Военный совет продолжился.

Вся эта их провокация, или волеизъявление — тут с какой стороны посмотреть, не заставили меня отступить от намеченных целей. Смоленск отбит, остался за Русью, за царством Московским, как звали его наши западные… Язык не поворачивался назвать их партнерами, но видимо нужно привыкать. Сапега же действительно партнер. Мы нашли точки соприкосновения интересов.

Ну а теперь нужно налаживать иные геополитические дела. Север, им займусь сам, а остальное, делегировать.

— Царь значит! — Проговорил громко. Про себя добавил титул исполняющий обязанности царя. — Раз так, то скажу что думаю. И волю свою скажу. — Поднялся, навис над собравшимися. — А воля моя проста. Желаю, чтобы царство русское, Русь, Россия жила в благости и царство божие на земле строила.

Все собравшиеся кивали. Пока не понимали они, что очень большие перемены грядут.

— А как? Есть у меня мысли. И вам, собратья мои! Выскажу их. — Обвел взглядом и начал. — Врагов у нас внешних много. С юга татары и турки, с севера шведы, с запада ляхи. Еще иезуиты со своим уставом к нам лезут. Но с ними вроде разобрались мы.

Весь собравшийся офицерский корпус слушал и внимал.

— С западом мы более менее разобрались. Великое Княжество Литовское на Польшу направили. Они какое-то время будут заняты враждой и нам их придется поддерживать.

— Это как? — Тренко не понял моей идеи. — Они же враги господарь.

Все же полководцем он был толковым, снабженцем, управленцем, но вот в политике не очень-то разбирался.

— Сапега один не справится. А нам надо. Очень надо, чтобы они грызлись, как мы в годы Смуты. Они на нашей земле воевали, а мы на их будем. — Осмотрел настороженные лица собравшихся. Идея далеко не всем была понятна и нравилась. — У нас есть наемники. Война заканчивается, чего с ними делать? Думаю. Нужен толковый командир, чтобы их возглавить. Только такой, что и в военном деле умен и в политике соображает.

Трубецкой кашлянул.

— Да, князь, думал я тебя слать. Но есть еще одна задача, еще более важная, чем ляхов друг с другом стравливать. Поэтому, пока не знаю, кого на такое важное дело ставить. А тебе… Ты же Северскую землю знаешь хорошо, князь. Оттуда людей при тебе много. — Он кивнул, смотрел задумчиво. — Вот думаю так. Тебя в Северскую землю слать, порядок там наводить. — Кашлянул. — Это даже хорошо, что письмо вы одно подпишите все, с мыслями к Земскому Собору, потому что промедление против нас играет, братья.

Перевел дыхание, продолжил.

— Осень скоро.

— Да господарь, год к концу идет. — Кивнул Трубецкой. — Но ты мне точно скажи, что делать — то?

— Делать? Да все как обычно. Осенью татарин на нас не полезет. Но, уверен. Джанибек Герай по весне пойдет на нас всей ордой. Сил он в этом году потерял мало, а полона не взял никакого. — Я припомнил всю нашу ситуацию, которая развернулась под Воронежем. По факту, татарские силы были сохранены и время ими потеряно не было. Он укрепится и ударит. Это к гадалке не ходи. — Я письмо в Москву уже писал. Сейчас Артемий Шеншин и верные нам люди отправятся в посольство в Крым, чтобы попытаться замириться. Но… — Мотнул я головой. — Не верю, что получится.

— Шеншин? Это тот хромой, господарь? Он же… — Подал голос Тренко.

— Он скользкий, хитрый и его не очень жалко. А жить он хочет, уж поверь мне, очень и очень. Сделает все, чтобы вернуться в приказ и былые возможности вернуть. Славно уж будет с Джанибеком договариваться. А не выйдет. — Я хмыкнул. — Так мы готовы к такому будем.

— К походу крымскому мне, стало быть, готовить северщину, государь, так?

— Да. Людей на зиму по поместьям распустить, оставить костяк. Осмотреть засечные черты. Что там у нас.

Трубецкой вздохнул.

— Все плохо там. Господарь. За зиму… За зиму мы никак не поспеем. Да и силы… Силы мало.

— Так я тебя не одного шлю. — Я криво улыбнулся. — Дальше. Иван Мартынович Заруцкий.

Казак встал, поклонился.

— Ты человек толковый, с казаками дело хорошо знающий. Говорили мы с тобой и договор наш крепок. Выдам я за тебя Марину Мнишек!

На его лице заиграла довольная улыбка, а люди переглядываться стали, смотреть с удивлением на атамана.

— Собратья. Чтобы с этой якобы женой якобы Деметриуса закрыть вопрос, браком сочтутся они в Москве. Марина откажется от всех претензий на Русский престол. Она уже готовится к свадьбе и грехи замаливает под чутким наставничеством патриарха Гермогена.

Видно было по лицам собравшихся, что они не думали о таком. Удивлены сильно.

— Вернешься, Иван Мартынович, людей своих возьмешь и всех этих… Запорожцев к нам перешедших, и по осени на Сечь. Там людей подготовишь. С тобой тысяча шведов пойдет, инструкторами и боевой силой. Они наемники толковые, но на север им идти никак нельзя. Пока до Москвы и обратно, они и твоих людей и людей гетмана Кошки подучат.

— Какая задача, государь мой?

— Задача, Иван Мартынович, не простая. Подготовить Сечь к войне и с ляхами и с татарвой. Кто знает, что на Сечи будет. Уверен, магнаты польские денег на Сечь занесут и направят казачков против Сапеги. А нам надо, чтобы Сапега воевал долго, как можно дольше. И ослабил всю Речь Посполитую до крайности, чтобы весь народ оттуда к нам, на Русь потек. У нас земли много, а рук рабочих мало. Притекут, поселим. Лет за пятьдесят обрусеют. — Я улыбнулся.

— А татары что? — Лицо Заруцкого было полно энтузиазма. — Может, господарь, мы по ним сами ударим. Ляхам до нас дела не будет. Придут со своими деньгами люди от них, а мы уже на Крым идем.

— Толково. Но тут уверен, тебе в ситуации изнутри разобраться надо будет. Как придешь туда, так и решишь.

— Все сделаю. — Он поклонился.

— Андрей Васильевич Голицын! — Продолжал я. — Ты человек толковый, людей под Можайском для ратного дела собирал, тренировал.

Князь поднялся, кивнул.

— Пойдешь с ними на засечную черту. К Воронежу, Дону, Липецку, Курску и прочим городам. К Полю.

— Господарь… — Он пожал плечами. — Слово твое закон, но я тех земель не знаю. И…

— Не один пойдешь. Люди польных городов, костяк нашего войска, самые бывалые, доверенные и проверенные. Понимаю, все по домам хотят вернуться. Но их я отдать и отправить не могу пока. Всех. Тренко Чернов, воевода мой верный, ты пойдешь всем югом руководить. Ты с татарами не один год бился. Тебе ли не знать, как оборону крепить, что усилить. Где дозоры ставить.

Он вздохнул, покачал головой.

— Господарь, я… Как я… Я же не…

— Думаю женить тебя надо на княжне какой. И будешь ты князем. Земли южные, все что дальше Рязани кто-то прикрывать должен. Московский люд к этому делу не привычен. Татар бить на своей земле, в лесах, да. А вот у границы с Полем, кроме тебя вряд ли кто лучше справится. — Проговорил, видел что бояре да князья как-то недовольно переглядываются, добавил. — То слово мое. И еще про устройство жизни нашей слова будут. И много. Нельзя нам больше совсем уж как встарь жить. Традиции хорошо, но Смута показала, что многое изменить придется. Раз вы меня царем видеть хотите, либо сейчас говорите против, либо… Либо молчите.

— Как же, господарь?.. — Подал голос Трубецкой. — Как же не по старине? Он поднялся, взглянул на меня. Книги местнические как заменить? Как нам понимать, кто перед кем кланяться должен? Кто перед кем сидеть? Неразбериха будет… господарь. Новая Смута. — Он поклонился. — Я тебе, господарь, за тебя жизнь отдать готов. Но боюсь я, что… А как иначе — то?

— Иначе? — Я посмотрел ему в глаза. — По делам. В Смуту все… — Я перекрестился. — Все рода имена свои запятнали. Кто прав? Кто виноват? Мы что еще лет десять разбираться будем? Убивать друг друга?

— А как иначе, государь? — Подал голос Воротынский Иван Михайлович.

— Иначе. Мыслю так. Заслуги предков, дело важное. И в светских делах, на приемах, при свадьбах, каждый из бояр, князей и так знает кто ему ровня, а кто… — Как мне не хотелось говорить это, но от старых традиций просто так отказываться нельзя. — А кто ниже все же будет. Ну а на службе и на войне и в деле управления, важнее всего что? Умение управлять важнее. Смута это явно показала. — Я поднял руку, потому что был уверен, что сейчас поднимутся гневные выкрики и непонимание. — Собратья. Не говорю я что из холопа можно сразу князя сделать. Нет. Но, если человек с оружием в руках землю нашу общую, русскую защищает, почему ему уважения не оказать? Предки? Предки наши славные. Но мы же не только ради них живем и не только во славу их, но и ради потомков, ради детей наших, внуков. Чтобы каждый русский человек единой историей, единой верой и единой землей нашей гордился.

— Мудрено. — Процедил Трубецкой.

— Табель будет. В нем и в зависимости от прошлого, но по большей части от настоящего, будут вписаны все. И служба в управлении будет приравнена к воинской. Негоже чтобы земля пустовала. Помещик он на то и помещик, чтобы на земле управлять. Но про это… про это отдельно я вам говорить хотел, собратья.

Повисла тишина.

— Собратья. Вы поймите. — Заговорил более грозно и уверенно, давил авторитетом. — Нельзя жить так же, как до Смуты. Врагов много, раздавят нас. Многое поменять нужно. И принцип служения. Потому что нужны нам полки нового строя. И людей грамоте учить, мануфактуры железодельные и прочие строить, при храмах лекарей и учителей в города, а потом еще и в села, отправлять будем. Академию в Москве заложим. Болеть люди будут меньше, работать больше.

В шатре повисла тишина. Все вздыхали, переглядывались. Казак на князя, князь на казака поглядывали с недоверием.

— Дозволь слово сказать. — Трубецкой поднялся, смотрел на меня тяжелым, усталым взглядом. — Государь.

— Говори, князь. Не тяни.

Он вздохнул, поклонился мне, повернулся ко всем остальным собравшимся, настороженным воеводам моим.

— Собратья. Скажу за себя и вопрос задам. Потом. — Он вздохнул, тяжело ему давались эти слова. — Я князь, боярин и род мой в думе боярской сидел и при дворе вес имел и в царстве московском мы… Мы люди не последние.

Припоминал я, что по известной мне истории именно Трубецкой, Ляпунов и Заруцкий смогли собрать первое ополчение. Да, оно трещало по швам, но в книгах того времени, в истории описывалось, что на пике их было порядка ста тысяч человек. Скорее всего это число преувеличено, скорее всего большая доля приходилась на посошную рать, потому что цель была взятие Москвы. А там укрепления, а это земляные работы, валы, контрвалы, подрывы. Простые работяги всегда нужны и важны.

Князь тем временем продолжил.

— Собратья, войско русское. Стою я перед вами рядом с тем… С тем, кого недавно мы все своей волей царем нашим назвали. Игорь Васильевич, человек, который… который собрал нас всех. Из малых отрядов, начиная с польных городов начал и где мы сейчас? В Смоленске. Ляха побили. Видано ли? Войско Жолкевского в земле сырой. Король Жигмонт в плену. Делагарди… — Он перевел дыхание. — Якоб Понтус Делагарди, один из лучших полководцев Европы. Человек известный. В плену. И Смута… Смута на убыль идет. Север еще там что-то задумал, но… Это все… Все мелочи по сравнению с тем, что было прошлой осенью. Собратья. Разве не прав я? Разве не так все? Кто слово иное скажет.

Все кивали, а я смотрел на князя и думал, к чему он клонит. Слишком уж большая преамбула была.

— Собратья! Мы вошли в Москву. Мы спасли ее от пожара. И кто был тогда во главе? И сколько всего с войском малым, еще в Поле происходило? Я видел… Я видел, как в Туле стрелец икону нашел. Просто в земле, во рву узрел и выкопал. Не просто так, а в тот день, когда Игорь Васильевич в город вошел.

Вдохнул, выдохнул.

— Собратья. Мы Игоря Васильевича на царство сами желали. А теперь что?

Собравшиеся опускали глаза.

— Неужто не думали, не понимали? Что мы. Мы мыслили, что все так же будет? А как? Смута опять? Опять каждый на себя будет тянуть? Горько. Собратья. Горько мне признавать такое. Но… — Он вздохнул, дернул головой. — Но коли избрали мы над собой царя такого, то… — Я видел, как его слегка потряхивает, как пот проступил на лбу у Трубецкого. Тяжело, невероятно тяжело давались ему эти слова. — То скажите мне. А разве не плечом к плечу мы и казаки стояли? И мы их в бою выручали и они нас. Тренко Чернов. — Князь уставился на моего воеводу. — Может и человек с Поля. Сын боярский, рода малого. Но конницей правил нашей так, что Жолкевского разбить удалось.

— Спасибо, князь, за слова. — Поднялся, поклонился ему Тренко. — Но я…

— Ты, хоть и непривычно говорить такое. Но ты достойный воевода. И я… — Он перекрестился, поднял взгляд наверх, к потолку шатра. — И я, смири господь сердце мое и гордыню мою, готов служить под его началом, если то слово государя нашего. А там… Там поглядим… Коли по заслугам, собратья. Коли по делам. Мы же все тут знаем кто и что делал и кто и что может. — Он вновь перекрестился. — Жаль, Прокопий Петрович не дожил. Я бы его сейчас обнял и братом… Ей богу братом своим нареченным назвал бы.

Все затихли. Я хоть и ждал какого-то подвоха, пока что был очень доволен сказанным князем.

— А теперь вопрос, собратья. Если мы о царствовании сговаривались, то что? Кто слово свое забрать хочет? Кто Смуту хочет на Русь вернуть?

Уважаемые читатели, спасибо за то, что погрузились в мой цикл!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк, ведь это очень важно для меня! И сильно мотивирует!

Конечно — добавляйте новую книгу в библиотеку.

Так же буду благодарен если оставите комментарий под этим или первым томом серии — https://author.today/work/464355

Цикл постепенно развивается, идей еще много, как и врагов. Игоря ждет углубление в решение проблем как внутренней, так и внешней политики. Первые решения направленные на модернизацию государственного управления и конечно! Поход на север!

Все молчали. Глаза опускали.

— Спасибо, Дмитрий Тимофеевич. Так что скажете, собратья? Будем Русь в лучшую сторону менять? Если нет, я… — Пожал плечами. — Я за царство не держусь. На севере завершу, потом… Потом мало ли дел. Шведы, Сапега, татары и турки. Ватикан. В Персию послом могу ехать.

Я неплохо говорил на фарси. Конечно, тот язык который я знал, был далек от языка семнадцатого века. Все же культура и обычаи, меньшее количество заимствованных слов. Это французский не очень-то пострадал за века. На нем говорили многие, многое из него брали, а в него вливалось меньше. А вот с персами могло быть сложнее. Но если надо, трон мне не нужен, мне сильная Россия важна.

— Господарь… Государь… Да ты… Да мы… Не покинь нас государь… прости нерадивых… прости глупых. Мы же в… Погрязли мы в корысти… В зависти. Прости гордыню нашу. — Начали говорить люди наперечет.

— Тихо. — Махнул рукой. — Я свое слово сказал. Не люб буду, собирайте Земский Собор, выбирайте нового. Уйду. Буду воевать или дело делать любое, стране потребное. Хоть где. Надо, в Сибирь поеду. А раз согласны, то слушайте.

Офицерский корпус мой был приструнен. Я кивнул Трубецкому.

— Спасибо тебе за слова мудрые, князь.

Он сел, уставился в стол, проговорил тихо. Так, чтобы только я один слышал.

— Надеюсь я, мечтаю, верю… Не подведи нас всех. Смирю гордыню. — Мотнул головой. — Ох не легко.

— Получается. Задачи по югу поставлены! — Проговорил я громко. — На север я сам с частью войска пойду. А центр здесь. У Смоленска гарнизон останется, сил будет набираться. Уверен. Уверен до весны не полезет никто. Что касается внутренних перемен, то кое что готовлю уже. На Земском Соборе скажу слово свое. Хотя… — Я криво улыбнулся. — Уже и так сказано многое. То, как вижу я путь Руси матушки, земли нашей великой.

Встал, перекрестился.

Дальше военный совет пошел больше про обсуждение того, кому, куда и какими силами выдвигаться. Что ждать весной. Стоит ли возвращать часть войск в Москву или лучше распихать все по границам. Общая идея — то изначально была в том, что из Москвы войско максимально быстро может выдвинуться и на запад на ляхов, и на север на шведа, и на юг против татар и турок. А вот с одного фронта на другой — дело сложное. Перебрасывать долго.

Говорили до позднего вечера, даже до ночи. Раздавал я указания, отправлял воевод, бояр и князей по важным точкам необъятной земли нашей. Писались письма, подорожные грамоты, назначения. Получалось что я, назначенный царем, из военного лагеря начинал руководить не только войском, но уже и всем государством. До этого в основном вся политика сводилась к латанию дыр. Даже Григорий, оставленный в Москве, занимался преимущественно этим. Больше готовил, чем проводил реформы. Так сказать, стелил соломку для будущих перемен.

А теперь начало все понемногу меняться.

По итогам решили что частью сил иду я на север. Польные люди с приграничных городов, ставшие костяком моей армии. Рейтары и бронная конница состояла преимущественно из них. Давыдов Никифор над этими людьми главным был. Чершенского и его казаков тоже с собой брал. Люди надежные. Часть из них тоже уже аркебузами обзавелась, и не только как легкая конница с луками воевать научилась, но и как драгуны, ездящая на конях пехота, и как рейтары, и даже сотня доспешных появилась. Трофеями — то богаты были в походе.

