, в комнате 3 на втором этаже».

Сбоку отдельная дверь под номером «2-Б», с надписью «Только для занимающихся пятиборьем и пятиборцев». Никитин толкнул эту дверь.

Спуск по бетонной лестнице, шесть ступеней, побеленные стены, на стене портрет Дзержинского в дубовой раме. Внизу длинный коридор, направо раздевалка, налево оружейная комната с зарешеченным окошком, прямо собственно тир.

Стены тира покрашены серым цветом, не казенным желтым, как в ДОСААФ. Пол бетонный, с резиновой полосой на огневом рубеже. Дистанция двадцать пять метров, разметка нанесена белой краской по полу через каждый метр.

На дальней стене мишенные установки, шесть штук в ряд. По первому впечатлению установки сложные, на каждой по два механизма.

Один для неподвижной мишени, другой на повороте, с электрическим приводом и проводами, уходящими в стену. По всему помещению тянулись толстые провода в металлической оплетке, прихваченные скобами к стене.

Запах не такой, как в ДОСААФ. В ДОСААФ пахло кислым пороховым нагаром от десятков ежедневных стрельб, мелом и мокрой бумагой мишеней. Здесь запах был плотнее, тяжелее: промасленный металл, ружейная смазка, и от вентиляции под потолком тянуло наружу. Свежо.

У бокового стола сидел человек. Невысокий, лет шестидесяти, в темно-синем свитере с воротом, в очках в стальной оправе, с седыми коротко стриженными волосами. На столе перед ним открытый журнал учета, перо в подставке, чернильница, кружка с холодным чаем и блюдце под кружкой.

— Харченко, Никита Сергеевич, — представил Никитин. — Мастер спорта по пулевой стрельбе с пятьдесят шестого года, тренер ДЮСШ «Динамо» по стрельбе из пистолета, заслуженный тренер РСФСР. До спорта армейский офицер, демобилизован по выслуге в шестьдесят втором.

— Громов, Алексей. — Я подал руку.

Харченко руку пожал скупо, без размашистости. Перо в подставке шевельнулось от движения воздуха.

— Сядь, — сказал он, указав на табурет у бокового стола. — Виктор Семенович сказал, что ты стреляешь из винтовки. ТОЗ-восемь?

— Да. С упора, лежа.

— Сколько набиваешь стабильно?

Я пожал плечами.

— Сорок шесть-сорок восемь?

— Сколько сделал на последнем старте?

— Сорок девять из пятидесяти. Из винтовки, лежа, на пятьдесят метров.

— Хорошо. — Он перевернул лист журнала. — На современном чемпионате СССР, на первенстве Союза и на Олимпиаде не стреляют из винтовки, а из малокалиберного пистолета. Дистанция двадцать пять метров. Стойка стоя, одной рукой. Мишень поворачивающаяся, появляется на три секунды лицом, потом уходит боком, пауза семь секунд, снова появляется. Двадцать выстрелов, четыре серии по пять. На каждый выстрел дается три секунды.

Я ничего не сказал. Сидел навострив уши.

— Виктор Семенович тебя готовил под винтовку, потому что под винтовку готовится вся периферия. На областных юниорских всегда винтовка. Это упрощенная программа для тех, кто еще не выходит на союзный уровень. Но еа взрослом разряде все изменится, придется работать с пистолетом. Кандидата в мастера спорта ты выполнил по юниорскому зачету. Дальше взрослый зачет, а значит пистолет.

— Когда сдавать?

— Не сдавать, а учиться, — Харченко поправил очки. — Перевод с винтовки на пистолет это не пересдача. Это другой вид оружия, стойка, техника, другое дыхание и счет времени. Все другое. У винтовочников обычно уходит год-полтора, чтобы пистолет лег в руку. У тебя времени меньше, Виктор Семенович сказал, ты готовишься к Монреалю, значит у тебя всего три года. Ты уже должен показать результат через полгода.

Он встал из-за стола. Подошел к шкафу у дальней стены. Это был узкий металлический шкаф с двумя замками, как сейф.

Открыл оба замка ключами из связки на поясе. Распахнул дверцу.

Внутри рядами, на специальных деревянных подставках с прорезями, стояли пистолеты. Я насчитал восемь штук. Под каждым табличка с номером.

Харченко выбрал один, снял с подставки. Подошел и положил передо мной на стол.

— Это малокалиберный пистолет Марголина, модель эмцэ-эм. Калибр пять и шесть миллиметра, патрон кольцевого воспламенения. Вес девятьсот граммов с пустым магазином. Этот пистолет на международных стартах применяется с пятьдесят четвертого года и до сих пор стреляет. Возьми его.

Я осторожно поднял пистолет. Харченко не торопил меня.

Пистолет лег в правую ладонь тяжелее, чем я ожидал. Девятьсот граммов на одной руке это совсем не то же самое, что винтовка, у которой вес распределен по всему корпусу через приклад, ремень, цевье и ствол.

Здесь все девятьсот граммов сидели на кисти правой руки, и пальцы сразу почувствовали тяжесть. Не баланс, а именно тяжесть.

Рукоять оттягивает кисть вниз, ствол стремится вверх, потому что центр тяжести сильно вынесен вперед, к стволу.

Рукоятка из темно-коричневого орехового дерева с резкой текстурой. Под большой палец и под основание ладони выемки, не совпадающие с моими пальцами.

Пистолет был подогнан под чью-то чужую руку, более широкую и длинную, чем моя. Большой палец у меня лег на полсантиметра выше, чем нужно.

Указательный палец потянулся к спусковому крючку. Крючок маленький, металлический, на полусогнутом пальце ощущался иначе, чем винтовочный, короче, легче, с другим ходом.

Я взвесил пистолет в руке. Покачал кистью.

Ствол ушел вниз, я подправил его, ствол все равно пошел вверх. Без приклада и упора, без ремня держать целик ровно это работа отдельной группы мышц, которую у меня в плече и предплечье пока не наработана.

Харченко смотрел не на меня, а на мою кисть.

— Кисть у тебя сильная, — сказал он. — Винтовочная. Это и плохо, и хорошо. Хорошо потому, что не нужно ставить хват с нуля. Плохо потому что винтовочный хват жесткий, для приклада. Пистолетный должен быть мягче, кистевой, не лучезапястный. У тебя сейчас вся рука зажата, от плеча до пальцев. Расслабь плечо. Кисть оставь твердой, но плечо опусти.

Я попробовал. Расслабил плечо. Пистолет качнулся в руке.

— Так, — Харченко кивнул. — Теперь стойка. Это должна быть дуэльная стойка, — он указал на резиновую полосу на огневом рубеже. — Встань на эту линию. Ноги на ширину плеч. Корпус боком к цели, левым плечом вперед, правым назад. Лицо повернуто к цели через правое плечо. Голова чуть откинута назад, чтобы прицел был на уровне глаза.

Я встал. Не сразу, пришлось переставлять ноги, пока Харченко не кивнул. Стойка казалась неестественной, боком к цели, как старинная дуэль из книг, с одной выпрямленной рукой и пистолетом, направленным вперед. В прошлой жизни я стоял по-другому.

— Правую руку вверх, на цель. Полностью выпрямленная. Локоть не сгибать. Левая рука на пояс, большим пальцем за ремень, остальные четыре пальца в кулак. Левая рука стабилизирует корпус, не дает плечу заваливаться.

Я выпрямил правую. Сразу почувствовал, как плечо начинает гореть от напряжения.

— Подними пистолет на уровень цели.

Я поднял. Пистолет качнулся.

— Не качай его, держи. Дыхание глубокое и плавное.

Я задержал дыхание. Пистолет держался спокойнее, но плечо начало дрожать.

— Через двадцать секунд опусти. Иначе разовьется тремор и сегодня уже стрелять не сможешь.

Вскоре я так и сделал.

— Так, — Харченко указал на дальнюю стену. — Это мишень. Двадцать пять метров. Сейчас включу механизм. Мишень будет поворачиваться лицом на три секунды, потом боком на семь. Двадцать серий, по одному выстрелу в каждой. Без пробных выстрелов. Сейчас сухой режим, без патронов. Только подъем руки на цель, прицеливание, нажатие на спуск. Всухую.

Он подошел к боковой стене, к рубильнику и щелкнул им вверх. В дальнем конце тира лязгнул механизм. Слабо загудел электромотор в стене.

Мишень, белый круг с черным яблоком, силуэтом грудного формата, на металлической рамке, стояла боком к мне, ребром. Виден был только узкий темный профиль.

— Готов?

— Готов.

— Поехали.

Мишень повернулась лицом ко мне. Белая сторона с черным силуэтом.

Я поднял руку. Пистолет в полусогнутом положении, на бедре, потом на цель. Подъем занял время.

Мишень ушла боком, встала обратно в исходное положение.

Я не успел выстрелить.

— Опоздание, — сказал Харченко. — Это первый раз. Сделай еще четыре. Также всухую, чтобы рука привыкла к ритму.

Пауза семь секунд. Мишень повернулась снова.

Я поднял руку быстрее. Пистолет вышел на цель, но мушка еще не нашла центр. Я повел стволом, ища его.

Мишень ушла.

— Опоздание.

Третий поворот. Я поднял руку заранее, до поворота, держал ее на уровне цели. К моменту поворота я уже целился.

Мишень повернулась, мушка в моем прицеле плыла мимо центра. Я снова не успел.

Мишень ушла.

— Опоздание. — сказал Харченко за моим плечом. — Подъем руки заранее слишком медленно. Подъем после поворота это тоже не то. Нужно одно движение, видишь поворот поднимаешь и стреляешь в одну фазу. Без паузы между подъемом и нажатием. У тебя сейчас три действия, подъем, прицеливание и спуск. Должно быть одно: подъем-через-прицеливание-спуск. Всухую нажми на спуск, как только мушка прошла центр. Не когда встала на центр, а когда прошла через него. Понял?

— Не до конца.

— Объясню подробнее, — Харченко подошел сбоку. — Стрельба по неподвижной мишени с винтовки это статика. Ты ловишь центр и стоишь на нем, пока не выстрелишь. У тебя на это секунд десять, у дыхания целая пауза. Стрельба по поворачивающейся мишени с пистолета на трех секундах это динамика. Ствол не стоит, он движется. Ты не ловишь центр и держишь его, ты проводишь стволом через центр, и в момент прохождения через центр нажимаешь спуск. Если ждать остановки, то мишень уйдет. Если стрелять до центра будет промах. Если стрелять в центр, на проходе тогда попадешь.

— Значит надо стрелять на проходе?

— Да. — Харченко кивнул. — Ну-ка давай еще раз, сухой режим еще десять раз. Без меня. Я сяду и буду смотреть вместе с Никитиным.

Он отошел.

Я попробовал самостоятельно. Десять раз вел ствол через центр и давил на спуск.

Из десяти раз попадание в центр получилось всего три раза. Семь раз спуск был до или после.

Через пятнадцать минут плечо горело как от ожога. Кисть начала дрожать, мелкий тремор появился из-за удерживания девятисот граммов на вытянутой руке без отдыха.

Харченко смотрел в журнал не отрывая глаз.

— Хватит всухую. Перерыв пять минут.

Я опустил руку и размял плечо.

— Теперь боевой патрон. Заряжай.

Харченко открыл желтую, картонную коробку патронов, с надписью «Спортивно-охотничьи.22 ЛР, фабрика 'Феттер, г. Москва».

Высыпал на стол пять штук. Латунные гильзы, тонкие, длиной с мизинец, со свинцовой пулей в торце, выкрашенной красным лаком, спортивные патроны, целевые.

— Магазин в рукоятке. Заряди пять патронов.

Я вытащил магазин из рукоятки. Поставил патроны по одному, сжимая пружину. Вставил магазин обратно. Защелкнул, передернул затвор, первый патрон в патроннике.

— Первая серия пять выстрелов. Без пробных. Сразу в зачет. Готов?

— Готов.

— Пошел.

Снова включился механизм мишени. Семь секунд пауза. Мишень повернулась.

Я поднял руку. Через центр и сразу спуск. Хлопок, отдача в кисть. Гильза вылетела вправо, звякнула о бетонный пол.

Мишень ушла.

— Девять часов, край мишени, шесть очков, — Харченко стоял за моим плечом с биноклем в руках. Он смотрел в мишень через бинокль, мне ее с двадцати пяти метров сложно разглядеть.

— Понял.

Семь секунд паузы. Мишень опять повернулась.

Я поднял руку с пистолетом. Через центр спуск.

— Мимо. Промах.

— Понял.

Третий поворот. Спуск. Грохот выстрела.

— Шесть. Снова край.

Четвертый выстрел.

— Мимо.

Пятый.

— Семь. Восемь часов.

Серия закончилась. Магазин опустел. Затвор остался в крайнем заднем положении.

— Серия первая, — Харченко записал в журнал. — Шесть, ноль, шесть, ноль, семь. Сумма девятнадцать из пятидесяти.

Я ничего не сказал. Только разрядил пистолет, как Харченко показал в начале, затвор отвести, проверить патронник, отпустить затвор плавно.

— Перерыв пять минут. Потом вторая серия.

Я отошел от рубежа. Никитин стоял у стены, у входа, сложив руки на груди, в сером пиджаке. Смотрел как я стрелял.

— Виктор Семенович.

— Слушаю.

— Я уже давно обучался на винтовке. А тут стреляю всего час, и уже ноль.

— Знаю. Это нормально. У всех винтовочников первая серия провальная. — Никитин не пошевелился. — Не торопись. Иди делай вторую.

Вторая серия уже вышла на двадцать одно очко. Третья на двадцать семь.

Во время четвертой серии мишень повернулась четыре раза, на пятый раз я выстрелил, когда уже услышал щелчок поворота, не дожидаясь видимого. Попал в десятку.

— Десять, — отметил Харченко с биноклем. — Случайное попадание. Не запоминай.

Четвертая серия вышла на двадцать три очка.

Всего я сделал еще двадцать выстрелов. В пересчете на современный пятиборский норматив, по таблице это уровень третьего юношеского разряда. Я делал на районном троеборье ГТО лучшие результаты, в свои четырнадцать лет, из охотничьего ружья у Митрича в деревне.

— Хватит на сегодня, — сказал Харченко. Он закрыл журнал, поднялся из-за стола. Прошел к шкафу. Достал что-то из нижнего отделения, не из оружейного. Принес и положил передо мной.

Деревянный прямоугольник размером с книгу, грубо обструганный, с двумя петлями на боковой стороне. На лицевой стороне черный квадрат, нарисованный масляной краской, восемь на восемь сантиметров.

К квадрату крепилась небольшая пружинная задвижка с щелчком. Если щелкнуть, квадрат поворачивается боком на штифте, превращаясь в линию. Если щелкнуть еще раз, поворачивается лицом обратно.

— Дома тренироваться, — сказал Харченко. — Без патронов. Каждый день, по сто раз. Стоишь в стойке, рука вытянута. Кто-нибудь рядом щелкает задвижку. Ты поднимаешь руку и нажимаешь на воображаемый спуск в момент, когда квадрат поворачивается лицом. Тренируется реакция и подъем. Если живешь один, поставь на стол с веревочкой, привяжи к ноге и дергай ногой. Главное делать сто раз в день, каждый день. Через две недели придешь сюда снова. Посмотрим, что изменилось.

— Понял.

— Возьми это, — он подвинул тренажер ко мне. — Картон будет мяться, потому я тебе деревянный даю. С прошлой недели приготовил, ждал, когда Никитин тебя приведет.

Он усмехнулся впервые за все занятие.

— Виктор Семенович мне про тебя написал еще в сентябре, после Кузнецка. Я понял, что ты придешь. Тренажер ждал тебя.

Я кивнул и взял тренажер. Тяжелый, плотный, с приятным запахом свежего дерева.

— Сегодня все, — Харченко повернулся к Никитину. — Виктор Семенович, я с ним буду работать по средам, в это же время. По пятницам он у вас на «Локомотиве» по стрельбе из винтовки продолжает, верно?

— По юниорской программе еще год, до перехода на взрослый зачет, — Никитин кивнул. — Винтовку не бросаем, на этот сезон она остается. Пистолет изучаем параллельно.

— Хорошо. Иди, Громов. Мы еще тут покалякаем по-стариковски.

Я взял тренажер под мышку, кивнул обоим и поднялся по лестнице.

На улице уже стемнело. Над Лермонтовским сквером горели фонари, по тротуару редкие прохожие спешили к остановкам троллейбуса. Я пошел к Кирова пешком, держа тренажер под пальто, чтобы его не мочило снегом, который вдруг повалил сверху, крупный и медленный.

В общежитии Архипов сидел за своим столом, читал учебник по плаванию, толстую книгу с диаграммами кривых нагрузки. На второй кровати лежала его форма «Динамо», только что выстиранная и подвешенная на спинку, чтобы подсохла.

Я вошел и разделся. Положил тренажер на свой стол.

Архипов глянул на тренажер. Я снял пальто и повесил на крючок. Помыл руки в коридоре и вернулся.

Сел за стол. Открыл тренажер, то есть поставил его на стол так, чтобы черный квадрат смотрел на меня лицом. Щелкнул задвижкой, квадрат повернулся боком, в линию. Щелкнул снова, повернулся лицом.

Подошел к стене напротив, отступил на шаг. Встал в дуэльную стойку, боком, левым плечом вперед. Поднял правую руку, без пистолета, пустой хват, имитируя удержание. Левая на пояс.

Щелкнул, квадрат повернулся.

Я опустил руку, выпрямил, навел воображаемый ствол на квадрат, нажал указательным пальцем на воображаемый спуск.

Щелкнул, квадрат повернулся боком.

Опустил руку.

Щелкнул, теперь повернулся лицом.

Поднял и опустил.

И так десять раз, потом двадцать. Кисть быстро устала.

Я перешел к легкой штамповке, рука не выпрямляется до конца, чтобы не выдохнуть плечо за один вечер. Самое важное момент подъема и спуска в один темп.

Архипов смотрел из-за плеча, через стол.

Я сделал тридцать, затем сорок и наконец пятьдесят повторов. На пятидесятом раз остановился, плечо горело.

Сел на кровать. Архипов перевернул страницу в своем учебнике.

— Что это за штука?

— Тренажер к пистолету.

— Винтовку поменял на пистолет?

— Да, это требование олимпийского норматива.

Он еще раз перевернул страницу и поднял на меня глаза.

— У нас в плавании старики, кто переходит с дельфина на кроль или обратно, тоже первые месяцы как новички. Иногда хуже новичков. У новичка нет привычки, а у старика привычка от другого стиля, ее ломать дольше, чем учить с нуля.

— Так и есть.

— Ты вот что сделай, — Архипов повернулся обратно к учебнику. — Я тебе щелкать буду, если хочешь. Когда устанешь сам щелкать.

— Хорошо.

Я встал. Снова в стойку. Правая рука пустым хватом. Левая на пояс. Голова повернута к стене с воображаемой мишенью.

Архипов протянул левую руку, не отрывая глаз от учебника. Щелкнул задвижкой.

Я поднял руку. Опустил воображаемый спуск.

Архипов щелкнул снова. Боком.

Через семь секунд лицом.

Я поднял руку.

Так мы провели час. Архипов читал учебник, левой рукой щелкал задвижкой по своему счету. Я работал в стойке. На пятидесятый щелчок Архипов закрыл книгу, не закладывая.

— На сегодня хватит. Завтра сделаем еще.

Я погасил лампу над столом. Архипов погасил свою. Тренажер остался стоять на столе, поглощенный темнотой.

За окном ровно гудел завод. Снег падал крупными мокрыми хлопьями, был виден в свете уличного фонаря через окно, медленные тяжелые звезды, опускающиеся в темноту улицы.

Я лег на кровать на провисшую сетку. Плечо ныло.

Архипов уже спал лежа лицом к стене.

В понедельник, в конце ноября, после вечерней тренировки на стадионе «Локомотив», я зашел в раздевалку, переоделся из тренировочного костюма в свой пиджак и как обычно направился в общежитие. У выхода из ДЮСШ меня встретила дежурная по этажу, баба Шура, в платке поверх халата, с журналом в руке.

— Громов, Виктор Семенович тебя к себе зовет. Сразу в кабинет, до общежития не ходи.

— Понял.

Поднялся на второй этаж. В коридоре было пусто, все группы уже разошлись, тренеры в основном тоже. Из-за двери Льва Борисовича донесся одинокий стук, он, видимо, разбирал инвентарь после своей последней группы.

Дверь Никитина двадцать четвертая. Я постучал.

— Заходи.

Никитин сидел за столом. На столе под настольной лампой с зеленым абажуром лежало развернутое письмо.

Бланк официальный, с типографским гербом РСФСР, штампом облспорткомитета в левом верхнем углу. Внизу синяя круглая печать и подпись от руки. Сбоку на столе конверт от этого письма, надорванный по верхнему краю.

— Сядь.

Я сел на стул напротив стола.

Никитин не подал виду, что произошло что-то особенное. Подвинул письмо к себе, поправил очки в стальной оправе.

— Письмо из облспорткомитета. Пришло сегодня с утренней почтой. Прочту вслух, просто послушай, не перебивай меня потом все скажешь.

Я кивнул.

Никитин начал читать. Голос ровный, без выражения, как читают сводку погоды.

— «Начальнику отделения современного пятиборья детско-юношеской спортивной школы при облспорткомитете товарищу Никитину Виктору Семеновичу. Областной комитет по физической культуре и спорту при облисполкоме, на основании сводной таблицы результатов открытого первенства Пензенской области по современному пятиборью среди юниоров, проведенного пятого сентября сего года в городе Кузнецке, ставит вас в известность о следующем. Показанные воспитанником вашей группы Громовым Алексеем Сергеевичем, тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года рождения, результаты по сумме пяти видов соревнований превышают среднестатистические показатели для заявленной возрастной группы. В частности, по стрельбе из малокалиберной винтовки сорок девять очков из пятидесяти, что соответствует уровню первого взрослого разряда. По фехтованию восемь побед из восьми поединков, при общем уровне разрядных показателей на области в данной возрастной категории не более пяти-шести побед. По итоговой сумме очков ЕВСК результат, превышающий средний для шестнадцати-семнадцати лет. В соответствии с инструкцией Комитета по физической культуре и спорту при Совете Министров СССР от четырнадцатого октября тысяча девятьсот семидесятого года номер сто двенадцать о порядке зачисления молодых спортсменов на старты выше областного уровня, просим в десятидневный срок представить в облспорткомитет следующие документы. Первое — оригинал свидетельства о рождении воспитанника. Второе — оригинал медицинской карты ВКД с заключениями за последние три года. Третье — справку с места рождения воспитанника, заверенную сельским советом, о записи акта рождения. Четвертое — характеристику с места учебы. Пятое — копию приказа о зачислении воспитанника в группу спортивного совершенствования с подписями принимающего тренера и директора ДЮСШ. Документы будут проверены и возвращены в недельный срок после представления. Решение о допуске Громова А. С. к зимнему первенству РСФСР среди юниоров, назначенному на февраль тысяча девятьсот семьдесят четвертого года в городе Горьком, будет принято по результатам проверки. Председатель областного комитета, подпись неразборчиво. Двадцать второе ноября одна тысяча девятьсот семьдесят третьего года».

Никитин закончил читать. Сложил письмо вдвое по сгибу. Положил поверх конверта.

— Это все, что мне написали. Теперь вот что я тебе скажу от себя.

— Слушаю.

— Это стандартная процедура. Когда молодой спортсмен в группе спортивного совершенствования показывает результаты, выходящие за областные нормативы возрастной категории, облспорткомитет обязан проверить документы перед допуском на старт выше областного уровня. Делается это раз в десять лет, то есть редко, но регулярно. Причина не подозрение в твой адрес, а инструкция. У нас в стране есть Комитет по физкультуре, у Комитета есть свои инструкции, и такие правила должны выполняться. Председатель комитета в Пензе подписал письмо потому, что это была его служебная обязанность. Не подписать значит нарушение установленного порядка.

— Понял что тут скажешь.

— Документы у нас все есть. — Никитин открыл нижний ящик стола, достал тонкую папку. — Личное дело твое у меня. Свидетельство о рождении, оригинал от Рябова из сельсовета Громовки, с гербовой печатью. Метрика твоей мамы, копия, заверенная нотариально. Медицинская карта ВКД у врача ДЮСШ Курковской, заберу в среду. Характеристика от Ивана Тимофеевича из сердобского ПТУ тоже есть копия в личном деле, оригинал получу через перевод. Справку от ПТУ номер двенадцать выдам с подписью директора через неделю. Приказ о зачислении в группу с подписями моей и директора школы у меня тоже есть, в личном деле.

Он положил папку на стол. Не стал открывать.

— Документы все чистые?

Я посмотрел на него. Никитин смотрел на меня в ответ спокойно, поверх очков, как смотрел в коммуналке на Карла Маркса в прошлом ноябре, когда спросил сколько мне лет на самом деле.

— Конечно чистые, — сказал я.

— Хорошо. — Он кивнул один раз. — Тогда работай как работал. Я отвечу сам. На тренировках про это разговаривать не будем. Я с тобой по этой теме больше не буду говорить до получения ответа из комитета. На вопросы Льва Борисовича, Харченко, тренера по конкуру скажешь чтобы спросили уу Виктора Семеновича. Хотя они не будут спрашивать, воспитанные люди все-таки. Никому другому ни слова. Архипову, кстати, тоже.

— Понял.

— Ужин в столовой ДЮСШ до двадцати. Иди, не опоздай.

Я встал, кивнул и вышел.

В коридоре на втором этаже было тихо. Из-за двери Льва Борисовича стук рапир о стойки уже давно стих, он закончил собирать вещи и ушел.

Я спустился по лестнице, забрал из гардероба пальто и шапку. На улице мело сухим снегом, поземка стелилась вдоль тротуара.

В общежитии Архипов сидел за столом, читал книгу. Поднял на меня внимательный взгляд.

— Поздновато ты сегодня.

— Никитин задержал. По общим вопросам.

— Угу.

Он снова уткнулся в книгу. Я переоделся и лег в постель.

Тренажер с черным квадратом стоял на углу стола, последние две недели я делал по сто подъемов руки каждый вечер, плечо к нему уже привыкло.

В десять погасил лампу и заснул почти сразу.

Тренировки шли по плану.

Во вторник бег по гаревой дорожке стадиона «Локомотив», в шесть утра. Дорожка под первым снегом, грунт замерзший, но не скользкий, Никитин рассчитал, что нагрузка для шести утра подходит, в гололед не выходим.

Шесть километров переменным темпом, сначала километр спокойно, потом километр на скорости. Тренер по легкой атлетике, Воеводин Михаил Ефимович, стоял у бровки с секундомером и блокнотом, записывал каждый круг.

О письме не спросил ни разу. Я не понял, знал ли он вообще про письмо, Никитин по своей привычке не объявлял такие вещи коллегам, держал у себя в кабинете.

В среду фехтование у Льва Борисовича в зале ДЮСШ, с восемнадцати до девятнадцати тридцати. Лев Борисович давал мне работать с младшими разрядниками, по очереди, на отработку нового приема, атаки с боковым шагом и переводом, который он мне ставил с октября.

После основной тренировки в тренерскую Никитина на разбор, как обычно. На разборе он обсуждал только фехтование. О письме ни слова, будто его и не было.

Четверг снова бег, опять же утром. И днем плавание в бассейне на Кирова, с тренером по плаванию Бородиным.

Бородин, тренер Архипова, взял меня в свою группу с сентября, по совместительству с Никитиным. У него работа шла по технике, длинный гребок, выдох в воду, повороты в большом бассейне «Суры», по которым я в сентябре завалил поворот.

На каждой тренировке Бородин ставил мне поворот заново, по двадцать-тридцать раз за час, чтобы отработать механику в большом бассейне. О письме снова молчок.

По пятницам стрельба у Харченко в тире «Динамо», с восемнадцати до двадцати. Винтовка и пистолет по очереди.

Винтовку Харченко мне оставил по юниорской программе, чтобы не терять форму до зимнего первенства, стандартная серия по сорок восемь-сорок девять очков, ровно по плану. Пистолет шел тяжело, после двух недель тренировок результаты выросли с двадцати-двадцати пяти очков за четыре серии до пятидесяти-шестидесяти, но это все еще был уровень дальше второго юношеского разряда.

Харченко не подгонял меня, не торопил, не возвращался к словам про Монреаль. Каждую тренировку он начинал одинаково: «Начнем с винтовки, как остынем, возьмемся за пистолет. На пистолете сегодня сорок выстрелов, две серии по двадцать. Готов?» Я отвечал «Готов».

Тренер улыбался и кивал, блестя глазами: «Ну тогда поехали». О письме тоже ни слова.

В субботу конкур в манеже за городом, утром. С тренером по конкуру Зориным, бывшим кавалеристом, лет под семьдесят, маленьким сухим человеком в галифе старого кроя и хромовых сапогах.

На Зефирке я уже работал второй сезон, в манеже разучивали новую связку из трех барьеров на повороте. О письме никто не говорил, Зорин, возможно, и не подозревал о его существовании, для него я был просто учеником Никитина с твердой рукой и спокойным голосом, которого слушалась лошадь.

Воскресенье выходной, по плану. Я сидел в комнате, читал Матвеева, делал тренажер.