Еще брал наемников под началом Вильяма ван Вирса. Зачем? Они все равно жалованье получали и смысла оставлять их здесь не было никакого. Сапеге вряд ли понадобится помощь прямо вот завтра. Да и денег у него нет. А как будут, так с моей подачи перенаймутся люди. Я рассматривал как раз такой вариант. Чершенский также отправится воевать за Сапегу. Его казаки к ратному делу привычные, поместий у них на Дону особо — то нет никаких. Вольница. Они здесь себя лучше чувствуют, чем там.

Нижегородцы, оставшиеся с Алябьевым, также пойдут на север. Ну и часть рязанской конницы, самые хорошо снаряженные пехоты. По тому же принципу. И московские силы, также частью.

Прилично сил я отправлял обратно в столицу, чтобы там они стали резервом. Нужно было усиливать южные границы. А по факту решения проблемы с севером, может и северные. Пока не ясно что там творится и насколько все плохо.

Разошелся народ уже в районе полуночи, усталый, настороженный, переговаривающийся. Ведь я не только раздавал приказы. Мы говорили о снабжении, о крепостях. Многое всплыло и поднялось. Смута не пощадила ни один из регионов России и везде нужно было что-то делать. Стройка, сбор урожая, подготовка посевных на следующий год. А еще, что очень важно, так это очистка территории от разбойничьих банд, залетных казачков, ляхов и всякой местной сволочи, решившей что без власти можно творить все что угодно.

Очищаться Русь будет еще не один месяц. Некоторые, уверен, просто так оружие не уберут, будут биться за свою дикую вольницу.

А меня беспокоило то, что июль шел к концу. Да, все дела и с Воронежем и с путем до Москвы, да и в самой столице, а потом и здесь под Смоленском я сделал довольно быстро. По мнению людей этого времени, стремительно и почти что на грани колдовской или божией помощи. Только вот север меня беспокоил.

Логистика хуже, дороги хуже, холодать начнет раньше.

Нужно до первого снега завершить все военные действия. Зимой гонять по лесам Лисовского и его приспешников — последнее дело. Если даже не убить этого упыря, то хотя бы выдворить, выдавить его и его головорезов и душегубов за границу. Пускай Сапега с ним там дело имеет. И засесть по поместьям до весны.

А там посмотрим. Может Герай все же застрянет в Крыму в своих политических играх и даст нам год. Не верил я в это, но все же надежда умирает последней.

Забрался в палатку, стащил сапоги, завалился спать.

Перед тем как отключиться, обдумал сколько еще простоять мне здесь под Смоленском. Выходило дня три минимум. Дел было слишком много. Лучше даже пять. Но, утро вечера мудренее, и организм мой довольно быстро провалился в здоровый крепкий сон.

Утро началось рутинно.

С головой погряз в тысячу и одно дело.

С утра к шатру прибыли капитаны наемников. Их я, кроме Вильяма ван Вирса, на совет не приглашал. Им распоряжения нужно было выдать отдельно. И знал я что не обрадуются они. Поэтому разговор наметил на свежую голову.

Вроде бы нужно было ехать в Смоленск в дом воеводы, но как-то усложняло это коммуникацию. Вчера да, вчера я работал там, и это было обосновано, а сейчас разделаться с делами в войске нужно. Понять что там казаки, что наемники, и гонять всех в город казалось плохой идеей. Там местные изможденные жители, им отдых нужен, а не скачки каких-то отрядов туда-сюда. Да и восстановительные работы понемногу уже начинаются. Посошная рать, что пришла со мной под началом Филко, сейчас тут поработает, и только дней через десять двинется частично на юг.

Засечная черта требовала большого числа рабочих рук. Люди собраны, мобилизованы. Если я их сейчас распущу по домам, то далеко не все к страде успеют. Тех, кто живет здесь рядом и сможет за пару недель добраться до дома, есть смысл отпустить. А остальных лучше уж на обеспечении военном оставить и направить укреплять южные рубежи.

Об этом тоже вчера на военном совете разговор шел, куда без экономики и снабжения.

Если так подумать, то все что больше действий малой банды до ста человек, упирается в экономику, ресурсы, логистику. Бойцы голодные в бой не пойдут. Еда нужна и людям, и коням. Да, у нас в основном лошади ногайские неприхотливые, но даже им нужен отдых и фураж. На подножном корме далеко не уедешь. А это все подвоз, организация, сбор с местного населения.

Сидел в большом шатре, где вчера происходили все эти чудные переломные политические события, выслушивал донесения вестовых.

Первым, как и должен был, явился голландец.

— Здравствуй, инфант. — Проговорил он на французском, улыбнулся. — Или теперь нужно говорить… Кесарь? Василевс?

Он прилично так исказил слово царь, а уж василевсом меня кликать было совсем чудно. Но по факту как раз далеко от истины — то не отошел. Мы тянули свою ветвь правления от византийских императоров василевсов. И царь, искаженное от кесарь, цезарь. Которое в свою очередь очень сильно за долгие лета истории исказилось в своей смысловой логике.

Хотелось ответить ему русской пословицей — «хоть горшком назови, только в печку не ставь». Но вряд ли бы он понял эту фразу вольно интерпретированную мной на его язык.

— Инфант, самое то. Я еще на трон не помазан. Да и то… — Усмехнулся. — Войско самоуправством занялось. Земский Собор будет, там поглядим.

— Аскетичен ты и не требователен, инфант. — Он склонил голову. — Я таких… Таких как ты не видел среди правителей Европы. Но… Это вызывает больше уважения.

— Давай к делу. Полковник. Что твои люди, что наемники?

— Вольные роты работать готовы. Главное, чтобы платили. Они привыкли кровь проливать за серебро. Ты, уважаемый ими человек. Слово свое держишь. Делагарди и их самих побил. В бой одних не отправлял. Ничем себя не запятнал… — Он поклонился по-нашему, а не на свой манер. — Прости, господарь, за слова такие. Скажешь, пойдут. Со шведом воевать… Тут не знаю. Прямо точно ручаться не готов, но, если мое мнение нужно. Платишь, будут бить хоть самого дьявола.

— Ты про пехоту же? Ты над ними поставлен. А что французы?

— Пьера Делавиля я хочу с его тысячей отправить на юг. На год. В Елец.

— Ох, инфант. Земля твоя велика. — Он пожал плечами. — Но они наемники, они не стража твоих границ.

— Думаешь не пойдут?

— Думаю захотят денег больше.

— Есть у меня мыслишка одна. Интересная. — Улыбнулся я ему.

— А что шведы?

— Ох, с этими все сложно. Они же не совсем наемники. Они… Они тут волю своего короля выполняют. А все, что касалось воли, закончилось. Речь Посполитая отступилась. Ты с Сапегой замирился. Уверен… Уверен, потребуют они отпустить их домой. Раз ты на север идешь. Сам.

— Ясно. — Мысль тоже в целом ожидаемая была. На поверхности лежала.

Мы поговорили еще. Начали обсуждать вопрос изъятия из строевых частей людей для налаживания обучения. Как раз в этот момент Франсуа де Рекмонт явился. И втроем мы говорили о плане создания в Москве военной академии. Мой француз со дня надень должен был отбыть туда для начала работ.

Но договорить и довести обсуждение до конца нам не дали. В шатер, делая реверансы, вошли предводители шведских частей — Горн и Сомме, а за ними, чуть сторонясь, следовал Пьер Делавиль.

— Здравствуй… Инфант. — Проговорил каждый из них на свой манер и с разными акцентами. Но французский сегодня был в этом шатре как основной разговорный. Все мы вместе в той или иной мере знали только его.

Предводители иноземных сил расселись, и я взял слово.

— Здравия вам, полковники иноземные. Слово у меня к вам. Для начала ко всем. Вместе. Единое. — Начал изучать их, смотреть на реакцию. Мне было нужно убедить их делать то, что мне нужно и не допустить даже мысли о неповиновении. Конечно, дело сложное, ведь задумал я их растащить отрядами по земле. Но надо пробовать.

Собрался.

— Бойцам вашим и младшим офицерам, предложить хочу учить мое воинство. Кто желает, в Москву с мэтром Франсуа. — Я кивнул своему главному армейскому учителю. — Будем там войско по новому образцу создавать. Турки на юге, ляхи на западе. Угроз много.

Видел, что шведы переглядываются. Ведь их королевство тоже граничит с Русью и создавая новое войско, обучая людей глубокому познанию современного искусства, они вредили королю Карлу и своей державе, своей Родине.

Ну а я продолжал.

— Вы меня знаете. Плачу исправно. Всем желающим думаю жалование положить, а еще землю предложить. Людей у нас нынче много погибло. Смута… Проклятая Смута. Земли без людей остались. Кто желает осесть, обрусеть… — Улыбнулся. — Женщины наши красы невиданной. Замуж взять, детей нарожать, корни глубоко пустить. Это раз, это для всех, кто опытен и желает не воевать, а своими навыками делиться. Таким к Франсуа и в Москву.

Полковники молчали. Понятно было, что в той или иной мере они как-то донесут эти сведения до своих подчиненных. Но особого энтузиазма в их глазах я не видел.

— Далее. Пьер Делавиль. Мы с тобой, виконт, знакомы не так давно. Но думаю ты успел обо мне узнать многое от своих собратьев, что вел Луи де Роуэн, и от почтенного человека, мастера меча и моего учителя воинского дела, Франсуа де Рекмонта.

— Так есть. — Ответил француз, склонив голову. Но чувствовалось в нем приличное напряжение.

— Есть у меня к тебе предложение, Пьер. Думаю не от хорошей жизни все вы наемниками стали и сюда, так далеко от своей Родины двинулись. Дел ваших я не знаю. То дела не мои, а ваши. Но слышал гугенотов у вас не жалуют, режут. Да и в целом противостояния между домами благородных господ велики. Поэтому хочу предложить тебе и людям твоим осесть на моей земле.

Лицо его вытянулось от удивления, а я продолжал:

— Да, тут непривычно, холодно для вас. Но на юге, там откуда я привел свои самые крепкие и верные сотни, земля черна и дает хороший урожай. И там погода теплее и зимы легче.

Франсуа проворчал что-то, но кивнул в ответ, добавил.

— Привыкнуть можно, Пьер. Я… Я привык и остаюсь здесь. Жениться хочу.

Полковник посмотрел на него, потом на меня.

— И… И что ты… Что предлагаешь?

— Землю. У нас царь, коим войско очень жаждет меня выбрать, их раздает в пользование. Помещает людей на землю. Вот я бы тебя и тысячу твою поместил бы на юг и вы там службу ратную несли.

Он кашлянул.

— Это… Это очень щедрое предложение, но… Мы наемники, а не твое воинство. Все же.

— Поэтому я не прошу ответа сейчас. Я вас отправлю туда с воеводой Тренко Черновым и его людьми. Порядок там навести надо. Разбойников побить, банды погонять. Дело не сложное. Жалование платить буду. А через год тогда и спрошу.

— Вряд ли многие захотят остаться. — Помотал он головой. — Мы иной веры, иной культуры. Да… — Голос его стал грустен. — Некоторым из нас нет пути домой. Или… Или он очень сильно затруднен. Но таких не большинство.

— Я просто предлагаю вариант. — Улыбнулся я. — Запасной вариант, это война за Сапегу. Думаю из твоего полка и полка Луи де Роуэна, что ушел на север к Великим Лукам, к следующей осени наберется несколько сот человек которые захотят остаться. А остальные… Остальные вполне смогут влиться в воинство Сапеги. Работы в Речи Посполитой, уверен, будет много.

Француз склонил голову. Вроде бы такой расклад его устраивал.

Ну а я перевел взгляд, уставился на шведов. Вздохнул.

— Ну что, господа, с вами все несколько сложнее.

— Отчего же, инфант? — Процедил Горн. Глаза его были сужены. Готов был вступить со мной в спор. — Мы солдаты короля Карла. Мы… Мы не совсем наемники. Мы выполнили условия нашего здесь пребывания и… просим отправить нас назад на север.

Слово «просим» он специально выделил. Видимо подразумевал, что это не столько просьба, сколько требование.

— Горн, думаю Кристер Сомме рассказал тебе о наших, кхм… Наших своеобразных взаимоотношениях, плене Делагарди и прочих делах. — Я смотрел в глаза Эверту, понимал, что после Делагарди он во всем корпусе наемников, что пришли на русскую землю, человек второй. И сломив его, я переломил бы все их всех. — Да и мы с тобой говорили. Так вот. Просто так взять и отпустить всех вас невозможно.

Швед уперся руками в стол, поднялся. Насупился, буравил меня взглядом.

— Мы были наняты вашим царем. Мой король и…

— Есть проблема. — Я тоже поднялся. — Того царя больше нет. И это многое меняет.

— У нас. Был. Договор. — Отчеканил он. — Мы выполнили свою его часть.

— Вы получили за это справедливую оплату. И… — Я перевел взгляд на Кристера. — С вашим войском не случилось того, что могло бы случиться. Предатель был в ваших рядах, он пытался убить меня. Вы воевали против моих людей. Горн. Это все усложняет.

— Мы заслужили свободу! — Выпалил он зло.

— Не кипятись, у меня есть что тебе предложить.

— Мы идем домой. — Процедил он зло. — Таков был уговор.

Вышел второй том книги о патризанах времен ВОВ! На первый действует скидка:

https://author.today/reader/593798/5675165

Я очнулся в мае 1942-го. Теперь это моя война. И я сделаю всё, чтобы спасти тех, кого не спасли. А может и больше.

Обстановка накалилась. Горн явно не хотел уступать.

— Буду откровенен, Эверт Горн. Просто так отпустить твоих людей я не могу. — Сказал спокойно, ждал его реакции.

Глаза шведа сощурились. Лицо перекосило.

— Ты нарушаешь слово.

— Не я его тебе давал. Я уже пояснял Кристеру, скажу и тебе. Первое. Твой король Карл вступил в игру. Он хотел ослабить ляхов за наш счет. Череда сомнительных людей на троне не давала ему никаких гарантий. Ни Деметриус ни Шуйский, ни даже Годунов, что был до них двоих, не могли гарантировать выполнения своих обязательств, потому что… потому что могли проиграть.

— А ты? — Выпалил Горн. — Что ты? Ты тоже… Узурпатор.

Слово не было обидным. В целом, с точки зрения логики века двадцатого, я и был узурпатором. Собрал силы, принудил Москву к передаче мне власти, если задуматься. Только вот есть один важный фактор — я царствовать не хотел, не собирался и это знал каждый в моем войске. Каждый, даже в посошной рати. Все до единого. И так же все думали, что это причуда Игоря Васильевича Данилова-Рюриковича.

— Я… — Усмехнулся, смотря ему в глаза. — Пока тот, за кем идет войско. Пока, потому что в Москве собирается Земский Собор. Видит бог. Я не хочу быть царем. Царь, это сидение в столице на троне. А я… Как ты мог заметить, Горн. — Рука моя инстинктивно легла на рукоять верной сабли. — Я по натуре своей воин. Как у вас говорят, солдат.

— Но подписи и договоренности… — Он попытался выкрутиться.

— Дослушай. — Резко перебил я. — А потом подумай, прежде чем говорить. Твой король влез в мою страну и попытался играть в политику, дергая за ниточки. И… Как это бывает, поставил не на тех. Он мог выиграть. Мог проиграть. Сейчас… В отличии от Речи Посполитой, Швеция не мой враг. Твой король, если мы договоримся, вряд ли потеряет что-то. Но… Но и не приобретет. Хотя… — Я усмехнулся. — Тут как посмотреть. Ведь Швеция готовится к большой войне. К войне за веру. И опыт твоих людей, полученный здесь у нас, будет очень важен и ценен на полях сражений иной войны. Так?

Горн буравил меня взглядом и ничего не отвечал.

— Но твой король решив играть не сдался, когда понял что его карта бита. На севере не спокойно. Там творится что-то непонятное. Возможно. Только возможно, заметь, я не утверждаю этого. Твой король затеял там войну, подкупил Новгород и Псков. Местных магнатов, бояр, князей, да мало ли кого.

— Это… Это…

— Это вполне возможно, Эверт Горн. И я должен разобраться. — Я поднял руку, останавливая попытки его вставить слова поперк моих. — Я договорю. Мне нужно прийти туда, увидеть все своими глазами, задавить тех, кто встал против Руси, против единой, неделимой, великой, святой Руси. Той, за которую стою я. А дальше я пойму враг ли мне твой король, или его люди, или те, кто в Швеции решил играть свою игру в обход королевской воли… или это происки шляхты, или просто местный бунт. — Хотя в последнем я сильно сомневался. У истощенной Смутой русской земли ресурсы были крайне ограничены. — Поэтому я не могу послать твоих людей на север. Возможно мы станем врагами. И мне это не нужно. Поверь… Я не хочу убивать вас. Вас всех.

— Что?.. — Он пошел пятнами, злость переполняла этого человека.

— Я уже говорил Якобу Понтусу Делагарди, что могу отдать приказ и всех его людей, всех шведов перебьют. Но, видит бог, я не хочу этого. — Смотрел на него пристально. — Какие еще варианты.

До слуха моего донесся скрип зубов. Кулаки Горна сжались. Но тут мне на помощь, на удивление, пришел Кристер Сомме. Он поднялся, положил руку на плечо своему руководителю. Произнес что-то на шведском. Я не понял краткий смысл и это вызвало недовольство. Но Сомме почти сразу перешел на французский.

— Брат. Игорь Васильевич говорит жесткие слова. Но он человек чести. Я говорил тебе, что среди нас был… Был иезуит. И Игорь мог отдать приказ убить нас всех. И… И он был бы в своем праве. Я скрестил с ним клинки и… Он человек чести. Послушай. Брат. — Я видел что злость Эверта не отступает, но он молчал, не смотрел даже на говорившего, но все же не перебивал, не отбрасывал руку. — Встань на его место. Брат. Если король воюет с ним, как он может отпустить нас.

— Тогда что? Мы пленники? — Процедил Эверт Горн. — Кто мы для тебя?

— Вы наемники. — Ответил холодно. — Я плачу вам деньги, кормлю, а вы выполняете то, что приказывают.

— Мы не будем убивать своих. Мы…

— Этого не нужно. Я же говорю, мне не понятно что происходит на севере. Мне нужно время чтобы разобраться. А вы, вы идя на север можете взбунтоваться. Здесь. — Я усмехнулся. — Это бессмысленно. Вы не пройдете домой. Даже если вы захватите какой-то городок, вас ждет голодная смерть.

— Что. Ты. Предлагаешь?

— Вариант первый. Если вам очень хочется вернуться домой. Я могу вас отпустить, но…

— Но?

— Вы сдадите все оружие и порох. Все военное снаряжение и тогда… Хотя вы сами по себе опытные воины… Но в знак уважения к тому, что вы сделали, я отпущу вас сейчас.

— Нет… — Процедил Горн. — Нет, дьявол! Мы солдаты! Мы не… Не свиньи и не землепашцы.

— Тогда второй вариант. В солдаты. Вы наемники и делаете то, что нужно. Год.

— Год? — Он выдал злую, явно ругательную фразу на шведском. — Год это… Это слишком много.

— Мне нужно время, чтобы понять что происходит на севере. Заключить договор с твоим королем. Если удастся это сделать раньше, то твою судьбу будет решать наш с ним договор. Надеюсь… Надеюсь это случится до снега. Но я не могу этого обещать.

— Что мы должны делать этот год, инфант? — В диалог вновь вступил Кристер. Оказалось, что все произошедшее с ним еще в подмосковье в Филях, сыграло приличную роль в наших взаимоотношениях.

— Учить моих людей и стоять на южных рубежах. Куда я предложил отправиться рейтерам Пьера Делавиля. Но… Моя страна большая и там земли много. Вы будете стоять далеко друг от друга. Еще, как вариант, Запорожье. Сечь. Заруцкий.

— Казаки. — Процедил Горн. Никакого доброго отношения к этому служилому сословию в голосе его не слышалось.

— Они самые. — Улыбнулся я. — А когда я договорюсь с твоим королем, все станет проще и понятнее.

— Нам… Нам надо подумать.

— Нужно принять решение сейчас. — Давать ему время на обсуждение с офицерами и, не дай бог, попытку бунта я не собирался. — Думаю, твои люди могут решить сами что им нужнее. Кто хочет идти безоружным с нами на север, кто учить мои людей здесь, на юге или в Москве. А кто, служить у Поля.

— Мы шведы. Мы держимся друг друга. — Процедил он.

Логично, но я всеми силами хотел растащить его воинство. Разделяй и властвуй.

— Еще, как вариант. Думаю весной нам придется идти и помогать Сапеге. — Я усмехнулся. — Вряд ли пан гетман и… кто он там, сможет справиться со всей Речью Посполитой сам.

Швед проворчал что-то себе под нос.

— Я не могу гарантировать этого, Эверт Горн. Но возможно выпадет шанс вновь вместе убивать ляхов.

— Это звучит более интересно, инфант. Дай мне… Дай время, я переговорю хотя бы с Кристером.

— Хорошо. Но здесь и сейчас.

Он кивнул, повернулся к своему подчиненному. Они начали что-то обсуждать на своем родном, который я нисколечко не понимал. Говорили яростно, порой даже выкрикивали какие-то фразы. Доказывали другу-другу что-то.

Ну а я следил.

Прошло минут десять этого иноземного диспута и наконец-то Горн сдался. Видно было что он махнул рукой, прошипел что-то злобное, повернулся ко мне и сказал.

— Хорошо. Мы согласны. Пускай нашу судьбу решит мой король. Но. — Он уставился мне в глаза. — Но, инфант, дай мне слово.

— Какое, Эверт Горн, тебе нужно слово?

— Поклянись, что не прикажешь перебить моих людей.

Я усмехнулся.

— А что, если они восстанут?

— Это другое дело. Я вижу исход твоих переговоров с Карлом, как например… — Он скрипнул зубами. — Война. И тогда мы в твоем тылу будем… Заложниками.

— Верно мыслишь, полковник. Верно.

Он мотнул головой.

— Если мы не поднимем на твоих людей оружия… Пообещай, что и твои люди не сделают этого. Когда все это кончится. Когда будет заключен мир… Мы уйдем.

— Хорошо, те кто захочет. Уйдут. Но пока вы будете наемниками. Как и немцы, французы и прочие европейцы.

— Хорошо. — Процедил он. — Обещай нам, инфант.

— Клянусь. Если вы не нарушите своего слова и не восстанете, то обещаю, вы будете служить и не знать моего гнева. Мои люди не поднимут на вас оружие. — Повернулся к французам. — Вы свидетели. И телохранители мои и писарь, свидетели. Можем даже подписать договор на бумаге.

— Было бы… — Кашлянул Горн. — Было бы хорошо. Мой король будет в ярости. Но… Но он должен понять то, что я хочу спасти от смерти его людей. А служба. — Он хмыкнул. — Мы будем ее нести, инфант.

Ситуация вроде бы разрешилась весьма хорошо. Мы поговорили еще, обсудили некоторые моменты нашего дальнейшего взаимодействия, и полковники наемников ушли. Все кроме голландца и Франсуа.

Когда нас осталось только трое, не считая все тех же скучающих телохранителей и вздыхающего, скрипящего пером Петьки, сына Савелия, писаря из Воронежа, я продолжил обсуждение академии. После примерно часа тяжелых споров и пересудов, Богдан, отлучавшийся наружу, вернулся и доложил, что там собралось несколько вестовых.

Работа ждала меня. Части собирались отправляться. Хотелось бы, чтобы они вышли поутру, но такой роскоши, конечно же не случилось. Нужно было разделить обозы, выделить каждому направлению свой отдельный. А еще добыть фураж, порох, свинец и много чего еще. Это могло занять даже не один день, а не то чтобы ночь.

Но я надеялся что скоро, уже скоро от Смоленска на север и юг двинутся наши силы. Часть пойдет в Москву, заниматься укреплением и организацией резервного воинства. Только для этого нужно было работать, работать и еще раз работать.

Вестовые передали вполне обыденную информацию. Ничего необычного — доклады от готовящихся к маршу частей, запросы фуража, снабжения и более точных указаний. Формат — какой план, какая цель, как по велению государя ее лучше достичь.

Не нравилось мне, что индивидуального мышления полковники пока не проявляли. Но, списывал на то, что пока мы все здесь под Смоленском, есть желание выслужиться и прильнуть к царской мудрости.

В будущем, надежда все же имелась, такое закончится и в походе, вдали от меня они сами станут принимать решения.

К обеду примчался еще один вестовой. И его краткий доклад был по-настоящему уникален — младший Сапега явился с малым отрядом телохранителей и ожидает.

— Сколько их? — Малый отряд вызывал у меня вопросы. Я понимал, что без денщиков, слуг и всякой подобной помощи, ясновельможные паны очень плохо себя чувствуют, но у нас и так было пятнадцать человек вестовых и при них пятеро слуг. А если Ян притащил с собой еще столько же, это уже полсотни считай ляхов в войске, и обеспечить им защиту и отсутствие проблем со стороны весьма нелояльного русского воинства задача не простая.

— Пятеро. — Отчеканил вестовой. — Ясновельможный просит принять.

Само собой. Раз пришел, то хочет говорить.

— Приглашай.

Через пару минут все они вошли.

Сразу было видно что двое больше слуги, денщики, хотя, видимо из обедневшей шляхты. Одеты беднее, но при саблях. Еще пара, что стояли прямо за самим Сапегой, выглядели крепкими бойцами, молодыми и готовыми прикрыть более важного и ценного человека. Как никак племянник гетмана всего Великого Княжества Литовского и наместника.

— Здравствуй, господарь московский. — Ян расплылся в довольной улыбке. Но по глазам я видел, что совершенно не хочет он здесь находиться. Страшно ему, некомфортно и прибыл только потому, что в ходе переговоров с более опытным родственником, ему сделать это было приказано.

— Здравствуй, Игорь Васильевич, господарь, воевода. — Ян Сапега повторил свое приветствие, поклонился.

Сопровождающие его люди тоже проделали вполне русский поклон, а не европейские реверансы. Только вот не видел я в них никакой учтивости и делали они то, что должны были, не от души, а по долгу чинопочитания.

— Здравствуйте паны ясновельможные. — Я улыбнулся натянуто. Тоже показал им, что не то, чтобы очень рад их видеть, проговорил. — Хорошо. Хорошо, что мы поняли друг друга и канцлер решил все же отпустить тебя в мое воинство. Это поможет нам быстрее решить проблемы на севере.

— Я сам изъявил желание. — Заискивающе улыбнулся младший Сапега. — Я хорошо знаю твою страну, твоих людей. Я здесь… — Лицо его вновь исказила наигранная улыбка. — Почти свой, господарь. Да… Я воевал против Шуйского, но и ты противостоял ему. В этом мы с тобой похожи.

Врет, не краснеет, пытается подмазаться, подстелиться, расположить меня к себе. Видимо долго они говорили со старшим и тот многое объяснил Яну. Все же Лев был старше и более сведущ в политике. Не знаю, каким он был полководцем, но все же большая доля управления войсками в эпоху начала семнадцатого века, это не планирование баталии, а экономика, позволяющая нанять и содержать войско, а еще умение вести переговоры с ясновельможными панами, или в моем случае боярами. Почему? Плохо поговоришь, придет к тебе боярин на зов, а во время боя не сделает того, что должен. У нас с этим попроще, точнее пожестче. А вот в Речи Посполитой засилие всяческих шляхецких свобод порой могло привести и к дезертирству, и к отказу выполнить прямой приказ. Мол мы тут сами себе паны и ты нам не указ, ты такой же, как и мы. И вот все это неприемлемое для ведения войны дело нивелировалось умением полководца вести дипломатические игры, давить на нужные точки, собирать воедино и мотивировать.

Не простая задача.

— Рад слышать. — Ответил я, как мог по-доброму. — И рад видеть тебя среди своих людей. Что-то обсудить хотел прямо сейчас или… или отдохнешь с дороги? Думаю, определю тебя вместе с вестовыми. Ты… Ты не обессудь Сапега, но мои люди вас панов не очень-то жалуют, а мне твоя жизнь очень ценна.

— Я за жизнь свою с саблей в руках постоять готов. — Выпятил грудь Ян. — Мне при тебе должно быть. Дозволь… — Он уставился на троих моих телохранителей. — Дозволь вот как они тебя сопровождать.

Ого, как высоко берет.

— Ян. Буду откровенен. — Улыбнулся ему, показывая свое расположение, хотя в душе хотел сказать совсем иные слова. — Подле меня не могу тебя поставить. Люди не поймут. Хотел бы, но… Самое близкое, это сотня моих верных людей. Среди них как-то еще можно пробовать. Чтобы ты, в случае чего, помог советом. Думаю на севере много ваших людей, и кто друг, кто враг вам, мне сразу — то и не разобрать. Для меня они все… Все враги. И время тогда будет дорого.

— Понимаю тебя. — Он поклонился. — Буду рад служить там, где ты прикажешь.

— Пока все же лучше к вестовым вашим. Они тоже подле штаба моего и подле сотни. А как мы на север двинем, так и ты поближе будешь.

— Благодарю, господарь.

— И еще. Ты лучше со своими людьми сам без сопровождения по лагерю не езди. Мало ли что. Люди здесь… Особенно здесь под Смоленском дюже злые на шляхту. Как бы чего не вышло.

Он засопел, кивнул.

— Я понимаю. — Продолжил наставление. — Ты привык к тому, что война это рыцарь против рыцаря. У вас так заведено. В поле строй на строй идти. Но у каждого народа оно чуть по-разному. Вы по одному воюете, татары по второму, мы по третьему, шведы, немцы, голландцы. У каждого свой подход к войне. — Прищурился. — И у нас, коли села жег твой родич, шляхтич, то спросить с тебя могут за это.

Сапега поклонился, вздохнул тяжело.

— Спасибо за наставления. Господарь.

— Если вопросов нет, то располагайся, отдыхай. О том, как на север двинем, сообщим тебе.

Ясновельможные откланялись, вышли.

— Господарь. — Прогудел Пантелей. — На кой черт нам эти ляхи?

— Это же союзники наши, богатырь мой верный! — Проговорил громко. Уверен, что уходящие должны были расслышать. Глаза Пантелея полезли на лоб, а я понизил голос и добавил. — Такие союзники, что нож в спину воткнуть хотят, поэтому лучше за ними с близкого расстояния смотреть.

— О как… — Прогудел Пантелей. — О как.

— Все так. Были враги, а теперь, вот так.

После этих слов я опять погрузился в работу. Пришлось съездить в Смоленск, переговорить с Шеиным и Петром Горчаковым, вторым воеводой. Утвердить работы по ремонту, согласовать отгрузки продовольствия и пороха. Скорректировать через вестовых, ушедших в Москву, сроки и объемы.

Сложно было, арсеналы — то не бездонные, а пополнять их не легко. Но у нас все же имелись стратегические и тактические запасы. На северный поход должно хватить. А на усиление границ войсками, там по крепостям припас имеется. А если нет, так на то и зима, чтобы изучить ситуацию на местах, сообщить чего не хватает и санями до распутицы весенней или по рекам, уже во время нее, доставить все нужное на юг.

Думалось мне, что на следующий, одиннадцатый год, там основное дело пойдет. Непростое.

Прямо с весны как начнется, так и полыхать будет до того момента, как татар не побьем. Придет Джанибек и спросит. Скажет, помог я тебе Игорь Васильевич, отдавай должок. Это же я тебя посадил на трон. Уверен, мысли — то у хана такие. Он же уже должен был занять это место.

И придется мне ему долг отдавать. Крепко — сталью, порохом, свинцом.

День шел к вечеру, я задержался в Смоленске, потому что тут с баней и мытьем было попроще, чем в походном лагере. Ванька без особых вопросов и расспросов, и даже без особых поручений, делал свое дело, которое отлично умел. Чистил одежды, проверял снаряжение и готовил мытье. Последнее время неразговорчивый был. В делах и в делах.

Под вечер, когда собрался я уже завершать дела и двигаться принимать водные процедуры, услышал во дворе уж больно знакомый кашель. По началу не придал значение, а когда от входа в терем донеслось, то прислушался и голос знакомый услышал.

— Ах ты ж, черт… Сбежал. — Процедил я и приготовился встречать своего товарища.

И через несколько мгновений явился на пороге мой верный сотник.

— Здравствуй, Яков Семенович. — Опередил его с приветствием, поднялся, нахмурился. — Не долечился? Сбежал?

Выглядел он примерно так же, как и в нашу первую встречу. Кафтан все тот же потертый, старый с деревянными пуговицами, кроме одной верхней. И как в Москве не разжился? Видимо дорога ему была эта одежда. Лицом только утомленный больше прежнего и похудевший еще сильнее.

— Здравствуй… Господарь наш. — Поклонился мне сотник самого отборного моего отряда. — Да я… — Плечами пожал. — Кха… Как раны затянулись, чего сидеть. Я же хоть и подьячий… Я как Григорий не умею. Читаю с трудом. От меня толк при тебе будет, а не там. В Москве.

— Ну раз так, то рад… Рад тебе.

Приметил, что рука его раненая двигалась плохо. Но человек этот вообще вызывал у меня удивление и уважение. Он был болен, истощен, изранен. Однако служил у Поля, людей собирал, и когда я только там под Воронежем оказался, как-то так для себя все быстро решил. А потом завертелось. И под Серпуховом спас меня. Прикрыл. Там и Богдан, конечно, постарался. Но Яков и его люди не щадя себя прикрыли, ударили на пикинеров. Вроде бы не так давно это все было. А если задуматься, то уже и полтора месяца прошло. Июль к исходу шел.

Яков мялся, а я обогнул стол, подошел, аккуратно положил ему руки на плечи. Не стал хлопать, а то еще, не ровен час, раны откроются.

— Рад тебе. А то Афанасий, который твоей сотней последнее время руководил, отбыл.

— Да, видел его. И… Кха… И короля видел. Чудо чудное. Как оно случилось — то?

— Письма в Москву пришли?

— Ну да. Только еще об освобождении Смоленска не прибыло.

— Да мы тут второй день. Конечно не поспела весть.

— Радости будет. Колокольным перезвоном наполнится все.

— Ты скажи, Яков. Я тебе дело поручал, письма писал. Тебе и Григорию. Людей собрать надежных, найти, отобрать. Нужен приказ особый. Тайных дел. Орган для надзора за управлением всеми крепостями, городами, делами. Продвинулось ли чего?

Он глаза опустил.

— Я… Ты прости господарь. — Помотал головой. — Я с людьми — то… Со своими… — Взгляд на Пантелея перевел, что за спиной моей замер у стола. Тоже был рад старого товарища увидеть, но пока не лез с разговорами, уважал мое первенство. Поперек господаря в разговор встречать считал непозволительным. — Я со своими. С сотней, может с двумя тремя… Если люди толковые и верные. С ними могу. А со всеми говорить, допрашивать, расспрашивать… Сыск чинить да розыск вести, голову ломать… Не мое.

— Ты же в Чертовицком подьячим разрядного приказа был. — Я нахмурил брови.

— Был… Говорю же, господарь. В деле, в бою проверить людей потребно, умею. С теми с кем годами рядом жил, тоже знаю, тоже потребно. А с новыми… Я лучше при тебе буду, людей в бой поведу, коли надо на смерть…

— Ты погоди. — Я остановил его.

Все это дело мне совершенно не нравилось. Как говорится рисковать жизнью особого ума не надо. А вот дело сделать так, чтобы работало на долгие годы, чтобы организовалось все. Тут, конечно, умение нужно.

— Яков. Мне нужно…

— Подведу я, Игорь Васильевич. Ей богу. Дело такое, сложное. Сотней, двумя, тремя… Мы все это с Григорием обсудили. Из наших отборных, наших доверенных, боем проверенных людей сформируем приказ. Как Смута кончится. Списки собрали. Да… Занимался я. — Он вздохнул. Легкие засипели, заскрипели, закашлялся. — Кха… Черт… Сделали мы списки. Только в Москве этим… Не могу я заниматься.

— Болезнь не отпускает. — Констатировал я факт.

Он мотнул головой, вновь засипел.

— Да то… Кха… Да то не болезнь. — Посуровел, погрустнел взглядом. — То… Ты пойми, смерть она за мной давно ходит. Лекарства все эти, спасибо тебе… Но знаю… Скоро уже. Вот и дни последние при тебе…

— Ты чего такое говоришь? Яков? — Вскинул я бровь.