Сходил один раз в кино на улицу Куйбышева, «А зори здесь тихие», заполненный зал, лица серьезные, я вышел из зала с тяжестью в груди и пошел домой пешком, через парк имени Белинского, по морозу.

В среду второй недели я написал матери письмо.

'Мама, как ты поживаешь? Как твое здоровье? Дома все в порядке?

Учеба идет нормально, ПТУ номер двенадцать, третий курс. По специальности слесарь-инструментальщик защищаю диплом в июне, как планировали.

Спорт без изменений, тренировки шесть дней в неделю. Тренер Никитин Виктор Семенович, как и раньше. Стипендия двадцать рублей плюс десять от ДЮСШ за разряд.

Кормят в столовой при ДЮСШ, по талонам. Жилье то же, улица Кирова, дом восемь, комната двадцать два. Сосед тот же, Архипов Дмитрий, занимается плаванием.

Передавай поклон Ивану Григорьевичу в сельсовете, если увидишь.

Деньги есть. Алексей'.

Запечатал и отнес на почту. Про запрос ничего не написал.

Знал, что мать прочтет письмо так же внимательно, как читала всегда, по строкам, и все недосказанные слова между строк она тоже прочтет. Но добавлять туда тревогу незачем, никакой ответ из комитета на момент письма еще не пришел. Беспокоить мать тем, что висело в воздухе без определенности, не было смысла.

В четверг второй недели на тренировке по плаванию у Бородина в бассейне Архипов плыл по соседней дорожке. После заплыва, когда я вышел из воды и сел на бортик, Архипов подошел и сел рядом. Молчал минуту.

— У вас в группе бумажки какие-то ходят? — спросил он, не глядя на меня.

— Не знаю. Никитин не говорил.

— Ну, если не знаешь, то это хорошо. В нашем деле без бумажки никуда. Знаешь, сколько они крови спортсменам попортили? — Он встал и пошел в раздевалку.

Я понял, что слух все-таки прошел. Иначе Архипов не спросил бы про бумажки.

Возможно, через Бородина или Льва Борисовича, они часто между собой общаются. Я не стал додумывать, кто и через кого. Никитин сказал ничего не отвечать, я и не ответил.

К пятнице второй недели нервы у меня уже слегка пошаливали. Не сильно, все шло по плану, ритм держался, тренировки шли в полную силу.

Но я помнил как в прошлой жизни бюрократия сломала мне всю карьеру и теперь опасался что произойдет тоже самое. Если раньше я ложился вечером и засыпал за пять минут, то теперь сон приходил только к одиннадцати-двенадцати.

А так я долго лежал в темноте и слушая, как за окном на ночной смене гудит завод.

Ответ из комитета все не приходил.

В понедельник третьей недели, в начале декабря, я вышел на утреннюю пробежку на стадион «Локомотив». Шесть утра, темно еще, под фонарями над дорожкой поземка стелилась белой змейкой.

Мороз около десяти градусов, не сильный, но воздух плотный, морозный, на вдохе обжигало нос.

Тренер по легкой атлетике Воеводин стоял у бровки в шубе и шапке-ушанке с поднятыми ушами, с секундомером на шнурке. Я разогрелся медленной трусцой по периметру, потом начал основной цикл, километр спокойно, следующий километр на скорости.

На втором круге, на дальней прямой, я заметил у ворот стадиона еще одну фигуру. Кто-то стоял там, в темном пальто, с непокрытой головой, по пояс в тени фонаря. Я не сразу понял, что это Никитин.

Никитин на утренние пробежки обычно не приходил. Не его это было занятие, бег мне ставил Воеводина, у Никитина другие дисциплины и другие часы.

Я завершил круг, зашел на следующий, пробежал мимо ворот. Никитин стоял, заложив левую руку в карман пальто, пустой правый рукав привычно подвернут и заколот булавкой.

В левой руке у него белел сложенный конверт. Я заметил синюю печать в углу.

Я не сбавил темп. Завершил круг до места Воеводина, тот глянул на секундомер.

— Четыре сорок три. Норма.

— Хорошо.

— Еще один круг на легком дыхании, потом ко мне на пульс.

— Виктор Семенович у ворот стоит.

Воеводин обернулся, увидел Никитина и кивнул мне.

— Иди к нему. Пульс измерю в зале.

Я подбежал к воротам, перешел на шаг, чтобы остыло дыхание, остановился не сразу. У ворот встал перед Никитиным и выпалил:

— Ну, что там, Виктор Семенович?

Никитин не поздоровался со мной. Поднял конверт левой рукой и протянул мне.

— Допуск подтвержден. В феврале едем в Горький на первенство РСФСР.

Я чуть не закричал от радости, но сдержался. Он не подал виду, что заметил мое волнение и этой новости я ждал две с половиной недели.

Не сказал успокойся или то что предупреждал. Помолчал секунду и повернулся в сторону здания ДЮСШ через дорогу.

— На сегодня пробежка по плану. Не отвлекайся. Что у тебя там по процедуре? Пульс уже мерял?

— Нет еще. В зале потом померяю.

— Ну давай, иди не отвлекайся, — Никитин кивнул, развернулся и пошел через дорогу к зданию ДЮСШ. Пальто плотно застегнуто до горла, шапку он не надевал, ходил с непокрытой головой даже зимой.

Я остался у ворот, держа конверт в руке.

Пар от моего дыхания на морозе шел плотным белым облаком, не сразу растворялся в воздухе, а повисал перед лицом и медленно уходил вверх. На воротах с обеих сторон висели жестяные таблички с лозунгом, обметенным изморозью: «От спортивной школы к олимпийскому пьедесталу!». Краска на табличках облезла на сгибах металла.

Я открыл конверт.

Бланк такой же, как у первого письма. Тот же штамп облспорткомитета в верхнем левом углу, тот же типографский герб. Печать синяя и круглая. Подпись председателя комитета, уже разборчиво: «Председатель В. И. Голованов».

Я прочитал письмо. Стоя у ворот, с парящим дыханием на морозе.

«Начальнику отделения современного пятиборья ДЮСШ при облспорткомитете товарищу Никитину В. С. На ваш ответ от двадцать восьмого ноября сего года, представленный с приложением документов воспитанника группы спортивного совершенствования Громова А. С., сообщаем следующее. Документы проверены в полном объеме. Замечаний нет. Громов А. С. допущен к участию в зимнем первенстве РСФСР среди юниоров, назначенном на двадцатое-двадцать пятое февраля одна тысяча девятьсот семьдесят четвертого года в городе Горьком, в составе сборной Пензенской области по современному пятиборью. Сопровождающий тренер Никитин В. С. Документы возвращаются вам с настоящим письмом. Председатель областного комитета по физкультуре и спорту, Голованов В. И. Третье декабря одна тысяча девятьсот семьдесят третьего года».

В конверт были вложены, как и обещали, оригиналы, моя метрика, выписка из сельсовета, копия приказа о зачислении, медицинская карта в отдельном тонком конверте. Все по описи, как сдали, так и все вернули.

Я сложил письмо обратно в конверт. Конверт бережно сунул во внутренний карман куртки, под клапан и застегнул на пуговицу.

Воеводин с дорожки крикнул:

— Громов, давай последний круг! Ты что там, заснул что ли?

— Иду!

Я тронулся с места. Не спеша, трусцой, потом взял основной темп.

На дальней прямой ветер дул в лицо, поземка шла со снежком, перчатки уже промерзли. Шапку Воеводин велел не снимать, голову на морозе нельзя остужать если вспотел, можно простудиться, и план на февраль полетит к коту под хвост.

Я бежал последний круг.

В кармане под клапаном, на пуговице, лежал конверт и плотно облегал туловище.

Зональные соревнования «Трудовых резервов» Поволжья по современному пятиборью среди юниоров поставили на середину декабря, в Пензе, на базе областного совета. Шесть областей региона прислали свои сборные: Пензенская, Куйбышевская, Саратовская, Ульяновская, Горьковская, Кировская.

По два-три участника от области, всего восемнадцать человек. Я выступал в составе пензенской команды, под первым номером.

Конкур проходил во второй день, на манеже войсковой части, том же манеже, где я взял Орлика в октябре семьдесят второго и где работал на разминках с Зорина с сентября семьдесят третьего. Бревенчатое здание, песчано-опилочный грунт, привычный запах конского пота, кожи сбруи, нашатыря и теплого навоза.

Но лошади на этом старте были не местные манежные, не Зефирка, на которой я работал второй сезон. Армейский манеж по правилам зонального первенства предоставлял жеребьевочный комплект, шесть голов из своего рабочего табуна, в основном из тех, на которых сами военные не выступали, а гоняли по объезжаемой группе.

Жеребьевка состоялась за час до старта, в дежурке при манеже. Главный судья по конкуру, мужчина лет пятидесяти из горьковской ДЮСШ, в синем спортивном костюме, разложил на столе шесть свернутых вчетверо бумажек.

Участники подходили по одному, в порядке стартовых номеров. Я подошел вторым после ульяновского пятиборца, доставшего себе кличку «Береза».

Развернул бумажку.

«Гранат. Денник 4».

Я отошел от стола и отправился по коридору к денникам.

Денники в манеже стояли вдоль одной стены, шесть деревянных стойл с решетчатыми дверями. У каждой двери табличка с кличкой, написанной мелом на черной фанере. У четвертой двери «ГРАНАТ».

Конюх армейского манежа Степан Трофимович стоял у соседнего, пятого денника, расчесывал гриву серой кобылы. В стеганке, в галифе, в кирзовых сапогах, лет шестидесяти, с прокуренными усами и руками, какие бывают у людей, всю жизнь работавших с лошадьми, широкие в ладонях, с короткими сильными пальцами, в нескольких местах коричневые от въевшейся годами грязи.

— Громов?

— Он самый.

— Тебе достался четвертый. Гнедой жеребец. Восемь лет. — Степан Трофимович вынул гребень из гривы соседней кобылы, повернулся ко мне. — Не торопись с ним. Он чужих не любит.

— Не любит это как?

— Не вздорный и не злой. — Конюх подобрал слова. — Но настороженный. У него хозяин один на всю жизнь, у нас в манеже его объезжает только лейтенант Костромин, с шестьдесят восьмого года. Когда чужой подходит, Гранат его сначала проверяет. Не покусит, не ударит. Просто прижмет уши и не пустит до себя. Если пройдешь проверку, пойдет нормально, конь честный, барьеры берет. Если не пройдешь будет плясать на разминке, на маршруте откажет на первом же тяжелом препятствии.

— А как пройти?

Степан Трофимович усмехнулся в усы.

— Так это уж сам. Если б учили, все б проходили.

Подошел к четвертому деннику и открыл щеколду. Заглянул внутрь, проверил, держит ли жеребец повод от привязи.

— Заходи. Я свою закончу, приду на седловку.

Я зашел в денник. Прикрыл за собой щеколду.

Гранат стоял в дальнем углу денника, мордой к стене. Не повернулся ко мне.

Хвост вильнул один раз, как будто отгоняя муху, хотя сейчас декабрь, мух нет. Просто вильнул.

Гнедой. Темно-гнедой, почти каштановый, с черной гривой и черным хвостом.

Холка высокая, я прикинул на глаз, сантиметра сто шестьдесят семь, выше Зефирки на голову. Корпус крепкий, сухой, плечо мощное.

Рабочая лошадь, не выставочная, со следами седловки в виде потертостей на спине. На правой задней ноге у бабки белая отметина в форме пятна, как пролитое молоко на копыто.

Уши у него прижаты. Не плоско к шее, но заметно, кончики уведены назад и вниз, не подняты вверх и не повернуты ко мне. Так лошадь сообщает миру, что окружающая среда ей сейчас не нравится. Не страх, а настороженность.

Я не подошел сразу. Встал у двери, в трех шагах от него.

Сделал глубокий медленный выдох, низкий, через нос, на грудной звук. Такой выдох лошади узнают, как свой собственный, у них в табуне этот сигнал означает все спокойно.

Гранат повел правым ухом, повернул его в мою сторону. Не голову, только ухо. Левое осталось прижатым.

Я постоял минуту молча, ничего не делая. Не подавал руки, не подходил, молчал. Просто стоял и дышал ровно.

Через минуту он повернул голову на четверть. Скосил на меня правый глаз.

Темный, влажный, с тонкой каймой по краю радужки. Не агрессивный взгляд, не испуганный, а оценивающий.

Я опять выдохнул, тот же низкий грудной выдох.

Гранат еще полминуты постоял с поворотом головы на четверть. Потом повернулся всем корпусом и развернулся боком ко мне. Уши еще прижаты, но кончики чуть приподнялись.

Я сделал один шаг к нему. Не два, не три, а один. Замер на месте.

Он не отступил. Не опустил голову.

Еще один шаг.

Конь не двинулся.

Третий шаг и я у его плеча, на расстоянии вытянутой руки.

Поднял левую ладонь, не к шее, а сбоку, к плечу. На уровне его глаза. Чтобы он видел руку, не пугался, что я ее заношу.

Подержал в воздухе. Гранат повел носом, проверяя мой запах.

Потом я переместил ладонь, медленно, сверху вниз, на холку. Не на шею с гривой, не на морду или на лоб.

На холку, там, где лошадь сама не достает себя зубами, а в табуне поэтому лошади чешут друг другу это место.

Положил ладонь плашмя, без давления. Постоял так пять секунд. Подавил слегка вниз, нащупывая мышцу под холкой.

Гранат повел кожей по холке, мелкая дрожь пробежала под моей ладонью, как от слепня. Не отстранился. Это проверка через тело, лошадь пробовала, что я делаю с ее кожей.

Я не убрал руку, а медленно продолжил продавливать, по кругу, диаметром с кулак.

Левое ухо у него начало подниматься. Сначала чуть-чуть, кончик пошел вверх. Потом еще. Через минуту работы по холке оба уха стояли прямо.

Я не остановился. Продолжил по кругу, чуть расширив радиус.

Подвел ладонь к началу гривы, у основания шеи. Постоял там полминуты.

Гранат опустил голову, на ладонь длиннее, чем держал до этого. Это была первая его уступка.

В деннике пахло им, теплым запахом коня, потом, легким нашатырным духом мочи из угла, и сухим овсом из кормушки. Не плохим запахом, а нормальным. Я постоял еще минут десять.

Снаружи появился Степан Трофимович. Заглянул через решетку двери.

Не вошел. Посмотрел на меня и на Граната, мы оба стояли спокойно, мои руки на холке у жеребца, его уши прямые. Конюх кивнул сам себе.

— Седловать?

— Можно седловать.

Он зашел с седлом, потником и оголовьем. Я отошел на полшага, не убирая полностью руки с холки.

Степан Трофимович работал быстро и без лишних движений. Расправил потник по спине, проверил, нет ли складок, наложил казенное конкурное седло.

Подтянул подпругу. Я проверил пальцами, два пальца проходят между ремнем и боком. Поправил, попросил подтянуть еще на одну дырку.

— Не любит он туго подпругу-то, — заметил Степан Трофимович.

— Туго не значит до перетянутости. Это нормально.

— Ну, тебе виднее.

Он надел оголовье, Гранат принял трензель спокойно, разжал зубы, как обычная лошадь, без сопротивления. Это второй знак, что проверка пройдена.

Разминка прошла на манеже, перед стартом. Я вывел Граната, прошел шагом два круга по периметру.

Жеребец шел ровно, голову нес высоко, почти на уровне моей. Уши все еще не были полностью расслабленными, поворачивались на каждый звук в манеже: на скрип трибуны, голоса других участников, удар копыта из соседнего разминочного круга. Но шаг ровный, без зажима в спине.

Перешел на рысь. Гранат поднялся в рысь без рывка, плавно, как переключают передачу на хорошем механизме.

Рысь у него вышла короткая, ритмичная, не размашистая, рабочий ход, экономный, не выставочный. Я в учебной посадке поднялся в стременах, нашел его ритм. Прошел два круга рысью.

В галоп я выслал его шенкелем, без хлыста. Гранат пошел в галоп с правой ноги, как и просил.

Я держал руки спокойно, повод средней длины, без натяжения, но и без провиса. Жеребец отозвался на ровную руку, расслабил рот, перестал работать челюстью.

Зорин стоял у бровки в галифе и стеганке, смотрел на разминку. Не говорил, не подсказывал, я уже работал самостоятельно, тренерская часть завершена за дни до старта.

Маршрут состоял из двенадцати препятствий, расставленных змейкой. Я прошел его глазами с тумбы, пока ждал старта.

Чухонец на заходе, тройник в подъем, оксер на ширину после первого поворота, ров с водой в середине маршрута, стенка из крашеных чурок, связка в два темпа на повороте, и на финише двойная связка из трех барьеров в три темпа.

Главный судья поднял флажок.

— Готов?

Я кивнул.

— Пошел.

Гранат тронулся с шага, я выслал его в галоп. Первое препятствие чухонец, высота метр десять. Гранат пошел на него ровно, я выровнял ход за четыре темпа до отрыва.

И тут случилось то, что я заметил впервые, за один темп до прыжка Гранат подобрался всем телом сильнее, чем ожидалось. У хорошей лошади подбор перед прыжком плавный, у тяжелой короткий.

У Граната он вышел резким, конь собрался и выпрыгнул не за один темп, а за полтемпа, с большим, чем нужно, запасом по высоте. Полтора метра вместо метра десяти.

Я почувствовал, как меня выкинуло в воздух выше, чем я приготовился. Корпус по инерции пошел назад, я не успел опередить движение, ушел в седле чуть в сторону, потерял баланс на доли секунды. Гранат приземлился, я выправился в седле через темп.

— Чисто, — сказал судья у первого препятствия.

Я погасил темп через шенкель, нельзя было давать Гранату идти на следующее препятствие так же резко, я еще не успел восстановить чувство его прыжка.

Второе препятствие калитка с подвесными досками. На заходе я успел подобрать повод чуть короче, посадку перенес чуть вперед, в ожидании резкого подъема.

Гранат пошел иначе, не так резко. Видимо, доска ему была привычна, не пугала. Прыжок аккуратный, в норму, в полтора темпа, как и положено. Я спокойно остался в седле.

— Чисто.

Третье препятствие тройник в подъем. Тут уже легче, я понял, что Гранат идет резко только на низких препятствиях, где у него запас по высоте.

На высоких собирается ровнее, потому что вкладывает все в прыжок без запаса.

Четвертое препятствие — поворот направо, потом одиночный барьер. Тоже прошли чисто.

Пятое препятствие оксер на ширину. Оксер это два параллельных барьера, поставленных в распор, на расстоянии метра-полтора друг от друга.

Лошади его не любят за то, что в воздухе нужно растягиваться не только в высоту, но и в длину. Многие закидываются на оксере, потому что глазомер обманывает.

Лошадь видит первый барьер, готовится к высоте, а в воздухе понимает, что есть и второй, надо тянуться дальше, и не успевает скорректироваться. У Зорина на тренировках мы оксер брали много раз, на Зефирке я к нему привык.

Я повел Граната на оксер по длинному заходу, с шести темпов галопа. Выровнял ход, выслал шенкелем посильнее, чтобы он зашел собранным и с запасом скорости.

И тут я допустил ошибку.

За четыре темпа до прыжка я подсознательно вспомнил его резкий первый прыжок. Подумал, что он опять выпрыгнет с запасом, и подобрал повод короче, чем нужно было на широкий оксер.

Гранат на коротком поводе и зажатой кисти почувствовал ограничение. У него рот стал короче, шея зажата, ход обрублен.

Перед оксером он начал сомневаться, это чувствовалось по тому, как он переступил ногой за два темпа до отрыва и потерял ритм.

За один темп до прыжка он встал.

Не закидка боком, не обнос, просто он встал ровно перед самым оксером, носом в первый барьер. Передними ногами уперся в землю в полуметре от препятствия, шея вытянута, голова опущена, проверяет, что это и можно ли его обойти.

Я в седле подался вперед по инерции, но удержался. Не вылетел.

— Отказ, — ровно сообщил судья у оксера. — Штраф двадцать очков.

Гранат стоял у барьера. Я не стал его дергать, не повысил голос.

Развернул его шагом, по большой дуге, на повторный заход. Рискнул, будет второй штраф, если не возьмет снова.

На втором заходе я сделал две вещи. Первое, отдал повод длиннее. Не до полного провиса, но на длину локтя.

Второе, не стал торопить коня шенкелем. Подвел к оксеру в спокойном собранном галопе, доверяясь его собственному пониманию широты.

За четыре темпа я не подбирал повод. За два темпа выслал шенкелем чуть сильнее, для запаса скорости. За один темп Гранат подобрался самостоятельно, без моей подсказки.

И прыгнул.

Прыжок вышел длинным, с растяжкой в воздухе. Задними чиркнул по второй жерди оксера, жердь качнулась в опорах, но не упала. Передними легко взял первый барьер.

— Чисто.

Я выдохнул, не сбавляя темпа и повел его дальше.

Шестое препятствие это ров с водой. После оксера это уже было легче, я уже знал, что Гранату нужна свободная рука и доверие.

Подвел его к рву на длинном поводе, в ровном галопе. Гранат увидел воду, прижал уши на секунду, но не закинулся. Прыгнул чисто, не зацепив воду копытом.

— Чисто.

Седьмое препятствие — стенка из крашеных чурок. Гранат пошел на нее без сомнений, стенки он, видимо, видел в манеже регулярно. Сделал все без проблем.

Затем связка из двух барьеров в два темпа. Я угадал ногу на заходе под левый темп, выдержал один мах галопа между барьерами и спокойно взял барьеры.

Девятое и десятое препятствие просто одиночные проходы. Тут все хорошо без вопросов.

Одиннадцатое и двенадцатое испытание — двойная связка из трех барьеров в три темпа, в финише. Тут самое сложное подобрать движение по чувству ритма.

Я повел Граната на длинной ноге, на собранном галопе, с заходом за пять темпов. Угадал ногу. Прошел первый мах галопом, второй тоже и третий также. Все три чисто.

Финиш.

Гранат перешел на шаг, я погасил движение. Бок у коня ходил тяжело, на шее проступила темная полоса пота под гривой. Он пару раз махнул хвостом, отгоняя несуществующих мух, по привычке.

Я слез у выхода из манежа, отдал повод подбежавшему Степану Трофимовичу. Жеребец повел ушами в мою сторону, оба уха стояли прямо. Конюх потрепал его по шее.

— Хорошо отработал. Прошел проверку, видать.

— Не сразу, но прошел.

— На пятом испытании, на оксере почему встал?

— Я повод подобрал короче чем нужно было. Зажал ему рот. Он перестал чувствовать, что я его веду.

Степан Трофимович кивнул и ничего не сказал. Повел Граната в денник.

Никитин стоял у выхода из манежа, у дверей, в темном пальто и шапке-ушанке. В левой руке тонкая папка с протоколом, в коленкоре. Я подошел ближе.

— Двадцать штрафных, — сказал Никитин. Он уже видел протокол через судью у бровки, ему передали сразу после моего финиша.

— Это все на пятом попутал.

— Да видел я. Почему он встал?

Я подумал. Не торопился с ответом. Никитин любил, когда отвечают не по инерции, а после паузы.

— Я торопил его на подходе. — Я говорил, восстанавливая в памяти момент. — За четыре темпа до прыжка я подобрал повод короче, чем нужно. Я готовился к его резкому прыжку, он на первом препятствии прыгнул выше, чем я ожидал, и я потерял баланс. На оксере я подсознательно ждал того же и подобрал кисть. Гранат почувствовал, что я зажат и не доверяю ему. Он мне ответил тем же, перестал доверять моей подсказке. На оксере, на широком препятствии, где нужно идти на полной воле, это и сработало против меня. Он встал.

— А как прошло на повторном заходе?

— На повторном я отдал повод, не торопил шенкелем, дал ему самому подобраться. Пожтому он прыгнул чисто.

Никитин помолчал.

— На сегодня свободен. Стрельба завтра в десять, в тире «Динамо». Бег послезавтра, в семнадцать, на «Локомотиве». Расписание знаешь.

— Да, я в курсе.

— Тогда иди в общежитие. Не задерживайся.

Он закрыл папку и спрятал подмышку. У выхода из манежа Степан Трофимович вел Граната по проходу обратно в денник.

Я остановился и проводил их глазами. Жеребец прошел мимо меня, глянул в мою сторону одним правым глазом.

Не остановился, не повел ухом. Просто посмотрел и прошел дальше.

Это уже больше, чем когда я только зашел в денник полтора часа назад. Тогда он смотрел на меня боком, прижав уши. Сейчас уже прямо, как смотрят на знакомого, без напряжения.

Степан Трофимович завел его в денник и прикрыл щеколду.

Я вышел из манежа на улицу. Шел мелкий, ровный снег, по дороге к остановке трамвая лежали тяжелые сугробы, налетавшие за день. У ворот стояло несколько машин, в основном тренерские «Москвичи». Я пешком отправился к остановке.

Вечером после конкура я добрался до общежития к восьми. Архипов на тренировке у Бородина, в комнате никого.

Я разделся, сходил в общую кухню, нагрел чайник, заварил из своего пакета чая со смородиновым листом, мать прислала с последней посылкой, в декабре.

Сел за стол и открыл тетрадь.

Тетрадь моя по пятиборью к концу декабря уже занимала больше половины общего объема, сто исписанных страниц из двухсот.

Я отлистал на страницу зонального старта, заведенную еще до выезда. На странице три столбика, по три дня соревнований. Первые уже заполнены, страница частично исписана.

Я перечитал свои записи, чтобы вспомнить ход событий перед записью второго дня.

Фехтование и плавание.

Фехтование шло в зале ДЮСШ, где я два года тренировался у Льва Борисовича два года. Восемнадцать участников, круговая система с двумя группами по девять. В моей группе из заметных был только горьковский шпажист Голубев, девятнадцати лет, мастер спорта международного класса по фехтованию на шпагах, переведенный на пятиборье год назад.

Шпажист, не рапирист, для пятиборья имеет преимущество, на современном уровне фехтуют именно шпагами, а не рапирами, как у нас на областных юниорских.

У шпаги другая техника, длиннее клинок, нет приоритета атаки, любое касание идет в зачет. Я с рапиры на шпагу еще не перешел, на пензенском зональном меня поставили работать рапирой, по решению судейской коллегии для упрощения программы юниоров.

Но на следующем зональном или на РСФСР шпага уже будет обязательна. К этому надо готовиться.

У меня восемь побед из восьми. Голубева я взял со счетом пять-три, через провал атаки и встречу.

Уколы сначала отдавал, Голубев взял три, в каждом на его проходе после моего отступления. Основной прием у него это длинный выпад в полную руку, она у него длиннее моего сантиметров на двадцать.

Контратака в двойной темп с ним сработала два раза, оба раза не в мою пользу по приоритету. С Голубевым на шпаге будет иначе, приоритета нет, двойные считаются обоим.

Плавание шло во второй половине дня, в бассейне на двадцать пять метров, пензенском, на «Локомотиве», не на «Суре». Малая вода, привычная мне, три поворота на сто метров.

На первой дорожке красовался кировский пятиборец Ермолаев, низкорослый, с короткой тягой, не сильный пловец. По соседней шел все тот же горьковский Голубев. После фехтования он шел вторым по сумме, я первым.

В итоге вышло время 1.02.7 у меня. 1.02.1 у Голубева. Отдал шесть десятых миллисекунд.

Малый бассейн кувырки чистые, не в кувырках разница. Голубев сильнее плечом, тяга длиннее. Это его возможности, не мои. Взять на повороте в большом бассейне это моя школа.

Двое из тридцати пензенских ребят за обедом подходили, спрашивали про Голубева. Я отвечал коротко, по делу.

Один из них Лебедев, тот самый из сентябрьского первенства, он бежал в моей группе и взял третье место по сумме, приставил ладонь к уху и слушал внимательнее, чем ждали.

После первого дня я шел первым. Голубев второй. Разрыв в очках по ЕВСК около десяти.

Это вся ретроспектива первого дня. Я перевернул страницу, взял шариковую ручку, заменив перо на ручку после Кузнецка, Никитин разрешил для скорости, пером у меня получилось медленно и записал свои впечатления.

После конкура я по сумме все еще первый, но запас от Голубева сократился. Считал по таблице ЕВСК на коленях, было плюс десять, стало плюс четыре.

Минимум для уверенной победы не меньше пятнадцати, по словам Никитина. Сейчас у меня четыре.

У нас впереди два вида стрельба и бег. По стрельбе у меня преимущество, по бегу Голубев сильнее, у него физика мощнее и шаг длиннее, дистанцию полтора километра он закрывает за четыре минуты тридцать восемь. У меня четыре пятьдесят два.

Расчет, чтобы выиграть зональный, нужно по стрельбе взять у Голубева минимум двенадцать-четырнадцать очков, по таблице ЕВСК. То есть отстрелять не меньше сорока пяти из пятидесяти при его обычных сорока двух. По бегу отдать ему не больше десяти секунд.

Стрельба завтра, из винтовки, в десять. Не пистолет, на зональных юниоров пока еще винтовка. Это в мою пользу, пистолет у меня еще полтора месяца не выйдет на уровень.

Закрыл тетрадь. Допил чай. Лег в десять, как и привык.

Долго не мог уснуть. Перед сном проиграл в голове два момента, когда Гранат встал у оксера, и счет в очках.