— Раны мои большие. Да и… Бабка. Авдотья Лукеришна, что Мстиславскому служила. Я к ней захаживал.

Ого. Не ожидал я такого от Якова. Все мои люди были богобоязненные и каких-то отношений с ведьмой и даже разговора опасались. А этот пошел. Я бы не удивился, если бы Яков мне про Гермогена или Филарета чего сказал.

— Удивил тебя? — Он усмехнулся криво. — Так врачи, что лечили… Даже твой… Наш Войский. Они все не очень понимали, как я еще жив. — Он рассмеялся, закашлялся.

— Собрат мой. Ты на себя не наговаривай. Ты еще поживешь, и мы с тобой…

— Я для тебя, господарь. — Он уставился мне в глаза. — Я здесь, чтобы дни свои последние подле тебя. Прикрыть, сберечь от пули и сабли.

Что-то настрой этого человека мне все меньше нравился. Ведьма что ли ему его наговорила. Или сам навыдумывал.

— Ладно. Не будем о грустном. Яков Семенович. Принимай сотню и служи. Нам еще на север идти.

— Вот и я думаю. Что идти и дело делать. — Он вздохнул. — Ты только моих не забудь. Родня в Чертовицком осталась.

— Тренко Чернов туда, на юг в Елец пойдет. Все сделаем. Но… Ты прости Яков, тебя с ним не пущу. Раз пришел, ты мне тут нужен будешь.

— Да я тому и рад. — Он улыбнулся. — Такие дела творятся.

— Что в Москве? Что с севера? Какие вести? — Я махнул рукой одному из охранников. — Распорядись, чтобы к ужину чего еще подали, накормить товарища нужно.

Тот кивнул, двинулся узнавать что еще есть. Так-то ужин уже был.

— Садись, рассказывай.

Мы сели за стол и Яков приступил к передаче важных посланий. Через него Григорий вещал о проделанной работе.

Если по порядку, то начал Яков свой рассказ с того, что его собрат из Чертовицкого Григорий доделывал все то, что начато было еще когда я сам в Москве был. Перепись реестра, изучение того, какой род на какую землю претендует, в каких размерах. Где есть пересечения. Какие земли обескровлены в плане посаженных туда бояр и дворян. Какие по донесениям обезлюдели, а на какие претендуют сразу несколько семей.

Выходило — то в целом неплохо.

Все вотчины Мстиславских изымались в пользу царской короны. Так — то по обычаю вся земля государю принадлежала, а люди на ней посажены были. Но попробуй изыми у какого-то рода землю просто так. Тут же и бунт может быть. А вот с Мстиславскими все просто оказалось. Восстали против царства, получили по заслугам.

Дальше Лыковы-Оболенские. Из них верный приспешник Мстиславского был. Их силу тоже урезать предлагалось. Не полностью, но прилично. Потом сами Шуйские. И тут даже не из-за противостояния за царский престол, а больше потому что род лишился большого количества верхнего элитного слоя. Дмитрий мертв, Василий политически выбыл со сцены. Скопин из смежного рода отравлен еще ранней весной. И родичам на полях сражений тоже досталось. Много земель оставалось за женами, но здесь можно было уже работать. Если у рода по линии супруги были свои вотчины, то земли мужа вполне могли быть отделены. Ну или можно было рассматривать вариант второго брака.

А выделенные земли, которые без присмотра оставались, записывались отдельно. Была идея выдать их по факту тем, кто сейчас воевал за меня. Наемникам, казакам и малоземельным дворянам.

Идея была в том, чтобы сделать несколько округов.

Москва не может сосредотачивать на себе всю мощь и власть. Нужны верные центру областные центры. Новгород на севере, Смоленск на западе, Рязань, Тула на юге. А южнее еще какой-то центр, объединяющий силы для противостояния татарам. А еще Казань и Астрахань, как уже исторически сформированные крупные торговые города.

К ним нужно приписывать полки нового строя, формировать там мощные администрации, учебные заведения и медицинские учреждения. Начать хотя бы с такого. Вначале понемногу в Москве это сделать, показать как. Плюс ускоренное сообщение — вестовые с депешами, почтовые станции и контроль дорог.

А на местах по мере сил и средств. Такое аккумулирование служилого населения позволит быстро поднимать людей при угрозе, перебрасывать полки от одного региона в другой. Вытягивать из восточных регионов собранные силы и направлять в качестве резерва на поддержку более опасных направлений.

Если, к примеру тот же Смоленск, Новгород и Псков и южное направление можно было ориентировать на оборону — больше гарнизоны, больше пушек и стрельцов. А конница поместная нужна для поддержания порядка и патрулей. То из глубины страны уже для более четкого противостояния угрозы должны приходить рати, пригодные для полевого боя.

План примерно такой был. Административное деление, которое держится на людях, верных и отчитывающихся непосредственно перед троном.

Яков рассказал на словах какие действия проделаны в этом направлении. В целом Григорий работал не покладая рук.

Дальше рассказал явившийся мой первый сотник о церковной реформе. Все же за то время пока я воевал на западе, Филарет и Гермоген нашли общую идею. Что меня несказанно порадовало. Началось формирование единого свода святого писания, единого канона. Все это было довольно долгим процессом. Но по переданным мне сведениям патриарх и его приемник рассчитывали зимой уже выдать некий прототип и по весне отправить его в массовую печать. Для этого искались деньги, но пока что именно печать массового тиража была делом вторичным.

Первое — укрепление армии.

Из Тулы шли письма о том, что оставленные и настроенные там на работу люди могут развить добычу железа. Нужны рабочие руки. Также можно начать производство пока что простого оружия, пик в первую очередь, сабель. Дальше уже речь шла о кирасах и шлемах. Нужно было заменять все кольчуги на более современное и более стойкое к огнестрелу защитное снаряжение.

В переписке я требовал делать максимально просто, важным фактором ставить прочность и единообразие. По факту предлагал некие стандарты производства, разделение труда и примитивные идеи конвейерной работы. Сам я в этом был не слишком силен, но общие мысли закладывал в головы мастерам, и они уже додумывали как с текущими технологиями получить то что нужно.

Задача была упростить и удешевить процесс.

И, что самое важное, помимо оружия сделать косы. За время моего пребывания здесь я видел, что нет здесь косарей. Используется только серп. А серп, это очень медленный принцип работы. Коса по объему металла не намного больше, но производительность вырастает в разы.

Дальше пошла внутренняя политика. Казань и Астрахань прислали на Земский Собор своих людей. Выразили лояльность. Уральские городки тоже ответили. Ну а в Сибирь от нас еще никто не добрался. Дорога — то дальняя. Понимали там, что у нас вовсю шла Смута или нет, неведомо. Но у них особо ничего там не изменилось. Напор на восток продолжался. Снабжение ухудшилось, но такие перебои могли быть вызваны не только Смутой, а уверен, живущие там за Уралом люди, были вполне привычны к таким делам.

Говоря шепотом доложил мне Яков о состоянии казны. В целом, терпимо. Московские вложения, перераспределение и продажа имущества Мстиславских, а также некоторые пожертвования и использование арсеналов по типу того, что мы сделали с елецким и воронежским, позволило снарядить войско и поставить служилых людей в некую зависимость. Пока что они отрабатывали выданное им имущество и платить можно было только едой.

А дальше, я надеялся, что система с округами заработает и осевшие вояки смогут пока что обеспечивать себя сами. Пока не удастся привести систему налогообложения и выдачи жалования в более-менее прогрессивную форму.

В Персию, в Крым, в Великую Порту были отправлены послы. К казакам на Дон, к тем, кто там еще остался, так же отправили людей. Со шведами шла достаточно бестолковая и поверхностная переписка. Король Карл требовал соблюдения условий договоров с Шуйским. Григорий тянул, отвечал что нужно вести полноценные переговоры, что север пока что нам не лоялен, что там много шляхецких банд. И как господарь с этим разберется, как раз можно будет где-то в приграничной зоне устроить встречу на высоком уровне.

Естественно все это писалось на сложном официальном языке людьми весьма опытными и давно работающими в иноземном приказе. Но смысла слов это все не меняло.

В целом предварительная работа по модернизации была сделана. По Земскому Собору многие представители собрались. По мнению Григория в начале года, то есть в начале осени, можно уже было бы проводить выборы.

— Скажи, Яков. А что, козни нашему порядку строит кто? Как работа Григория идет? — Задал я прямой вопрос.

Яков уставился на меня. Вздохнул тяжело.

— Так-то господарь… Так-то вроде бы и нет, но и да. — В целом ответ ожидаемый, потому что против силы и войска особо не попрешь, но навредить можно.

— Давай подробнее.

— Да тут… Я то человек малый, я плохо понимаю. Но… Бояр то мы вот под Серпуховом побили… а семьи их тому не очень рады. Открыто мало кто чего сказать может. Чуют, что власть она за тобой, господарь. Понимают, что супротив тебя тогда, кха… Черт… — Он вытер рукавом рот, вдохнул сипло. — Понимают, что против силы особо не пойдешь. Да и времени мало прошло, но уверен, сговорятся.

— О чем?

— Да кто же их знает. Господарь. — Пожал плечами Яков. — О чем сговорятся.

— Смуту хотят вернуть? — Я в целом все сам — то понимал, но мне было интересно мнение этого человека. К тому же я все же хотел оставить его как того, кто возглавит мою тайную канцелярию. И раз подмечал он всякое такое недоброе, идущее из глубины, то это же отлично.

— То-то и оно. Смуту никто не хочет. Когда порядок наводиться стал, все притихли. — Подумал, помолчал, потом добавил. — Оно же как. Видят, что за тебя войско. Видят, что Гермоген с Филаретом примирились. Получается патриарх Московский и патриарх Тушинский вместе за тебя стоят, а значит вера православная с тобой. Кто-то даже видел, как Мнишек… Тьфу черт, бабу эту вспоминать то тяжело… Но видят, что даже она, латинянка и дурная баба, и то за ум взялась. И вроде бы ты. Ты ее туда сподвигнул. Да и многие чего видят. Люд простой на тебя молится. Сейчас как про Смоленск узнают в Москве, так еще сильнее за тебя будут, но… — Он помялся. — Ты пойми… Я как мыслю. Стоит только оступиться и сразу все недовольные бояре… Не первой величины, с этими то ты замирился, разобрался, под себя подмял, работать заставил. А кто поменьше. Они-то и начнут… Оно уже…

— Чего? — Вот это было интересно.

— Да чего. Григорий с рассвета до заката корпеет. Людей собрал вокруг себя. Все больше с низов. Они делают все, а как до боярчика какого дойдет, так он упрется и тут ему не ясно и здесь пояснить надо и по старине так не положено. И дело в долгий ящик кладется. И пока… — Он замялся, но все же решил продолжить. — Пока рожу такому не набьешь, ничего не случится.

— И что, прямо вот так бить приходится? — Я был удивлен кардинальному решению проблем со стороны Якова.

— А как иначе? Вот скажем отгрузить надо пороху в Можайск. От тебя письмо приходило, что ты оттуда забрал припас и пополнить надобно. А пороха в Москве не много. Надо собрать, надо учесть что да где. А люди за это отвечающие, говорят… Мы разорваться не можем. Говорят, что на север надобно, такое распоряжение было раньше. Говорят что в Рязань обещано, что в Тулу для подрывных работ в штольнях.

— И как решили?

— Да как. Григорий пришел под вечер злой. Мне пожаловался. Ну а я что… Я наутро пару ребят взял и пошли мы этому неторопливому хрычу бока намяли.

Я крякнул, начал посмеиваться, а потом просто заливисто рассмеялся от души.

— И что… Что… О мой бог… Яков. Подействовало?

— А то. Ты знаешь, как работать сразу начал. Я же ему сказал, что если не сделает за день, вместо кулаков попервой плеткой его обхожу, а если и так не поймет, то уже саблей. Или вот еще случай был… Пришел значит боярчик к Григорию.

— Ну… — Я продолжал посмеиваться.

— Пришел и говорит. Как так мол. Земля моя, а не моя. Домой приехал, а там баба какая-то дети малые и… Сам злой, орет что-то. Я его спрашиваю, а ты чего не в войске. А он… Так был, за Шуйских, а как побили, так ушел… За кого воевать — то, царя — то нет. Ну… — Он сбился. — Ты прости господарь, я ему в морду дал. Сразу прямо. — Яков тряхнул кулаком. — Говорю. Как нет. Войско к Смоленску ушло, ляхов бить, а ты значит домой. И что? Он мычит. Стали с бумагами разбираться, а земля — то за одним из тех, кто при войске служит, воюет и семья его там хозяйство правит. И подати справно жена его платит. А боярчик на своем стоит.

— Ох, нелегка жизнь. Московская.

— А еще, ты не поверишь. Пришел как-то один такой, к самому Григорию хотел. У него спросили почто, так он развестись с бабой хочет своей. Говорит бьет его боем.

— А Григорий тут причем? — Не понял я.

— Так при том, что земля за женой от отца ее. А он сам — то гол как сокол.

— И что?

— Так мы его от этой лютой женщины в Можайск послали. Там еще резерв собирается. Несколько сотен. Из таких вот непонятных людей. Лучше так… Кха… Лучше так, чем они по земле бегать будут и грабить.

— Лучше. Ох Яков, понарассказал ты мне историй.

— Да это только мелочи. Если так много чего говорить и дня не хватит, господарь. Но… — Он посерьезнел. — Если по существу. Вижу так. Пока власть за тобой, пока сила, пока не оступишься ты… Все завистники и люди перекатные, перелетные сидеть и служить будут. А коли оступишься… Кха… Черт… Коли оступишься, то быть беде.

— А что Собор?

— Да почти готово все.

— Это хорошо, Яков. Рад, что ты приехал. Долечился бы только. Тогда уже. В полную силу.

— Нет, господарь. — Лицо его стало еще более собранным и серьезным. — Нет. Ведьма сказала, что мне до рождества бы дотянуть. И уже хорошо. Жизни нет во мне, смерть сплошная. И… — Он засипел своими измотанными, стреляными легкими. — И, кха… Я решил, что лучше уж я эти месяцы при тебе. Так, чтобы хоть чем-то помочь. Коли смогу, не дам оступиться.

Я смотрел на него и поражался фатализму. Полнейшему, опустошающему. Человек знал, был уверен, что жить ему осталось не больше чем полгода. И вместо того, чтобы остепениться, вернуться на малую родину или чего еще сделать напоследок, решил что? Решил за моей спиной встать, прикрыть. Причем о смерти своей говорил так, словно уже это свершившийся факт был.

— Ох, Яков, собрат мой верный. Сотоварищ. Тяжелые речи ты говоришь.

— Да что… Я же той зимой помереть должен был. И от ран… Сколько их было. А бог… Кха… Бог сберег. Видимо для того, чтобы тебя увидеть и послужить тебе. Конец Смуты увижу. Царство твое и… — Он перекрестился. — Можно уже.

— Ты давай, бросай такие речи. Пошли в баню лучше.

Он хмыкнул.

— Можно, только упарюсь быстро. Ты не обессудь.

— Идем.

Ванька все уже обустроил. Был несколько удивлен, что пришли мы вдвоем. Но Яков на самом деле долго не смог в парилке сидеть. Кашель накрывал его все сильнее и сильнее. Быстро обтеревшись, он распрощался со мной и ушел. Ну а я хорошенько пропотев, отмылся, отчистился, выбрался и отправился спать.

Следующие два дня также прошли в рутинных делах. Отсылка вестовых, работа с запросами, указы, приказы, разъяснения. И наконец-то войска из-под Смоленска стали расходиться, растекаться. Часть уходила к Москве, часть на юг. Здесь обустраивался лагерь, где шведская пехота кое-как передавала базовые навыки ведения современного огненного боя казакам Кошки. Заруцкий уехал в Москву с моим благословением. Должен был быстро обернуться, и тогда вся эта рать двинется на Запорожье.

Ну и мне на первой неделе июля наконец-то выдалось время.

Ранним утром на самой заре полки, что брал я с собой, на север двинулись с Места. Шли мы той же дорогой, что и несколькими днями ранее ушел передовой отряд Нижегородской конницы и французов. Смоленск — Велиж — Усвяты, а потом уже и на Великие Луки дорога. А от них уже можно было и на Новгород поворачивать и на Псков.

Осложняло процесс похода то, что и Велиж и Усвяты на текущий момент были городами Великого Княжества Литовского. Да, за последние сто с лишним лет они переходили из рук в руки, но сейчас получалось так, что контроль за территорией был в руках ясновельможных панов.

Мой передовой отряд был конным, и рейд по пограничью в целом мог быть скорректирован нижегородцем и французом так, чтобы они прошли до Великих Лук — уже русской крепости, так как им нужно. А вот нам с обозом нужно было идти по литовской части пограничья. Иначе никак.

Ну а от Великих Лук уже по своей земле пойдем. Такая вот сложная система логистики.

Думал я, что это меньшее из зол. Заворачивать огромный крюк в поисках иных дорог или идти через Москву, это потерять очень и очень много времени. Войско делить смысла нет никакого.

Да и от Великих Лук расходиться двумя отрядами тоже казалось глупой затеей.

Вначале на пограничье нужно разобраться. Решить дело с Псковом и Сидоркой, вором или кто там решил говорить, что он император Деметриус? А потом уже идти к древнему торговому городу. У него тогда не будет шансов что-то удумать, связаться со шведами, запросить у них помощи в обмен на признание.

До Велижа было около ста верст. Стоял он крепко на реке Неве. Но граница двух государств проходило чуть южнее. Где-то на этом пути нам предстояло перейти ее. Естественно, пограничников в это время никаких не было. Имелись городки на нашей стороне и на их стороне. Причем я на все сто процентов был уверен, что верст по десять-пятнадцать от условного раздела старались не селиться. Почему? Да потому что спорные территории подвергались бы налетам и одних и других. Решил местный воевода пройтись по пограничью, а шляхта Великой Литвы ему на это ответила. И чего? Постоянный пограничный вяло текущий конфликт. А местным жителям терпи все это. Так никакой урожай не соберешь.

Так что думал я, что в приграничье будет довольно безлюдно. Но до него еще дойти. Велиж — то как раз верстах в десяти от черты был.