Два темпа до отрыва, кисть зажата. Десять очков, четыре стало. Теперь надо отстрелять сорок пять из пятидесяти, не меньше.

Заснул около полуночи.

В тир «Динамо» приехал в девять тридцать. Двадцать минут на пристрелку, в десять старт зачетной серии.

Зачет на зональных юниорах это двадцать выстрелов из малокалиберной винтовки, по неподвижной мишени, дистанция пятьдесят метров, лежа с упора. Это юниорская упрощенная программа, не из пистолета по передвигающейся мишени.

Винтовку юниоры держат до перехода на взрослый зачет, а взрослый зачет начинается с восемнадцати. Харченко в тире не было, он отвечал за пистолетную программу, винтовкой на юниорских зачетах занимался другой тренер, старший Захаров из «Локомотива».

Я с ним работал по пятницам по винтовочной программе, наряду с пистолетной у Харченко. Захаров спокойный, военной выправки, седой, с медалями на лацкане пиджака, по обычаю не носимыми, но я знал, что они у него есть.

Я разложился на огневом рубеже. Мат казенный, новый, с зеленой подкладкой.

Ремень захлестнул на левом предплечье, утопил приклад в плечо, утопил щеку на гребень. Винтовка казенная, ТОЗ, досталась мне по жребию номер семь.

Сделал пять пробных. Первый в восьмерку, вверх и влево.

Винтовка пристреляна не под меня. Поправил целик, три щелчка вниз, два вправо. Второй в девятку, чуть выше центра. Еще щелчок вниз. Третий десятка, в центр. Четвертый десятка. Пятый десятка.

Пристрел взят. Винтовка пошла.

В соседней позиции номер шесть лег Голубев. Он на стрельбу выходил из той же группы заплыва, что и я.

В тот же момент я услышать что-то странное.

С позиции номер пять, рядом с Голубевым, послышался металлический стук, кто-то из соседних участников открывал и закрывал затвор не на своей винтовке, а на патроне для проверки. Стук был нерегулярный, но в ритме моей задержки дыхания между прицеливаниями.

Раз за разом, в самый момент моей задержки.

Это не намеренно. У стрелка с пятой позиции казенный патронташ, патроны лежали не плотно, при движении гремели. Стрелок этот куйбышевский, по фамилии не помню, моложе меня на год, нервный, с непоставленной рукой, постоянно перепроверял патроны.

Он не знал, что мешает соседям. Это его привычка из ДОСААФ, где стреляют группой, в гуле, и звук одной из позиций тонет в общем шуме.

Тут на зональном юниорском старте, при шести позициях и судье у каждого второго стрелка, стояла тишина. Его стук пробивал ее.

Первый зачетный выстрел я отдал в восьмерку. Стрелок на пятой позиции в момент моего спуска щелкнул затвором, мушка дрогнула, я повел спуск через дрожь, выстрел ушел низом.

— Восьмерка, — сказал судья за моей спиной с биноклем.

Второй выстрел так же. Стрелок щелкнул в самый неподходящий момент, я не дождался паузы, выстрел ушел в девятку.

— Девятка.

Я попытался дождаться, пока стрелок отщелкается. Прошло секунд тридцать, я держал прицельную дольше нужного.

Винтовка задрожала от долгого удержания. Спустил и заработал восьмерка.

Я выдохнул. Не убрал руки с винтовки, не отпустил приклад и не поднял голову. Лежал в позиции, смотрел в прицел и выравнивал дыхание.

Принял решение.

Я не мог попросить стрелка на пятой позиции прекратить. На соревнованиях это считалось бы жалобой, неспортивным поведением.

Я не мог уйти с рубежа в перерыв, серия уже идет, перерыв только после двадцати выстрелов. Я не мог сменить позицию.

Мог одно изменить свой ритм. Не дожидаться его щелчка.

Не задерживать дыхание дольше нужного. Спускать на проходе, не на удержании, как учил меня Харченко по пистолету. Через центр, не на центре.

С четвертого выстрела я перестроил спуск. Дыхание задержал короче, мушку через центр пропустил быстрее, спуск повел на самом проходе мушки через яблоко.

Стрелок щелкнул затвором в этот момент, я уже выстрелил.

— Десятка.

Пятый и шестой выстрелы попал в десятку. Седьмой девятка, не идеально, но в зачет. Восьмой тоже десятка.

С четвертого по двадцатый выстрел я работал в новом ритме. Не ждал щелчков и не задерживал.

Спускал на проходе. Стрелок на пятой позиции рядом со мной перестал быть препятствием, я его больше не слышал.

Серия закончилась.

Судья записал итог. Подошел к моей позиции, тихо передал в журнал.

— Серия сорок шесть из пятидесяти.

Не сорок девять, как в Кузнецке. Не сорок восемь, как обычно.

Три выстрела в начале я потерял на щелчках другого стрелка.

Я разрядил винтовку. Передал казенному оружейнику, расписался в журнале сдачи. Поднялся с мата.

В коридоре подошел к Голубеву, который сдавал винтовку рядом.

— Сколько?

— Сорок три, — Голубев. — У меня там кто-то щелкал с четвертой позиции, пятая для тебя. Не дал работать в начале. Потом перестроился, добил четырьмя десятками подряд.

— У меня тоже самое.

— У тебя сорок шесть? Чувствуется. Я слышал твою серию, десятки в конце ровные.

— Перестроился через три выстрела. Не стал дожидаться щелчка.

— Угу, — Голубев кивнул. — В следующий раз буду помнить. Не дожидаться.

Никитин стоял у выхода из тира. В пальто, не раздевался. Я подошел, сдал ему карточку зачета.

— Сорок шесть, — Никитин прочитал. — Не сорок восемь. Что случилось?

— Стрелок с пятой позиции слишком громко щелкал затвором в ритме. Первые три выстрела отдал из-за его помехи. С четвертого перестроился спускал на проходе, не дожидаясь паузы.

Никитин кивнул. Не похвалил и не показал, что отметил перестройку.

Только сделал в блокноте короткую пометку левой рукой, не доставая блокнота, прямо у бортика, пометка вышла кривой.

— По сумме после стрельбы. — Он достал листок с расчетами, начатыми накануне. Подсчитал в столбик. — Сорок шесть мне дают по ЕВСК. У Голубева сорок три, на три очка ниже. По таблице десять очков разницы между сорока шестью и сорока тремя. Плюс четыре до стрельбы. Сейчас плюс четырнадцать.

Я молча ждал пока он закончит расчеты.

— Минимум для уверенной победы пятнадцать очков. По бегу Голубев отыграет максимум двенадцать-четырнадцать, если возьмет десять секунд. То есть после бега запас по сумме у тебя будет плюс ноль-два или минус два-четыре. На грани.

— Понял.

— Бег завтра в семнадцать. Сегодня отдых. До пяти спать в комнате. После пяти выйти час прогуляться. Ужин в шесть. Спать в десять.

— Хорошо.

Стадион «Локомотив», семнадцать часов. На улице минус девять, ветер с северо-востока, не сильный, но достаточный, чтобы заходить под куртку.

Дорожка гаревая, под слоем накатанного снега, выровненного с утра. По периметру стадиона горящие прожекторы с угловых столбов, освещение жесткое и белое.

Восемнадцать участников. Общий забег, как и положено по программе.

На старте лидеры пятиборья после стрельбы: я, Голубев, кировский Ермолаев, саратовский Куликов. Голубев стоял справа от меня, по третьей дорожке. Я на второй.

Последние десять минут перед стартом. Я разогревался по периметру стадиона трусцой, разрабатывал плечи, разминал стопы. Никитин стоял у бровки, не подходил.

Подошел Голубев. На разминке.

— У тебя плюс четырнадцать, — сказал он мне ровно. — Ты считал?

— Считал.

— Если я отыграю в беге пятнадцать очков, мы будем вровень по сумме. Я их отыграю. Ты сам понимаешь.

— Может, и отыграешь.

— Не может, а отыграю. У меня дистанция в норму, на сборах в августе делал. У тебя в районе четыре пятьдесят. Двенадцать секунд разницы. По ЕВСК это четырнадцать-пятнадцать очков. Вровень.

— Возможно.

— Не возможно, а точно. — Голубев смотрел мне в лицо, говорил без агрессии, по-деловому. — Я тебе говорю не для того, чтобы испугать. Чтобы предупредить — на финише я тебя достану на рывке. У меня рывок поставленный, я в восемнадцать лет на области бегал восемьсот метров за минуту пятьдесят восемь. У тебя финишного нет, у тебя ровный накат. Это правда?

— Да так и есть.

— Ну вот. Я тебя достану в последних трехстах. Если ты сидишь у меня на хвосте, я подниму темп так, что ты развалишься на дыхалке. Если ты идешь своим темпом, отдельно от меня, я тебя обойду к финишу. Третьего варианта у тебя нет.

— Есть.

— Какой же?

— Я тебе скажу после финиша.

Голубев усмехнулся. Кивнул и отошел к своей дорожке.

Я остался у бровки.

Подошел Никитин.

— Что он сказал?

— Сказал, что на финише меня достанет на рывке.

— Возможно. У него рывок поставленный, у тебя ровный накат. Это правда.

— Знаю.

— Что будешь делать?

Я подумал.

— У него рывок это последние триста метров. Он будет копить силы до этого момента. Если я ему не дам копить, он рывок не сделает. Я возьму темп выше его обычного с самого начала, он сядет ко мне на хвост и потеряет финиш или останется в своем темпе и пропустит меня вперед. Я не выиграю у него скорость на финише, но я могу выиграть у него темп на дистанции.

Никитин долго смотрел на меня.

— Это рискованно. Если ты возьмешь темп выше своего обычного и не вытянешь, ты выдохнешься раньше последнего круга. Тогда он тебя обойдет с большим запасом, не на двенадцать секунд, а на двадцать. По ЕВСК это будет минус двадцать пять очков, и ты проиграешь зональные.

— Знаю.

— Ты в этом уверен?

— Не в выигрыше. Уверен в том, что иначе он меня достанет точно. Так у меня хоть есть шанс.

Никитин молчал секунд пять. Потом кивнул.

— Ладно, давай иди. Кто не рискует тот не пьет шампанского.

Стартер стоял с пистолетом. Я устроился на колодках на второй дорожке.

— На старт.

Я наклонился, ноги в колодках, руки на дорожке за линией.

— Внимание.

Раздался выстрел.

Я ушел не в свой темп, как привык. Я ушел в темп Голубева, длинный шаг, быстрый накат.

На первых ста метрах я обошел его на полкорпуса. Это было непривычно. Голубев в первый момент удивился, но не повелся, остался в своем темпе, я знал, что он пойдет за моим.

На втором круге, к четырехстам метрам, мы оба шли первыми. Я впереди на полкорпуса, Голубев на хвосте. Третий, кировский Ермолаев, отстал на десять метров.

На отметке шестьсот я держал темп выше своего обычного. Дыхание шло частое, на два шага вдох, на два выдох.

Восемьсот метров. Голубев чуть прибавил. Сел мне на пятку. Уже не на хвосте, на пятке.

Тысяча метров. Голубев не отставал.

Тысяча двести. Голубев в полуметре от меня.

Я слышал его дыхание, он тоже начал частить, два-два, как и я. Его обычный ритм, три-три, я знал по тренировкам, на которых мы пересекались. Сейчас он шел в чужом ритме.

Тысяча триста. Двести метров до финиша.

Я почувствовал, как из меня уходят силы. Прямо волнами как во время отлива. Бедра тяжелые, голеностопы горят напряжением. Дыхалка еще шла, легкие тянули.

Тысяча четыреста. Осталось сто метров.

Голубев пошел в свой знаменитый рывок. Длинный шаг, мощный накат, плечи раскрыл, руки в полное движение.

Я почувствовал, как он начинает обходить меня по третьей дорожке справа. Но не стал оставаться на второй дорожке.

Перешел на третью, наперехват ему. Не блокируя, на параллель.

Голубев увидел, что я перешел на его дорожку. Он не сбавил, но в его шаге появилась короткая заминка, он ждал, что я сяду к нему на пятку, а я пошел рядом. Это сбило ему ритм рывка.

Последние пятьдесят метров.

Я держался рядом с ним, плечо к плечу. Не обогнал, держался ровно.

Бедра уже горели, дыхалка шла короче, я тащил последние метры на чистом упрямстве, на той самой жесткости, которая нарабатывается не за один сезон.

Финишную ленту мы оба пересекли почти одновременно. Я на полкорпуса впереди.

Я обошел его на финише.

Замедлился до шага, потом до полной остановки. Согнулся, руки на коленях, дыхание через горло, голова между плечами. Бок справа плевался огнем. Ноги тряслись.

Голубев тоже остановился. Согнулся рядом.

Воеводин встал рядом с секундомером:

— Громов — четыре сорок четыре. Голубев — четыре сорок пять.

Я выиграл бег на секунду.

Через десять минут в фойе спорткомплекса главный судья зачитывал итоговый протокол.

— Зональные соревнования «Трудовых резервов» Поволжья по современному пятиборью среди юниоров. По итогам пяти видов, по сумме очков по таблице ЕВСК, личное первенство.

— Третье место Ермолаев Александр, ДЮСШ Кировская область.

Раздались аплодисменты.

— Второе место Голубев Андрей, ДЮСШ-2 Горьковская область, спортобщество «Локомотив».

Снова хлопки.

— Первое место Громов Алексей, ДЮСШ-1 Пензенская область, по линии облспорткомитета.

Опять аплодисменты. Никитин молча стоял рядом.

Меня вызвали к трибуне. Врчучили грамоту от облспорткомитета, небольшой и серебристый кубок, с гравировкой: «Зональные соревнования „Трудовых резервов“ Поволжья. Современное пятиборье. Юниоры. Декабрь 1973».

Голубев подошел вторым. Поднялся на ступень ниже и подал мне руку.

— Ты меня переиграл на стратегии, — сказал он тихо.

— Я знал, что у тебя мощный финишный рывок. Не дал тебе копить силы.

— Я не учел, что ты сменишь темп так высоко с самого старта. Я думал, ты начнешь к четырехстам и тогда я тебя достану.

— Я знаю, что ты так думал.

— Угу. — Он кивнул. — На следующих стартах я не повторю эту ошибку. Учту.

— Давай-давай. Я придумаю что-нибудь новенькое.

После награждения фотография всех призеров на ступенях. Местный газетчик с «Зорким-2», вспышка.

В машине обратно к ДЮСШ Никитин не разговаривал. Сидел напротив меня в салоне «Москвича-412» спорткомитета и смотрел в окно. Кубок я держал на коленях, тяжелый, прохладный.

В общежитии, в комнате, Архипов читал учебник. Поднял на меня глаза.

— Ого, поздравляю! Выиграл?

— Выиграл.

Он закрыл учебник. Подошел к моему столу и посмотрел на кубок.

— Какой маленький. На союзном будут больше.

— Твоими устами…

Он сел обратно за свой стол.

Я снял куртку. Открыл тетрадь. Перешел на страницу третьего дня, стрельба, бег. Записал все, что произошло за день.

В конце страницы указал отдельной строкой:

«Голубев главный соперник на РСФСР в феврале. На шпаге все будет иначе, чем на рапире. Стрельба в Горьком, по горьковским правилам, может быть с пистолета, надо узнать заранее. Финишный рывок у Голубева работает, у меня нет. Стратегия: не давать копить силы. Темп с первого круга».

Закрыл тетрадь. Сунул под матрас, к стене.

В коридоре кто-то зашаркал в тапках, хлопнула дверь. За окном низко шумел завод, в ночную смену, и было слышно, как тепловоз дважды коротко прогудел в депо, переставляя вагоны.

В понедельник, восьмого января, я пришел на плановую тренировку в ДЮСШ к восьми утра. Первая после зональных, первая в новом году. По плану фехтование с разбором у Никитина, потом теория.

Поднялся на второй этаж. В коридоре пусто, каникулы у младших групп еще шли, занимались только старшие и группа спортивного совершенствования. Дверь под номером двадцать четыре, Никитина, была закрыта, но не заперта, виднелась щель между дверью и косяком.

Я постучал. Из-за двери раздалось не никитинское «заходи», а послышался другой голос:

— Войдите.

Я открыл дверь.

За столом Никитина сидел Лев Борисович. В своем темно-синем тренировочном костюме, без фехтовальной куртки, с сумкой, поставленной у ножки стола.

Сидел не на месте Никитина в кресле, а сбоку, на стуле для посетителей, развернутом к окну. Смотрел в окно, на серый январский двор за стеклом.

— Громов. — Он повернулся. — Вот и ты. Заходи и садись.

Я не сел, а остался стоять у двери.

— А где Виктор Семенович?

Лев Борисович не стал тянуть. Он не из тех, кто ходил вокруг до около.

— В больнице с воскресенья. Инфаркт. — Он сказал это ровно, не повышая и не понижая голоса. — Случилось в воскресенье днем, у него дома, на Карла Маркса. Мать вызвала скорую. Увезли в областную клиническую, кардиологическое отделение. Состояние, по последним сведениям, стабильное. Когда вернется к работе, неизвестно. Может, через месяц, может, дольше. С таким диагнозом не угадаешь.

Я стоял у двери.

— Я буду также вести по фехтованию, как и раньше, — продолжил Лев Борисович. — Твои часы остаются у меня по средам. Остальные дисциплины все также по-прежнему, тренируешься по своим направлениям, как и до этого. Никто никуда не делся. Но общего плана, который вел Виктор Семенович, теперь нет. То есть план есть, он расписал январь до конца, три недели назад. А свести все виды, корректировать нагрузку, держать тебя в целом, этим занимался он один. Этого пока никто за него делать не будет.

— То есть я сам должен буду.

— Получается, что так. По отдельным видам с тренерами, как обычно. — Лев Борисович встал со стула и взял свою сумку. — Тренируйся по плану, который у тебя в тетради. Виктор Семенович его расписал до конца месяца. До РСФСР в феврале меньше шести недель. Сбивать подготовку нельзя. Я по фехтованию веду как вел. Остальное добивай сам.

Он подошел к двери и остановился рядом со мной.

— Громов, ты в группе спортивного совершенствования. Это значит что спортсмен сам отвечает за свою подготовку. Тренер ведет, но работает спортсмен. Виктор Семенович вкладывал это в тебя два года. Сейчас проверим, получилось у него или нет.

Он вышел.

Я остался один в тренерской.

Посмотрел на стол Никитина. Все стояло, как всегда.

Папка с моим личным делом слева, ровно, углом к краю стола. Чернильница, перо в стакане. Печатная машинка «Москва» с заправленным листом.

Стопка папок личных дел старшей группы. Карты на стенах, стадион «Локомотив», манеж войсковой части, область с флажками. Кресло за столом пустое, отодвинутое чуть в сторону, как Никитин его оставлял, вставая.

Все на своих местах. Только за столом никого.

Я закрыл дверь тренерской, спустился вниз и пошел в фехтовальный зал. По плану сейчас фехтование. Лев Борисович уже был там, разбирал инвентарь со стойки.

Тренировка шла по плану.

Вечером в общежитии я открыл тетрадь.

Январь расписан Никитиным до конца месяца. Он сделал это еще в декабре, перед зональными, как делал всегда, на месяц вперед, по дням и часам. Страница за страницей, ровным печатным почерком, написано синим карандашом.

В понедельник восьмого фехтование, затем разбор. Во вторник девятого бег утром, плавание днем. Среда десятого фехтование, теория.

Четверг одиннадцатого бег, плавание и поворот в большом бассейне. Пятница двенадцатого стрельба, винтовка и пистолет. Суббота тринадцатого конкур, выход на манеж. В воскресенье выходной.

И так до конца января. Четыре недели. С указанием нагрузки на каждый день, с пометками «интервалы по триста, восемь повторов», «пистолет четыре серии, цель сорок очков», «конкур связка три барьера, отработать ногу на заходе», «фехтование переход на шпагу, начать с Львом Борисовичем».

Никитин писал это три недели назад. Когда писал не знал, что восьмого января будет лежать в кардиологии. Писал как обычно, на месяц вперед, не думая, что не сможет вести сам по этому плану.

Я перечитал план страницу за страницей. От восьмого до тридцать первого. Все было на месте, каждый день, дисциплина и нагрузка.

План полный, до конца месяца. Никитин расписал так, словно будет стоять рядом каждый день, чтобы проверять выполнение и ставить «ВН» в правом нижнем углу.

Я закрыл тетрадь.

За стеной, на общей кухне, Архипов гремел кружкой, наливал кипяток, размешивал сахар, ложка звякнула о стенки граненого стакана. Потом послышались шаги по коридору, дверь нашей комнаты открылась. Архипов вошел со стаканом чая, сел за свой стол и открыл учебник.

Глянул на меня. На тетрадь у меня в руках. Ничего не спросил. Видимо, уже знал про Никитина, в ДЮСШ к вечеру понедельника знали все.

Я захлопнул тетрадь и положил под матрас, к стене.

В субботу тринадцатого января, я приехал на конкур в армейский манеж войсковой части. Первый раз без Никитина.

Машина ДЮСШ забрала меня в десять тридцать, как обычно. В кузове я ехал один из пятиборцев, старшие воспитанники Никитина в этот день шли по легкой атлетике, не по конкуру. Дорога заняла двадцать минут, по заснеженному тракту за город.

В манеже привычный запах, конский пот, кожа, нашатырь и теплый навоз. Грунт выровнен граблями с утра. Конюх Степан Трофимович стоял у денников, в стеганке и галифе, расчесывал хвост серой кобыле.

Я подошел ближе.

— Здравствуйте, Степан Трофимович.

— Здорово, Громов. — Он не отрывался от хвоста кобылы. Потом отложил гребень и повернулся ко мне.

Посмотрел на меня, потом перевел взгляд на пустое место рядом со мной. Туда, где обычно стоял Никитин в своем сером пальто и шапке-ушанке, с папкой в левой руке, с пустым правым рукавом, подколотым булавкой.

Места было пусто.

Степан Трофимович ничего не спросил. По лицу видно было, что знает. Слух дошел и сюда, до манежа за городом.

Конюхи, тренеры, шоферы, все между собой связаны, новость такого масштаба расходится за два дня по всей области.

Он молчал секунд пять. Потом отвязал серую кобылу от привязи, вывел из денника в проход.

Зефирка.

— На сегодня вот тебе Зефирка, — сказал Степан Трофимович. — Своя, привычная. Без жребия, тренировочный день, не старт.

Зефирка повела ухом в мою сторону, узнала. Я подошел, кобыла опустила голову, ткнулась носом мне в плечо. Знакомая, спокойная, второй сезон под седлом.

Степан Трофимович подал мне повод.

— Барьеры сам ставить умеешь?

— Конечно.

Конюх кивнул. Развернулся, пошел к конюшне, к своим делам, у него работы и без меня хватало, шесть лошадей, чистка денников, кормежка. Тренировочный конкур без тренера, это уже не его забота, его дело лошадь вывести и сдать.

Я остался один в манеже. С Зефиркой, с пустым конкурным полем, на котором барьеры были разобраны и сложены у боковой стены, жерди в штабеле, опоры с зацепами, наполнители-чурки в ящике.

Я достал тетрадь из сумки. Открыл на странице с записанной схемой маршрута, той, что записал со слов Никитина в декабре, восемь препятствий по схеме. Чухонец на заходе, тройник в подъем, оксер на ширину, ров с водой, стенка из чурок, связка в два темпа, два одиночных на выходе.

Привязал Зефир к коновязи у входа, чтобы стояла спокойно, пока я работаю.

И стал ставить барьеры. Сам.

Перетаскал жерди от боковой стены к полю, по одной, длинные, тяжелые, крашеные. Расставил опоры по схеме, отмеряя расстояние шагами, как отмерял на тренировках при Никитине и Зорине.

Положил жерди на зацепы, нижние и верхние, по высоте препятствия из тетради. Чухонец метр десять. Тройник три жерди в подъем.

Оксер на два барьера в распор, метр сорок ширины. Ров с водой собрать не мог, воду в манеже не наливали по тренировочным дням, поставил вместо рва канаву-имитацию из двух жердей на земле.

Стенку из чурок сложил из ящика крашеные деревянные чурки в стопку, как кирпичи.

Работал минут сорок. Один. В пустом манеже, с привязанной у входа стояла Зефирка, которая иногда переступала ногами и фыркала.

Расставил все восемь по схеме и проверил расстояния между ними еще раз, шагами. Поправил оксер, поставил слишком узко, расширил до метра сорока, как в тетради.

Потом отвязал Зефирку. Оседлал потник, седло, подпруга, оголовье, все сам, без коновода. Подтянул подпругу, проверил пальцами. Вывел на разминку.

Разминка шагом, рысью, галопом по периметру, как при Никитине. Потом на маршрут.

Я прошел все восемь препятствий, сам себе тренер. Без человека у бровки с секундомером и блокнотом.

Без знакомых окриков: «Громов, повод короче на заходе», «Выслал поздно, на полтемпа!», «Оксер на ширину, дай ей растянуться». Зефирка шла спокойно, привычно, второй сезон знала и меня, и эти барьеры.

Чухонец и тройник прошли чисто. Оксер Зефирка взяла с запасом, на ширину растянулась.

Канаву-имитацию перемахнула. Стенка тоже чисто. Связка в два темпа, угадал ногу, прошел оба. Два одиночных опять чисто.

Восемь препятствий, чисто, без штрафных.

Я погасил темп, перевел Зефирку на шаг. Прошел круг шагом, давая ей остыть. Бок у нее ходил ровно, дыхание спокойное.

В манеже было тихо. Никого нет. Только я, лошадь и восемь барьеров, которые я расставил сам по схеме из тетради.

Я расседлал Зефирку, обтер ей спину под седлом сухой тряпкой и отвел в денник. Степан Трофимович подошел из конюшни, проверил кобылу кивнул.

— Сам отработал?

— Конечно.

— Барьеры разбери, как закончил. Сложи к стене, как было.

— Разберу.

Я разобрал маршрут. Перетаскал жерди обратно к боковой стене, сложил в штабель.

Опоры составил рядом. Чурки сложил обратно в ящик. Манеж вернул в то состояние, в каком он был, когда я вошел.

В среду Лев Борисович после фехтования дал мне адрес.

— Областная клиническая больница, улица Лермонтова, дом двадцать восемь. Кардиологическое отделение, третий этаж. Посещения по средам и воскресеньям, с четырех до шести. Виктор Семенович разрешил тебя пускать, я говорил с его матерью, она у него каждый день. Сегодня среда. Хочешь иди.

Я само собой, пошел к четырем.

Областная клиническая больница это серое четырехэтажное здание сталинской постройки, с колоннами у входа и широкой лестницей, занесенной снегом, посыпанной песком.

Над входом вывеска с красным крестом. У дверей гардероб, очередь посетителей сдавала пальто и получала белые халаты в прокат, по правилам больницы.

Я сдал пальто, надел казенный халат поверх пиджака, застиранный, с завязками на спине, коротковатый мне в рукавах. Поднялся по лестнице на третий этаж.

Коридор кардиологического отделения длинный, с высоким потолком, выкрашенный понизу в зеленый, поверху побеленный. Запах карболки, хлорки, поверх них вареная капуста из больничной кухни в конце коридора, и еще тот особый больничный запах лекарств и несвежего постельного белья, который ни с чем не спутаешь.

Вдоль стен деревянные скамьи, на них сидели посетители и ждали. Тускло горели лампы под потолком. По коридору изредка проходила медсестра в белом халате и колпаке, скрипели ее туфли по линолеуму.

У входа в отделение окошко с нянечкой. Я подошел, назвал, к кому.

— Никитин, кардиология, палата шесть, — нянечка глянула в журнал. — Паспорт.

Я подал паспорт. Она записала фамилию в журнал посещений, вернула документ.

— Третья дверь налево. Не больше получаса. Не волновать. Громко не разговаривать.

— Понял.

Я пошел по коридору. Под мышкой у меня была тетрадь по пятиборью, та самая, с планом января. Зачем взял, не думал, просто сунул под мышку, выходя из общежития, как привык брать на тренировки и на разборы.

Палата на четверых. Четыре кровати, по две вдоль противоположных стен, тумбочки между ними.

Высокое окно в торце, с широким подоконником, за окном серый зимний двор больницы, голые деревья и заснеженная скамейка.

Никитин лежал у окна, кровать у дальней стены, справа. Двое других больных спали, третий читал газету, подняв ее перед лицом.

Никитин полусидел, опираясь на подушку, поставленную к спинке кровати, в сером больничном халате поверх белья. Очки в стальной оправе все те же.

Пустой правый рукав халата перекинут через спинку кровати, не подколот булавкой, как он всегда подкалывал на людях. Здесь, в палате, он его не заправлял. Рукав висел свободно.

Это было первое, что я заметил. Не лицо, не позу, а незаколотый рукав.

И второе Никитин выглядел меньше, чем обычно. Не в росте, а в объеме. Будто за полторы недели он ушел в себя, осел, как оседает снег под оттепелью. Лицо серое, скулы резче, под глазами тени.

На тумбочке у кровати граненый стакан с чаем, остывшим, с пленкой сверху. И книга.

Тонкая, в темном переплете с золотым обрезом. Тютчев, та самая, с верхней полки книжного шкафа в его комнате на Карла Маркса, рядом с Блоком и самиздатным Гумилевым. Кто-то принес ему из дому, мать, скорее всего.