А потом до следующего приграничного городка еще тридцать. И он тоже под Литвой сейчас.

Конница Репнина Александра Андреевича и Луи де Роуэн уже должна была миновать и Велиж и Усвяты. В бой не вступать, идти на Великие Луки, если не получается по дорогам, то в обход. Проблемой, как всегда, становились переправы, но коннице, идущей без большого обоза, проще. Но даже с такой скоростью до наших Великих Лук дойти они вряд ли успевали.

К вечеру первого дня похода основных сил от передовых отрядов пришло сообщение. Краткий отчет об успехах марша.

Вестового провели ко мне, и он передал бумагу, доложился устно. Пробежался по написанному, выслушал.

В общих чертах его слова подтверждали указанное письменно. Местность разорена. Преимущественно с нашей стороны от границы. Там за чертой все несколько лучше. Но войско туда старалось не соваться. Хотя четкого понимания где наша земля, а где шляхецкая, не было. Земля примерно, как и Смоленщина, прилично обезлюдела, но в городках кое-какая жизнь теплится.

За время движения пришлось им разбить несколько малых банд. Все те же фуражиры и головорезы. Один отряд больше напоминал обедневшую шляхту, еще два вроде бы казаки запорожцы, судя по допросам. Ну а еще два сущий сброд, который ни о каком понимании ведения боя не знал. Головорезы чистой воды, собравшиеся просто поживиться на горе беззащитных крестьян.

Всех побили, разогнали, оттеснили. Преимущественно первое.

Сам Велиж — это земля Великого Княжества Литовского. Город не разорен и от войны почти не пострадал, но отрядов шляхты вокруг прилично. На две тысячи человек передовых отрядов они лезть не осмеливались, отступали на запад. Но само по себе пограничье не спокойно.

Вестовым надлежало быть очень и очень осторожными.

Велижский замок войско обошло, штурма и осады не предприняло. Что в целом логично и на что мы и рассчитывали. Какой-то резни и бойни в отместку за Смоленск я строго настрого требовал не чинить. Нужно пройти быстро по дороге и уходить к Пскову.

— Что с переправами? — Этот вопрос меня беспокоил больше всего.

Вестовой помялся и начал дальше докладывать.

С переправой возникли сложности. Войско потратило один из дней, чтобы найти замену основного моста, который контролировал замок и город. Поскольку договориться со шляхтой они никак не могли и даже не пытались, то вынуждены были делать круг и идти бродами.

Моему войску это было сделать посложнее, поскольку был с нами еще и фураж, обоз, подводы и даже немного артиллерии я все же прихватил с собой. И Филко пока на юг не отпустил. Осадный инженер мог пригодиться в походе. Мало ли что.

Вздохнул, поморщился. Не нравилась мне эта ситуация, но кое-какой выход из нее я видел.

Вестовой дальше отчеканил, что его отправили, как только воинство двинулось дальше. Уже за Западную Двину, на Усвяты. Сам он малость плутал и старался двигаться больше ночью, чтобы не налететь на разбойников или отряды шляхты. Рано утром и поздним вечером гнал лошадь. В ночи пробирался неспешно, а днем отдыхал, прячась в лесу. Поэтому шел медленно. И сведений об Усвятах не знал. Но зато мог показать броды.

Выслушал, кивнул. Отпустил паренька.

— Идем, собратья, потолкуем с нашим паном Сапегой.

Махнул своим телохранителям и через пять минут мы были возле небольшого лагеря в лагере. Не смотря на изреченное Яном желание быть подле меня все же вышло так, что шел он под прикрытием моих лучших сотен — рейтаров. А когда на привал становились, то со своими вестовыми отдыхал. Все же так ему было увереннее, а мне ощутимо проще контролировать всех шляхтичей разом.

Двигались они и отдыхали достаточно нервно. Не чувствовали уверенности и постоянно ловили на себе злые взгляды.

А если видели мы местное население, так то, поняв что среди русского московского войска идут паны, смотрели так, что… Казалось не будь нас, растерзали бы панов живьем, если бы смогли, только вот этого населения стараниями Жигмонта и его воинства встречалось нам совсем немного.

— Здравствуй, ясновельможный пан Сапега. Я к тебе с разговором. И вы, паны, здравствуйте.

Подошел я в сопровождении и под прикрытием своих людей к их походным кострам. Два их было и между ними шляхта переговаривалась, перешучивалась. Все же прилично их было по числу. И вместе ощущали они себя более уверенно.

— Здравствуй, господарь. — Ян поднялся, поклонился.

Остальные паны нервно проделали то же самое, и как-то подальше убрались от нас всех. Занялись своими вечерними делами. Кто доедал ужин, кто чистил коня, кто оружие. Единственное, лагерь сразу утих при моем появлении.

— Я к тебе с вопросом про Велиж.

— Да. — Сапега вновь поклонился. — Спрашивай. Вижу мы к нему идем. Обходить… — Он кашлянул. — Броды там на нашей земле, но… Но тут пограничье, кто к кому заходит на десять, двадцать верст. Бывает такое.

— А кто там за главного в Велиже? Чья земля?

— Александр Корвин Гонсевский.

Хм… Это же тот шляхтич, который командовал Московским гарнизоном в известной мне истории. По идее он должен быть где-то в лагере Жигмонта со своими людьми. Или история уже так сильно изменилась?

— И где он? У себя? Что за человек?

Сапега задумался, но начал отвечать довольно быстро.

— Гонсевский довольно молодой человек, но уже опытный полководец и… И как шляхтич, живущий на пограничье, весьма… Весьма горячий.

— Что еще скажешь?

— В замке ли он… Тут не знаю. Мы с дя… С гетманом, канцлером и наместником Львом Сапегой писали ему. Возможно, он собирает здесь свои силы. Возможно, выдвинулся в Витебск. Мы хотим там провести малый сейм… Сеймик. Предварительный и созывали туда шляхту. Людей почтенных.

— Православный?

— Нет, католик. И это… Это может быть проблемой. — Пожал плечами Сапега. — Я знаю где здесь броды. Думаю… Думаю мы сможем перейти по ним.

Я смотрел на него и ухмылялся.

— Может быть ты проявишь свой талант переговорщика и поговоришь с ним лично? Ян Сапега?

— Я… О чем? Господарь московский.

— Война между нами кончилась. На севере сражаются какие-то банды. Какие-то нерадивые шляхтичи просто пока еще не поняли, что наступил мир и мы максимально быстро хотим вернуть их домой. На Родину. Не так ли? Это же благое дело. Ему, как человеку из приграничья, должно быть очень интересно спокойствие на границе.

— Не думаю, что… что это хороший план.

— Скажи, как он относился к королю Жигмонту, к Жолкевскому, к Лисовскому, к твоему дяде?

Сапега младший вздохнул, задумался. Видно было что он не очень хорошо понимает политическую обстановку, складывающуюся в Великом Княжестве Литовском. Слишком долго он пробыл в Тушино и это выбило его из колеи. А последние месяцы и общение с дядей не смогли быстро восстановить все это понимание.

— Господарь московский. Все мы ценили и любили короля Сигизмунда. Буду честен. Но то что случилось, тяжким грузом пало на всех нас. Факт того, что король проклят за самонадеянность и гордыню, может быть для многих не очевиден. — Он помолчал еще мгновение. — У Александра Гонсевского были споры с Жолкевским. Он считал, что перво наперво Смоленск надо брать, как и Жигмонт. А Жолкевский полагал, что… Что нужно разить силы московитов в поле.

Он говорил об этом так, словно не нас они собирались бить, а кого-то иного. Но с другой стороны, а как ему еще донести до меня всю эту информацию.

— Но, господарь московский, противоречия, это не повод желать смерти собрату рыцарю.

— А что до твоего дяди?

— Канцлер, гетман, наместник, человек уважаемый. Очень уважаемый, но здесь я боюсь… Я боюсь, что не уверен в положительном исходе переговоров.

— То есть нас могут не пустить?

— Есть броды. — Повторил Сапега, пожал плечами. — Все же Велиж, это территория великой Литвы и…

— Ясно. Расскажи мне про замок.

Глаза Сапеги полезли на лоб.

— Нет… — Замотал он головой. — Нет…

— Чего нет? Про замок расскажи. — Усмехнулся я, смотря ему прямо в глаза. — Неужто это запрещено? Позову своего инженера, послушаем. Вы же мастера фортификаций, не то что мы. Вот и скоротаем время перед сном приятной беседой.

Махнул рукой.

— Пригласите мне Филко, собратья. Очень нужен он мне здесь.

Через пару минут, удивленный до глубины, ясновельможный пан начал вещать нам о том, что такое Велижский замок и как он устроен.

Сапега вел рассказ.

— Так-то Велиж строили московиты. То еще при Иване Грозном. Лет… Лет почитай сто назад. — Ян погладил свои усы. — Ну, где-то так. Но после Ливонской войны, по перемирию… Уж больно этот городок опасен был и он Речи Посполитой перешел.

Значит, земля — то наша, а не литовская и не польская. А раз наша, то и право здесь идти мы имеем. Город русские люди, московиты строили, так какого черта он должен за ляхами быть. Ситуация с мостами и проходом становилась мне все более понятна. Решение было уже принято, только шляхтичу про него знать не надобно.

— Ты про то как устроен, где мосты, как переправиться? — Я ухмыльнулся.

— Велиж контролирует переправу через Двину, Западную Двину. Стоит у места, где в нее впадает Коновец. Речка не великая, так, больше ручей что ли. Местность там овражистая и лесами поросшая. Болот много. Вокруг. Город, посад по-вашему, имеется. Тоже стеной отгорожен. Он на другой стороне ручья располагается. Ручей запружен, плотина там, по ней переправа от замка до города.

— Стены каменные?

— Нет, откуда. Деревянные. Велижский староста, Гонсевский. Он у себя войска собирал и припасы для Смоленска. Для короля нашего Сигизмунда, для осады. Верный ему человек. — Лицо Сапеги стало серьезным. — Не думаю, что договориться удастся. Не пропустит он твое войско, господарь московский.

— Что же он, против канцлера, наместника, родича твоего Льва пойдет? — Я спросил напрямую.

— Может. Может прямо — то и не пойдет. Но нас не пустит. Мы же не войско Речи Посполитой. Ты же московит, а тут земля литовская.

С чего? Если московиты город строили. Но, это не здесь решается, а на поле боя.

— Ладно, что там с крепостью еще? Переправа где?

— Замок переправу контролирует. И через ручей, и через Двину. Как иначе.

— Мост?

Сапега кивнул.

— Ну а замок, что там? Что владения Гонсевского, прямо… Как Смоленск? — Мне нужно было понимание серьезности укреплений. — Рисуй. — Подал ему веточку, землю освободил ногой от листвы.

Ян уставился на меня, на пришедшего Филко. Начал чертить.

— Какой там Смоленск. — Ворчал тихо. — Если бы.

Получалось в целом довольно обычное на тот момент фортификационное сооружение. От места впадения ручья в реку стены треугольником расходились, а потом их отсекала. Шляхтич припоминал девять башен, но точно не помнил, где какие находятся. Или не хотел вспоминать. Указал мост и плотину.

— А брод, если в обход, то… Это полдня где-то. Там перейти можно. Но с обозами, как бы плоты рубить не пришлось.

— Понятно. — Я улыбнулся Сапеге. — А что думаешь, Сам Гонсевский все же дома у себя или отбыл по письмам дядьки твоего на сеймик?

Сапега крепко задумался.

— Чего не знаю, того не знаю, господарь московский. Тут… Письма мы ему в первый же день отправили, пригласили в Витебск. Где войско встанет и где сейм будем малый. Первоначальный.

— Гарнизон нам мешать не будет?

Ян поднял на меня глаза.

— Как помешать тебе, господарь московский. Там людей оружных, дай бог полтысячи. Из них шляхты… Даже не знаю.

— Ты же говоришь, что собирал Велижский староста войска.

— Собирал. — Вздохнул Сапега. — Только если бы собрал толково и много, то уже у Смоленска был бы. А так, все отписки писал, что мол денег не хватает, что на севере Ходкевич со шведами воюет и что туда ясновельможные паны уходят. А перебить плату никак нельзя.

— И что, правда воюет Ходкевич?

Ян вздохнул.

— Я давно в Московии, господарь московский. В твоей стране. Я уже и забыл кто из нас, ясновельможных панов, где воюет и кто где землю держит. За годы оно поменялось все. А Ходкевич. Он лис тот еще. Думаю… Уверен, делает вид что воюет, а сам силы собирает.

— Зачем?

— У нас же как? Кто на сейм больше людей приведет, тот и прав. Если шведы не лезут, то и воевать не надо, если король у Смоленска застрял и не требует рыцарской верности.

— Понятно. — Задумался на миг, улыбнулся. — Спасибо. До Велижа нам еще идти и идти, но мыслю я, письмо бы с гонцом послать, уведомить что рать московская в обход бродами пойдет. Чтобы не волновались. Можно?

— Такое можно. — Сапега улыбнулся в ответ.

— Вот и пошли толкового человека. Только, чтобы он все силы приложил и лично Гонсевскому передал. А если нет его, то… Ну кто там за него оставлен, может сын, брат.

— Сын, может быть сын. Криштоф Корвин-Гонсевский. Вроде так. Ему уже срок пришел и саблей махать и на коне скакать. Если отец куда уехал, то уверен, он там за главного.

— Вот и пиши. И думай, как нас к бродам вывести.

Поднялся, махнул рукой, увлек за собой Филко.

— Государь мой. Игорь Васильевич. Я… Я к своим пойду.

— Иди, только по дороге подумай как крепость эту брать. А завтра на марше вестового мне пришлешь. А то этот глазастый лях заподозрит неладное и письмо не такое напишет, как нужно. — Я улыбнулся, хлопнул обалдевшего Филко по плечу. — Думай.

— Игорь Васильевич… Это…

— Время есть, думай. И я подумаю.

Повернулся и с телохранителями двинулся обратно к месту своего ночлега.

— Государь. — Тихо заговорил Богдан. — На кой черт нам эта крепость? Время потеряем. Да и ляхи… Ляхи же вроде бы теперь союзники. — Сморщился, сплюнул. — Думал ли я, что когда-нибудь…

— А ты, казак, чего боя боишься? — Ухмыльнулся, бросил на него взгляд.

— Да что, ни в жизнь. — Он замялся. — Только… Только путь не близкий нам до Пскова и Нового града. А тут крепость. Князь и фряг ее обошли, может и нам.

— Может. Только тут есть нюанс. Где староста города? Здесь или нет? Это важно. Что со складами, тут они или нет, или вывезено все уже. Это тоже важно. А если этот Гонсевский в тылу у Сапеги будет, то что? Он католик, он за короля встанет и будет здесь и на Смоленщину ходить и тылы наши грабить. Нет, хватит. Эту крепость люди наши строили, ты же младшего Сапегу слышал. Еще при Иване. Так какого черта она теперь за Речью Посполитой, а?

— Ну так… — Казак мялся.

— Вот, то-то и оно. — Я вздохнул. — Подумаем, поглядим.

На этом разговоры о Велиже закончились. Ночь прошла вполне рутинно, тихо, насколько это может быть в военном лагере. Поутру двинулись дальше.

Шли мы пока по разоренной Смоленщине и передовые отряды были весьма крупными, усиленными, чтобы с любой шайкой могли совладать или хотя бы отступить с боем и передать информацию о врагах. Вели нас люди Ивана Зубова. Он сам вызвался. Когда говорили о походе, предложил до Великих Лук проводить. Заодно порядок на своей малой Родине помочь навести.

Мысль была отличная и я не препятствовал. Человек местный всегда в походе полезен.

Вызвал я его к себе поутру на разговор.

Пока собирались, он примчался, поклонился.

— Здрав будь, государь наш.

— Здравствуй, Иван. Дело у меня к тебе. Разговор важный, только тайный. Никому о нем.

Он насторожился, но быстро выправился. Выглядел заинтересованным.

— Для других мы сейчас с тобой говорим о том, как Велиж обойти. И ты со своими это же обсуждаешь. Как нам через броды перетащить обоз, сколько это времени займет.

— Ясно. Дело — то не простое. Там… Там болота одни. Пройти можно, но вот с обозами тяжело. Но, коли надо, пройдем. В обход. — Он улыбнулся. — А какая тайна — то в этом?

— А теперь по существу. Я Сапегу расспрашивал о Велиже, о его старосте. Теперь с тобой говорить хочу.

Сотник задумался, погладил бороду. Глаза его впалые угрюмыми стали, злыми.

— Гонсевский и Велиж этот Смоленщине как кость в горле. Крепость — то наша была. Давно. Еще… Еще при прадеде моем, наверное. Она же на нашей стороне Двины. На этой, откуда мы идем. Ну а потом… Потом ляхам перешла. — Он сморщился, оскалился. — И оттуда банды всякие вечно на северо-западные станы да села ходят. Придем мы туда, пожжено все. И злость берет. Ну и мы тоже… — Он усмехнулся. — Коли видим разорение, то воеводе писать, а сами мстить. Так и воевали и дед, и отец, да и я.

Я слушал, а он продолжал рассказывать.

— Сам Велиж, крепость крепкая. И город там. Посад. Людишки, торг. С литвой торг, с нами все меньше, но тоже хаживали купцы какие из Смоленска в лучшие годы. Когда мирно было. — Вздохнул. — Только… только мало таких годков помню.

— А что Гонсевский? Что о нем думаешь?

— Гнусный пан. Злой. Молодой да дикий. Нашего брата, московита, дюже не жалует. Мы же для них словно свиньи, даже хуже. — Иван сплюнул. — Ясновельможные паны, чтоб их собаки за ляжки грызли. Ляхов… За ляжки… — Он рассмеялся, закашлялся. Уставился на меня.

— А людей сколько?

— Вот тут сложно, государь. — Задумался сотник. — В лучшие дни с тысячу там держать можно. Собрать, разместить, кормить. Только сейчас — то палка о двух концах.

— Это как? — Я в целом понимал, почему сомнения гложут Ивана и сомневается он.