Никитин увидел меня в дверях, но не удивился. Кивнул на стул у кровати, деревянный, с гнутой спинкой.

— Громов. Сядь.

Я подошел и сел на стул. Тетрадь положил на колени.

Никитин не спросил про тренировки. Не спросил, как идет план, выполняю ли, как фехтование и конкур. Ничего из того, что он спрашивал каждую среду на разборе.

Спросил другое:

— Чай будешь? — Он кивнул на тумбочку. — Мать приносит в термосе. Стакан есть, нянечка даст.

— Не надо. Спасибо.

— Опять «спасибо». — Никитин чуть качнул головой. Не усмехнулся, на это у него не осталось сил, но что-то в лице дрогнуло. — Так и не отучился.

— Не получилось, знаете ли.

Мы помолчали.

Никитин смотрел в окно. На серый двор, на голые деревья, на скамейку под снегом.

За окном начинало смеркаться, зима, сейчас рано темнеет. Где-то в коридоре скрипели туфли медсестры, в соседней палате звякнула посуда.

Молчание тянулось долго. Я не нарушал его, Никитин не любил, когда заполняют тишину словами без дела.

Потом он сказал, не отрывая взгляда от окна:

— Сердце оно как лошадь. Загнать можно.

Помолчал.

— Я вот например, загнал.

Я не ответил. Тут отвечать было нечего.

Никитин перевел взгляд с окна на меня.

— Два года я тебя гонял по системе. Цикл, нагрузка, подводка, пик. Все по науке, по Матвееву, по периодизации. А себя не считал. У спортсмена есть тренер, который держит его нагрузку. У тренера тренера нет. Я сам себе не поставил разгрузку. Двадцать восемь лет без выходных, с сорок шестого года, когда из госпиталя вышел. Война, потом училище тренерское, потом ДЮСШ, потом ты. — Он чуть качнул головой. — Вот и результат. Загнал.

Я положил тетрадь на колени и открыл на странице января. Развернул к Никитину и показал.

— Я по плану работаю. Который вы расписали в декабре. До конца месяца. Все виды, по дням и по часам. Бег по вторникам и четвергам с Воеводиным, фехтование по средам с Львом Борисовичем, начали переход на шпагу. Плавание с Бородиным, отрабатываю поворот в большом бассейне. Стрельба с Захаровым и Харченко, винтовка и пистолет. Конкур по субботам, сам барьеры ставлю по вашей схеме, работаю на Зефирке.

Никитин смотрел на страницу. На свой план, написанный его рукой три недели назад.

Долго смотрел.

Потом протянул левую руку к тумбочке. Взял простой, химический карандаш, лежавший рядом с книгой.

Взял медленно. Левой рукой он писал привычно, давно, но в лежачем положении, полусидя, упирая тетрадь, которую я ему подал и придержал, угол хвата выходил непривычный. Карандаш в его пальцах лег иначе, чем за столом.

Он поднес карандаш к правому нижнему углу страницы января. К тому месту, где каждую неделю на разборе ставил свою подпись «ВН», синим карандашом, наискось.

Вывел медленно. «ВН». Химическим карандашом, не синим. Наискось, как всегда, но линии вышли менее твердыми, чем за столом, с легкой дрожью на хвостах букв.

Поставил подпись и бросил карандаш на одеяло.

Вернул мне тетрадь движением головы. Кивнул, мол, забирай.

Я взял тетрадь, закрыл тетрадь и убрал в рюкзак.

— Иди, — сказал Никитин. — Полчаса вышло, нянечка сейчас будет гнать тебя. Не волнуй ее.

Я встал.

— Виктор Семенович.

— Что такое?

— В феврале РСФСР в Горьком. Я поеду.

— Ну конечно. — Никитин кивнул. — С Львом Борисовичем как сопровождающим, я договорюсь через директора. Документы оформит. Ты готов, план в руках. Поедешь и без меня.

— Поеду и выиграю.

Никитин посмотрел на меня.

— Не обещай мне. Обещай тетради. — Он кивнул на тетрадь у меня под мышкой. — Я подпись поставил. Этого хватит. Иди.

Я кивнул и пошел к двери.

У двери обернулся один раз. Никитин уже отвернулся к окну, снова смотрел на серый двор, на голые деревья. Пустой неприколотый правый рукав висел через спинку кровати.

Я вышел.

В коридоре остановился у окна, большого, с широким подоконником, между палатой шесть и окошком нянечки. За стеклом тот же двор, что Никитин видел из палаты.

Голые деревья, заснеженная скамейка, серое январское небо, темнеющее к вечеру. На скамейку под окном намело снегу горкой, нетронутой, без единого следа.

Я постоял у окна минуту, потом пошел по коридору к лестнице, мимо скамей с посетителями и окошка нянечки. В гардеробе сдал казенный халат, забрал пальто и шапку. Вышел на улицу.

На улице Лермонтова уже зажглись фонари. Шел редкий и мелкий снежок.

До общежития на Кирова минут сорок пешком, через центр, мимо Лермонтовского сквера и тира «Динамо». Я поднял воротник, надвинул шапку и пошел дальше.

В первую субботу февраля я приехал в армейский манеж на конкур. Третья суббота без Никитина.

Степан Трофимович встретил меня у денников. В стеганке, в галифе, с недоуздком через плечо. Не стал спрашивать, кого выводить, сам решил.

— Сегодня Орлика.

Он вывел серого в яблоках мерина. Не того деревенского Орлика из Громовки и не того гнедого, что мне выпал в Кузнецке осенью семьдесят второго, это кличка ходовая, у каждого второго конюха свой Орлик.

Этот пензенский манежный, тренировочный мерин лет десяти, серый в темно-серых яблоках по корпусу, с белесой гривой. Я работал на нем осенью, на нескольких тренировках при Никитине, до того как меня закрепили за Зефиркой.

Спокойный, рабочий, без норова, но с одной особенностью, толчок перед барьером брал чуть раньше, чем другие лошади, любил оторваться с запасом по расстоянию.

Я взял повод, подошел ближе и погладил коня. Орлик повел ухом, узнавая меня.

Пока я обтирал ему спину под седловку, Степан Трофимович пошел к конкурному полю. И стал сам расставлять барьеры.

Не по той схеме, что я записал в тетрадь со слов Никитина. По своей.

Я заметил это не сразу, только когда вывел Орлика на разминку и пошел глазами по полю, увидел, что расстояния между препятствиями другие. Не те, что у Никитина.

Связка из двух барьеров стояла чуть шире, на один мах галопа с натягом, а не впритык. Оксер сдвинут ближе к повороту, заход на него короче. Тройник переставлен с подъема на ровное.

Я подъехал к Степану Трофимовичу.

— Схема другая.

— Ну да. — Конюх поправил верхнюю жердь на оксере, не оборачиваясь. — У Никитина твоего схема удобная. Под учебу хорошая, расстояния ровные, лошади легко считать ногу. — Он положил жердь на зацеп, выпрямился. — А у лошади свой ум. На старте тебе никто ровную схему не поставит. Поставят как поставят, и лошадь дадут какую получится. Расстояния будут чужие. Привыкнешь к удобному, на чужом сыпанешься.

Я посмотрел на перестановку. Расстояния непривычные, под Орлика с его ранним толчком, особенно связка, поставленная шире обычного.

Ладно чего уж там.

— Хорошо. Работаю по вашей схеме.

— Ну и молодец. — Степан Трофимович отошел к бровке, встал, скрестив руки. Он остался смотреть, впервые за три субботы не ушел к конюшне, а стоял у поля.

Я вывел Орлика на маршрут.

Разминка шагом, рысью, потом галопом. Орлик шел ровно.

Я чувствовал его ранний толчок еще на разминочных поворотах, он стремился оторваться раньше, я придерживал темп, чтобы не дать ему прыгать издалека.

Старт.

Первое препятствие чухонец. Орлик пошел, оторвался чуть раньше, чем я готовил, но я уже ждал этого, подал корпус вперед заранее. Прошли чисто.

Затем калитка. Это препятствие Орлик тоже взял чисто.

Третье тройник, переставленный на ровное место. Без подъема прыжок вышел иначе, плоский. Но тоже без замечаний.

Теперь поворот. Оксер, сдвинутый ближе к повороту, с коротким заходом.

Тут я едва успел собрать Орлика после поворота, заход в три темпа вместо привычных пяти. Выслал шенкелем, дал растянуться.

Орлик взял ширину, чиркнул задними копытами, но не сбил. Прошли на грани провала.

Затем пятое и шестое препятствия прошел одиночными.

Шестым по перестановке Степана Трофимовича стояла связка из двух барьеров, та самая, поставленная шире обычного, на мах галопа с натягом.

Я зашел в нее под левый темп. Первый барьер Орлик взял и оторвался, по своей привычке, раньше.

Из-за раннего толчка он приземлился после первого барьера дальше, чем я рассчитывал. До второго барьера осталось расстояние больше, чем на один мах галопа, но меньше, чем на два.

Орлик слегка растерялся. В ноге не помещалось ни одного полного маха, ни двух коротких.

Он сунулся под второй барьер слишком близко, на укороченном последнем темпе. Прыгнул резко, крутясь в воздухе.

Меня выкинуло из седла. Правая нога вышла из стремени, оно качнулось пустым под брюхом лошади.

Я удержался в седле на одном шенкеле и балансе корпуса, но правая нога болталась без опоры.

Орлик приземлился. Я не упал.

Второй барьер связки тоже взят, чисто, без повала, но я остался без правого стремени.

Я не стал ловить стремя на ходу это сбило бы темп и могло вовсе уронить меня. Довел маршрут на одном левом стремени, удерживая равновесие корпусом, как учили на тренировках без стремян.

Седьмое и восьмое препятствие тоже взяли чисто, на балансе.

А теперь и финиш.

Перевел Орлика на шаг. Поймал правое стремя носком сапога, вдел ногу. Прошел круг шагом, давая лошади остыть.

Подъехал к Степану Трофимовичу. Слез.

Конюх молчал. Смотрел на меня, на Орлика, на связку, поставленную шире обычного.

— Связку взял, а стремя потерял, — сказал я.

Степан Трофимович не ответил на это ни «хорошо», ни «плохо».

— Еще раз, — сказал он.

Я развернул Орлика и повел обратно на старт.

Второй прогон. На связке той самой, я зашел иначе.

Не дал Орлику оторваться рано на первом барьере, придержал его на подходе чуть сильнее, шенкелем выслал точно за один темп, не раньше, чтобы он не прыгнул издалека.

Орлик взял первый барьер без раннего отрыва, приземлился ближе, и до второго барьера лег ровный один мах галопа.

Второй барьер связки в итоге взяли чисто. Стремя не потерял.

Я довел маршрут до конца и слез с коня.

Степан Трофимович кивнул один раз.

— Вот теперь по лошади. — Он взял повод у меня из рук. — В первый раз ты шел по своей ноге, не по его. Орлик рано рвет, ты это знаешь, а на связке забыл, пошел как по ровной никитинской схеме. Лошадь тебе и показала как надо. Во второй раз пошел по его ноге. Связка та же, лошадь тоже и стремя на месте.

— Понял.

— Разбери барьеры. Сложи к стене.

Он повел Орлика в денник.

В воскресенье я снова пошел в областную клиническую, на улицу Лермонтова. Третий мой визит за три недели.

Никитин уже сидел. Не валялся на подушке, как в первый раз, а сидел в кресле у окна, в халате, с пледом на коленях.

Выглядел лучше, чем две недели назад. Лицо все еще серое, но глаза живее, и осанка вернулась, спина прямее, плечи не осели.

Пустой правый рукав халата он и тут не подкалывал, рукав лежал поверх пледа. Но смотрел Никитин уже не в окно, отвернувшись, а на дверь, ждал, видимо, посетителя.

— Громов. Садись.

Я сел на стул у кресла. Тетрадь на колени, по привычке.

— Чай мать оставила в термосе. Будешь наливай.

— Не надо.

— Рассказывай что там у тебя.

Я рассказал про субботу в манеже. Про то, что Степан Трофимович вывел Орлика и расставил барьеры по своей схеме, не по той, что я записал со слов Никитина.

Про чужие расстояния, связку шире обычного, оксер ближе к повороту. Про то, как на связке Орлик оторвался рано, по своей привычке, и я потерял стремя, потому что шел по ровной никитинской ноге, а не по орликовой.

Про второй прогон, где я придержал Орлика на подходе, не дал ему рвануть рано, и взял связку чисто, не потеряв стремени.

Никитин молча слушал. Не перебивал, не уточнял. Смотрел на меня внимательно, как смотрел на разборах в тренерской.

Когда я закончил, он помолчал.

Потом сказал:

— Степан правильно сделал. Это я его попросил.

Я посмотрел на Никитина.

— Когда успели?

— На прошлой неделе. Лев Борисович к нему заезжал по моей просьбе, передал что нужно сделать. Я просил поставить тебе чужую схему, а не мою. И лошадь дать с особенностью, не ровную Зефирку, а Орлика с его ранним толчком. Чтоб ты на чужом расстоянии и на другой ноге поработал, не на удобном коне.

Я молчал пару мгновений.

— Значит, вы уже распоряжаетесь из больницы.

Никитин посмотрел в окно. На серый февральский двор, голые деревья, скамейку, на которой за две недели снег то таял, то нарастал снова.

— А ты думал, я тут просто Тютчева читаю?

Помолчал.

— Хотя Тютчева я тоже читаю. — Он кивнул на тумбочку, где лежала тонкая книга с золотым обрезом. — Но не только его. У меня тут много времени думать. Я твою подготовку к Горькому в голове разложил по дням. Что не успеваю проверить сам, передаю через Льва Борисовича. Степан, Воеводин, Харченко, все они получили от меня письма. Каждому по его дисциплине, что с тобой делать в феврале.

— Письма? Вы пишете?

— Левой рукой. Медленно. Но пишу. — Никитин чуть качнул головой. — Лежать и не работать, этого я не умею. Если б умел, может, и не лежал бы тут. Доктор говорит, мне покой нужен. Покой мне будет на пенсии. А пока у нас первенство РСФСР через две недели, и мой ученик едет туда первый раз без меня. Какой уж тут покой.

Он перевел взгляд с окна на меня.

— По бегу как дела?

— Норма. Четыре сорок четыре на полтора, держу как положено.

— Стрельба?

— Винтовка сорок шесть-сорок восемь. Показатели по пистолету растут, но к Горькому на взрослый зачет еще рано, там юниорская винтовка.

— Фехтование? Шпагу начал?

— Начал. Со Львом Борисовичем. Шпага тяжелее рапиры, баланс другой, приоритета атаки нет. Перестраиваюсь.

— Давай адаптируйся быстрее. На РСФСР среди юниоров шпага уже может быть в программе, вовсе не рапира. Узнай у Льва Борисовича точно, какое оружие будет в Горьком.

— Хорошо.

Никитин кивнул.

Я открыл тетрадь на странице февраля. Развернул к Никитину.

Он взял карандаш с тумбочки, левой рукой, уже увереннее, чем две недели назад. Поставил «ВН» в правом нижнем углу страницы. Буквы вышли тверже, чем в прошлый раз, рука восстанавливалась.

Вернул тетрадь.

— Иди. Ты уже тут полчаса. Не волнуй нянечку.

Я встал и убрал тетрадь.

— Виктор Семенович.

— Что тебе?

— В среду приду снова.

— Приходи. К среде узнай про оружие в Горьком. И принеси цифры по пистолету за неделю, хочу посмотреть, как у тебя растут показатели.

Я вышел. В коридоре у окна постоял минуту, как стоял в прошлые разы когда был здесь.

За стеклом двор, деревья, скамейка. Нетронутый снег на скамейке сегодня лежал ровным слоем.

Пошел к выходу.

Письмо от Крюкова пришло в конце февраля, за несколько дней до выезда в Горький.

Кастелянша окликнула меня в коридоре общежития, протянула конверт. Обратный адрес Сердобск, ПТУ-3, спортзал, Крюкову.

Я раз в месяц переписывал Крюкову ключевые страницы тетради и отправлял почтой, это была давняя договоренность, с самого переезда в Пензу. Крюков читал, разбирал, отвечал. Связь со мной он держал, как и обещал в день моего отъезда.

Я вскрыл конверт в комнате. Внутри две страницы, исписанные карандашом, плотным крюковским почерком, без полей, строчка к строчке, как он привык экономить бумагу.

Разбор моих январских и февральских записей. По пунктам.

По бегу норма. Крюков отметил, что переменный темп держу, четыре сорок четыре на полтора для февраля хорошо, к Горькому даст Бог, вырасту к четырем сорока.

По стрельбе просадка. Крюков заметил по цифрам, что винтовочная серия в феврале села на три очка против декабрьской. Вместо сорока восьми-сорока девяти пошло сорок шесть.

Написал, чтобы я выяснил причину, скорее всего пистолетные тренировки сбивают винтовочный хват, мягкий пистолетный кистевой хват противоречит жесткому винтовочному с упора, порекомендовал делать их раздельно по дням, не мешать в одной тренировке.

По конкуру замечание про стремя. Крюков прочитал мою запись про субботу в манеже, про потерянное стремя на связке.

Написал, что потеря стремени это не случайность, а нарушение посадки, центр тяжести ушел назад при раннем толчке лошади. Посоветовал работать без стремян на корде, по двадцать минут в тренировку, восстанавливать глубокую посадку, тогда стремя не потеряешь ни на какой ноге.

Все по делу, все точно. Крюков разбирал мои записи так же, как разбирал бы их Никитин, сухо, по пунктам, без лишних слов.

Последний абзац был короткий. Отдельно от разбора, в конце второй страницы:

«Никитин позвонил мне на неделе, в спортзал, через директора ПТУ вызвали к телефону. Говорили недолго. Сказал, что ты держишься. Это от него большая похвала».

Я перечитал последнее предложение дважды.

Никитин почти никогда не хвалил меня. За два года я не слышал от него ни «молодец», ни «хорошо», ни «горжусь».

Только «понял», «не понял», «сделал», «не сделал», «норма». Слово «спасибо» он у меня отменил как лишнее между тренером и спортсменом. Похвалы от него не было никогда, ни после получения КМС, ни после Кузнецка, ни после зональных.

А тут он позвонил Крюкову из больницы, через директора ПТУ, левой рукой набирая номер или диктуя нянечке, и сказал только пару слово про меня.

Крюков, знавший Никитина и понимавший цену его слов, передал это для меня напрямую, это от него похвала.

Я сложил письмо и спрятал его под тетрадь, на стол. Под тетрадь с планом января и февраля. До выезда в Горький оставалось четыре дня.

Выезд назначили на двадцать пятое февраля, поездом, в ночь. Первенство РСФСР среди юниоров по современному пятиборью открывалось двадцать седьмого в Горьком и шло четыре дня.

За день до выезда, в воскресенье, я сходил к Никитину в последний раз перед стартом. Он сидел в кресле у окна, уже почти как обычно, спина прямая, голос ровный, хотя вставать ему пока не разрешали, ходил по палате только до двери и обратно, под присмотром нянечки.

— Узнал какое будет оружие в Горьком? — спросил он первым делом.

— Через Льва Борисовича, он запрос послал в оргкомитет. На юниорском РСФСР в этом году шпага, п не рапира.

Никитин кивнул, будто ждал именно этого.

— Значит, как я говорил, шпага. Сколько у тебя на нее времени осталось?

— Месяц со Львом Борисовичем. С января перешел.

— Месяц это мало. — Никитин помолчал. — Слушай про шпагу отдельно, я тебе скажу, чего Лев Борисович за месяц вбить не успел, а тебе это в Горьком пригодится.

Он говорил минут десять, ровным голосом, глядя в окно. Про то, чем шпага отличается от рапиры в бою.

На шпаге нет приоритета атаки, кто первый коснулся, того и укол, а при одновременном касании засчитывается обоим. Еще на шпаге поражаемая поверхность весь клинок, не только корпус, как в рапире, и потому самая частая цель в пятиборном бою это вооруженная рука и кисть противника, ближайшая к тебе мишень.

В рапире я привык работать на контратаке в темп, минуя соединение, а на шпаге контратака без защиты дает двойной укол, который засчитывается обоим, и потому контратаку надо обязательно закрывать защитой, с оппозицией, чтобы свой укол прошел, а чужой нет.

— Твой коронный рисунок провал атаки и встреча на возврате, на шпаге работает, — закончил Никитин. — Но добавь к нему укол в руку на подготовке. Шпажисты держат вооруженную руку вытянутой, она у них ближе всего к твоему острию. На зональных Голубев тебя уколами в руку брал, помнишь? Он шпажист, у него это в крови. Вот ты у него этому и учись по ходу боя. Бей в кисть и в предплечье, пока он готовит свою длинную атаку.

— Голубев тоже будет в Горьком. Он местный, горьковский.

— Знаю. Дома стены помогают. Учти это. — Никитин посмотрел на меня. — Но дома и спрос с него больше. На своем первенстве, при своих тренерах и трибунах, проиграть приезжему из Пензы для него хуже, чем проиграть на выезде. Это психологически давит на него. Используй это.

Он просмотрел цифры и показатели в тетради.

— Все. Иди готовься. После Горького придешь, расскажешь как все прошло. Не звони мне оттуда, телефон в палату не проведен, да и незачем. Лев Борисович при тебе, он разберет на месте что нужно. Я тут подожду.

— Хорошо.

— Ну иди.

В понедельник, в день выезда, прошла последняя легкая тренировка, разминочная, по всем видам понемногу, для тонуса, без нагрузки.

Воеводин погонял меня двадцать минут по дорожке на легком, Бородин дал полчаса в бассейне на технику, Харченко потребовал сделать пятнадцать выстрелов из винтовки для руки.

Конкура перед выездом не было, последний прогон на Орлике прошел в субботу. Лев Борисович провел короткий бой на шпагах, без счета, для контакта руки с оружием.

Вещи я собрал с вечера. Сложил в фанерный чемодан тренировочный костюм, две смены белья, спортивную обувь, мыло, бритвенный прибор для будущего. Тетрадь в клеенчатой обложке отдельно, в портфель.

Спортивную экипировку по дисциплинам в отдельную брезентовую сумку: плавки, шапочка, очки, стрелковая куртка с ремнем, конкурные бриджи и краги, фехтовальная форма: куртка, нагрудник, перчатка, маска. Шпагу казенную выдадут в Горьком, свою не вез.

На вокзал Пенза-I мы приехали к десяти вечера.

Поезд Пенза-Горький отправлялся в двадцать два сорок, прибытие в Горький утром следующего дня.

Сборная Пензенской области по пятиборью среди юниоров вышла на четыре человека. Я, и трое других воспитанников из старшей группы, шедшие по взрослому юниорскому возрасту.

Сопровождающий Лев Борисович, за старшего вместо Никитина. Он же вез командировочные документы, заявку, наши паспорта и медицинские справки в фанерной папке с тесемками, той самой папке, что обычно носил Никитин, переданной Львом Борисовичу на время.

Вокзал Пенза-I представлял из себя старое здание дореволюционной постройки, с высоким залом ожидания, деревянными скамьями с гнутыми спинками, кафельным полом. Под потолком большие круглые часы.

На стене расписание поездов, написанное мелом на черной доске, дежурный по вокзалу подновлял его время от времени. Пахло вокзалом, то есть углем из паровозного депо, хотя поезда уже шли на тепловозной тяге, мокрой одеждой, пирожками из буфета, табаком из курилки.

Лев Борисович собрал нас у касс, пересчитал по головам, проверил у каждого паспорт и билет.

— Вагон восьмой, плацкарт. Места с двадцать первого по двадцать восьмое наши, я брал купе и боковушки рядом, чтоб ехать всем вместе. Не разбредаться. Поезд стоит в Пензе двенадцать минут, посадка за двадцать до отправления. Сейчас половина одиннадцатого, без четверти подходим к платформе.

Мы сидели на скамьях зала ожидания, с чемоданами и сумками у ног. Двое старших тихо играли в карты на коленях.

Третий, шестнадцатилетний, дремал, привалившись к спинке. Я сидел с тетрадью, перечитывал записи по шпаге, которые сделал утром со слов Никитина в палате.

Лев Борисович сидел рядом, листал заявочные документы и сверял фамилии.

— Лев Борисович.

— Слушаю.

— На шпаге тоже судят электрофиксатором, как на рапире?

— Да, так и есть, но все проходит иначе. — Он отложил папку. — На рапире аппарат различает действительный укол и укол мимо поражаемой поверхности, потому что в рапире бьется только корпус, в металлизированной куртке. На шпаге поражаемая поверхность все тело целиком, и куртка не металлизирована, аппарат фиксирует любое касание острием по любой части тела и оружия. Единственное, что аппарат отсекает на шпаге это укол в дорожку, в пол или в гарду. От случайного касания земли. Острие шпаги с нажимной головкой, при касании больше пятисот граммов давления загорается лампочка. При одновременном касании обоих горят обе лампочки, засчитывается обоим. Это и есть главная разница, на рапире при двойном судья дает приоритет атакующему, на шпаге обоим.

— Никитин об этом говорил.

— И совершенно правильно. — кивнул Лев Борисович. — На шпаге двойной это плохо для лидера и хорошо для догоняющего. Если ты ведешь в бою, тебе двойной невыгоден, ты теряешь свое преимущество. Если ты догоняешь, тогда двойной тебе на руку, ты сравниваешь счет. Запомни это в бою, когда ведешь закрывай контратаку защитой, не лови двойной. Когда догоняешь, иди на размен, двойной тебя устраивает.

Я записал это в тетрадь.

Объявили посадку. В репродукторе под потолком раздался гулкий голос диктора: «Поезд номер такой-то Пенза — Горький подается на первый путь, нумерация вагонов с головы поезда».

Мы взяли чемоданы и пошли на платформу.

Платформа под открытым небом, заметенная снегом по краям, посыпанная песком по центру. Морозный пар от дыхания, желтый свет фонарей, состав из зеленых плацкартных вагонов с обледенелыми поручнями и заиндевевшими окнами.

Проводница восьмого вагона в форменном пальто и шапке стояла у подножки с фонарем и проверяла билеты.

Лев Борисович предъявил наши билеты пачкой, проводница пересчитала их и пропустила нас. Поднялись в вагон.

Внутри плацкарта все привычно. Проход вдоль вагона, по сторонам отсеки с полками, нижними и верхними, боковые полки у прохода.

Пахло углем из титана в конце вагона, где грелась вода для чая, спрессованной духотой непроветренного вагона, чьими-то домашними припасами, вареными яйцами, курицей в газете. Тускло горели лампы под потолком, кое-где уже погашенные пассажирами, ложившимися спать.

Наши места два отсека, с двадцать первого по двадцать восьмое. Я получил нижнюю полку, двадцать третье место.

Лев Борисович занял нижнюю напротив, чтобы держать команду на виду. Старшие на верхних и боковых полках.

Разложили вещи. Чемоданы в рундук под нижней полкой, сумки с экипировкой на верхние багажные полки. Тетрадь и портфель я оставил при себе, сложил под подушку.

Проводница прошла по вагону, разнесла постельное белье по комплекту в синей бумажной обертке, простыня, наволочка, полотенце. Лев Борисович расплатился за белье из командировочных, по правилам. Мы застелили полки.

Поезд плавно тронулся в двадцать два сорок, без рывка. За окном поплыли огни вокзала, потом депо и дома на окраине Пензы. Вскоре наступила темнота, еле виднелись поля под снегом, редкие огни деревень, переезды с мигающими красными огнями и шлагбаумами.

Лев Борисович сходил к титану, принес чай, четыре стакана в подстаканниках, проводница давала кипяток и заварку за несколько копеек. Чай горячий, крепкий, с привкусом вагонного титана.

К чаю он достал из своей сумки домашнее, пирог с капустой, завернутый в полотенце, жена напекла в дорогу. Разделил на всех.

— Ешьте. До Горького еще ехать только к утру будем, завтрак на вокзале или в гостинице, неизвестно когда. В дороге надо поесть.

Мы ели пирог и пили чай. Старшие переговаривались вполголоса про прошлогодний чемпионат, на котором были оба, делились, чего ждать. Шестнадцатилетний пацан слушал.

Я тоже слушал, не вмешиваясь, для меня первенство РСФСР было первым в этой жизни, это республиканский уровень, выше всего, на чем я выступал.

— В Горьком комплекс новый, на Автозаводе, — говорил старший, по фамилии Дягилев. — Спорткомплекс «Торпедо», при автозаводе ГАЗ. Бассейн пятидесятиметровый, как в Кузнецке. Конный манеж отдельно, при ипподроме, везти будут автобусом. Стрельбище при том же комплексе. Фехтовальный зал большой, на двенадцать дорожек.

— А участников сколько?

— На юниорском РСФСР обычно человек сорок-пятьдесят. Со всей страны, Москва, Ленинград, Свердловск, Горький сам, Ростов, Поволжье. Серьезные ребята. Москвичи и ленинградцы по школе сильнее всех, у них база и тренеры республиканского звена.

— Кто фаворит?

— В нашем возрасте москвич Терентьев, из ЦСКА, по прошлому году первый был. И ленинградец, не помню фамилию, из «Зенита». Голубев горьковский, Громов с ним на зональных бился, он тоже в призеры метит, дома играет.

Я отметил про себя.

К полуночи мы легли. Лев Борисович погасил свет в нашем отсеке, оставил тусклый ночник у прохода.

Поезд шел ровно, постукивая на стыках и покачивался. За окном изредка проплывали огни станций, на которых поезд останавливался на минуту-две, Никольск, Лунино, дальше я уже спал.

Прибыли в Горький утром, около восьми. Вокзал Горький-Московский большое здание, крупнее пензенского, с высокой башней и шпилем.

На перроне мороз сильнее пензенского, северный, с ветром с Волги. Горький стоял севернее Пензы, и февраль тут намного холоднее.

Лев Борисович собрал команду на перроне, пересчитал и проверил вещи. Нас встречал представитель горьковского оргкомитета, молодой человек в спортивном костюме «Динамо» под пальто, с табличкой «Современное пятиборье, размещение». Он сверил нашу заявку со своим списком и отметил прибытие пензенской команды.

— Размещение в гостинице при спорткомплексе «Торпедо», Автозаводский район. Автобус для иногородних команд у привокзальной площади, отправление в девять. Регистрация и мандатная комиссия сегодня с четырнадцати до восемнадцати в спорткомплексе. Открытие завтра в десять, первый вид фехтование.

Привокзальная площадь Горького оказалась широкая, с памятником, с трамвайными путями, с очередями на остановках. Автозавод далеко от центра, Горький большой город, промышленный, растянутый вдоль Волги и Оки.

Автобус вез нас через весь город минут сорок, мы миновали центр с купеческими домами, кремль на горе над Волгой, потом длинные кварталы рабочих районов. Наконец добрались до Автозавода, соцгород при автомобильном заводе ГАЗ, с типовой застройкой тридцатых годов, широкими проспектами и домами-коммунами.

Спорткомплекс «Торпедо» новый, при заводе, из светлого кирпича со стеклянными вставками, типовая постройка начала семидесятых. Над входом флаги, кумач и лозунг: «Первенство РСФСР по современному пятиборью среди юниоров. Горький, 1974».

У входа толпа приезжих команд с сумками и чемоданами, разноцветье форм спортивных обществ, армейские с васильковым кантом, динамовские синие, спартаковские, локомотивские зеленые.

Гостиница при комплексе четырехэтажное общежитие гостиничного типа, для приезжих спортсменов. Лев Борисович получил у администратора ключи и расселил команду, меня с Дягилевым в один номер на двоих, двух других в соседний, сам устроился в отдельном, как сопровождающий.

В номере две койки, тумбочка, стол, шкаф и окно во двор комплекса. Чисто, ничем не отличается от пензенского общежития на Кирова, разве что все новее.

Мы разложили вещи, спустились в столовую комплекса на поздний завтрак-обед по талонам, выданным оргкомитетом.

После обеда мандатная комиссия и регистрация, с двух часов.

Мандатная комиссия проходила в фойе комплекса, за длинными столами. Команды подходили по очереди, сопровождающие подавали документы: заявку, паспорта, медицинские допуски и разрядные книжки. Комиссия сверяла, регистрировала, выдавала стартовые номера и программу.

Лев Борисович подал нашу папку. Комиссия состояла из троих мужчин за столом, председатель в центре, по бокам секретари с журналами, они сверяли документы по пунктам. Дошли до меня:

— Громов Алексей Сергеевич, пятьдесят седьмого года рождения. — Председатель глянул в журнал, потом на меня. — По возрасту проходит на юниорский зачет, нижняя граница допуска пятнадцать с разрядом не ниже первого. У Громова КМС. — Председатель сделал пометку в бумагах. — Стартовый номер двадцать девять. Документы в порядке.

Секретарь выдал мне нагрудный номер, белый прямоугольник с черной цифрой «29» и завязками, и программу первенства на четырех страницах, отпечатанную типографски.

После регистрации проверка оружия и снаряжения, в фехтовальном зале, у бокового стола, где сидел оружейный мастер оргкомитета с приборами.

Шпаги выдавались казенные, от оргкомитета, но каждый участник мог проверить и подобрать себе клинок из казенного фонда, по руке. Лев Борисович повел меня к оружейному столу.

— Шпагу проверяют по нескольким параметрам, — пояснял он по дороге. — Длина клинка, вес, жесткость, исправность электроконтакта в наконечнике, усилие срабатывания нажимной головки. Подбери себе по руке из того, что дают. На рапире ты привык к легкому клинку, четыреста пятьдесят граммов. Шпага тяжелее до семисот семидесяти граммов, клинок жестче и длиннее. Возьми ту, что ляжет в кисть, проверь баланс.

Оружейный мастер, пожилой, в нарукавниках, с лупой на лбу, разложил на столе несколько казенных шпаг. Я брал их по очереди, пробовал в руке.

Шпага действительно тяжелее рапиры, причем заметно, лишние двести граммов на кисти, клинок длиннее и жестче, баланс смещен ближе к гарде.

Гарда крупнее рапирной, колоколом, прикрывает кисть, она поражается на шпаге, и гарда ее защищает.

Я перебрал четыре шпаги. Две отложил сразу, слишком тяжелы в передней части, ствол перевешивает.

Третья легла лучше, баланс ближе к гарде, кисть держит без перевеса. Четвертую отложил.

— Я возьму вот эту.

Мастер взял выбранную шпагу, проверил приборами. Длину клинка линейкой, по нормативу.

Вес посмотрел на весах, в граммах. Жесткость специальным грузом, прогиб клинка под нагрузкой.

Усилие срабатывания нажимной головки на острие поглядел прибором с гирькой, головка должна срабатывать под давлением не меньше семисот пятидесяти граммов, чтобы случайное касание не давало укол. Электроконтакт подключил к тестеру, проверил, замыкается ли цепь при нажатии.

— Годна. — Мастер поставил клеймо проверки на гарду, записал в журнал. — Закреплена за номером двадцать девять, Громов. На бой возьмешь у меня перед выходом на дорожку.

Лев Борисович проверил мою фехтовальную экипировку, куртку, нагрудник, маску, перчатку с крагой, защищающей вооруженную руку до локтя. На шпаге крага важнее, чем на рапире, руку тут колют постоянно, перчатка с крагой принимает уколы в кисть и предплечье.

— Крага казенная, проверь, садится ли. — Лев Борисович подал мне перчатку с длинной крагой. Я надел, села хорошо, прикрывая запястье и предплечье до локтя. — Хорошо. Маску проверь на исправность сетки, нагрудник на целость.

Все проверил. Снаряжение годно.

К вечеру мы обошли комплекс, чтобы знать, где что. Фехтовальный зал на двенадцать дорожек с электрофиксаторами находился на втором этаже.

Пятидесятиметровый бассейн в отдельном крыле, шесть дорожек, электронное табло, как в Кузнецке. Стрельбище в полуподвале, на двадцать пять метров, с винтовочными и пистолетными установками.

Конный манеж не при комплексе, а на городском ипподроме, в другом районе, туда возили автобусом, мы съездили посмотреть лошадей вечером, до темноты.

Лошади на ипподроме от горьковского конного завода, жеребьевочный фонд. Я прошел вдоль денников, посмотрел на лошадей через решетки, не заходя, знакомство по жребию будет в день конкура, за двадцать минут до старта, как положено.

Конюх ипподрома водил приезжих вдоль денников, показывал обитателей. Лошади разные, донские, буденновские, несколько полукровок. Каждому достанется незнакомая.

Голубева я увидел в фехтовальном зале, вечером, когда возвращались с осмотра комплекса. Он разминался у дальней дорожки, местный, горьковский, играл дома, ему разрешили свободно разминаться.

В зеленой форме «Локомотива», со шпагой, он отрабатывал выпады на пустую стенку. Шпажист, видно по руке, на шпаге он работал свободнее, чем на рапире на зональных, это его родное оружие.

Он увидел меня и кивнул через зал. Я кивнул в ответ. Не подошли друг к другу, перед стартом не разговаривают, достаточно приветствия.

Рядом с Голубевым стоял его тренер, и еще двое, судя по форме ЦСКА, москвичи. Один из них, высокий, светловолосый, с уверенной выправкой, разминался на соседней дорожке.

Судя по описанию Дягилева в поезде это и есть Терентьев, прошлогодний победитель на РСФСР, фаворит. Я отметил его, не подходя ближе.

Вечером, в номере, я открыл тетрадь. Записал все что было за день. Потом закрыл и привычно спрятал под подушку.

Дягилев на соседней койке уже спал. За окном виднелся двор спорткомплекса, фонари, заводские корпуса ГАЗа вдалеке, светящиеся окнами ночной смены. Над Автозаводом стоял ровный низкий гул, завод работал круглые сутки, как пензенский.

Лев Борисович перед сном зашел в номер, проверил, все ли на месте, не забыли ли чего к утру.

— Подъем в семь. Завтрак в семь тридцать. В девять в зал, разминка. Открытие в десять, фехтование сразу после. Давай спи.

— Лев Борисович, Никитин говорил, на шпаге бить в руку на подготовке. У меня этого приема нет, я всего месяц на шпаге.

— Приема нет, но рука у тебя есть. — Лев Борисович остановился в дверях. — Завтра в разминке, до боев, я тебе его поставлю на первом приближении. Полчаса хватит на укол в кисть с оппозицией. Остальное возьмешь в бою, на чужих ошибках, как ты умеешь. Спи давай.

Он погасил свет и вышел. Я лежал в темноте, потом уснул.

Двадцать седьмого февраля, в девять утра, фехтовальный зал спорткомплекса «Торпедо» заполнился участниками.

Сорок восемь человек на юниорском первенстве РСФСР, со всей России, Москва, Ленинград, Свердловск, Горький, Ростов-на-Дону, Куйбышев, Саратов, Пенза, и дальше. Команды по областям и городам, в формах своих обществ.

Открытие короткое, по протоколу. Построение по командам на дорожках зала, вынос флага РСФСР, речь председателя оргкомитета и представителя республиканского спорткомитета.

Гимн из репродуктора. Объявление программы, четыре дня, фехтование сегодня, плавание после обеда, конкур завтра, стрельба послезавтра и бег в последний день.

После открытия жеребьевка фехтования. Сорок восемь участников разбили на восемь групп по шесть человек, круговой турнир внутри группы, до пяти уколов. По итогам групп выход в финальную часть по сетке, выигрывают лучшие по числу побед.

Я попал в третью группу. Глянул в список соперников по группе у стенда. Их пятеро, фамилии в основном незнакомые. Из заметных один свердловский, по фамилии Кузьмин, шедший вторым номером посева в группе.

Голубев в первой группе, Терентьев в шестой. С ними в группе я не пересекался, встреча возможна только в финальной части, если выйду.

Лев Борисович за полчаса до боев отвел меня в угол зала, на свободную дорожку, и провел короткую постановку укола в руку с оппозицией того приема, что Никитин велел добавить под шпагу.

Полчаса работы. Укол в кисть и предплечье противника на его подготовке, с закрытием своей линии гардой, чтобы не получить встречный.

В прошлой жизни я это изучал но и тогда больше работал по рапире. Сейчас приходилось осваивать все заново в юном теле.

— Это в первом приближении, — сказал Лев Борисович. — За полчаса прием не ставится. Но ты схватываешь быстро, остальное возьмешь в бою. Главное помни, шпага не рапира. Не лети в контратаку голым, поймаешь двойной. Закрывайся.

— Хорошо так и сделаю.

Первый бой в группе с незнакомым ростовским пятиборцем. Мы встали на дорожку, подключили катушки и надели маски.

— Бой.

Я пошел в привычном рапирном рисунке, выждал, дал ему начать, провалил его атаку отступлением и пошел на встречу на возврате. Прием рапирный и отработанный. Я достал его в корпус.

Но одновременно он достал меня в руку. Острием шпаги ткнулось в мою вытянутую вооруженную кисть. Я на рапире ее никогда не прикрывал, потому что на рапире рука не поражается.

Загорелись обе лампочки.

— Двойной. Укол обоим.

Вот оно, первое различие. На рапире мой укол прошел бы по приоритету, его не засчитался бы, рука не поражается.

На шпаге оба укола пошли в зачет. Я вел рисунок к своему уколу в корпус и не закрывал руку, а противник уколол меня в незащищенную кисть по дороге.

Я перестроился. Стал закрывать руку, держать гарду выше и прикрывать кисть. Но привычку так быстро не устранить, моя рука все равно открывалась в атаке, я ловил ее не вовремя.

Бой с ростовским я выиграл, со счетом пять-четыре. Но из девяти разыгранных уколов четыре были двойными. На рапире я бы взял этот бой пять-один. На шпаге всего пять-четыре, и то с натяжкой.

Второй бой был со свердловским Кузьминым. Он шпажист, сразу видно по манере, руку держит вытянутой, острием на мою кисть.

Крупную гарду выставлял вперед, прикрывал себя. Он не лез в атаку, работал на моих подходах, колол в руку, предплечье и кисть, как только я открывался.

Я попробовал свой провал атаки, но Кузьмин не пошел в длинную атаку, не давая себя провалить. Стоял на дистанции, ждал и колол на моем сближении.

Счет пошел не в мою пользу. Один-три. Я лез к нему в корпус, он встречал меня уколом в руку.

На шпаге это работало против меня, он доставал ближайшую цель, мою вытянутую руку, раньше, чем я доставал его корпус.

Лев Борисович с бровки ничего не подсказывал, на соревнованиях нельзя. Но я видел его лицо краем глаза, сосредоточенное, настороженное.

Я перестроился в середине боя. Перестал лезть в корпус.

Стал работать тоже на руку, колоть Кузьмину в кисть на его подготовке, тем приемом, что Лев Борисович поставил утром в первом приближении. Получилось не сразу.

Один укол в руку я взял, потом еще. Три-четыре. Догнал до счета четыре-четыре.

На последнем уколе Кузьмин пошел в атаку первым, длинным выпадом в полную руку, на мой корпус. Я не успел ни закрыться, ни уколоть в руку, он чисто достал меня в плечо, я его нет.

— Туше Кузьмину. Пять-четыре.

Первое поражение в фехтовальном бою за все время выступлений. На рапире я не проигрывал боев ни на областных ни на зональных соревнованиях. А на шпаге на республиканском уровне проиграл против шпажиста.

Остальные бои в группе я тоже провел не ахти. Два выиграл, один проиграл.

Итого из шести боев в группе четыре победы, два поражения. Для группы проходной результат, я вышел в финальную часть, но не в числе лидеров.

По числу побед среди всех сорока восьми участников я шел где-то в середине второй десятки.

Финальная часть на выбывание, по сетке лучших. В первом же бою сетки мне выпал шпажист из Ленинградского «Зенита».

Бой я проиграл со счетом три-пять. Он работал на руку и на дистанции, как Кузьмин, только еще лучше.

Фехтование закрылось к двум часам. Я сел на скамью в раздевалке и снял мокрый нагрудник.

Лев Борисович подошел и сел рядом. Достал блокнот, он вел записи для Никитина.

— По фехтованию ты в нижней трети. — ровно сказал он, без упрека. — Из сорока восьми где-то двадцать пятый-тридцатый по очкам. Это плохо для тебя. На рапире ты был бы первым или вторым. На шпаге у тебя всего нижняя треть таблицы.

— Знаю.

— Голубев по фехтованию первый или второй. Терентьев в первой пятерке. Оба шпажисты с многолетней школой. Ты им сейчас по фехтованию отдал очень много очков по ЕВСК. Даже страшно считать сколько упустил.

— Сколько примерно?

Лев Борисович морщась подсчитал баллы в блокноте.

— Согласно таблице ЕВСК фехтование переводится в очки по числу побед и качеству. У Голубева, скажем, семь-восемь побед в группе и финале. У тебя четыре в группе и вылет в первом бою сетки. Разница в очках между вами после фехтования порядка ста двадцати-ста пятидесяти очков…

Сто двадцать-сто пятьдесят очков отставания. После первого вида.

— Это сложно отыграть?

— По стрельбе, конкуру и плаванию ты сильнее многих. Но сто пятьдесят очков за четыре дисциплины против Голубева и Терентьева это очень много. Если они не провалятся в чем-нибудь, ты не отыграешь до первого места. Можешь побороться за призовую тройку. За золото почти нет, если они идут ровно.

Я молчал.

— Не вешай голову, — сказал Лев Борисович, не меняя тона. — Это твоя первая республика, ты еще не освоил шпагу. Голубев и Терентьев с детства на шпаге, у них республиканская база и тренеры сборной. Ты в еще хорошо держишься в этих условиях. Никитин это и предсказывал, месяц тренировок на шпагу мало. Не казни себя за то, что было ясно заранее. Отыгрывай в своих дисциплинах. Плавание скоро, через час.

Бассейн «Торпедо», пятьдесят метров, шесть дорожек и электронное табло. После обеда, в четыре часа.

Сто метров вольным стилем. Большая вода и только один поворот.

Я разложился по третьей дорожке, она выпала мне по жребию. Голубев плыл в пятой, Терентьев в первой. Заплывы шли по составам, нас троих свели в один по результатам посева.

Тут я уже мог отыгрывать. Большая вода моя стихия, на кувырковом повороте я выигрывал то, что терял на технике у более сильных физически.

Старт. Плоский вход, длинный гребок, высокий локоть, выдох в воду и вдох на третий гребок. Я держался в группе с первых метров.

Терентьев шел сильно, у него мощная тяга, длинный гребок, физически он крупнее меня. Голубев чуть слабее.

Поворот. Тут я взял свое. Кувырок плотный, без касания руками.

Быстрая группировка, толчок, выход стрелкой на два гребка под водой. После Кузнецка, месяцев работы с Бородиным над поворотом в большом бассейне, я делал его совсем чисто. На повороте я обошел Голубева и подобрался к Терентьеву.

На второй половине дистанции Терентьев начал уходить на тяге. Я держался, не разваливаясь и добирал на технике гребка. Финиш в итоге мы разделили, Терентьев первый, я второй и Голубев третий.

На табло высветились результаты:

— Дорожка один, Терентьев, одна минута ноль одна и три. Дорожка три, Громов, одна минута ноль две и ноль. Дорожка пять, Голубев, одна минута ноль три и шесть.

Я отдал Терентьеву семь десятых и выиграл у Голубева полторы секунды.

После плавания пересчет результатов. Лев Борисович записывал в блокноте:

— По плаванию ты отыграл у Голубева секунды полторы это двенадцать-пятнадцать баллов по ЕВСК. Терентьеву отдал семь десятых, это пять-семь очков в минус. Общий расклад после двух видов, ты по сумме где-то четвертый-пятый. От Голубева отстаешь меньше, чем после фехтования, часть отыграл. От Терентьева отстаешь больше, он и фехтовании и в плавание идет сильно.

— Терентьев фаворит?

— Конечно. Прошлогодний первый, идет ровно во всех видах, слабых мест пока не показал. Голубев второй, он выступает дома, фехтование его фишка. Ты борешься за третье-четвертое место.

На второй день на горьковском ипподроме проходил конкур. Манеж крытый, песчаный грунт.

Жеребьевка прошла за двадцать минут до старта. Мне выпала кобыла по кличке Венера, донской породы, шести лет, рыжая, по бумаге темперамент «уравновешенный».

Я зашел к ней в денник за двадцать минут, как наказал Никитин. Встал рядом, положил руку на холку, продавил мышцу по кругу на низком грудном выдохе.

Венера приняла ритуал спокойно, действительно уравновешенная, не нервная, как Зефирка и не настороженная, как Гранат. Рабочая ровная кобыла.

Маршрут состоял из двенадцати препятствий, республиканского уровня, сложнее областных. Тройная связка, оксер с большой шириной, ров с водой, стенка и двойная связка на выходе. Норма времени жесткая.

Я чисто прошел маршрут чисто. Венера слушалась, шла ровным собранным галопом, барьеры брала без капризов.

Я вел ее по ноге, не торопил руку, отдавал повод над препятствием, ловил на приземлении. Ров с водой взяла без закидки. Оксер слегка растянулась, взяла ширину. На связках я успешно угадал ногу.

Двенадцать препятствий мы в итоге прошли без штрафных. Чистый конкур, в норму времени.

Голубев свой конкур прошел с четырьмя штрафными, у него случился повал на оксере. Терентьев тоже чисто, как и я.

После конкура мы провели пересчет очков.

— По конкуру ты молодец, прошел чисто, отыграл у Голубева четыре очка штрафа, это по ЕВСК очков восемь-десять. У Терентьева вровень, вы оба идете чисто. — Лев Борисович подсчитал. — Расклад после трех видов, ты подобрался к Голубеву вплотную, отставание от него очков двадцать-тридцать. От Терентьева по-прежнему за сотню, он идет без провалов. Ты борешься с Голубевым за второе место. Терентьев впереди вас обоих. У вас впереди стрельба и бег. Стрельба твой плюс, даст Бог, отыграешь у Голубева еще. А вот в беге Голубев сильнее, ты скорее всего ему отдашь очки. Все решится на последней дисциплине.

На третий день проходили стрельбы на стрельбище комплекса. Стреляли из малокалиберной винтовки по юниорской программе. Двадцать выстрелов с пятьдесяти метров, лежа.

Тут я взял свое. Винтовка моя сильная сторона, рука поставлена, а хват жесткий.

Разложился на мате, приложил ремень, приставил приклад, щеку положил на гребень. Два пробных выстрела чтобы поправить целик. Зачетная серия.

Я отстрелял ровно, без помех, на республиканском старте дисциплина строгая, никто не щелкал затвором сбоку, как на пензенском зональном турнире. Тишина, чистая работа.

Сорок восемь из пятидесяти.

Голубев настрелял сорок четыре, а Терентьев сорок шесть.

— По стрельбе ты лучший из тройки, — сказал Лев Борисович с карандашом за ухом и глядя в блокнот. — У Голубева отыграл четыре очка, по ЕВСК это очков восемь-десять. У Терентьева два балла. Расклад после четырех видов, ты обошел Голубева по сумме. На сегодня ты второй, Голубев третий. Терентьев первый, отрыв от тебя очков на восемьдесят-девяносто, вряд ли отыграешь за бег.

Я удивленно поднял голову.

— Я уже второй?

— На сегодня второй. Но. — Лев Борисович поднял толстый палец. — Завтра бег. Голубев бегает сильнее тебя, ты знаешь по зональным. На зональных ты его обошел на стратегии, дал высокий темп с первого круга, не стал копить силы на финишный рывок. Здесь он это учтет, он сам сказал тебе в декабре, что так и будет. Если он отыграет в беге больше, чем твой запас над ним, он тебя обойдет и ты станешь третьим. Если удержишь отрыв, будешь второй.

— Какой запас над Голубевым после стрельбы?

— Очков двадцать пять-тридцать по ЕВСК. В беге это секунд двадцать-двадцать пять. То есть ты можешь отдать Голубеву в беге до двадцати секунд и остаться вторым. Если уступишь больше, станешь третьим.

На четвертый, последний день прошли бега. Стадион при комплексе, расчищенная гаревая дорожка под февральским снегом. Полторы тысячи метров, общий забег.

На старте собрались все сорок восьми участников. Лидеры по сумме Терентьев, я и Голубев, дальше остальные.

Перед стартом подошел Голубев.

— На зональных ты меня прошел темпом с первого круга, — сказал он. — Я это учел. Сегодня я не дам тебе диктовать темп. Я сам пойду высоко с первого круга. Посмотрим кто кого.

Я кивнул.

— Это будет интересно.

Он отошел к своей дорожке.

Мы встали на старт.

— На старт. Внимание.

Раздался выстрел.

Голубев ушел вперед с первых метров, сразу дал высокий темп, как и обещал. Длинный шаг, мощный накат.

Терентьев пошел за ним, он фаворит, его держали большие очки в фехтовании и плавании, хотя в беге он тоже был силен.

Я не пошел за Голубевым. На зональных я диктовал темп сам, быстро пошел с первого круга.

Но там я обошел Голубева на стратегии. Сейчас он эту стратегию хорошо знал, он сам пошел быстрым темпом.

Тащиться за ним значило сесть к нему на хвост и развалиться на дыхалке, то есть сделать то самое, чем он меня пугал в декабре.

Я пошел своим темпом. Расчет был другой, мне не нужно обгонять Голубева, просто надо удержать его в двадцати секундах.

Я бежал ровно, держа Голубева в поле зрения впереди, не давая ему оторваться больше критического разрыва.

Мы миновали первый круг. Голубев бежал впереди на пятнадцать метров. Терентьев между нами, следовал за Голубевым.

Второй круг. Голубев прибавил еще, увеличив разрыв до двадцати метров.

Я держал темп, считал в голове секунды, двадцать метров на этой скорости это секунд восемь-десять разрыва. Пока что в пределах запаса.

Вот мы вышли на третий круг. Голубев пошел в отрыв сильнее. Разрыв увеличился до тридцати метров. Это уже секунд двенадцать-пятнадцать. Запас таял как снег в пустыне.

Я начал прибавлять скорость, но не финишным рывком, а длинным накатом.

Сократил разрыв с Голубевым обратно до двадцати пяти метров. Бок справа давал о себе знать, я дышал часто, стараясь контролировать дыхание.

Последний круг. Голубев пошел в рывок, тот самый поставленный финиш, которым он меня так пугал. Длинный шаг, раскрытые плечи, мощный накат на последних трехстах метрах.

Разрыв между нами начал расти, тридцать метров, тридцать пять.

Я ответил, прибавил еще, держась на пределе. Но финишного рывка против Голубева у меня не было, у меня ровный накат, а не взрывной финиш. Разрыв я не сократил, только удержал от дальнейшего роста.

Наконец мы достигли финиша.

Арбитр стоял с секундомером у финиша:

— Терентьев четыре тридцать восемь. Голубев четыре и сорок. Громов четыре пятьдесят семь.

Я отдал Голубеву семнадцать секунд, не превысив норму. На финише я согнулся, держа руки на коленях, дыша через горло и держа горящий бок. Голубев тоже стоял рядом, тяжело дыша как собака в жаркий день.

Лев Борисович подошел, быстро считая очки в блокноте. Наконец посмотрел на меня.

— Семнадцать секунд. По ЕВСК это двадцать-двадцать два очка. Твой запас над Голубевым после стрельбы был двадцать пять-тридцать. — Он посчитал еще раз, проверяя цифры. — Мы на грани, но очень близко. Ждем официальный протокол.

В фойе комплекса, через сорок минут, главный судья зачитал итоговый протокол первенства РСФСР среди юниоров.

Зал набит битком, собрались все сорок восемь участников, тренеры, представители команд и местная пресса.

— Первенство РСФСР по современному пятиборью среди юниоров, Горький, тысяча девятьсот семьдесят четвертого года. По сумме пяти видов, по таблице ЕВСК, личное первенство.

Пауза.

— Первое место — Терентьев Игорь, город Москва, ЦСКА.

Раздались громкие аплодисменты.

— Второе место…

Он снова сделал многозначную паузу. Я стоял рядом с Львом Борисовичем. Голубев замер через несколько человек, тоже со своим тренером.

— Второе место Голубев Андрей, город Горький, «Локомотив».

Зал взорвался аплодисментами, свистом и криками, все-таки тут много местных, горьковских. Свой взял второе место на республиканском первенстве.

— Третье место Громов Алексей, Пензенская область, ДЮСШ облспорткомитета.

Хлопки в мою честь раздались ровные, без накала.

Третье место. Бронза.

Лев Борисович рядом нисколько не изменился в лице. Голубев обошел меня в беге ровно настолько, чтобы перекрыть мой запас после стрельбы. Семнадцать секунд при критическом пороге, этого ему хватило, чтобы выйти на второе место, и не хватило мне, чтобы удержать завоеванный результат. Всего несколько очков по ЕВСК сыграли свою роль.

Меня вызвали на пьедестал. Третья ступень. Бронзовая медаль на ленте, с гравировкой первенства РСФСР и грамота за третье место.

Я поднялся на ступень, наклонил голову и медаль легла на грудь.

Терентьев стоял на верхней ступени, Голубев на второй

Голубев повернулся ко мне со своей ступени и подал руку.

— Чисто прошел, — ответил я. — Поздравляю.

— Ты меня по фехтованию пустил вперед на сто очков. Шпага не твое дело. — Голубев смотрел мне в глаза. — Был бы ты на шпаге как на рапире, мы бы тут с тобой за золото бились, а не за второе место. У тебя в остальных видах все сильнее. Фехтование тебя срубило.

— Знаю.

— Через год приезжай, подготовься на шпаге хорошенько. Тогда и поговорим.

Терентьев со своей ступени тоже подал мне руку, по-чемпионски, без лишних слов. Прошлогодний первый чемпион, в этом году он подтвердил свое звание. Фаворит, прошедший ровно, без провалов.

После награждения, фотографирования и прочих церемоний мы собрались уезжать вечерним поездом обратно в Пензу. Лев Борисович собрал команду.

В раздевалке, пока я переодевался, он сел рядом.

— Третье место на первенстве РСФСР. На шпаге, на которой ты почти не тренировался. — Он говорил с улыбкой. — Ты понимаешь, что это такое?

— Ну да, это третье место, не первое, к сожалению.

— Дурачина, это ведь бронза республики. Из сорока восьми лучших юниоров России ты третий. В первое свое республиканское первенство, без Никитина. — Лев Борисович с улыбкой смотрел на меня. — Любой тренер в стране подписался бы под таким результатом для ученика твоего возраста. Это не поражение. Это очень сильный результат с провальным фехтованием.