— Как, государь. Да просто. С одной стороны, Гонсевский этот в поход пока не вышел, силы собирал для короля. Почему-то с Жолкевским на Москву не пошел. Вопрос. Почему? Это же легкая слава, русских варваров бить. — Усмехнулся погладил бороду, добавил. — Ну это каждый шляхтич так мыслит, пока в бою сабля к сабле не сойдется с нами.

— Ага, значит не все так просто?

— Все так, господарь. С одной стороны людей под Велижем может стоять больше тысячи. Потому что людей собирал староста ясновельможный. А с другой. — Он прищурился, поскреб подбородок. — Мыслю, раз не пошел он на Смоленск, то денег у него не так уж и много, и в войске раздрай может быть. По Смоленщине гуляют его люди и грабят, псы чертовы. А кто-то может и на север подался. А кто-то может и в лагере был, ушел от старосты к Жигмонту. Отчего нет. Если тот платил, то могли уйти.

— А тысяча, что думаешь, она прямо в крепости сидит?

— Нет… Думаю нет. Шляхта же это как наше дворянское ополчение. На земле сидит и когда надо, когда платят… У нас — то иначе, у нас по зову воеводы. А у них, как у наемников чертовых. За деньги — да. За деньги встают и идут воевать.

М-да, задачка вставшая передо мной имела слишком много переменных и неизвестных величин. Получалось, что не ясно кто сейчас за главного в городе и крепости. То ли сам, то ли его сын, то ли какой-то назначенный черт. И сколько сил непосредственно в гарнизоне, тоже не ясно. Мог Гонсевский уйти на сеймик, взяв с собой лучших людей? Конечно мог. А мог и остаться, почувствовав что с юга на него нависает мощное войско московитов. Или решил, что мы выдавив Речь Посполитую из-под Смоленска, там и осядем, и тогда иные решения принял.

Сложно, разведка нужна.

— Иван. Мы пока идем, ты пошли вперед толковых людей. Поговори с вестовым, что от нашего передового отряда пришел, узнай где там с бродами. Сделай вид, что про них расспрашиваешь. А людей пошли к крепости, пускай узнают что да как. А мы неспешно двигаться будем и ждать.

— Сделаю, государь. Сейчас приказы раздам.

Поклонился, взлетел в седло и умчался к своим, к авангарду. А ко мне уже стоял ждал очереди вестовой от Филко.

— Какие вести, боец?

Парень поклонился в землю, глубоко, распрямился:

— Царь батюшка, я с посланием от Филарета Тозлокова.

Ох ты как официально.

— Говори. Только все сказанное потом никому. Ни с кем. Это между тобой и мной и Филко разговор.

— Все сделаю. — Он вновь поклонился и начал передавать слова моего верного инженера и артиллериста.

Идей было несколько.

Осада, которая по мнению Филко отпадала сразу. Время дорого. Можно посадить сюда две три тысячи человек из тех, что под Смоленском стоят. Только вот мы быстрее по бродам пройдем, чем город возьмем. Весь смысл терялся.

Вторая мысль более толковая. Выйти к городу со стороны ворот, сконцентрировать огонь артиллерии на них, проломить и ударом наемной пехоты войти решающим штурмом. В целом весьма толково. Только потери будут и немцам всем этим за штурм денег платить сверхурочных придется. Ресурсы есть, но слишком накладно.

Еще вариант — ночью устроить подрыв ворот и малой группой просочится в город. Основными силами развить наступление. Ошалевшие ляхи могут не успеть отреагировать.

Я задумался. Хорошо бы тайные ходы знать, только ляхи могут те, что еще со времен московитского, нашего владения городом, часть их завалить и настроить новых. Да и охрану там поставить, просто так не проберешься.

Я отпустил вестового, собрался. И мы выдвинулись к центральной части войска. Сейчас пока я не видел смысла движения в авангарде. К тому же он был не столько единым целым, а больше разрозненным крупными отрядами, которые уходили на несколько километров вперед, искали вражеские разъезды, выдавливали, били, освобождали Смоленщину от шляхецкой заразы.

Почти сразу ко мне, под охраной своих двоих ясновельможных и с двумя моими, весьма насупленными бойцами, явился Сапега. Привстал на стременах, поклонился.

— Здравия, господарь московский. С утром тебя, добрым. Не гневись, что по заре не прибыл к тебе. Думал я вчера долго о разговоре нашем. И спалось плохо. Тревожно.

— Чего тревожишься, ясновельможный пан? — Улыбнулся я ему.

— За дядьку тревожно. Соберутся в Витебске рыцари говорить. Мало ли как оно пойдет. — Он вздохнул. Фраза была дежурной. По факту он хотел говорить о чем-то ином.

— Это да. Но Лев Иванович Сапега, человек уважаемый, мудрый и опытный. Ты за него не переживай. Ты о наших делах подумай. Как обоз провести?

— Так я и думал. Я по твоему разумению гонца послал с малым отрядом твоих людей. Чтобы всякие тати, казаки… — Он это слово прямо подчеркнул сильно. — Не налетели и письмо дошло до велижского старосты. Так вот, написал я, а сам думаю. Как бы нам так переправиться лучше и быстрее.

— Чего надумал?

Он вздохнул, опустил глаза наигранно.

— Обходить Велиж, а потом еще через Усвят переходить. Дело не простое.

Что же ты юлишь, зараза.

— Ну, какие варианты, Ян? Мы же не можем взять и вломиться в город? Да даже если бы хотели, то что? Штурм, это потери, осада — потеря времени. — Сказал я то, что он хотел услышать. — А что до Усвят, там нам к городу идти не обязательно. Если на переправе людей не будет много ваших. Там мы хорошо перейдем, может и медленно. Ну а потом уже к Великим Лукам, к своей земле.

— Не взять. — Тяжело вздохнул Сапега.

Ты что, действительно думал вот такими действиями выведать у меня мои планы? Ян, ты же в Тушино был. Или там все такие дикие, да лихие, и планы свои раскрывающие? Нет, ты от меня про Велиж узнаешь только тогда, когда к нему подойдешь.

Я улыбнулся ему. Проговорил.

— Ты лучше мне про Ходкевича расскажи. Чего он там со шведами на севере делит?

— Да война же у нас там, со шведами. — Пожал плечами Сапега. — А я в московии, при… При Деметриусе.

— Вот кстати, а ты знал что он простой мужик из Северской Слободы? А? — Я решил поиграть с шляхтичем в одну забавную игру.

Сапега вздохнул, нахмурился.

— Да кто не знал. Кто не знал, господарь московский.

— А как же?

— А как? — Он уставился на меня. — Это же каково, когда ты, с братьями рыцарями сам на трон царства целого сажаешь кого? Да какого-то черта, смутно похожего на другого человека, а? Ох нас тогда и… Как слово — то такое на русском сказать, даже не знаю. Гордыня. — Смотрел с прищуром. — Но за гордыню мы поплатились сполна. И ты… — Он опять вздохнул. — Ты тоже наша плата. Но, кто старое помянет.

— Это да. Были враги, теперь союзники. И такое бывает.

Ян кивнул, но я чувствовал, что в душе не верит он, что вместе мы и заодно. И в целом, правильно делает. Уверен он ждет лучшего момента, чтобы нож в спину воткнуть, да и я жду. Мне союз выгоден. Но если Сапега совсем слаб станет, дядька его, то придется самому решать вопросы с Речью Посполитой, а пока делать так, чтобы не ослабел он, но и сил не набрался уж больно великих. Не должно быть ни победы, ни поражения — вечная война.

А от вечной войны люди толковые и от нее уставшие, не безумные паны, а рассудительные, да крестьяне, к нам потекут. Лет за сто потом обрусеют и хорошо. А если быстрее, вообще отлично.

— А как думаешь, Мнишек почему его признала? — Продолжил я расспросы.

— Да… Ты пойми, с ней — то вообще все сложно. Она… Она шляхтянка видная конечно, но… Но шляхтянка, а не рыцарь. Если она жена царя, то царица, императрица. А если вернется домой, то кто? Жена бывшего самозванца. Так же его Шуйский нарек. Что не Димитрий он никакой.

— А ты думаешь, действительно Дмитрий?

— Первый? — Он мотнул головой. — Ох, господарь московский, вопросы у тебя. Почем мне знать. Там Мнишки в игры играли и Сигизмунд. — Сапега перекрестился. — Вот и поплатился он, король наш. Думаю и они поплатятся.

А он был очень близок к истине.

Я хмыкнул, пожал плечами, проговорил.

— Все под богом ходим.

— На все его воля.

— Ты мне лучше поподробнее про броды расскажи.

— А чего про них рассказывать? Я примерно знаю где они. Вестовой вроде как к тебе от передовых сил приходил. Он проведет. Да и местные твои рыцари, тоже. Они же знают окрестности.

— Хорошо, но раз пришел ты, давай о чем-то еще поговорим.

Сапега вновь поклонился, сидя в седле и гарцуя рядом.

— О чем, московский господарь?

— О Ксении Годуновой, например. — Прищурил глаза, уставился на него.

Сапега вскинул бровь.

— Господарь московский, а что о ней говорить? Досталось ей… Это да. Но… — Он голос понизил. — Царевной ее как-то язык не поворачивается назвать. Годунов, который старший, умер своей смертью…

Конечно, к этому у меня тоже были вопросы, но в старое лезть особо смысла не было. Только вот факт того, что она все же дочка царя избранного Земским Собором несколько беспокоил. Да, для московского люда она уже монахиня и роли никакой не играет. Но в политических интригах могли ее как-то использовать. Если уж просто какого-то мужика нашли в северной стороне и выдали за царевича Дмитрия, то действительно дочка Годунова весьма интересная фигура. Хоть и из монастыря выкраденная. Придумать, что постриг был не настоящий, насильный, можно.

С Шуйским тоже, если по-хорошему. Но старик был уже весьма немощен. Яд Мстиславского подкосил и тело, и дух, и разум. Злости в нем оставалось прилично, только кому он нужен. К тому же мужчиной, хоть и на пороге смерти, ощутимо сложнее манипулировать чем женщиной. А Ксенией Годуновой могли прикрыться.

Была у меня мысль неприятная, что того самого Сидорку могут женить на Ксении. И будет этакий тандем. Ложный царь обопрется на вполне причастную к властной линии персону.

— Годунов — то да. А вот сын его…

— Сына убили. — Вздохнул Ян. — Эх, если бы не Шуйский… Замирились бы мы, войной на татар пошли.

— Может и пошли бы. — Я пожал плечами. — Только думаю Деметриус, который первый, тоже многих не устраивал, раз с ним такое случилось. Зачем надо было всех вас в Москву приглашать? На свадьбе гулять с таким размахом?

— Душа рыцаря требует… — Сапега многозначительно глянул на меня, поправил свои хорошо уложенные, блестящие усы. — А мы рыцари.

— Вы в чужой дом со своими традициями пришли. Вот и получили. Так что Ксения? Этот Куракин, Иван Семёнович, что за человек?

— Боярин он, воевода толковый. С нами воевал, Лисовского бил, Ружинского бил. Насколько помню, он со Скопиным близок был.

— Дружен?

— О, тут сложно. Я же из другого стана, господарь московский. — Хмыкнул Сапега. — Но били они нас вдвоем. А потом… Потом как-то поменялось все. Как Тушино пало, такой хаос начался. — Он усмехнулся. — Нам — то проще, мы к королю под Смоленск пошли, а он… Вот тут не знаю. Только видно, как ты в Москву вошел, он из нее сбежал.

— Ты с ним говорил?

— Я, нет. Ну так. Видел только мельком. А ясновельможный родич мой говорил, конечно.

— И чего? — Все из Сапеги клещами надо было вытаскивать.

— Да чего. Уж больно ему порядки наши и вольности приглянулись. — Пожал плечами Ян. — Сожалел он сильно, что Мстиславского ты убил. Отомстить хотел, клялся.

— А чего вы себе Годунову — то не оставили? Вы сила, а Куракин что? С ним дай бог две сотни было.

— Где-то так. Побитые, усталые, злые. Они же не по дороге шли, а лесами да болотами за Можайск. А дальше уже к нам.

Опять он от вопроса основного уходил, приходилось направлять, подталкивать к нужному мне ответу.

— Так чего Ксению не забрали?

— Ох ты какой настырный, Игорь Васильевич. — Усмехнулся Сапега. — Недаром господарь московский. — Вздохнул, время потянул, но понял что я не отстану. — Да не знаю я. Я в Вязьме же стоял, когда все там в лагере вертелось под Смоленском. Если мое мнение хочешь знать, то Сигизмунду на эту бабу было плевать. Где он и где какая-то девка. Кто она? Зачем ему с ней говорить и привечать? Он сына своего родного на царство не хотел в московию отправлять. Были же письма, сношения о том, чтобы как Шуйского скинут, сразу Владислава ставить.

— Был, значит план?

— План был, только… — Сапега опять вздохнул. — Жигмонту ваш медвежий угол не нужен. Смоленск, да. Крепость от вас отбиваться. Забрал бы, мир заключил, денег с вас взял бы и ушел.

— Так бы и ушел? — Я усмехнулся. Не верилось мне в такой поворот событий.

— Если бы слабину не дали, ушел бы.

— А какого черта тогда Жолкевский на Москву пошел?

Сапега уставился на меня, нахмурился.

— Ох ты и мудрый, Игорь Васильевич. И вроде лет тебе, юный совсем, а так мыслишь глубоко. — Вновь поправил усы. Казалось, что разговор этот его все больше тяготит. Верно думал он, что будет из меня вытягивать сведения, а получалось иначе. — Жолкевский уж больно высокий ясновельможный пан был. И спорил с Сигизмундом крепко о том, как надо осаду обустраивать. Ну и… Ну и король, как только получил известия, что Москва без царя вот-вот останется и без войска большого, сразу от него избавился.

— Доверил политическому противнику Москву брать?

— Тут сложно. Москва, это же больше, чем Смоленск. Москва огромный город. Тысячи Жолкевского там бы потерялись, если бы… — Он криво усмехнулся. — Если бы за ним московиты сами не встали. Так бы они крепкой опорой власти стали. И глядишь… глядишь уния бы свершилась.

— А на кой черт Жигмонту уния?

— Ему? Не на кой. А нам, Великому Княжеству Литовскому, отчего нет. Люди вы на нас похожие. Сам же говорил, культура русская, вера православная. И турок глядишь бы побили с татарами.

— Ага. Мы бы друг друга били, а не турок. — Усмехнулся я. — Вас в Москве не очень-то жаловали.

— Так Сигизмунду и тот и тот вариант нравился. Либо Жолкевский там, где-то сгинул бы, а войско вернулось. Кто же думал, что ты его так… — Он перекрестился. — Прямо так побьешь. А по второму, ну… Сам пойми. Для потомков остаться королем, который три державы в одном кулаке держит. Каково?

— Сильно. Сильно, тут не спорю. Только не вышло и сидит теперь Жигмонт в Москве, только не на троне, а в ином месте.

Сапега помолчал и холодно проговорил.

— Господарь покарал Сигизмунда Вазу за излишние амбиции. — Привстал на стременах, поклонился. — Господарь московский. Заговорился я с тобой, к своим поеду.

На лице у него написано было, что мол поговорил, как лимонов поел или чего еще похуже.

— Доброго пути тебе, Ян Сапега. — Улыбнулся добродушно ему в ответ.

Шляхтич унесся, а я посмотрел на своих довольных телохранителей, задумался о том, как же мне этот замок брать. До него правда еще добраться надо. Дело — то не близкое, мы не одной конницей идем. Один день прошли, еще четыре. И тогда к вечеру будем мы близ Велижа. И надо будет искать броды, или хитрым ходом брать город штурмом.

На полдень последнего дня где-то приходилось, судя по словам полковников и картам, пересечение границы. И там уже решать придется.

Хотя чего решать, действовать надо как уже сложилось. Быстро и дерзко. Пока паны не опомнились.

К полудню мы вышли к Каспле. Город небольшой, но укрепленный. Поскольку стоял он на одном из путей снабжения Смоленской осады, то хозяйничал здесь последнее время шляхецкий гарнизон. Но с момента того, как в их осадном лагере все стало рушится, после разгрома Жолкевского и тем более пленения короля Жигмонта, полки и гарнизоны разбегались.

Естественно разбегаясь, они грабили все что только можно.

Крепость выглядела почти безлюдной, как и посад. Я отправлял сюда пару дней как, сотню рязанцев для поддержания порядка, и они кое-что успели сделать. Нас встречало малочисленное население. Дай бог из ста домишек посада заселено было двадцать. Да и то, не полными семьями, а кем попало.

Вид крепости удручал. На стенах, прямо над воротами, болталось несколько повешенных. Судя по всему захватчики. Наших бы уже сняли и похоронили. Здесь же с неделю назад прошел мой передовой отряд в две тысячи на Великие Луки. Видимо он и положил конец шляхецкой власти окончательно. Ну а рязанцы доделали то, что начали нижегородцы и французы.

На въезде в посад у частью сожженной, опаленной церкви трудилось несколько служилых. Копали могилы. При виде нас работа встала. Все они кланялись, оказывали знаки уважения.

Передовые разъезды были здесь уже давно и гарнизон знал, войско и сам господарь или царь, кто я для них теперь? Идет! Слышался неспешный стук топоров, работа пил. Жизнь понемногу возвращалась.

Останавливаться нам смысла не было.

Здесь мост был восстановлен и войско потянулось дальше.

Единственное, что я сделал, так это отправил вестового с требованием убрать покойников. Какими бы упырями и душегубами они не были, нечего разводить антисанитарию. Трупы гниют, еще заразу разнесу. Снять и зарыть, сжечь, хоть в лес несите на съедение зверям, только чтобы стены чисты были.

Чтобы переправиться, нужно было пройти насквозь и посад, и кремль. В целом обычное дело. Мосты, по возможности, укреплялись и контролировались крепостями. Так надежнее. Проехал вместе с первыми телегами обоза, смотрел по сторонам.

Мда… Картина тяжелая. Запустение и сырость.

Но, в отличии от того, что я видел на юге по дороге из Воронежа к Оке, все же получше. Там на сто верст дай бог кого на скаку встретить. Кто живой в городишках прячется и по лесам скрывается, только заметит отряд всадников. Здесь, несмотря на все ужасы близко расположенной осады, лютующих ляхов и разорение, кое-что осталось. Шляхта не стала жечь город. Может не успела и это было плюсом.