— Я привык выигрывать.

— Ну что же не всегда так получается. — кивнул Лев Борисович. — Ты проиграл первый раз. Это полезнее золота, Громов. Золото расслабляет. Ты теперь точно знаешь, где твои слабые места. Год работаешь над шпагой и эта бронза превратится в золото на следующем первенстве.

Он встал.

— Никитину расскажешь сам, когда вернемся. Я отправлю ему результат телеграммой сегодня, чтоб не ждал в неведении. Он тебе сделает разбор при встрече.

В поезде обратно я снова открыл тетрадь. Записал результаты и детали соревнований.

За окном поезда тянулась темные поля под снегом, кое-где плыли редкие огни. Дягилев спал на верхней полке. Лев Борисович напротив читал газету при свете ночника.

Бронзовая медаль лежала в коробочке в портфеле.

В Пензу мы вернулись утренним поездом. На вокзале Пенза-I было сыро и серо, февраль сходил, под ногами на перроне таял ноздреватый снег, перемешанный с угольной крошкой.

Лев Борисович пересчитал команду в последний раз, раздал паспорта и отпустил нас. Дягилев с двумя другими пошли к трамваю, я к автобусу на Кирова. Бронзовая медаль в коробочке лежала в портфеле, между страницами тетради и всю дорогу от Горького я ее не доставал

Чемодан занес в общежитие, переоделся, умылся с дороги. Архипов был на тренировке, в комнате привычный порядок: заправленная койка, учебник по плаванию корешком вверх на столе, форма «Динамо» на спинке стула.

Я не стал ложиться, хоть и не спал толком в ночном поезде. До среды, до часов посещения в больнице, оставалось полдня.

Я съел в столовой ДЮСШ поздний обед по талону, вернулся в комнату, открыл тетрадь и до четырех часов переписывал начисто горьковские записи, по дисциплинам, очкам, местам, чтобы во время разговора с Никитиным держать все цифры под рукой.

В четыре пошел на улицу Лермонтова.

Областная клиническая встретила тем же запахом, что и в январе: карболка, хлорка, поверх них вареная капуста из кухни в конце коридора. Я сдал пальто в гардероб, надел казенный халат с завязками на спине, поднялся на третий этаж.

Нянечка в окошке записала меня в журнал, не спрашивая фамилию, за полтора месяца уже запомнила.

Никитин в этот раз сидел не в кресле у окна, а на стуле у стола в торце палаты, одетый в свой серый свитер, без больничного халата. Перед ним на столе лежала развернутая газета, рядом тонкая книжка Тютчева с золотым обрезом и телеграмма, бланк с наклеенными полосками текста. Телеграмма Льва Борисовича, отбитая из Горького в день финала.

Он поднял на меня глаза, кивнул на табурет напротив.

— Выписывают через неделю, — сказал он первым делом, заметив, что я смотрю на его одежду. — Уже разрешают одеваться, ходить по отделению. Сердце, говорят, дало рубец, держится. — Он отодвинул газету. — Садись. Ты взял бронзу. Давай рассказывай. По порядку, не торопясь. Я тут не на дорожке стою, времени у меня много.

Я сел, положил тетрадь на колени открыл на нужной странице и стал рассказывать.

Начал с фехтования. С того, как утром перед боями Лев Борисович за полчаса поставил мне в первом приближении укол в руку с оппозицией, единственное, что успели добавить под шпагу за то утро.

С первого боя в группе, с ростовским, где я пошел в привычном рапирном рисунке, провалил его атаку, достал в корпус и одновременно получил укол в незакрытую кисть. Рассказал все как есть без остатка.

Никитин слушал молча, не перебивая и не уточняя. Только один раз, на месте про двойные уколы, чуть качнул головой, не упрекая, а отмечая про себя.

Я перешел к плаванию, конкуру и стрельбе, где отстрелял сорок восемь из пятидесяти, лучший результат из нашей тройки, без помех, в строгой тишине. К бегу, где я отдал Голубеву семнадцать секунд, этого ему хватило, чтобы выйти на второе место.

Когда я закончил, Никитин помолчал. За окном палаты серел поздний февральский день, на больничном дворе на скамейке лежал мокрый, оседающий снег.

— Где проиграл, понял? — спросил он наконец.

— На фехтовании. Шпага не пошла.

— Правильно. — Он кивнул. — Я тебе в январе говорил, что месяц на шпагу мало. Ты это подтвердил на деле, в Горьком, своими руками. Теперь у тебя есть не только мои слова, а собственный опыт. Это дороже. — Он подвинул к себе тетрадь, посмотрел на мою запись. — До следующего республиканского первенства год. Это время мы изучаем шпагу. Это твоя главная работа на сезон. Стрельбу, конкур, плавание, бег держишь на уровне, не роняешь. А шпагу поднимаешь с нижней трети, где ты был в Горьком, до первой пятерки. Тогда с твоими сильными видами ты на следующем первенстве уже не будешь третий. Ты будешь биться за золото. Запиши это как главную задачу. Покажешь мне через неделю, как выпишусь.

Я сделал как он сказал и записал. На чистой строке, печатными: «Главная задача шпага. С нижней трети до первой пятерки». Никитин посмотрел, как я пишу, и больше про Горький не сказал ни слова.

Через неделю его выписали.

На работу он вышел не сразу в полную силу, доктор разрешил поначалу по полдня, и первые две недели Никитин появлялся в ДЮСШ к обеду, сидел в тренерской до вечера, вел разборы, но на манеж и в бассейн не ездил, берег сердце.

Похудевший, с серым еще лицом, он двигался медленнее прежнего, по лестнице поднимался с остановкой на площадке. Но блокнот снова был в левой руке, пустой правый рукав привычно подколот булавкой у плеча. На людях он его опять заправлял, как до больницы, и только я знал, что в палате он его не подкалывал.

К концу марта он вышел на полный день.

Первое, что он сделал, вернувшись по-настоящему, это собрал на своем столе под зеленой лампой все бумаги разом, мою тетрадь, годовой план Льва Борисовича по фехтованию, и свои собственные расчеты, которые вел в больнице на листках левой рукой.

Свел все в один план на год. Я сидел напротив и смотрел, как он раскладывает листки по столу, сверяет и прикидывает.

— Шпага, — сказал он, когда разложил. — Распишем не наскоком, а по этапам, по порядку. Первое это физика. Кисть и предплечье под тяжелое оружие. Шпага весит до семисот семидесяти граммов против четырехсот пятидесяти на рапире. Почти вдвое тяжелее. Твоя кисть поставлена под небольшую тяжесть — винтовку с упором и рапиру. Под тяжелую шпагу на длинном бою твоя кисть не натренирована, садится к четвертому поединку, острие начинает плыть. Так и было в Горьком, посмотри свои записи, последние твои бои хуже первых. Это техника тебя подвела, а кисть.

— Да так и есть, — подтвердил я. Так оно и было.

— Значит, ставим выносливость кисти под вес, который тяжелее боевого. Это месяцы работы, не недели. Второе техника шпаги, отдельная от рапирной, будем изучать заново. Третье перенос техники в живой бой, против клинка, не на стенке. По порядку, не перескакивая. Перескочишь этап, получишь вторую бронзу.

Физику кисти мы начали немедля, когда сошел снег и стало можно работать с открытым окном в зале, чтобы не задыхаться от нагрузки в духоте.

Лев Борисович с Никитиным расписали отдельный блок, после основной тренировки, каждый день по двадцать минут, на кисть и предплечье, под весом тяжелее боевой шпаги. Никитин достал из старого инвентарного шкафа тренировочный клинок с тяжелой гардой, навинтил на нее свинцовую насадку, и шпага стала весить килограмм с лишним, почти вдвое тяжелее боевой.

Эту утяжеленную шпагу я держал на вытянутой руке в боевой стойке, на время. В первый день всего сорок секунд, рука падала сама, предплечье сводило судорогой.

Лев Борисович стоял рядом с секундомером, как Крюков когда-то в первый день в спортзале ПТУ и записывал время. Через неделю я держал минуту.

Через две недели полторы минуты. К концу мая три минуты на вытянутой руке, без дрожи в острие.

Потом пошли уколы утяжеленной шпагой в мишень на стене, не на технику, а для развития выносливости. Сто уколов подряд, рука между уколами не опускается, держит клинок на весу.

Кисть к концу этой сотни горела ровным жгучим жаром и это знакомое ощущение. Так же горели ладони в слесарной мастерской ПТУ от напильника, сотни движений за час, нажим на ходе вперед.

Только теперь жгло не там, где я держал напильник, а глубже, в тех мышцах предплечья, что ведут острие на длинной руке и держат его в линии.

К физике добавились эспандер и пластилин. Эспандер кистевой Никитин дал жесткий, армейский, тугой, сказал делать по двести сжатий каждой рукой утром и вечером.

Первые дни пальцы к ночи не разгибались до конца, я отмачивал их в горячей воде в умывальной. Пластилин Лев Борисович принес сам, кусок, серый, заскорузлый, велел разминать по вечерам пальцами вооруженной руки, для развития мелких мышц. Тех, что ведут острие тонко, не грубой силой, а чувством.

Я сидел вечерами за столом в комнате на Кирова и мял пластилин, пока Архипов читал свой учебник по плаванию и щелкал, как и зимой, моим стрелковым тренажером, когда я переходил к пистолету.

К июню кисть переменилась. Утяжеленную шпагу я держал на вытянутой руке пять минут. Боевая после нее ложилась в руку легкая, как рапира.

Во время длинного боя из восьми поединков кисть больше не горела к четвертой схватке, острие держало линию до последнего укола в последнем бою.

Технику шпаги ставили параллельно с физикой, не дожидаясь, пока кисть дойдет до конца, по средам у Льва Борисовича в зале и по выходным отдельными занятиями, которые Никитин выкроил в плане за счет легких дней.

И вот тут, на технике, проявилось то, что я хотел скрыть, но Лев Борисович и Никитин сразу заметили.

На рапире я отработал целый год, и сделал это хорошо. Контратака в темп, провал атаки и встреча на возврате, слияние защиты с ответом в один темп, все это я в свое время принес из той, прошлой жизни, где фехтовал не один десяток лет.

Только фехтовал я там шпагой. Пятиборье в будущем всегда проводилось шпагой, рапиры в нем нет.

Когда в новой жизни, полтора года назад, меня поставили на рапиру по упрощенной юниорской программе, а упрощали ее везде, в районе и на области, я использовал свои навыки шпаги для рапиры. Обрезал навыки под правила, приоритет атаки, которого нет на шпаге, поражаемый корпус и легкий клинок.

Это была шпага, сжатая под рапиру. И сжатая удачно, рапира давалась мне легко, я не проигрывал боев на областных и зональных соревнованиях.

Теперь, на шпаге, сжимать ничего не требовалось. Можно разворачивать арсенал целиком, со всеми навыками, которые я знал из прошлой жизни.

Беда только в том, что новое тело их почти забыло.

Год работы на рапире въелся в молодые мышцы несмываемой привычкой. Рука сама шла в корпус и не прикрывала кисть, на рапире кисть не поражается, там это незачем.

Рука сама работала в таком приоритете, не закрываясь на контратаке. На рапире приоритет атакующего прощал открытую контратаку, на шпаге за нее приходилось платить двойным уколом.

Шпажные движения, которые в прошлой жизни намертво сидели в мышечной памяти взрослого пятиборца, в этом теле приходилось ставить заново, поверх слоя навыков работы на рапире. Головой я их знал все до единого. Тело должно было вспоминать с трудом, один за другим.

Вот это и оказалось настоящей работой. Не выучить заново, а вспомнить навыки и перенести в новое тело.

На первом же занятии по чистой технике, в начале мая, я показал Льву Борисовичу укол в руку с оппозицией. Не в первом приближении, как он наскоро ставил мне утром перед Горьким, а полностью, с переводом, захватом чужого клинка в свою линию и закрытием собственной кисти гардой в момент укола. Лев Борисович остановил занятие на середине.

— Стоп. — Он опустил свою шпагу. — Это ты откуда взял?

— Сам пробую. — Я ответил, как и приготовился. — Я изучил, как Кузьмин меня в Горьком достал. Запомнил его движение, дома разложил по частям.

— За два месяца после Горького ты разложил по частям движение мастера-шпажиста? И теперь делаешь его мне? Причем так чисто делаешь.

— Через раз выходит, но не всегда.

Это была правда, и за нее можно держаться. В памяти остались знания приема целиком, безошибочно.

Тело выполняло его через раз, спотыкаясь на рапирной привычке открыть кисть. Но Лев Борисович видел все полностью, опытным глазом.

Он увидел, что юный пятиборец, у которого за плечами месяц шпаги и провал в Горьком, вдруг показывает движение, которое его собственные шпажисты в ДЮСШ ставят за два-три года.

Он не поверил в мое объяснение. Так же, как не поверил Зубов в первый день на стадионе «Труд» и удивился Крюков и конечно же не поверил Никитин в коммуналке на Карла Маркса. Но, как и все они, допытываться не стал. Постоял, посмотрел на меня поверх своей шпаги долгим взглядом, и сказал только:

— Ну, разложил так разложил. Отрабатывай до восьми из десяти. Через раз мне на дорожке не нужно.

Я старался контролировать свои навыки. Это важнее всего, не вывалить весь арсенал разом.

Внезапный мастер шпаги из ниоткуда не прошел бы даже у привыкшего ко мне Льва Борисовича, не говоря уже о Никитине, который и так знал про меня больше, чем говорил. Я выдавал по одному приему в неделю-полторы, и каждый обставлял одинаково.

Попробовал, разложил по чужому бою, увидел у соперника или вспомнил из книжки. Прием за приемом, неделя за неделей, я переносил в эту реальность то, что помнил из прошлой жизни.

Укол в руку с оппозицией. Ремиз, то есть повторный укол без возврата руки. Батман с переводом на длинной шпажной дистанции.

А еще действие второго намерения, то есть вызвать чужую атаку нарочно открытой линией и взять ее на контртемп, с обязательным закрытием, чтоб не словить двойной. Работу на дальней дистанции, где длинный выпад идет в открывающуюся кисть противника, в ближайшую цель, раньше, чем тот достанет тебя.

Никитин на разборах смотрел, как растет уровень моего фехтования и записывал в блокнот короткие пометки. Однажды, не поднимая глаз от страницы, сказал ровным голосом:

— Ты эти приемы не пробуешь, Громов. Ты их вспоминаешь.

Я промолчал. Отвечать тут было нечего, любое слово прозвучало бы хуже молчания.

— Я тебя про это спрашивать не буду, — продолжил Никитин, с тихим шелестом перевернув страницу блокнота. — Мы с тобой про это договорились полтора года назад, у меня дома. Откуда это у тебя, это твое дело. Мне важно одно, к следующему соревнованию твоя шпага должна быть как у Д'Артаньяна. Так что вспоминай быстрее. Время есть, но его не так много, как кажется.

Весна и начало лета прошли на сборах под Никольском, в сосновом бору на берегу реки, в дощатых корпусах с печками-голландками. Шпагу мы там гоняли каждый день.

Лев Борисович привез на сборы двух старших шпажистов из ДЮСШ, нарочно для спарринга, чтобы я работал не на пустой стенке, а против живого, думающего клинка. Утром общая физика и бег, днем две дисциплины по плану.

Вечером, после ужина, в дощатом спортзале лагеря, при двух тусклых лампах под потолком, снова шпага. Стук клинков, гудение электрофиксатора от движка, который Лев Борисович привез с собой, шарканье ног по дощатому полу, запах разогретой канифоли и пота из-под масок.

Вскоре рост пошел неудержимо. Привычка к рапире в новом теле перекрылась шпагой.

Понемногу, день за днем, как новая краска покрывает старую. Рука стала сама прикрывать кисть в атаке.

Я держал дальнюю дистанцию под укол в руку. Закрывал контратаку оппозицией, как полагается, не оставляя себя под двойной. То, что раньше выходило через раз, теперь получалось восемь из десяти, а к концу сборов и все девять.

На контрольных боях со старшими шпажистами в конце сборов я спокойно одолевал их. Не за счет физики, я был младше обоих, легче и короче в руке.

За счет того арсенала, который наконец перетек из прошлой жизни в это новое, за полгода наработанное под шпагу тело. Дистанция, темп, укол в руку на чужой подготовке, второе намерение.

Те самые принципы, что когда-то держали меня на дорожке взрослым пятиборцем, теперь работали в молодом теле, переставшем им сопротивляться.

Никитин в последний день сборов посмотрел мой контрольный бой со старшим из шпажистов от начала до конца, не отрываясь. Сделал в блокноте пометку. Подождал, пока я сниму маску и подойду.

— Шпага вышла из опалы, — сказал он. — В Горьком ты по ней был бы в нижней трети. Сейчас по области наверняка в первой пятерке, по стране проверим на осенних стартах. К февральскому первенству доведем до такого уровня, при котором ты уже не отдаешь Голубеву сотню очков по фехтованию. Сейчас ты идешь с ним вровень. А то и выше.

— А Терентьев?

— Терентьев фаворит. — Никитин закрыл блокнот. — Но он идет на трех сильных дисциплинах и двух средних. Если ты добьешь шпагу до его уровня, а свои сильные виды удержишь, то есть стрельбу, конкур и плавание, тогда у тебя по сумме получится пять отличных дисциплин против трех его сильных. Это арифметика пятиборья, ты ее знаешь с области. Бронза была картой того, что надо отыгрывать. Вот ты по этой карте и отработал. Скоро мы проверим на местности, верная ли вышла у нас карта.

За окном дощатого корпуса догорал последний летний вечер. В сосновом бору пахло нагретой за день хвоей и дымком из лагерной кухни.

Никитин сидел на лавке у стены спортзала, в сером пиджаке поверх свитера, с подколотым правым рукавом, вернувшийся к работе. Сматывал левой рукой провод электрофиксатора в моток, неторопливо, виток за витком и задумчиво поглядывал на меня.

Первый старт нового сезона поставили на середину октября, это было открытое первенство Пензенской области среди юниоров, такое же, что и год назад, в сентябре семьдесят третьего, когда я выиграл в Кузнецке у Котельникова.

И точно такое же, после которого пришел запрос из облспорткомитета. Теперь его проводили дома, в Пензе, на базе областного совета.

Никитин не придавал этому старту большого веса. Для него октябрьское первенство области было проходным, проверкой формы после летних сборов, не более.

Серьезное соревнование будет зимой, реванш на первенстве РСФСР в Горьком, ради которого мы целый год тренировали бой на шпагах. Но и проходной старт он велел пройти всерьез, без поблажек. Потому что именно на проходных стартах, говорил он, спортсмен проверяет, перешло ли наработанное на тренировках в соревновательный навык или осталось просто теорией.

Фехтование на этом первенстве впервые в моей областной практике поставили на шпагах, а не на рапирах. Областной комитет с этого сезона перевел юниоров на шпагу, подтягивая программу к республиканской и союзной.

Год назад это меня бы подкосило, как было в Горьком. Теперь же получилось ровно то, к чему я готовился все эти месяцы.

В фехтовальном зале базы, на знакомых дорожках с электрофиксатором, я надел казенную шпагу, уже проверенную, по руке, с крупной гардой-колоколом, прикрывающей кисть и встал в первый бой группы. Соперник незнакомый, из кузнецкого ПТУ, юниор первого года на шпаге. Клинок держал неуверенно, руку выставлял открытой.

С первого же касания стало ясно, насколько все переменилось за этот год.

Раньше я работал на рапире, сжимая навыки шпаги под чужие правила. Сейчас я выставил навыки целиком, в полное дыхание, и тело, тренированное за лето под тяжелое оружие, с кистью, держащей острие на длине без дрожи восемь поединков подряд, больше не сопротивлялось.

Рука сама прикрывала кисть в атаке. Почти сама на автомате держала дальнюю дистанцию. Колола в открытую кисть соперника на его подготовке, в ближайшую цель, раньше, чем тот успевал начать свою атаку.

Кузнецкого я в итоге взял пять-ноль. Он не нанес мне ни одного укола, ни в корпус, ни в руку, ни одного двойного. Я ловил его на подготовке, уколом в кисть и предплечье, не подпуская к началу атаки.

Так и пошло дальше. В группе из шести человек я отдал за все бои три укола суммарно, три на пять боев, при том что брал каждый бой до пяти очков.

Из нижней трети, где я болтался в Горьком, моя шпага поднялась на самый верх. В финальной части, на выбывание, я снял всех своих соперников по сетке, не отдав ни одного боя.

Фехтование на этом первенстве я выиграл начисто. Первый по виду, с огромным отрывом по очкам.

Год назад на этой же дорожке, на рапире, я тоже был первым по фехтованию, но тогда против таких же рапиристов-юниоров, по упрощенной программе. Теперь я выиграл на шпаге, на которой год назад в Горьком сыпался против таких же шпажистов,

Лев Борисович стоял у бровки, смотрел, как я снимаю последнего в финале. Когда я снял маску, он подошел, не пряча того, что редко показывал на лице, выражение глубокого удовлетворения мастера, чья работа дала результат.

— Помнишь, как ты показал мне в мае укол в руку с оппозицией и сказал что через раз выходит? — спросил он.

— Помню.

— Сейчас вышло пять боев по пять уколов, ни одного двойного, три отданных за весь день. Это не через раз. Это великолепно поставлено. — Он помолчал. — Откуда оно к тебе пришло на самом деле, я спрашивать не стану. Никитин сказал, не надо спрашивать, поэтому я молчу. Но скажу одно, я ставил шпагу многим. Так быстро, за год с нуля, до этого уровня не поднимался никто. Запомни это.

Остальные виды на октябрьском первенстве я прошел ровно, без провалов и без особого блеска. Плавание на технике, выиграл дисциплину.

Конкур на жеребьевочной лошади тлже чисто, без штрафных, второй год работы с лошадьми давал себя знать. На стрельбе я набрал сорок семь очков из пятидесяти из винтовки, юниорская программа держала меня в лидерах. Только бег отдал сильнейшему бегуну дистанции, но запаса набранных очков хватало с избытком.

По сумме пяти видов я занял первое место, с таким разрывом, какого на областном уровне я еще не показывал. Не на грани провала, как в Кузнецке год назад против Котельникова, не с минимальным запасом, а с разрывом, не оставляющим место для вопросов. Фехтование, год назад утянувшее меня вниз, теперь потянуло вверх вместе с остальными дисциплинами.

На награждении мне вручили грамоту и кубок областного комитета. Никитин на этом старте не присутствовал, берег силы после больницы, на проходные старты он не ездил, ждал меня в Пензе с разбором. Лев Борисович отвез ему протокол соревнований в тот же вечер.

Через неделю, в среду, Никитин разложил протокол октябрьского первенства на своем столе рядом с моей тетрадью.

— Проходной старт прошел как надо, — сказал он. — Шпага у нас выровнялась, это видно по протоколу, что ты первый по фехтованию против шпажистов. Сумма с хорошим разрывом. Форма после сборов рабочая. — Он отодвинул протокол. — Теперь садись, расскажу, куда идем дальше. Не на месяц вперед, как обычно, а на два года.

Я послушно сел.

Никитин достал чистый лист, положил перед собой и взял карандаш в левую руку.

— Смотри до Олимпиады в Монреале осталось два года, это будет летом семьдесят шестого. Дорога туда длинная, по ступеням, и каждую ступень надо взять в срок, не раньше и не позже. Опоздаешь на ступень, выпадешь из отбора и тогда Монреаль мимо, жди следующих Игр четыре года. Поэтому слушай меня внимательно, чтобы ты знал, куда ведет каждый старт.

Он стал чертить на листе ступени, снизу вверх, проговаривая вслух.

— Сейчас ты кандидат в мастера спорта, по юниорскому зачету. Ты вот здесь. — Он отметил нижнюю ступень. — Первая ступень над тобой это мастер спорта СССР. Норматив мастера выполняется на стартах не ниже республиканского, по взрослому зачету или по юниорскому высшего уровня. Ближайшая твоя возможность это зимнее первенство РСФСР в Горьком, февраль семьдесят пятого. То самое соревнование, где ты взял бронзу. Если возьмешь там призовое место с суммой выше мастерского норматива, то выполнишь мастера. Это первая ступень и взять ее надо в феврале.

Он отметил вторую ступень.

— Над мастером первенство Советского Союза среди юниоров. Это уже всесоюзный уровень, там будет вся страна, не только Россия. Туда попадают по результатам республиканских первенств, от РСФСР едет сборная, четыре-шесть лучших юниоров. Если ты в Горьком возьмешь призовое место, ты попадаешь в сборную на первенство СССР. Первенство Союза среди юниоров будет проходить весной-летом семьдесят пятого. Вот это уже ступень, с которой тебя начинают видеть тренеры главной сборной страны. На первенстве СССР среди юниоров сидят селекционеры, смотрят молодых талантов, ведут картотеку, кого брать в молодежную сборную, а кого готовить под основную.

Он начертил еще уровень.

— Молодежная сборная СССР. Туда берут по результатам союзного первенства юниоров. Это уже система подготовки национального уровня, централизованные сборы, международные юниорские старты, спарринг с основной сборной. Если ты весной семьдесят пятого хорошо пройдешь первенство Союза юниоров, к осени семьдесят пятого ты можешь оказаться в молодежной сборной. Там уже начнутся международные юниорские турниры, выполнение мастера спорта международного класса, если повезет с результатом на международном старте.

Четвертая, верхняя ступень. Он отметил ее последней, твердо.

— И главная сборная СССР по современному пятиборью. Олимпийская команда на Монреаль это три человека в личном зачете плюс командный. За эти три места к семьдесят шестому году будут биться лучшие пятиборцы страны, взрослые, опытные, с международным стажем, Леднев, Онищенко, те, кого ты видел по телевизору в Мюнхене. — Никитин посмотрел на меня поверх очков. — Тебе к Монреалю будет всего девятнадцать. Это очень мало для главной сборной. Девятнадцатилетних на Олимпиаду в пятиборье берут редко, почти не трогают, там нужен опыт международных стартов, которого у тебя за два года физически не накопится столько, сколько у взрослых. Я тебе честно говорю, вероятность попасть в олимпийскую тройку на Монреаль у тебя небольшая. Реальнее закрепиться в молодежной сборной, набрать международный стаж и метить на следующие Игры, в восьмидесятом, в Москве, когда тебе будет двадцать три. Это твой настоящий олимпийский возраст.

Он положил карандаш.

— Но. — Никитин сказал это отдельно, после паузы. — Дорога к восьмидесятому году проходит через Монреаль семьдесят шестого. Если к семьдесят шестому ты будешь в молодежной сборной, наберешь международный стаж, покажешь результат, тебя могут взять на Монреаль запасным или вторым-третьим номером, если кто из взрослых сойдет с дистанции, заболеет или провалит отбор. Запасной на Олимпиаде в девятнадцать лет это не медаль, но это олимпийский опыт, который к восьмидесятому году сделает тебя основным претендентом. Поэтому идем так, будто метим на Монреаль всерьез. Метим на Монреаль, попадаем хотя бы запасным.

Я смотрел на лист со ступенями.

— С чего начинаем? — спросил я.

— С мастера. — Никитин подвинул лист ко мне. — Ближайшая ступень февраль в Горьком. Ты взял там бронзу, провалив шпагу. Теперь шпага стала твоим главным оружием, остальное на уровне. В феврале ты едешь в Горький не за бронзой. Ты едешь за золотом и за мастером спорта. Возьмешь золото на РСФСР, выполнишь мастера и попадешь в сборную России на первенство Союза. Это первая ступень, и она состоится через четыре месяца.

Он помолчал, посмотрел в окно тренерской, на октябрьский двор с облетающими тополями.

— Там будет снова Голубев. И Терентьев. Голубев тебя обошел в беге на семнадцать секунд, это дома, взял второе место. Терентьев взял золото ровным ходом. В этом году ты идешь к ним другим, с поставленной шпагой, которой у тебя тогда не было. Посмотрим, как они тебя встретят.

Я забрал лист со ступенями и вложил в тетрадь между страницей с горьковской бронзой и чистыми страницами нового сезона.

— Запиши лестницу в тетрадь своими словами, — сказал Никитин. — Чтоб держал перед глазами каждый день. Не для меня. Для себя.

Вечером в общежитии, на Кирова, я открыл тетрадь на чистой странице. Архипов как всегда читал за своим столом.

Он теперь готовился к первому взрослому разряду по плаванию, у Бородина, и щелкал по вечерам уже не моим стрелковым тренажером, а считал время по секундомеру, отслеживая интервалы.

Я посидел над тетрадью, посмотрел на свои показатели и задержался на беге. В голову пришла мысль. А почему это я смирился с тем, что я здесь самый худший?

Задачу на бег Никитин поставил в позже, оказывается он уже думал об этом в больнице и тоже решил что для меня это недопустимо. Особенно если мы хотим пробиться на Олимпиаду.

— Из пяти дисциплин бег у тебя слабейший, — сказал он, разглядывая мою тетрадь с цифрами за два сезона. — Стрельба и конкур сильные. Плавание выше среднего. Фехтование за лето ты вытащил из глубокой задницы. А бег как стоял на одном месте, так и стоит. Полтора километра за четыре сорок четыре секунды. И еще у тебя нет финиша. В Горьком Голубев обошел тебя на семнадцать секунд именно финишным рывком. У тебя ровный накат, а взрывного финиша нет. На любом старте, где соперник равен тебе по сумме, он добьет тебя в беге на последних трехстах метрах.

— Знаю.

— Бег у нас ведет Воеводин. Михаил Ефимович тренер старой школы, добросовестный, гоняет вас по проверенной методике. Длинные кроссы для базы, интервалы для скорости. Это правильно, это работает для большинства. Но тебя это за два года не сдвинуло с места. Значит, для тебя одной проверенной методики мало. Думай, что можно добавить.

Это он сказал без нажима, но я понял, что тренер открывает мне дверь, впервые прямо предлагает внести в подготовку свои наработки. За два года он привык, что я использую приемы и методы, которых в районе и на области никто не знает.

Он не спрашивал, откуда я это знаю, как мы и договаривались. Он просто перестал этому удивляться и начал этим пользоваться.

В чужую беговую дисциплину я до сих пор не лез. Бег вели Крюков в Сердобске, потом Воеводин в Пензе, по своей стандартной схеме. Встревать в работу тренера как бы не мое дело спортсмен исполняет программу, а не учит тренера. Но теперь Никитин дал задачу прямо, и я призадумался.

Решал неделю. Не над тем, что добавить, это я знал.

Ломал голову над тем, как подать, чтобы не вызвать недоверия у Воеводина или лишних вопросов у Никитина.

В следующую среду я пришел к Никитину с тетрадью, в которой расписал предложения по бегу. Четыре пункта.

— Первое, — начал я. — Ударный метод. Прыжковые упражнения с приземлениями в глубину. Спрыгиваешь с тумбы заданной высоты и в момент приземления сразу выпрыгиваешь вверх или вперед, без паузы. Мышца получает ударную растягивающую нагрузку и отвечает мощным сокращением. Это ставит взрывную силу ног и беговую экономичность, то, чего у меня нет для финиша.

Никитин слушал, не перебивая.

— Откуда ты это взял?

— Из работ Верхошанского, — ответил я. — Юрий Витальевич Верхошанский, его метод. Он это разработал уже давно, его статьи выходили в спортивных сборниках в шестидесятых. В областной библиотеке, в закрытом фонде отдела спорта, должны быть обязательно.

Я не врал. Верхошанский реальный человек, советский ученый и ударный метод он действительно разработал и опубликовал в шестидесятые годы в СССР. Метод существовал в стране, описан в научных сборниках.

Только до районных и областных тренеров вроде Воеводина он еще не дошел, те работали по проверенному способу, кроссам и интервалам, как работали с пятидесятых. Я брал реальную советскую методику, опередившую жизнь на пятнадцать лет и выдавал ее за вычитанное в библиотеке.

Никитин, заведующий читальным залом отдела спорта по совместительству, мог проверить мои слова. Если бы так и сделал, то нашел бы Верхошанского на полке и не усомнился бы.

— Дальше что там, — сказал он.

— Второе. Силовая работа для ног. Приседания со штангой, не на массу, на мощность, средний вес, взрывное выпрыгивание из приседа. Бегунам силовую обычно не дают, боятся, что мышца забьется, станет тяжелой и закрепощенной. Но если работать не на объем мышцы, а на мощность и быстроту, то силовая улучшает беговую экономичность, бегун на том же усилии бежит быстрее. У меня есть силовая база от мастерских и шпаги, ее надо перевести в беговую мощность.

— Воеводин силовую бегунам не даст, — заметил Никитин. — Он из тех, кто считает, что бегуну вредна штанга.

— Знаю. Поэтому силовую надо вынести отдельно, не в его беговые тренировки. Под зал и отдельного человека.

— Я подумаю, давай дальше.

— Третье. Темповый бег на пороге. Не длинный медленный кросс и не короткие быстрые интервалы, а средняя дистанция в постоянном высоком темпе, на той грани, где мышцы начинают закисляться, но еще терпят напряжение. Бежишь, скажем, три километра на пульсе сто семьдесят, на той скорости, которую можешь держать на грани закисления минут двадцать. Это поднимает порог, ту скорость, на которой ты бежишь без накопления усталости. Поднимешь порог, будешь дольше бежать быстро, не разваливаясь. Это и даст мне возможность держать высокий темп всю дистанцию, а не только ровный накат.

— А пульс на бегу как мерить? Часы на руке ведь его не покажут.

Эх видел бы ты часы двадцать первого века, они и не такое показывают.

— Можно измерять на остановках. Пробежал отрезок, сразу встал, пальцы на сонную, шесть секунд по часам, умножил на десять. Я и так мерю пульс по утрам, рука уже привыкла считать. На тренировке буду мерить после каждого отрезка.

— Хорошо. Что там еще?

— И конечно же техника. У меня шаг неэкономичный, я выбрасываю стопу вперед, приземляюсь на пятку перед центром тяжести, и каждым шагом гашу собственную скорость, как будто притормаживаю. Если ставить стопу под себя, под центр тяжести, и чаще, то частота шагов выше, около ста восьмидесяти в минуту, бег станет экономичнее. Меньше торможения, потерь на каждом шаге, та же скорость на меньшем усилии.

Никитин дослушал. Помолчал, глядя в мою тетрадь с четырьмя пунктами.

— Верхошанского я проверю по фонду, — сказал он наконец. — Остальное — силовая, темповый бег, техника это тоже откуда-то вычитано или твои собственные идеи. Я тебя про это не спрашиваю, как и мы договорились. — Он постучал карандашом по тетради. — Но вот что важно. Воеводин хороший тренер. Если я велю ему изменить методику, он обидится и правильно сделает. Поэтому мы поступим вот так. Беговые тренировки на стадионе остаются за Воеводиным, по его плану кроссы и интервалы. Это база, она нам нужна, не трогаем. А ударный метод, силовую и темповый бег я вынесу в отдельный блок, под себя, объясню Воеводину, что это экспериментальная добавка под мой контроль, под твою особенность. Технику тоже поставим отдельно. Если за три месяца, к Горькому, твой бег сдвинется с места, Воеводин сам увидит результаты и примет их. Если нет — вернемся к чистой его методике, без обид. Согласен?

— Хорошо.

— Тогда расписываем блок и приступаем к экспериментам.

Ударный метод мы начали осваивать в ноябре, в спортзале ДЮСШ, на матах.

Никитин раздобыл тумбы разной высоты: сорок, шестьдесят и восемьдесят сантиметров. Начали с малой высоты.

Я вставал на тумбу сорока сантиметров, спрыгивал на мат двумя ногами и в момент касания, не задерживаясь ни на долю секунды, выпрыгивал вверх как можно резче. Спрыгнул, отскочил. Спрыгнул, отскочил.

По десять раз в подходе, по три-четыре подхода, через день, не каждый день, ведь ударная нагрузка тяжелая для связок. Верхошанский в своих работах предупреждал, что чаще трех раз в неделю ее давать нельзя, особенно растущему организму.

Первые две недели мышцы и связки отзывались тупой болью, голеностоп, колени, ахилл. Незнакомая нагрузка, резкая, ударная, не такая плавная, как от бега.

Я не гнал скорость, шел по нарастающей, как и предписывал метод. Сперва малая высота тумбы, малый объем, потом постепенно выше и больше. К декабрю перешел на тумбу высотой шестьдесят сантиметров, к январю на восемьдесят, с приземлением и мгновенным выпрыгиванием вперед, в длину, имитируя беговое отталкивание.

Силовую мы делали в зале тяжелой атлетики при стадионе «Локомотив», два раза в неделю, под руководством отдельного человека, штангиста-разрядника, которого Никитин попросил приглядывать за техникой подъема. Не на массу, а на мощность.

Приседания со средним весом, в половину моего предельного, но с взрывным выпрыгиванием из нижней точки. Запрыгивания на высокую тумбу со штангой на плечах.

Выпады с весом. Все на быстроту движения, не на медленный жим до отказа. Мышца училась включаться резко и мощно, то, что нужно для финишного рывка и для отталкивания в каждом шаге.

Воеводин, узнав про силовую подготовку, поначалу хмурился. Подошел ко мне на стадионе после кросса, в своей шубе и ушанке.

— Мне Никитин сказал, тебя в качалку водят. Со штангой приседать.

— Есть такое, Михаил Ефимович.

— Бегуну штанга лишний груз. Забьешь ноги, станут как колоды, скорость потеряешь. Я тридцать лет бегунов готовлю, ни один со штангой не приседал.

— Никитин под свой контроль взял, экспериментально. Если не пойдет, вернемся к вашему методу.

— Ну-ну. — Воеводин не поверил, но спорить с Никитиным не стал. — Посмотрим к зиме, какие у тебя ноги будут.

Темповый бег вставили в недельный план отдельной тренировкой, в манеже зимой, когда стадион встал под снег. Не длинный кросс Воеводина и не его короткие резкие интервалы, а средняя дистанция в постоянном высоком темпе на грани закисления.

Я бежал три километра по манежному кругу в темпе, который мог держать на пределе минут пятнадцать-двадцать. После каждого километра останавливался на десять секунд, мерил пульс пальцами на сонной артерии по часам, шесть секунд, умножить на десять.

Держал пульс в районе ста семидесяти, той самой пороговой зоны. Никитин стоял с секундомером, записывал время километра и пульс, который я называл вслух.

Эти остановки поначалу удивляли всех в манеже, бегуны так не делали, бежали как придется. Но Никитин сразу понял их смысл, это ведь измеряемая нагрузка вместо нагрузки на глаз.

Надо не бежать быстро, а бежать на пульсе сто семьдесят, точно, по числу, под контролем. Это тот же контроль, который Никитин любил во всем, он на разборах требовал цифры, а не ощущения. Тренировка по пульсу легла в его систему как родная.

Технику ставили медленнее всего, переучивать вбитый годами шаг тяжелее, чем учить новый. Я работал над постановкой стопы под центр тяжести, не выбросом вперед на пятку.

Еще трудился над частотой шага, учился бежать чаще, около ста восьмидесяти шагов в минуту, короче и быстрее, а не реже и размашистее. Никитин для счета частоты приспособил метроном, обычный музыкальный метроном, который выпросил в музыкальной школе по соседству.

Ставил его на сто восемьдесят ударов и заставлял меня бежать по манежу в такт щелчкам, попадая шагом в удар. Первые тренировки я постоянно сбивался, шаг не ложился в темп метронома, был реже.

Через месяц стал попадать, частота выросла, шаг укоротился и участился, торможение на каждом шаге ушло.

К концу декабря пошли первые сдвиги.

Не резко, бег ведь не фехтование, в нем нет внезапных скачков, тело перестраивается медленно, неделя за неделей. Но цифры в тетради поползли в нужную сторону.

Полтора километра, стоявшие два года на отметке четыре сорок четыре, к концу декабря я пробежал на контрольной за четыре тридцать девять. Через месяц, в конце января за четыре тридцать пять.

И главное появился финиш. На контрольном забеге в конце января Никитин поставил мне соревнование.

Пустил бежать полтора километра против Дягилева, того самого, что ездил с нами в Горький и бегал заметно сильнее меня. Год назад Дягилев обошел бы меня на финише без вопросов.

Теперь, на последних трехстах метрах, когда Дягилев пошел в свой финишный рывок, я ответил тем же. Не ровным накатом, как раньше, а взрывным выходом, тем самым, что наработал ударным методом и силовой. Догнал его и обошел на последних метрах.

Воеводин стоял на финише с секундомером. Когда я пересек линию первым, он опустил секундомер, посмотрел на цифры, потом на меня и снова на цифры.

— Четыре тридцать пять, — сказал он. — И Дягилева достал на финише. Дягилев у меня полтора километра за четыре тридцать бегает, призер области. А ты его на финише смог взять.

— Так уж получилось, Михаил Ефимович. — тяжело дыша, ответил я.

Воеводин помолчал и пожевал губами под седыми усами.

— Силовая, говоришь. Прыжки эти с тумбы… — Он покачал головой. — Тридцать лет бегунов гоняю по-старому. А тут пацан со штангой и с прыжками за три месяца финиш себе поставил, какого у него отродясь не было. — Он сунул секундомер в карман. — Ладно, признаю. Расскажешь мне потом про этот ударный метод толком. Может, и других так попробую учить.

— А что тут рассказывать? Это Верхошанского метод, Михаил Ефимович. В сборниках есть, в областной библиотеке.

— Верхошанского. — Воеводин кивнул, запоминая фамилию. — Надо же. А я и не слыхал.

К началу февраля, перед самым выездом в Горький, бег вышел у меня из положения слабейшего вида. Он еще не стал сильнейшим, стрельба, конкур и фехтование оставались впереди него, но перестал быть ямой, в которую соперники сливали меня на финише.

Четыре тридцать три на полтора километра, с финишным рывком, который теперь у меня появился. Голубев на прошлом первенстве обошел меня в беге на семнадцать секунд. С таким бегом, как сейчас, он бы у меня столько уже не взял.

Никитин во время последнего разбора перед Горьким свел цифры по всем пяти видам и посмотрел общую картину.

— Шпага твое сильное оружие. Бег вышел из слабых сторон, теперь ты вооружен финишем. Стрельба, конкур, плавание под контролем. — Он закрыл тетрадь. — Год назад ты ехал в Горький с плохим фехтованием шпагой и с провисающим бегом. Сейчас едешь без этих слабостей. Пять ровных дисциплин, две из них стрельба и конкур, на голову выше многих. Это другой Громов, уже не прошлогодний бронзовый. — Он посмотрел на меня поверх очков. — В Горьком мы будем охотиться за золотом и за мастером. Голубев и Терентьев тебя таким еще не видели.

За окном тренерской стоял конец зимы, рано темнело. Никитин неторопливо сматывал левой рукой провод секундомера. До Горького оставалось две недели.

Но у меня оставалось еще кое-что, надо добить.

Пистолет я вел у Харченко с осени, параллельно с винтовкой, и давалось это тяжело.

На юниорских стартах иы стреляли из винтовки, лежа, с упора, по неподвижной мишени. Тут я держал свои сорок семь-сорок восемь без труда, винтовка давно шла в руку.

Но взрослая программа, союзная и олимпийская, уже давно держалась на пистолете. малокалиберный Марголина, дистанция двадцать пять метров, стойка стоя на одной вытянутой руке.

Мишень поворачивается лицом на три секунды, уходит боком на семь, двадцать выстрелов в четырех сериях. На каждый выстрел дается те самые три секунды появления и ни мгновением больше.

Винтовочная неторопливая работа с упора, с долгой задержкой дыхания и поиском центра, тут не годилась совсем. Три секунды не ждут.

Первое время, еще осенью, я выбивал из пистолета двадцать-тридцать очков за серию из пятидесяти, позорный для меня уровень, на котором я не стрелял с прошлой жизни. Винтовочная школа мешала, я ловил центр и держал, как привык, а мишень уходила раньше, чем я успевал дожать спуск.

Харченко вбивал в меня другой принцип, пистолетный, скоростной. Не ловить центр и терять время, а проводить стволом через мишень и спускать крючок в момент прохождения.

В общежитии я работал с самодельным деревянным тренажером, черный квадрат на пружинной задвижке, который Харченко смастерил мне заранее. Каждый вечер по сотне подъемов руки к повороту квадрата, под щелчок задвижки, который мне отбивал Архипов, читая свой учебник по плаванию.

К зиме, через год работы, пистолет вышел с провального уровня на средний. Я уже делал пятьдесят-шестьдесят очков за серию вместо двадцати.

Это уже второй разряд по пистолету, не позорный уровень новичка, но все равно недостаточно. К взрослому зачету, тем более к союзному уровню, этого не хватало.

И вот зимой, готовясь к Горькому, я добавил в пистолет то же, что и в бег. Методы, опередившие свое время, поданные Харченко как где-то вычитанные и опробованные.

Я начал с холостого тренажа в объеме, какого в советской пистолетной школе тех лет еще не давали. Тренеры считали, что настрел решает. Мол чем больше боевых патронов, тем лучше стрелок.

Я оспорил эту аксиому, основной объем работы перенес на холостые без патронов, на подъем руки и обработку спуска, а боевой настрел оставил как проверку. На каждый боевой выстрел десять холостых подъемов, отработка движения и спуска без выстрела.

Это чтобы поставить движение чисто, не отвлекаясь на отдачу и на результат пробоины. Харченко поначалу хмыкнул, настрел-то где? но согласился попробовать, когда я объяснил.

Рука запоминает движение одинаково, что с выстрелом, что без. А так можно сделать в десять раз больше повторов за то же время, не дергая крючок на ожидании выстрела.

Во-вторых работа с дыханием и пульсом под скоростной выстрел. На винтовке я стрелял в паузе между ударами сердца, на долгой задержке, тут это не годилось.

Три секунды мало для долгой задержки. Я перестроил дыхание под скоростной режим.

Ствол поднимается на полувыдохе. Короткая задержка ровно на те три секунды поворота мишени.

Спуск на проходе через центр, до того как сердце ударит и качнет мушку. Не подгонять выстрел под удар сердца, а уложиться в межударный промежуток. В доли секунды.

Это требовало знать свой пульс на огневом рубеже. Поэтому я знал его. Мерил пальцами, как привык.

Затем постановка хвата и изготовка оружия под мою короткую руку. Казенный Марголина подогнан под чужую кисть.

Под более длинную и широкую ладонь, рукоять не совпадала с моими пальцами. Харченко по моей просьбе, тут он удивился, откуда я знаю про такое, нарастил рукоять самодельной деревянной накладкой.

Подогнал ортопедически под мою кисть, чтобы ствол сам ложился в линию руки, без доворота кистью. Подгонка рукояти под конкретную ладонь известна в стрелковом спорте.

Но тонкую ортопедическую подгонку с упором под основание большого пальца на районном уровне не делали. Харченко конструировал такое впервые по моим указаниям.

Ворчал, что я ему голову морочу. Но потом, увидев, как ровно встал ствол, замолчал.

Затем идеомоторная тренировка. Перед каждой серией я закрывал глаза и прокручивал в голове весь выстрел целиком.

Поворот мишени, подъем руки, проход ствола через центр, спуск и попадание в десятку. Мысленный прогон движения перед реальным.

В спортивной психологии это назовут идеомоторикой и поставят на поток много позже. Тогда о таком на районном стрельбище никто не слыхал.

Я подал это Харченко как психологический настрой. Он не возражал.

Стрелки народ суеверный, у каждого свой ритуал перед серией. Моя мысленная работа выглядела как ритуал.

К февралю пистолет пошел вверх заметно. Не до винтовочного уровня, пистолет вообще требует больше лет подготовки, чем винтовка.

Но с пятидесяти-шестидесяти очков за серию я поднялся к ста двадцати-ста сорока из двухсот за полную программу из двадцати выстрелов. Это уже уверенный первый разряд по пистолету, на подходе к мастерскому.

Харченко в последнюю пятницу перед Горьким посмотрел мою программу, записал результаты в журнал и сказал, протирая очки:

— На юниорском в Горьком у тебя еще будет винтовка, пистолет там пока не нужен. Но я тебе скажу так. — Он надел очки. — К взрослому зачету, к Союзу, к твоему Монреалю, который Никитин тебе напел, стрелять будешь из этого. — Он кивнул на Марголина. — Вот к тому времени у тебя пистолет должен стоять как влитой. Год назад ты из него двадцать очков щелкал. Сейчас сто сорок делаешь. Еще год в том же темпе, и будет двести. Откуда ты эти свои штуки берешь, я не спрашиваю. Никитин предупредил, что ты такой особенный. Но штуки эти рабочие. Я их себе записал, у других учеников попробую.

— Так и надо, Никита Сергеевич. Они хорошо работают.

— Посмотрим. — Он закрыл журнал. — Иди. В Горьком добивай винтовкой, пистолет к лету поставим окончательно.

В Горький мы выехали поездом, в ночь, как и год назад, тем же маршрутом, ночным плацкартом.

Только команда была уже не та и сам я другой.

Никитин в этот раз ехал сам, сердце у него позволяло, доктор разрешил.

Пропустить первенство, на которое он готовил ученика весь сезон, он не мог. Сидел в плацкарте на нижней полке у прохода, с папкой документов на коленях и термосом чая в клетчатом чехле.

Лев Борисович тоже поехал. Команда Пензенской области по пятиборью среди юниоров, нас четверо, я первым номером посева, а не последним, как год назад.

За окном тянулась та же зимняя темнота, поля под снегом и огни станций — Никольск, Лунино и другие. Проводница разносила белье в синей обертке, Никитин расплатился за него из командировочных.

Крепкий чай из вагонного титана, с привкусом металла. Никитин достал из сумки домашнее, мать напекла ему в дорогу пирожков с капустой, он разделил на команду.

— Год назад ты ехал сюда первый раз, без меня, — сказал он негромко, когда младшие в команде уснули на верхних полках. — Вернулся с бронзой и с намерением отыграться. Этот год мы с тобой готовились. Теперь едешь со мной, подготовленный еще лучше. Едешь за золотом.

— Голубев и Терентьев тоже там будут?

— Будут. Я узнавал через оргкомитет, заявки поданы. Голубев как обычно дома, в Горьком, опять при своих болельщиках. Терентьев приедет из Москвы, он по-прежнему фаворит. — Никитин отпил чая. — Но год назад они тебя видели другим, с проваленным фехтованием. Таким, как сейчас, не видели. Это твой козырь, они не готовы к тому что у тебя так быстро выросли результаты. Ты приедешь другой.

— Шпага у них тоже за год наверняка выросла.

— Конечно. Голубев шпажист, он на ней всегда силен, у него свой прогресс. Терентьев тоже подтянулся. Не думай, что они стояли на месте, пока ты работал. Но у тебя рост по двум видам сразу, шпага и бег с финишем. Это два вида, в которых ты прибавил больше, чем они. Вот этим и возьмешь их, если сможешь. — Он помолчал. — Я тебе не гарантирую золото. Но гарантирую, что ты будешь биться за него на равных, а не за бронзу, как год назад. Остальное выясним уже там.

Прибыли в Горький утром. Тот же вокзал с башней и шпилем, северный мороз, крепче пензенского, с ветром с Волги.

Автобус оргкомитета отвез нас через весь город на Автозавод, в спорткомплекс «Торпедо». Знакомая гостиница при комплексе, столовая по талонам и мандатная комиссия в фойе.

На комиссии Никитин подал нашу папку. Дошли до меня, председатель глянул в журнал, потом на меня:

— Громов, Пензенская область. Прошлогодний бронзовый призер. — Он сделал пометку. — Стартовый номер семь.

Седьмой номер по высокому посеву, для тех, кого сеют вверху по прошлогоднему результату. Бронзового призера сеяли высоко.

Проверку оружия я прошел у того же стола с оружейным мастером. Подобрал шпагу из казенного фонда, теперь я знал, какую брать.

Перебрал четыре, выбрал по балансу, с центром тяжести ближе к гарде, проверил усилие нажимной головки и электроконтакт. Мастер поставил клеймо и закрепил за номером семь.

Голубева я увидел в фехтовальном зале вечером, на разминке. В зеленой форме «Локомотива», со шпагой, отрабатывал у дальней дорожки.

Он увидел меня через зал и кивнул. Я кивнул в ответ. Рядом с ним стоял Терентьев, в форме ЦСКА, светловолосый, уверенный, прошлогодний чемпион. Тоже посмотрел в мою сторону, как смотрят на знакомого соперника.

Никитин перед отбоем зашел в номер, проверил, все ли на месте к утру.

— Подъем в семь. Завтрак в полвосьмого. В девять в зал, разминка со Львом Борисовичем по шпаге. Открытие в десять, фехтование сразу после начала. — Он остановился в дверях. — Спи.

Он погасил свет и вышел. Я долго лежал в темноте прежде чем заснуть.

Открытие первенства РСФСР среди юниоров прошло коротко и по протоколу.

Сорок шесть участников со всей России выстроились по командам на дорожках фехтовального зала «Торпедо», те же дорожки, на которых в прошлом году я принимал мою бронзу. Вынос флага, речи, гимн из репродукторов под потолком.

Я стоял в шеренге пензенской команды, под седьмым номером посева и оглядывал зал, который год назад стал для меня местом поражения.

Двенадцать дорожек вдоль стен, на каждой провод-катушка электрофиксатора, аппараты с красной и зеленой лампочками, судьи в белых рубашках с нарукавными повязками. Под потолком гудели лампы дневного света.

Запах разогретой канифоли с подошв, металла, пота, въевшегося в маски и нагрудники. Знакомый до мелочей запах любого фехтовального зала страны.

После открытия прошла жеребьевка. Сорок шесть участников разбили на восемь групп, круговой турнир внутри группы, схватки до пяти уколов, потом финальная часть на выбывание по числу побед.

Я попал в четвертую группу. Глянул список у стенда, у нас собралось пятеро соперников, из наиболее заметных соперников ленинградец Соловьев, шпажист из «Зенита», по слухам сильный, с довольно высоким рейтингом.

Голубев оказался в первой группе, все-таки он у себя дома, при своих трибунах. Терентьев в восьмой. С ними я мог пересечься только в финальной части, если пробьюсь дальше и выше.

Лев Борисович за полчаса до боев отвел меня в угол зала, на свободную дорожку, для разминки. Не для постановки приемов, они у меня уже стояли на автомате, долгая работа уже впитала их в мою кровь, а для разогрева кисти и руки, чтобы клинок лег как влитой.

— Запомни только одно на сегодня, — сказал он, проверяя соединение моего провода с катушкой. — Год назад ты тут фехтовал, обороняясь. Закрывался, выживал и считал двойные уколы. Сегодня ты не обороняешься. Сегодня ты ведешь. Шпага у тебя теперь оружие, а не костыль. Иди и бери их.

— За этим я и пришел.

— Только не торопись. Шпага любит терпеливых. Кто рвется, тот ловит укол в руку на подготовке. Ты это знаешь лучше многих. Иди.

Первый же бой группы свел меня с незнакомым свердловчанином, юниором, крепко державшим шпагу, но без выдумки и фантазии. Мы встали на дорожку, подключили катушки и надели маски.

Сетка перед глазами, привычный полумрак под маской, мир сузился до узкой полосы дорожки и фигуры напротив.

— На дорожке готовы? — спросил судья у аппарата. — Бой.

Свердловчанин пошел первым, прямой атакой с шагом, рапирной по духу, прямо в корпус. Год назад я бы встретил его рапирным провалом и поймал на возврате, рискуя двойным уколом в незакрытую руку.

Сейчас я встретил его иначе. На самом начале его выпада, пока он только тянул руку, я уколол его в вооруженную кисть, в ближайшую ко мне цель, и тут же закрыл свою линию гардой, оппозицией, отведя его клинок в сторону. Его острие ушло мимо, моя лампочка зажглась одна.

— Туше Громову. Один-ноль.

Свердловчанин удивился. Перестроился, пошел осторожнее, короткой атакой.

Я снял его снова, на этот раз батманом, коротким резким ударом по его клинку, выбив острие из линии и тут же переводом в открывшееся плечо. Провел чисто.

— Туше Громову. Два-ноль.

Так и пошло дальше. Свердловчанина я взял пять-один, отдав один укол на размене в середине, когда нарочно дал ему достать себя в руку, чтобы проверить его ответ.

Он ответил предсказуемо и остаток боя я добрал на этом знании противника. Он для меня уже не представлял тайны.

Лев Борисович у бровки кивнул без слов, одним движением головы.

Дальше в группе пошло легче и веселее. Шпага, год назад топившая меня, теперь играла в руке.

Я брал соперников по одному, разными приемами, не повторяясь, где уколом в руку на подготовке, а где провалом и встречей с закрытием. Иногда батманом с переводом или вторым намерением.

Открывал нарочно линию, вызывал чужую атаку на себя и брал ее на контртемп, закрываясь от двойного укола. Из четырех боев до встречи с ленинградцем я выиграл все, отдав суммарно только четыре укола.

И вот наконец против меня встал Соловьев. Ленинградец из «Зенита», шпажист, с высоким рейтингом.

Пятый бой в моей группе.

Он вышел на дорожку иначе, чем остальные. Без суеты и возни с разведкой.

Встал в низкую шпажную стойку, вытянул руку с клинком, гарду выставил вперед, прикрыл кисть колоколом. Острие смотрело мне в перчатку, в ближайшую цель.

Так стоят те, кого обучили шпажисты, а не пятиборцы-универсалы. Это была та же манера, что год назад я наблюдал у свердловского Кузьмина, которому я тогда проиграл. Только сейчас эта стойка лучше, чище и опаснее.

— На дорожке готовы? Бой.

Соловьев не пошел первым. Я тоже выжидал припоминая напутствие тренера о терпении.

Мы стояли на дистанции, клинки на весу, острие к острию, прощупывая друг друга мелкими движениями кисти. Это была игра клинком, разведка без сближения, как два дуэлянта у Дюма прощупывают друг друга первыми касаниями, прежде чем ринуться вперед. Кто первый раскроется, тот и проиграет темп.

Я сделал ложное движение острием вниз, кидая приглашение на открытую верхнюю линию. Соловьев не клюнул.

Опытный, не поддался на дешевую провокацию, остался в стойке.

Тогда я качнул дистанцию, сделал шаг вперед, затем полшага назад, проверяя его реакцию на сближение. Соловьев на мой шаг вперед тут же уколол в руку, коротко, на опережение.