Проехал сквозь крепость, вполне хорошо обустроенный, укрепленный кремль. Деревянный, конечно. Мне он тоже напомнил Воронеж и Елец. Поменьше и стены острожные, но высокие и могущие сберечь от налета приличной банды.

Вышел к мосту, отъехал чуть в сторону, пропуская обозы. Начал осматриваться.

Процессия тянулась туда, дальше на север. Колонна конницы, идущая в авангарде, углублялась в лес за рекой Каспля. За ней по настилу деревянного моста через болотистую речушку, сейчас катились подводы. Много их было. Все же снабжение армии — дело не простое. И тот, кто его хорошо организует, имеет больше шансов на победу.

Дальше пойдет наемная пехота, сейчас подтягивающаяся к городу. Еще пол дня, несколько часов месить нам грязь на дорогах Смоленщины.

Вдохнул воздух, полный смоляного запаха.

— Государь. — Доложил один из вестовых, выводя меня из раздумий. — Тут сотник местный, говорить хочет.

— Отчего не говорить, пускай.

Человек подошел, поклонился низко в землю. Замер.

Я слетел с седла, подошел.

— Распрямись, чего хотел?

— Да я, государь… — Он выпрямился, шапку мял в руках, в землю смотрел. — Отчитаться.

— Дело хорошее. — Не очень понимал, чего он решил мне все сказать. Новые гарнизоны пока что были переданы в управление Шеину и второму Смоленскому воеводе, тому старику Горчакову. Все это нужно было, чтобы порядок навести в регионе. Ближе к зиме, когда люди Шеина окрепнут, крепость придет в себя и войска Сапеги погрязнут в братоубийственной войне за власть в Речи Посполитой, можно будет уже снимать отсюда часть этих людей, кто конечно не пожелает остаться. Уводить, распускать по домам или на юг. В зависимости от политической ситуации и угрозы от татар.

Шеньшина — то я туда отправил не только говорить, но и смотреть, думать и доложить о том, готов ли хан весной идти на нас или не готов. Или может он на Речь Посполитую пойдет.

— Говори. — Я вздохнул, вышел из задумчивости. — Говори, сотник.

— Я старостой местным назначен, воеводой городка, получается. Сказать хочу. Народишку тут совсем мало. Местных двенадцать домов обжито. Да и то, государь, семьи малые. — Он кашлянул, продолжил. — Мы здесь, стало быть второй день стоим. За разбой у нас сразу смерть. — Снова кашлянул, замялся. — Мы тут промеж себя так решили, что… Что шляхту из лесов надо всю повыцарапать и… И повесить.

Кивнул ему, чего было говорить — то.

— Хотим, стало быть… Хотим в церкви службу выслужить. Хотим… — Он мялся все сильнее.

— Говори, помогу, чем смогу.

— Батюшку бы нам. — Он глаза поднял и опять опустил. — Батюшку бы из Смоленска или еще откуда. Если… Если церковь оживет, если молиться сможем, то… то и город людями — то прирастать начнет. А то живут тут все по лесам. Мы — то села вчерася объезжать стали, хутора. Так там народ до того пугливый, что сразу в лес. А нам то в лес соваться… Так и заплутать можно.

— Батюшку значит?

Он поклонился опять в пол, в землю.

— Да, государь.

— Хорошо, помогу делу твоему, напишу в Смоленск. Человека отправлю.

— Спасибо. Спасибо, государь. Мы за тебя… Я же там, у Храма того порушенного в первых рядах стоял, я же эту падаль шляхецкую вместе с Прокопием Петровичем… Ты… Ты господарь… — Его начало потряхивать. — Ты господарь не серчай за то. Мы же… Я же когда сюда пришел и увидел все… Я…

Слышалось, как зубы его скрипят от злости.

— Чего здесь? Чего увидел?

— Да мы трупы с деревьев снимали… — Говорить ему было тяжело. — В храме… В храме божием, паскуды эти понагадили. И отец… Отец святой распят там был. — Он перекрестился. — Господь, воздай им за ужасы все эти. Это же не люди. Как можно. Отца, батюшку, так…

Кулаки мои сжались. Дыхание сбилось. Злость накатила волной. Понимал я, что человек этот видел такое, что не каждый вынесет. Не смотря на крепость людей смутного времени, надругательства над православными святынями, дело для духа их очень болезненное.

— Я-то… — Продолжал сотник. — Я-то последние дни все молился, замаливал грех свой, и за Прокопия Петровича молился, чтобы господь… Простил его господь. А сюда мы как пришли, так… — Он кашлянул. — Так молиться иначе стал, государь наш. И боюсь, что душа моя совсем черствая стала. Поэтому без батюшки никак нам. Государь. Помоги.

Он поклонился опять в землю, повторил.

— Помоги нам.

— Помогу. — Проговорил я холодно.

— Спасибо. Спасибо тебе, государь. Храни тебя господь. Тебя и все войско христолюбивое. Мы же… Мы же за все вот это. И против… Против поругания боремся. Не только против Смуты, а… А за жизнь нашу.

— Все верно, сотник. — Я сделал шаг вперед, положил ему руку на плечо. — Раз ты говоришь со мной, то не очерствела душа твоя. Наоборот. В испытании таком, укрепилась. Будет вам батюшка. Может не быстро, может из Можайска придется или даже из Москвы приглашать. Но будет. А пока. — Я тряхнул его. — Серафима я попрошу прийти сюда и помолиться за упокой всех павших.

Он шмыгнул носом, видимо скупая слеза пробила.

— Спасибо, государь. Мы за тебя… За тебя молиться будем.

— Иди.

Сотник поклонился и двинулся неровной походкой к крепости, а я подозвал вестового.

— Скачи к Смоленску. Найди там Серафима и передай слова мои. Пусть людей своих берет, а еще оставшиеся части рязанцев. И идет силой своей за нами по направлению к Велижу. Пусть поговорит с батюшкой. Кого там смоленский вкладка епископ Сергий за себя оставил. Первое дело, нужно во все городки смоленские священников отправить. Людям сейчас нелегко. Без слова божьего они в себя приходить будут долго. Если людей нет, в Можайск, в Москву. И снабжения. Хлеба для этих городов надо и гарнизоны усилить. Хотя бы по две сотни человек. Чтобы всю гадость разбойничью перебить.

Парень смотрел на меня, кивал, глаза его были полны решимости.

— Все понял?

— Да государь, быстрее ветра доставлю. — Кивнул он. — К ночи там уже буду.

— авай. К ночи хорошо. Чтобы поутру выступали они вслед за нами.

Парень умчался. А я вздохнул. Были у меня мысли православных пикинеров подучить в лагере под Смоленском и оставить там на случай того, если Сапега передумает или если у него все совсем плохо пойдет. Но ввиду текущих событий и того, что Велиж и Усвяты мне придется брать и оставлять там гарнизоны. То дополнительные силы не помешают. Ну а рязанцы. Этих собратьев думаю по нескольку сотен оставлять в шляхецких городах. Только… Только теперь они не будут за Великим Княжеством Литовским. Построены они московитами, на дороге прямой от Смоленска в Псков, стратегически важны. Значит, будут наши. А Сапега? А что Сапега мне сможет против сказать?

Усмехнулся, взлетел в седло и вместе с телохранителями пристроился за идущими по мосту подводами. В крепость входила наемная пехота. И скоро вся эта наша сила пойдет на север. Равнять границу и добивать последнюю поросль Смуты.

И тогда к зиме, к Земскому Собору, мир настанет.

Краткий, потому что татары ударят. В этом я был уверен. Но по крайней мере мир, сберегающий нас от братоубийственной войны.

Еще полтора дня и к вечеру третьего, с момента нашего выхода из Смоленска, войско дошло до еще одного примерного городка Смоленщины — Поречье.

Здесь округа выглядела еще более уныло, чем в Каспле. Да и сам городок видно не сильно привлекал людей еще до войны. Не крепость, а обычный острог, в котором в оборону могло сесть дай бог человек сто, защищал хлипкий, недавно восстановленный мост. Башня была одна и не вызывала положительных эмоций. Будь у решившего захватить городишко врага хотя бы одна пушка, завалилась бы. Посад был совсем мал. Но сам населенный пункт был ценен тем, что держал переправу в устье сразу трех рек, сливающихся в один поток.

Местное население, судя по тому что я видел в разоренных хуторах на подъезде, промышляло рыбной ловлей и охотой. Огороды выглядели чахло. Все заброшено, покрывалось болотом и лесом.

И не удивительно — самый ближайший к границе населенный пункт. Уверен, сюда всяческие банды лазали чуть ли не каждый год. Попробуй удержи мирных людей там, где нависает постоянная опасность. Гарнизон — дело другое. Но по сути, здесь стояли и жили те, кто должен был оповещать Смоленск о сборах войск в том же Велиже и отбиваться от малых банд разбойников. Ждать большего даже в лучшие годы было невозможно.

Полусотня рязанцев дошла сюда не намного раньше, чем мы, всего на пару дней.

И только благодаря ним поселок более-менее выглядел людно.

Предводитель встретил нас, кланялся, докладывал о том, что своими силами и при помощи прошедшего на север авангардного войска Репнина Александра Андреевича и фрягов под его началом, шляхта отсюда выбита, вытеснена. Да и в целом не особо — то ясновельможные тут держались. Пара десятков человек в самом остроге кошмарила местное население как могла. Правда, судя по рассказам, удавалось им это не очень хорошо. Разбежались люди, попрятались. Попробуй сыщи их в бескрайних лесах. Вот и сидели паны, контролировали мост и дорогу. Ну и еще несколько банд казацких сновало по округе в поисках того, что можно было утащить. Хоть чего-то, чтобы выжить.

Сейчас этому всему положен конец. Разбежались и ляхи и казаки.

Гарнизон занимался приведением населенного пункта хоть в какой-то порядок. Люди инстинктивно понимали что возможно здесь придется зимовать. Офицер, полусотник, просил помочь хлебом и порохом, по возможности. И по возможности прислать работящих мужиков, с пол сотни из посошной рати. Укрепить мост и башню. Ну и стены подлатать. Сами они понемногу собирались этим заняться, но рук не хватало. В посаде три семьи осталось. Но были мысли, что к осени вернется еще люд. А их хотя бы от дикого зверя прикрывать нужно будет, кормить.

Если войско ясновельможных панов грабило и морило голодом, отбирая последнее у местного населения, мои бойцы наоборот приходили, латали дыры и пытались организовать для людей места приюта. Чтобы беженцы возвращались, начинали осознавать что война закончилась. И из лесов одичавший народ выбирался. И хоть какая-то торговля начиналась.

Опять же мед, дичь, шкуры и прочие предметы полесования в обмен на хлеб. Это же дело обычное. Так на Дону, на Воронеже живут уходящие на промысел. Пока тепло — в лесах и Поле. А к зиме ближе к городам.

Смотрел я на все это разорение и сердце кровью обливалось. Злость брала. Приграничные регионы страдали от набегов и беспорядков. Но ничего. Поначалу с крупными городами, а потом, может и не при моей жизни, или хотя бы к старости, и до таких малых городков доберется и единая послереформенная вера и медицина и мало-мальски грамотный учитель. И на этом будет создаваться крепость государства Российского.

Встали мы ночлегом окрест городишка этого. Войско прикрылось обозами и рекой. Все же места были глухие и дикие. А война с медведями или волками не входила в наши планы.

Сел у костра, раздумывал. План в голове зрел.

Сапега, после нашего с ним разговора пару дней назад, особо не лез. Понимал, что если надо, позову его. А работать ушами для своего дядьки было ему при мне нелегко. Получалось даже наоборот, я начинал расспрашивать и не отвечать, значило обидишь господаря московского. А отвечать, ненароком тайны какие-то раскроются. В отсутствии более многоопытного родича Ян вел себя теперь более аккуратно и ненавязчиво. Но и так было ясно — он глаза и уши. В отсутствии нормальной связи, собирает всю информацию, анализирует, а потом при случае передаст канцлеру и… Титулов себе, конечно, Лев Иванович понабрал прилично.

Смотря в огонь, усмехнулся.

Но размышления нарушил явившийся ясновельможный с одним из вестовых. Как говорится, вспомнишь черта, вот и он. Охрана пропустила, телохранители и Ванька занимались подле своим делом, но невзначай Абдулла отложил все и занял позицию за моей спиной.

Троица работала отлично и слажено. Сами делили время дежурств и прибывания при мне. Слуга-денщик мой помогал очень сильно, потому что принимал на себя очень большой объем всех бытовых дел по лагерю и был этому рад. Поход его, конечно, тяготил. Но Ванька смирился и даже как-то выдал, что лучше при мне, чем в лагере сидеть.

Сапега и паренек вестовой подошли к костру, поклонились.

— С чем пожаловали, ясновельможные паны? — проговорил я не вставая.

— Господарь московский. — Ян склонил голову. — Ты просил слать гонца в Велиж. Вот, обернулся мой человек.

Я окинул юного посыльного взором. Выглядел он плохо. Усталый, заспанный, дышит не ровно и смердит от него потом и конем так, что сразу понятно — летел, торопился, несся туда и обратно. Без продыху и сна. И это все накладывалось на врожденную худобу и приземистость.

В целом, я уже это отметил, в вестовые отбирались люди легкие. В основном молодежь. Невысокий рост, субтильность — так, чтобы коню не нужно было тащить на себе лишние килограммы.

— Ну говори, рассказывай, что там? Как староста Велижский поживает?

Сапега переглянулся с парнем и начал было сам:

— Прибыл он и как…

— Ян, добрый друг мой… — Улыбнулся я племяннику наместника Великой Литвы. — У подчиненного твоего языка нет? Может лучше из первых уст услышать все? Так желаю, а ты, ясновельможный, коли чего не понятно будет, дополнишь.

— Как… Как угодно будет московскому господарю. — Такой подход явно не понравился пану, но деваться было некуда. Пожалел, что взял с собой вестового. Но, с другой стороны, неужто он думал, что приди один, я не потребую информации из первых уст.

— Рассказывай. — Я уставился на вестового. — Садись к костру и говори. У нас тут у московитов по-простому все. По-походному. И Януш Петр, присаживайся. Сейчас настой горячий на травах местных будет. Ванька мой сам собирал, он в этом деле мастак.

Шляхтичи заняли места у костра и юнец начал доклад:

— Ясно… — Кашлянул. — Господарь московский, несся я быстрее ветра. Два заводных было у меня. Поздней ночью, уже где-то к полуночи, наткнулся на разъезд собратьев рыцарей из Велижа. Как границу пересек, сам не знаю. Там дорога… Дорога, считай направление. Но взрыта тысячами конских ног воинства твоего, ясно… господарь московитский.

Парень явно нервничал, путался в словах, да и говор у него был немного с акцентом, но в целом — терпимо. Суть передавал хорошо.

— Разъезд?

— Да. Поначалу… — Парень вдохнул тяжело. — Поначалу они не поверили кто я и от кого я. Но я письмо показал с печатью. — Он покосился на Сапегу, сидевшего рядом.

— Да, господарь московский. Я же по твоей просьбе и на словах передавал и письмо. Как без письма.

— Все верно. Все отлично сделано, ясновельможные паны. Продолжай. — Уставился на вестового, изучал его пристально.

— Так, господарь московский. Там на дороге. Думаю… Думаю примерно где-то отсюда верст… — Задумался. Верст двадцать, наверное. Может чуть больше. Там же дальше больших рек нет и… Отмечать сложно. — Он плечами пожал.

— И чего дозор?

— Паны рыцари вначале… Вначале повесить меня хотели, но потом… — Говорил он об этом как-то обыденно. Видно, что за недолгую жизнь свою натерпелся паренек в работе вестового чертовски много, и сама смерть его не очень-то и страшила. — Но потом разобрались и… И даже двоих своих отправили со мной до Велижа.

— Ого, сопровождение организовали.

— Да, их там человек двадцать было. Отрядом. Я на их лагерь на дороге вылез. На свет.

— Не побоялся. — Я хмыкнул. Удивляло меня полнейшее бесстрашие этого человека.

— Я рыцарь. Без страха и упрека. — Парень выкатил грудь. — И если в ночи огонь горит близ дороги, значит там либо… Либо московиты, а мы… Мы же теперь не воюем. Либо ясновельможные паны рыцари.

И как с такой логикой мальчонка дожил до своих лет? А если там разбойники или… рыцари и московиты окажутся не так добры или встретят стрелой, а не расспросами. Героический шляхтич. Или… Совершенно дурной на голову.

Но я слушать продолжал и задал вопрос наводящий:

— Ну так в Велиж ты с двумя поехал?

— Да, господарь. И… И один из них сильно разговорчивый был. — Вестовой глянул на Сапегу. Тот вздохнул, рассказывай уж. Чего там.

— Ну, расспрашивал он меня, что да как. Я ему поведал все. Что мол, Сигизмунд… — Парень мотнул головой, через плечо левое плюнул и перекрестился. — Сигизмунд проклятье на себя страшное навлек и… — Он явно хотел сказать что-то иное, но быстро собрался. — И ты, московский господарь, в плену его держишь. А осада… Осада закончилась и ты, московский господарь, с канцлером Сапегой и маршалком Дорогостайским договорился, как истинные рыцари разойтись. Каждый своей дорогой. Раз город Смоленск Сигизмунду нужен был, то погибать за него ни литовцу, ни русскому, ни московиту, ни казаку, никому еще не надобно.

— И как это воспринято было?

— Паны рыцари удивлялись сильно. Ругались громко. То ли… От избытка эмоций. То ли… От неверия. — Он пожал плечами. — Тут не знаю.

— И что в Велиже?

— Ясно… Господарь московский. В Велиж уже ближе к утру прибыли. — Он зевнул.

Парень явно не спал больше суток, судя по его рассказу. Отправили — то его два дня назад рано поутру. Видимо к утру сегодня он добрался до города, ну а потом обратно к нам. Крепкий, несмотря на внешнюю худобу.

— Гонсевский тебя принял?

Вестовой мотнул головой.

— Александр Корвин, он… Мне это еще тот болтливый шляхтич сказал. Сказал, что староста их созвал всех. Они же там навроде войска собирали. Только так и не собрали. Ну и…

— Давай поподробнее. Что за войско и что с Гонсевским?