Он держал острие на моей кисти и пытался уколоть, едва я вошел в зону. Я успел закрыться гардой, его укол ушел в мой колокол, лампочка не зажглась. Но я понял, что он ждет меня на сближении, у него хорошо поставлен укол в руку на входе.

Затем он все-таки взял первый укол. Я пошел в атаку с финтом, обозначил в плечо, чтобы вызвать его защиту и перевести вниз.

Соловьев не повелся на финт, не дернул защиту вверх. Вместо этого он на моем финте, пока моя рука была вытянута в обозначении, уколол меня в предплечье.

Точно и чисто, в момент, когда я раскрылся для перевода. Зажглась его лампочка.

— Туше Соловьеву. Ноль-один.

Лев Борисович у бровки не шевельнулся. Я вернулся на исходную.

Соловьев брал тем же, чем брал меня Кузьмин год назад, встречным уколом в руку на моей подготовке. Только год назад я не знал, что с этим делать и сыпался. Теперь знал.

Я перестроил рисунок. Перестал давать ему длинную подготовку, на которой он меня встречал.

Стал работать короче, без замаха, и главное, закрывал руку в каждом движении, не оставлять кисть открытой ни на мгновение. Второй обмен я построил так, пошел коротким батманом по его клинку, сбил его острие с моей кисти, на которую оно нацелено.

И в тот же темп, не давая ему вернуть линию, уколол в его открывшуюся при батмане руку. Мой батман выбил его защиту, укол прошел. Зажглась моя лампочка.

— Туше Громову. Один-один.

Зал чуть зашевелился, у соседних дорожек кто-то обернулся на наш бой.

Соловьев кивнул сам себе под маской, снова перестроился. Пошел в атаку первым, длинным выпадом в полную руку, в корпус, мощно, растягиваясь в стремительную тонкую дугу.

Я не стал принимать выпад защитой и не стал контратаковать, а поймал бы двойной укол. Я сделал то, что изучал в прошлом году: отступил на полтемпа, разорвал дистанцию ровно настолько, чтобы его острие не достало корпус.

Дал выпаду провалиться в пустоту, и на возврате его руки, когда он закрывался обратно в стойку и кисть его шла назад открытой, уколол его в предплечье с закрытием. Провал атаки и встреча, мой коронный прием на рапире, перенесенный на шпагу, с обязательным закрытием от двойного. Чистая атака.

— Туше Громову. Два-один.

Соловьев опустил клинок на секунду и поправил маску. Я видел через сетку, что он внимательно рассматривал меня.

Тот Громов, к которому он привык по прошлогоднему протоколу, был максимум бронзовым призером с неуверенной шпагой. Сейчас я вел бой на равных, снимал его коронные уколы и брал своими.

Четвертый укол вышел самым долгим. Мы кружили по дорожке, обмениваясь финтами и батманами, клинки звенели в коротких касаниях.

Оба мы не раскрывались, ждали чужой ошибки. Это была чистая дуэль на терпение, кто первый потеряет дистанцию или раскроет линию.

Зрители у соседних дорожек уже стояли с раскрытыми ртами, смотрели наш бой, забыв про свои. Соловьев рискнул первым, сделал резкий бросок вперед, атака стрелой, всем телом, на укол в корпус.

Я не успевал отступить на такой скорости, и даже не пытался. Я встретил его контратакой с оппозицией.

Вытянул руку ему навстречу, в его атаку, уколом в корпус и одновременно гардой и сильной частью клинка отвел его острие в сторону от себя. Его клинок ушел мимо моего плеча, острие шпаги вошло ему в нагрудник. Одна лампочка и моя.

— Туше Громову. Три-один.

Зал отозвался негромкими хлопками с соседних дорожек, где собрались смотреть нашу схватку.

На пятом уколе Соловьев, ведя три-один не в свою пользу, пошел ва-банк. Он понимал, что проигрывает по очкам и рискнул.

Длинная атака с двумя финтами, сложная, многоступенчатая, прямо по учебнику ленинградской школы, красивая, как фраза из фехтовального учебника. Финт в плечо, финт в руку, перевод в бок.

Сразу три обманных движения, чтобы запутать мою защиту. Год назад такая комбинация меня бы и впрямь запутала.

Но я не ловил его финты защитой, не реагировал на обманы, держал клинок и дистанцию, ждал реального удара. Когда после двух финтов он пошел в настоящий перевод в бок, его рука была уже вытянута до предела, кисть открыта на излете комбинации

Тогда я уколол его в эту открытую кисть, в самом конце его красивой фразы, оборвав ее на последнем слоге. Закрылся гардой.

Его перевод не дошел. Вспыхнула моя лампочка.

— Туше Громову. Четыре-один. — Пауза. — Бой за Громовым. Пять… — судья поправился, глянув на счет, — четыре-один, бой окончен по уколам.

Я снял маску. Лицо мокрое, дыхание частое.

Соловьев тоже сорвал маску, раскрасневшийся, тяжело дышащий. Подошел и протянул руку.

— Я тебя видел в прошлом году в протоколе, ты бронзу взял с фехтованием в нижней трети, — сказал он. — Откуда у тебя за год такая шпага? Это не как у пятиборцев. Ты как настоящий фехтовальщик.

— Много работал.

— Работал. — Соловьев усмехнулся, не поверив в простой ответ, как и многие другие до него. — За год с нижней трети до такого уровня не наработаешь. Ну да ладно. — Он мотнул головой. — В финале, если выйдем оба, посмотрим еще раз.

Группу я выиграл начисто, пять побед из пяти, лучший результат в группе. По числу нанесенных уколов один из лучших на всем первенстве. Из нижней трети, где я болтался год назад, я вылетел наверх.

В финальную часть, на выбывание, я попал одним из самых лучших. Первый бой сетки взял уверенно, с незнакомым ростовчанином пять-два.

Во втором одолел москвича из «Динамо», пять-три, эта схватка получилась тяжелее, но я ее взял. И в полуфинальной части сетки мне выпал Голубев.

Тот самый Голубев, горьковский, местный боец, шпажист, год назад взявший серебро. На своих трибунах, при поддержке своих зрителей.

Мы встали на дорожку и зал загудел, болея за него.

— На дорожке готовы? Бой начали.

Голубев знал меня по зональным соревнованиям и по прошлогоднему турниру. Знал мой провал атаки и контратаку в темп.

Он готовился к этому. К моей нынешней форме, выросшей за год, он готов не был, как и все, он не думал, что я так неприятно изменюсь.

Бой пошел жаркий, на равных, укол в укол. Голубев настоящий шпажист, это тебе не Соловьев.

Он был посильнее, тем более это дома, при поддержке зала, поэтому бился злее. Он взял первый укол длинной атакой в руку, поймав меня на сближении.

Я ответил вторым намерением, открыл линию, вызвал его атаку и снял на контртемпе с закрытием. Один-один.

Он взял второй на размене, рискнув на двойной укол, который ему был выгоден как догоняющему. Я выровнял провалом и встречей. Два-два.

Зал кипел. Горьковские трибуны гудели за Голубева, свистели и улюлюкали.

На третьем уколе мой соперник пошел в свою лучшую атаку, стрелой, броском, как Соловьев, только быстрее и злее. Я встретил его контратакой с оппозицией, отведя клинок, но он в последний миг сменил линию.

Обвел мою оппозицию и достал меня в плечо, одновременно поймав мой укол в руку.

— Двойной туше. Громов и Голубев по уколу. Три-три.

На шпаге двойной идет обоим и это держало бой на краю провала. Тот кто возьмет следующие два укола, тот и пробьется в финал.

Четвертый укол. Голубев, наученный горьким опытом, не пошел больше в стрелу, я снимал ее контратакой.

Он выбрал терпеливое ожидание, начал играть клинком. Ждал моей атаки, чтобы взять на встречу, как Соловьев.

Мы кружили, прощупывали друг друга, зал затих в ожидании. Я не пошел на его терпение прямой атакой.

Сыграл его же оружием, открыл нарочно руку, приманкой, вызывая его укол на опережение, в котором он был мастер. Голубев клюнул на мою удочку, пошел в открытую кисть.

На его уколе, который я ждал и готовил, я убрал руку коротким движением кисти, выводя из-под его острия и в тот же темп уколол его в вытянувшуюся при атаке руку, закрывшись гардой. Его острие проткнуло пустоту там, где только что была моя кисть. Вспыхнула моя лампочка.

— Туше Громову. Четыре-три.

Зал ахнул и затих. Горьковские трибуны замолчали, их Голубев впервые за бой мог проиграть.

Пятый укол, решающий. Голубев понимал, что проигрывает.

Сделал то, что делают все в таком положении, пошел на риск, всем телом, последней атакой, броском стрелой в корпус. Ва-банк, в надежде что его спасут свои трибуны и родной зал.

Длинный, отчаянный выпад, обычно он спасал его против всех, кроме меня нынешнего.

Я не отступил и не принял его на защиту. Я встретил его в темп, контратакой с оппозицией, точно так, как встречал стрелу Соловьева, но теперь увереннее и четче.

Вытянул руку в его атаку, уколом в корпус, сильной частью клинка с гардой отвел его острие в сторону, мимо себя. Его клинок ушел за мое плечо, в воздух. Мое острие вошло ему в нагрудник, в самый центр.

Снова зажглась лампочка в мою пользу.

— Туше Громову. Пять-три. Бой окончен.

Я снял маску. Зал молчал секунду, не ожидавший, что приезжий неизвестный новичок возьмет их Голубева, потом отозвался хлопками, сдержанными, но честными. Бой был хорош, это все видели.

Голубев снял маску. Мокрый, тяжело дышащий и красный, с всклокоченными волосами. Подошел и подал руку.

— Год назад я обошел тебя в беге на семнадцать секунд, — сказал он. — На фехтовании ты мне тогда сотню очков отдал. Сейчас ты меня в фехтовании взял меня пять-три и это у меня дома, на глазах моих же болельщиков. — Он покачал головой, тяжело отдуваясь. — Это какой-то другой Громов приехал. Не тот, что в прошлом году.

— Да нет, все тот же. Только я все это время тяжело работал над собой.

— За год так невозможно наработать. — усмехнулся Голубев. — Ну, посмотрим что ты там наработал в беге. Он у тебя тоже был слабый. Если он у тебя остался такой же, я тебя в беге сделаю, как в прошлом году, и по сумме очков мы еще поборемся. Если же нет… — Он не договорил. — Ладно, посмотрим.

Он отошел к своему горьковскому тренеру.

В финале фехтования, в последнем бою сетки, меня ждал Терентьев. Москвич, из ЦСКА, двукратный чемпион республики, фаворит, прошедший катком свою половину сетки, также, как я свою.

Это уже последний бой фехтовального дня, вершина горы так сказать. После него уже пойдут остальные четыре дисциплины.

Терентьев снял маску на своей дорожке, посмотрел через зал в мою сторону, спокойно, оценивающе, совсем без превосходства или хвастовства.

Год назад он порвал меня на мелкие лоскутки. Теперь же видел, как я надрал задницу Голубеву на глазах его собственных болельщиков.

Лев Борисович подошел, пока я вытирал шею полотенцем.

— Соловьева ты взял, Голубева тоже, — сказал он негромко, но без обычной сдержанности, с сияющими глазами. — Год назад на этих дорожках ты был в нижней трети. Сегодня ты в финале фехтования первенства РСФСР, против двукратного чемпиона. — Он замолчал. — Как ни закончится твой поединок с Терентьевым, ты уже доказал, что шпага у тебя далеко не слабое место. Иди и сделай его, если сможешь. А не возьмешь, то отдашь чемпиону немного, не сотню очков, как год назад. Давай, вперед, Громов.

Я надел маску. Пошел через зал к финальной дорожке.

Терентьев как раз надевал свою маску. Аппарат электрофиксатора мигнул, проверяя контакт. Судья встал между нами и поднял руку.

Шпага лежала в руке как влитая, та самая, что год назад была для меня как проклятие.

— На дорожке готовы? Бой!

— На дорожке готовы?

Я кивнул. Через зал, на финальной дорожке, на меня смотрел Терентьев. Он тоже кивнул.

— Бой.

Терентьев не пошел, как Голубев, броском, и не встал в глухую оборону, как Соловьев. Он повел бой иначе, спокойно, экономно, без единого лишнего движения.

Двукратный чемпион республики держался так, как и полагается победителю, которому не нужно ничего доказывать. Ровная стойка, клинок на весу, дистанция выверенная до сантиметра.

Он не суетился, не финтил впустую, не пробовал достать меня дешевыми приманками. Он просто стоял в идеальной дистанции и ждал, читая мои действия.

Первый укол он взял на чистой технике.

Я пошел в атаку, батманом по его клинку, чтобы выбить острие из линии и переводом в открывшийся сектор, чисто и вроде безупречно. Терентьев не стал ни закрываться, ни отступать.

Он сделал то, чего я не ждал от такой спокойной манеры. На моем батмане, в тот самый миг, когда мой клинок ударил по его и моя рука раскрывалась для перевода, он коротко убрал свое острие из-под моего батмана.

Увел клинок, не дав по нему ударить и в освободившийся темп уколол меня в предплечье. Мой батман ударил в пустоту. Его острие нашло мою руку.

— Туше Терентьеву. Ноль-один.

Зал отозвался хлопками, теперь зрители болели уже не за выбывшего Голубева, а за зрелище, за чистый укол мастера.

Лев Борисович у бровки не шевельнулся, но я знал, что он видит то же, что и я. Терентьев фехтует не как Голубев или Соловьев.

Те старались взять меня одним приемом, встречным уколом в руку. Терентьев читал каждое мое действие и отвечал не заготовкой, а точным ответом на конкретное движение.

Он уже понял что во мне мало осталось прошлогоднего Громова, он посмотрел мои сегодняшние схватки и учел мои навыки в реальном времени.

Я вернулся на исходную. Перестроился. Понял, что батман против него не пройдет, он уводит клинок из-под удара.

Длинная подготовка тоже не годится, он ее читает. С Терентьевым надо действовать короче, без замаха, чтобы он не успел прочесть меня.

Второй обмен я построил коротко. Без батмана или финта, просто резкий короткий укол в его вооруженную руку, на опережение, с места, без подготовки.

Терентьев закрылся гардой, он держал кисть прикрытой колоколом, как настоящий шпажист. Мой укол ушел в его гарду, лампочка не зажглась.

Зато он на моем провалившемся уколе ответил снова, чисто в мое плечо.

Опять загорелась его лампочка.

— Туше Терентьеву. Ноль-два.

Я проигрывал двукратному чемпиону два укола подряд, оба он взял не заготовкой, а простым и быстрым ответом на мое конкретное действие.

Зал гудел. Горьковские трибуны почуяли, что приезжий, снявший их Голубева, сам теперь сыплется против москвича.

Лев Борисович с бровки не мог подсказывать что мне делать на дорожке, но я поймал его взгляд через сетку маски в коротком перерыве между уколами. Он смотрел спокойно.

И этот спокойный взгляд подсказал мне то, что он вбивал в меня весь прошлый год. Не торопись, не паникуй, шпага любит терпеливых, кто рвется, тот ловит укол.

Поэтому я не поспешил отыгрывать. Рвануться на ноль-два против чемпиона значит раскрыться и получить третий укол, потом четвертый и проиграть всухую.

Я сделал другое. Сбавил темп. Перестал атаковать вовсе.

На третий обмен я не пошел. Встал в дистанцию, держа клинок на весу и стал ждать, как это делал Терентьев. Перевел бой в его же игру.

Терпение, чтение противника и выжидание чужой ошибки. Раз он читает мои атаки, пусть теперь сам идет первым и раскроется.

Мы долго стояли. Зал затих, потом нетерпеливо зашумел, публика не любит, когда соперники долго не дерутся.

Судья кашлянул. Но я продолжал стоять, и Терентьев, ведущий два-ноль, тоже не торопился. Ему незачем было рисковать, он берег счет.

Так не могло долго длиться. По правилам, если бойцы не действуют, судья останавливает поединок и штрафует их за пассивность. Кто-то должен пойти первым.

Это сделал Терентьев, он вел, за пассивность судья записал бы предупреждение ему первому. Поэтому он решил добить меня, взять третий укол, пока инициатива у него.

Он пошел вперед коротким, экономным уколом в мою руку, своим же оружием, которым брал меня дважды.

И вот тут я его поймал.

Я ждал именно этого. Весь третий обмен стоял и ждал, когда он пойдет в мою руку.

Потому что дважды он брал меня встречным ответом на мою атаку, а сам в атаку еще не ходил. Его атаку я еще не видел.

Когда он наконец пошел коротким уколом в мою кисть, я убрал руку коротким движением, выводя ее из-под его острия, и в тот же момент уколол его в вытянувшуюся руку, закрывшись гардой от его клинка.

Его острие проткнуло пустоту. Мое нашло его предплечье.

Наконец зажглась моя лампочка.

— Туше Громову. Один-два.

Зал выдохнул и зашумел: приезжий отыграл укол у чемпиона.

Терентьев чуть качнул головой под маской. Мгновенно перестроился.

Он понял, что его коронный встречный укол я снял его же способом. Что я прочитал его манеру боя так же, как он разбирал мою.

Это перелом боя. Не в счете, тот все еще не в мою пользу.

Перелом в том, что я перестал быть для него читаемым. Я отыграл его темп, игру в терпение и теперь мы стояли в равной схватке на проницательность, ждали кто кого разберет точнее.

Четвертый обмен получился долгий. Мы оба не рвались вперед.

Прощупывали друг друга клинками, мелкими касаниями, острие к острию. Оба ждали чужой ошибки, знали, что первый раскрывшийся проиграет.

Зал гудел вокруг, у соседних дорожек, где уже закончились другие бои, зрители собрались смотреть наш финал. Весь зал следил за нашей дорожкой.

Звон клинков в коротких касаниях, тишина, снова звон. Дуэль двух фехтовальщиков, каждый из которых вроде бы прочитал другого.

Терентьев снова пошел вперед, не выдержав паузы, штраф за которую судья вот-вот записал бы кому-то из нас. Пошел длинной атакой в корпус, чисто, по-чемпионски, растягиваясь в полном выпаде.

Я встретил его не голой контратакой, поймал бы двойной укол, а на двойном он остался бы вести, два-один в его пользу по сумме обменов. Поэтому я встретил с оппозицией.

Вытянул руку в его атаку, уколом в корпус и сильной частью клинка с гардой отвел его острие в сторону. Его клинок ушел мимо моего плеча. Мое острие вошло ему в нагрудник.

— Туше Громову. Два-два.

Зал взорвался. Горьковские трибуны, мгновение назад болевшие против приезжего, теперь шумели за меня, им понравилось то, что приезжий сравнял счет с чемпионом два-два в финале.

Лев Борисович у бровки сжал кулаки держа их у бедер, я заметил краем глаза.

Счет равный. Кто возьмет следующие два укола, тот выиграет фехтование первенства РСФСР. Двукратный чемпион Терентьев и я, год назад получивший бронзу с огромным провалом.

Терентьев снова перестроился, он не повторял неудачный прием, как и я. Раз я отразил его длинную атаку оппозицией, он не пошел больше в длинную.

Он сыграл тоньше, сделал легкий финт, чтобы вызвать мою защиту и на моей реакции уколоть в открывшееся плечо. Но я не ловил его финт защитой, я держал клинок наготове, не реагировал на обман, ждал реального удара, как делал весь день со всеми.

Финт прошел вхолостую, я не дернулся. Терентьев, видя, что финт не сработал, на излете обманного движения, с уже вытянутой рукой, на секунду открыл в кисть. Я тут же уколол его в это место, в самом конце его несработавшего финта, закрывшись гардой.

— Туше Громову. Три-два.

Зал гремел. Я впервые повел счет, три-два против двукратного чемпиона.

Терентьев снял маску на секунду, вытер лоб тыльной стороной перчатки и надел обратно. Я видел через сетку, что он лихорадочно пересматривал весь бой, искал, чем меня взять, перебирал варианты.

Дважды он брал меня в начале на чтении моих атак. Я отыгрался, играя его же стилем и сняв его встречный укол, длинную атаку и финт. Он искал четвертый способ для атаки.

Наконец он решился. Пошел на то, чего еще не пробовал в этом бою.

На сближение с серией коротких уколов, частых, давящих, гоня меня по дорожке к задней линии. Это был не один аккуратный укол, а целая серия, шквал, чтобы я отступал и во время этого движения раскрылся.

Но я отступал, закрываясь, парируя его короткие уколы гардой и клинком, один за другим, пятясь к задней границе дорожки. За заднюю линию выходить нельзя.

Если уйду за нее, мне засчитают штрафной отход. Терентьев гнал меня туда, к границе, давя серией атак.

Я не дал оттеснить себя к линии в глухой обороне. На последнем его коротком уколе в серии, когда его рука была вытянута и он сам, увлекшись напором, чуть раскрыл кисть, я не стал отступать дальше.

Просто встал, принял его укол гардой, отбил и в тот же темп, не отходя, ответил уколом в его открытую руку. Контрответ после защиты, слитно, в один темп.

Тот самый прием, который я пытался перенести с рапиры на шпагу весь прошлый год. Его укол ушел в мою гарду. Мой нашел его предплечье.

Вспыхнула лампочка.

— Туше Громову. Четыре-два.

Зрители на трибунах поднялись, глядя как приезжий новичок повел счет четыре-два против двукратного чемпиона республики. У меня остался только один укол до победы в фехтовании первенства РСФСР.

Лев Борисович выпрямившись стоял у бровки, не шевелясь, я видел его напряженное лицо через зал, он не отрывал глаз от дорожки.

Терентьев в этот момент сделал то, что делают все в таком безнадежном положении, даже чемпионы. Он пошел ва-банк.

Последний укол, все или ничего. Он понимал, что проигрывает, что четыре-два почти не отыграть и рискнул всем.

Сделал бросок стрелой, атакой всем телом, отчаянно и мощно, всем корпусом вперед, в один последний выпад.

Я не отступил. Я встретил его так же, как встречал атаки Соловьева и броски Голубева.

Теперь, в решающей схватке финала, я сделал то, что отработал и раньше. Контратака с оппозицией. Рука навстречу его атаке, уколом в корпус, гарда и сильная часть клинка отводят его острие в сторону.

Его клинок ушел за мое плечо. Мое острие вошло ему в нагрудник, в центр груди.

— Туше Громову. Пять-два. Бой окончен.

Зал взорвался аплодисментами. Приезжий из Пензы, год назад жалкий и побежденный, сейчас взял в финале фехтования двукратного чемпиона республики.

Я снял маску. Лицо мокрое, дыхание рвалось в горле, рука дрожала от напряжения последней схватки. Стоял на дорожке, опустив шпагу.

Терентьев тоже сорвал маску. Подошел через дорожку и протянул руку. Лицо у него было побагровевшее, мокрое, дыхание тяжелое, он бился всерьез, без пощады, и все-таки проиграл.

— Я помню тебя с прошлого года, — сказал он, крепко пожимая мне руку. — Бронза, фехтование в нижней трети. Я тебя сегодня и не воспринимал всерьез, честно говоря. Думал, возьму, как в прошлом году, ничего особенного. — Он покачал головой, стараясь отрегулировать дыхание. — Ты меня прочитал, Громов. Я тебя дважды в начале взял, а ты перенял мою игру и забрал меня моим же стилем. Это не просто махание палками. Это очень высокий уровень.

— Я работал над этим последний год.

— За год так невозможно вырасти с нижней трети. — Терентьев усмехнулся, не поверив мне, как и все до него. — Но не мое дело, как ты это сделал. Я тебе сегодня отдал титул. — Он отпустил мою руку. — Только запомни, фехтование это только один вид из пяти остальных. Я двукратный чемпион не только за шпагу. Я тебя по сумме еще достану, посмотрим, как получится.

Я кивнул. Он отошел к московскому тренеру из ЦСКА.

Лев Борисович подошел, пока я вытирал шею полотенцем. Он не сдерживал эмоции, хотя и редко их показывал.

— Ты снял двукратного чемпиона России в финале фехтования! — выкрикнул он и хлопнул меня по плечу. — Год назад на этих дорожках ты был двадцать пятым из сорока восьми участников по фехтованию. Сегодня первый. Первый по фехтованию на первенстве. — Он помолчал, сияя глазами, в его голосе было то, чего я не слышал от него за два года. — Я ставил шпагу многим хорошим ребятам. Такого роста за год не видел ни у кого. Что бы ты мне ни говорил про твои методы, они работают, я знаю цену тому, что видел сегодня. Потом расскажешь мне, как ты это провернул. Ну все, иди к Никитину, он тебя ждет.

Тренер стоял у выхода из зала, в сером пиджаке, с папкой под мышкой. Он смотрел весь бой от начала до конца, не сходя с места.

Когда я подошел, он не сказал «молодец» или «поздравляю», он этого не говорил никогда. Он открыл блокнот, посмотрел в свои пометки, сделанные во время боя и только потом перевел взгляд на меня.

— Первый по фехтованию на республике, — сказал он. — Из третьего за год на первое место по дисциплине, против чемпиона страны среди юниоров. — Он закрыл блокнот.

Я кивнул.

— Терентьев сказал, что это еще не конец, он догонит меня по сумме очков. Фехтование только один вид из пяти.

— Терентьев прав. — Никитин тоже кивнул. — Фехтование ты выиграл, но первенство нет. Впереди другие дисциплины. У Терентьева все остальные дисциплины идут ровно, без провалов. По фехтованию ты забрал у него большой запас по очкам, но он будет отыгрывать на других дисциплинах, как ты год назад отыгрывал свою бронзу. И главное, бег. Голубев и Терентьев бегают сильно, он рассчитывают, что бег у тебя слабый, как и в прошлом году. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Они не знают, что мы сделали с бегом. Это твой второй козырь после шпаги. Прибереги его. Не показывай раньше времени, как идешь, на разминке. Пусть думают, что у тебя прежний бег.

— Понял.

— Сейчас плавание, после обеда. Иди отдыхай, ешь, не крутись по залу, не остывай, но и не спеши. Голову остуди. Шпагу ты сегодня выиграл, забудь ее теперь. Думай о воде.

После фехтования был перерыв до плавания, целых три часа. Никитин увел меня из зала сразу, не дав задержаться на разговорах с другими участниками, не дав остыть на чужих поздравлениях и расспросах.

В столовой комплекса я съел положенный обед по талону, суп, отварное мясо с гречкой, компот, без спешки и перебора. Как и учил Никитин, перед нагрузкой не наедаться, но и не выходить на воду голодным.

Потом он отправил меня в номер, лечь на час, не спать, просто лежать с закрытыми глазами, переключая голову со шпаги на воду.

— Шпагу ты выиграл, — в который раз повторил он, стоя в дверях номера. — Сейчас она тебе мешает. Будешь весь обед прокручивать в голове, как снял Терентьева, придешь на воду с пустой головой, на сыгранном азарте. Я тебе который раз говорю, забудь шпагу. Думай про вход, гребок и повороты. В Горьком бассейн на пятьдесят метров, как в Кузнецке, один поворот, а не три. Прокрути в голове свой поворот, сделай его ровно, десять раз. Это и будет твой отдых.

Я лежал на койке час, прокручивая поворот, делая то самое, что завалил год назад в Кузнецке под нагрузкой, потеряв полсекунды. То есть делая то, что весь сезон ставил с Бородиным в большой воде.

Группировка за полметра до стенки, переворот через голову, стопы на кафель, толчок, выход стрелкой на два гребка под водой. Раз за разом, мысленно, как Харченко учил прокручивать выстрел перед серией.

Вскоре пришел Никитин и позвал меня на плавание.

Бассейн «Торпедо» был тот же, что и год назад. Пятьдесят метров, шесть дорожек, разметка пробковыми поплавками, электронное табло на торцевой стене с зелеными цифрами.

Кафель, хлорка, эхо под высоким потолком, влажный теплый воздух. Большая вода, на которой год назад я взял у Голубева полторы секунды на повороте, а Терентьеву отдал семь десятых на тяге.

Сто метров вольным стилем. Заплывы шли по составам, и нас троих, меня, Терентьева и Голубева снова свели в один заплыв, по высокому посеву после фехтования. По жребию я попал на третью дорожку, Терентьев на четвертую, рядом Голубев на вторую.

Я знал расклад в воде заранее, по опыту прошлого года. Терентьев сильнейший из нас троих в плавании, он крупнее, тяга мощнее, работает длинным гребком, год назад он выиграл у меня семь десятых секунд.

Голубев слабее в воде нас обоих. Моя сила техника и поворот, которым я добираю то, что недобираю физически.

После фехтования у меня был большой запас по очкам, я много отыграл по таблице. Никитин сказал коротко, пока я разминал плечи у стартовой тумбы:

— Терентьев в воде тебя обойдет, это его вид. Не лезь с ним в гонку на тяге, не выиграешь, только дыхалку собьешь перед остальными видами. Держись за ним, в его волне, как год назад, экономь силы. На повороте возьми свое, он у тебя чище. Отдай ему секунды, но не больше прошлогодних семи десятых. Голубева в воде обходи спокойно, он слабее. Твоя задача в плавании не выиграть вид, а не растерять фехтовальный запас. Удержать накопленное преимущество.

— Понял.

Я взошел на тумбу.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.