— Прости… Прости, господарь московский, мысли путаются. Спать — то я… Так, у рыцарей час поспал, пока они решали. И там… Немного в Велиже. Прикорнул, пока ждал. Но там, быстро все было. Солнце еще не взошло.

— Говори. Как расскажешь, сразу отдыхать.

— Я… Да. — Он расплылся в глупой ухмылке. — В общем. — Нахмурился, потер лицо руками, попытался привести себя в норму. — Болтливый этот по дороге что мне рассказал, господарь московский. Я ему сказал, что мы в обход идем и письмо у меня об этом писано. Он обрадовался. Хотя… Хотя радости пытался не показывать. Сказал, что московитов они, конечно, на землю свою не пустят. Оттого и дозором стояли. Только… Только сказал, если так задуматься. Когда отряд конный в четыре тысячи прошел, часть панов сильно струсили и разбежались, опозорив честь рыцарскую.

Так, четыре? Там два полка, две неполные тысячи. Или… Я чуть задумался. Нижегородцев с учетом потерь было где-то человек восемьсот, может чуть больше. Ну а фрягов. Да, Луи де Роуэн мог взять чуть больше тысячи. С учетом потерь его тысяча поубавилась. Все же Серпухов и там наши с ним некоторые взаимодействия. Но там им досталось только до боя. А на безымянном поле они по большому счету гоняли уже изрядно побитую шляхту. Давили огнем и не принимали боя. Да и часть от Пьера Делавиля изъявили желание идти на север. Но с учетом всего этого их не могло быть сильно больше тысячи. Даже полутора не могло быть. Откуда четыре.

Вздохнул, усмехнулся — у страха видимо глаза велики.

— Ну и чего?

— Так… Александр Корвин дней пять как… Как гонец от Смоленска прибыл, так людей собрал, самых близких и толковых. Почти всех рыцарей лучших и ушел.

— Куда? — Хотя в целом ответ я знал.

— Этот болтливый точно не знал, но сказал. На сейм. За правду Речи Посполитой постоять. Говорил, что ругался сильно и что… — Он кашлянул, покосился на Яна Сапегу.

— Да говори уже. — Тот махнул рукой.

— Говорит, сильно он и самые его ближние люди поносили гордыню ясновельможного пана канцлера и наместника Великого Княжества Литовского Льва Ивановича Сапеги, да будут его годы долгими, а свершения во благо государства нашего, великими.

Ого. А паренек — то политически подкованный, знает в какую сторону ветер дует. Неужто Сапега тут всех таких собрал. Этот сонный, изможденный долгой дорогой и отсутствием сна, а такие фразы выдает. На автомате.

— И кто за главного в Велиже?

— Принял меня. Принял хоть и неохотно, сын старосты. Кшиштоф Гонсевский. Принял, явно еще не проснувшись. Выслушал. Кивнул. Письмо я его человеку вручил. Меня к нему не подпустили даже.

— Не подпустили? — Я вскинул бровь.

— Да, там же двор. Во дворе меня встретили, в дом не пригласили. Я… Я речь сказал, все как нужно было. Как ясновельможный Ян Сапега мне поручил, и письмо передал. Сказал, что московское войско переправы искать будет и что ясновельможный Ян Сапега передает, опасаться нечего и… Много еще чего.

— Они тебя о числе войска не расспрашивали? Что ли?

— Как не расспрашивали. Расспрашивали конечно. Я им все как есть сказал. Что войско московского господаря силой великой с наемниками, обозами и артиллерией, идет вслед передовому отряду. Что мир у нас с московским господарем. Но на севере разбойники против московитского господаря рокош подняли и быстрее туда нужно попасть. Поэтому идет близ границ и просит не беспокоиться.

— А про число?

— Число?

— Сколько людей, сколько подвод, сколько пушек?

— Так они не спрашивали. А я ваши хоругви не знаю толком. Полки не считал. Войско великое одним словом. Велиже же что пять тысяч, что пятнадцать. Если мимо идем, то опасаться нечего. А если не мимо, то все равно разбегутся паны.

— Разбегутся.

— Так тот болтливый шляхтич сказал. Сказал, что… — Он замолчал.

— Договаривай.

— Никак невозможно… — Он зевнул. — Шляхтич тот болтливый недобрые слова говорил.

— Вот как.

— Истинно так.

— И сколько же войска в Велиже сидит? — Я смотрел на него, и в целом понимал ответ.

— Господарь московитский. Не гневайся, но я же не считал. Да и как посчитать — то? Сколько полков там стоит? Думаю ни одного. — Он пожал плечами. — А сколько ясновельможных собрал Гонсевский и сколько с собой забрал, сколько осталось, сколько разбежалось. — Лицо парня стало совсем жалостливым. — Я такой математике не обучен.

— Хорошо. Благодарю за службу.

Парень поднялся, накренился, чуть не упал. Его явно очень сильно клонило в сон.

— Болтливый… болтливый сказал сотен пять всего, всех кто есть. — Сонно промямлил парень. — Но, стоит ли доверять слову такого человека. Он же… — Сбился на зев. — Он же болтает без умолку.

— Сам дойдешь до лагеря?

Мальчишка совсем по-детски кивнул, попытался поклониться, но чуть не завалился. Силы совершенно покидали его.

— Бойцы! — Кликнул я кого-то из сотни Якова. — Проводите парня, совсем он занемог.

— Я сам… Я шляхтич. Я привык. — Он отвесил поклон и поплелся в темноту.

В целом, потеряться не должен. Здесь везде мои люди, а до их стоянки рукой подать. Шагов семьдесят, не больше. Ну а я взгляд к Сапеге обратил. Тот сидел нахохлившись, сопел. Но, как ни странно, поперек вестового, чудаковатого паренька, ничего не говорил.

— У тебя все такие? — Ухмыльнулся я.

— Нет. Этот… Этот особенный, хотя остальные тоже хороши. — Он хмыкнул в ответ.

— Особенный. Чего сказать хотел? — Раз Ян не уходил, то был у него ко мне какой-то разговор, может дело.

— Да вот думаю. Если Гонсевский ругался и на сейм поехал, людей собрав… — Сапега вздохнул, замотал головой. — Эх. Лучше бы я при дядьке остался. Одна верная сабля на сейме может его исход решить.

— Думаешь, может этот Гонсевский наши планы, о которых договорено, нарушить?

Ян уставился на меня.

— Нарушить… Он вряд ли сам — то по себе. — Пригладил усы свои пышные ясновельможный пан. — Тут дело — то какое. Многие за нас, за Сапег и за наши права. И войско. И все в нем понимают, что с тобой… — Он кашлянул. — Как это у вас говорится, у московитов, с тобой, московский господарь, каши просто так не сварить…

Не очень уместная, конечно, была реплика, но суть ее я в целом понял, а он продолжал:

— Тут дело какое? Много нас, мало их. Но! Много еще и тех, кто сомневается. Как всегда бывает. Загорается огонь, и кто-то его хочет потушить. А поленьев много. И вот кто первый успеет, огонь или ветер, сбивающий первые порывы, тот и будет властвовать.

Еще одна очень странная метафора вышла из уст ясновельможного пана. И тем страннее она, что ветер сбивает малое пламя на спичке. Спичек в это время еще не было. А разгорающийся костер ветер только раздувал. Так и противники могли начать раздувать пламя пожара в Речи Посполитой. Что мне, конечно, было на руку.

— И чего делать думаешь?

Сапега уставился на меня. Вздохнул, проговорил тяжело:

— А чего тут сделаешь? Даже если силы бы у меня были, как мне за Гонсевским гнаться? И если догоню? Что. Убить его?

— Это верно. Время ушло. Он, наверное, уже добрался до Витебска.

Я пожал плечами. Но в душе понял, вот ты мне сам, Сапега, дал добро на проведение операции по захвату владений Гонсевского.

Действуем, Игорь Васильевич.

Конторович и Гуров отправляют современного сапёра в 1941-й — к мосту, который нельзя отдать немцам.

https://author.today/reader/597720

Вечером я разослал вестовых с приказанием дополнительных приготовлений.

Основное войско шло, как и планировалось, вроде бы искать броды. Я озаботился тем, чтобы операция прикрытия была сделана чин по чину. Мало кто знал что затевается, но многие догадывались. Когда начинались дополнительные движения сил, выдвижение передовых отрядов вперед, дальше обычного, то уже по опыту, самые старые мои вояки подкручивали усы и ухмылялись.

Что-то опять задумал господарь.

Но шляхта всего этого не знала и не понимала.

Весь следующий день я подгонял войско. Снялись мы еще до зари. Передовые части ушли на север еще когда первые лучи солнца только коснулись макушек деревьев. И все было логично. Раз ляхи нас не пускают через Велиж и нам надо искать броды, кружить, опираясь на рассказ вестового, познания людей Ивана Зубова о пограничье и Сапеги о переправах, то нужно время. Мы торопились. Великие Луки еще далеко, а от них до Пскова идти и идти. А еще Новгород, шведы, и все нужно решить даже не до первых холодов, а до распутицы. Вольют дожди, и даже коннице, не говоря уже про пехотные обозы, не пройти и не проехать по этим бескрайним северным лесам и болотам. Завязнем.

Нужно вставать на «зимние квартиры». А если войско встанет не решив проблему, то что? По зиме ходить. Или по весне, уже к лету одиннадцатого года. А нужен Собор Земский всей земли, а не ее части. Кто избирателей с новгородчины пустит, если там Смута?

И головой, и духом своим я понимал, решить вопрос надо резко и четко. До осени. До первых дождей. Крайний срок, переговоры со шведами на это промозглое время. Северянам не привыкать. У них там и туманы, и ветра, и дожди. Мы в этом с ними похожи. Только море теплее, Гольфстрим помогает. А у нас оно промерзает, в том же Архангельске. Отсюда суровость русского нрава.

Двигались по проторенной передовыми частями местности.

Все же двухтысячное воинство, ушедшее на север, не могло не оставить за собой следа. Это не малые банды, сновавшие здесь и от границы, и от Смоленска. Это серьезная сила, оставляющая за собой повешенных лиходеев и более-менее спокойные села.

Их, к слову, попадалось все меньше. Деревушки в семь-десять дворов полные запустения сменились на хутора в три-четыре дома, а потом вообще перестали попадаться по дороге. Одной семье у дороги стоять нечего. Коли надо, кормилец до поселка доберется или до городка зачем-то. Жили здесь люди в глуши своими промыслами. Порой даже наскоками, сезонно. Заимки имелись в глуши.

Оротова и Воротея — более-менее крупные населенные пункты остались позади еще до полудня. Дальше, по словам Ивана Зубова, так называемая ничейная земля. Я скрипнул зубами, все понимал. Так-то по грамотам земля наша, но кто ее контролирует? Заболотье и Луги чуть восточнее. Дорога — то шла прямо на Велиж. Старая гать покрывала переходы через заболоченные места. Кое где виднелись места стоянок, старых кострищ. Даже несколько островов подгнивших и опустившихся в трясину телег я приметил.

Ничья земля была верст на десять-пятнадцать с каждой стороны границы. Это места, где люди не селились потому что шанс, что на тебя выйдет загулявший шляхтич или дворянин с отрядом, весьма приличная. Да и местность тут была не то, чтобы хлебопашенная. Низины, лес, топи.

Западная Двина выглядела хорошим естественным ориентиром и границей. Недаром при царе Иване Грозном здесь Велиж построили.

А сейчас нелогично все это.

Примчался вестовой уже ближе к обеду, доложил что поутру встретили самые дальние разъезды пару отрядов шляхты. Те ни разговора, ни боя не приняли, посчитали за лучшее отступить. Да так, что только крупы коней сверкали промеж деревьев.

Ну а войско не останавливаясь неспешно двигалось вперед.

Я промчался мимо нескольких идущих отрядов и поравнялся с группой ясновельможных.

— Здравствуй, Ян Сапега! На пару слов!

— Коли сам господарь московский приехал. — Он привстал на стременах, поклонился мне. — Грех не выслушать.

Толкнул коня, отъехал в сторону. Своим махнул рукой, мол не ждите. Двигайтесь.

— Я вот тут подумал, Ян. — Смотрел на него пристально. — Может все же съездишь сам? Поговоришь с молодым Гонсевским. Может… Может мы купим проезд? Так сказать, возьмем замок в аренду? На время?

Он вздохнул, посмотрел на меня пристально. Вздохнул еще раз.

— Господарь московский. — Он мотнул головой. — Сам староста велижский гонором своим славится и удалью. И поехал он на сейм, думаю, не просто так. А со значением. Уж больно сильно, мыслю, ударило по нему королевское проклятие. Не смирился он, не принял, не захотел. А сын его, того хлеще может быть.

— Думаешь, не примут тебя.

— Думаю… Как бы в плен не взяли. И канцлеру с этого только беда будет. Вот сам подумай, племянник его перед сеймом в руки Гонсевского попал. А Гонсевский против говорить станет и тыкать этим.

— Так наоборот же. — Я усмехнулся. — Ты лицо пострадавшее.

Он уставился на меня удивленно.

— Я пострадавшим быть не хочу. Когда рокош, господарь московский, веры мало.

— А как же рыцарские ваши традиции, обычаи, поединки? Сабля к сабле. Честь по чести.

Сапега продолжал на меня смотреть с удивлением и некоторые непониманием. А я специально выводил его на откровенные ответы.

— Господа рыцари хороши, когда ты с ними сговорился и в бой идешь стремя к стремени против… — Он крякнул, не договорил. — Или за столом праздничным, когда вы вспоминаете былое, предков или свои свершения. А когда рокош назревает. Рыцарь рыцаря может и ножом в ухо прирезать, как порося того. Но биться, это ты конечно интересно придумал. Неужто хочешь на дуэль паренька вызвать?

— Тебе предложить хочу. Отчего нет? Возьмешь его в плен и уже ты на коне, а он… У тебя.

Сапега нахмурился, крепко задумался, смотрел на меня. Ну а я делал вид, что просто несу чушь и улыбался.

— Ты это серьезно? Господарь московский? — Произнес он после приличной по продолжительности паузы, и в голосе его я слышал непонимание и первые признаки страха, которые сеяло именно оно. Когда не знаешь, чего ждать от противника, а мы с Сапегой были именно противники, хоть и временные союзники, то это пугает. А если совершенно теряешься при нем, то порой доводит до полнейшего безумия от чувства нестабильности мира. Так что порой и коленки могут начать дрожать.

— Ясновельможный пан. Я ваши традиции плохо знаю. Но знаю, что поединок часто решает многое. Божий суд. Как в старину было.

Он вновь задумался, замолчал надолго.

— И откуда ты такой на земле московской взялся. — Процедил. — Божий суд. Мальчишка-то конечно… Мальчишка — то я думаю… Он — то готов и полезет. И мы с ним. — Замолк, на меня уставился. — А как ты это видишь?

— Славный бой сабля к сабле, на мосту у рва. Как в старину рыцари силами мерились.

— А ради чего?

— Нам проход войска, тебе пленник знатный и полезный.

Уже в третий раз повисла тишина. Телохранители мои за спиной перешептывались, поглядывали на Сапегу. Но он буравил взглядом меня. Ждал какого-то ответа. Но я придерживался сейчас пословицы — «Улыбайтесь, это всех раздражает». Сидел в седле и с довольным видом человека, спрашивающего казалось бы о простых вещах, ждал ответа.

— Ну так чего? Поедешь? Сопровождение тебе выдать?

Четко обозначил, что сам не сунусь туда ни под каким видом. А людей послать, дело толковое. Шляхты там несколько сотен, хоть и трусливых, поджавших хвосты, далеко не славных рыцарей. Но, завидев одного всадника или пятерых даже, если Ян решится идти решать проблемы, из Велижа выедет сотня, и тогда ни о каком поединке речи быть не может.

Он молчал, хмурился все сильнее, наконец дернулся, опустил взгляд.

— Нет. Не поеду.

— Славно. Я уж думал, что ты из тех, кто саблей решает проблемы, а не головой. — Наши лошади были близко, я толкнул свою и встал прямо впритык. Хлопнул шляхтича по плечу. Отчего он вздрогнул. Добавил: — Ты мудрый полководец и разумный политик, Ян Сапега. Дуэль бы мало чего решила. Если бы не вышел он, если бы вылезли его люди. Сотня, две. Да и… Столько времени потеряли бы на всю эту юношескую забаву.

Он широко раскрыл глаза, смотрел на меня, и я ощущал идущий от него запах страха. Он не понимал, что происходит. Ощущал, что творится какое-то манипулирование, все же был опытным и толковым человеком. И многое работало на подсознании. Но сейчас совершенно выглядел выбитым из колеи.

— Тогда. Может поедешь завтра в авангарде? Ты говорил, что знаешь где броды. Я опасаюсь, что мои люди… — Я кашлянул. — Все же это ваша земля и хотелось бы, чтобы по ней нас вел еще и ясновельможный пан шляхтич, так сказать… Указывая путь и показывая свое присутствие. Что скажешь?

— Я… Я… — Вопрос совершенно выбил его из колеи.

— Решайся, пан. Это почетно. Я же тебе не биться предлагаю. С авангардом, под прикрытием своих и моих людей. Мало ли на какой разъезд завтра налетим. Крови чтобы не было. Хотелось бы без крови пройти по границе.

Он кивнул.

— Да, хорошо, я в авангарде со своими верными людьми пойду. А от тебя там кто будет?

Я задумался.

— Иван Чершенский. Его казаки завтра поутру к бродам первыми пойдут.

— Добро. — Кивнул он. — Добро, господарь московский.

— Вот и решили. Не смею задерживать.

Он поклонился несколько неуверенно, толкнул пятками скакуна и помчался вдаль, к своим, ушедшим вперед за время разговора, людям. Ну а я уставился на идущие мимо колонны пехотинцев-наемников, перемежающиеся с обозами.

— Господарь, ты и правда думал, что этот лях?.. — Лицо Богдана скривилось. — Этот Сапега будет рисковать и биться?

— Нет. — Я усмехнулся. — Я был уверен, что он скажет то, что сказал. Но бывает что люди порой делают странные вещи.

— Этот шайтан полон страха. — Процедил Абдулла.

— Еще бы. Он поначалу решил, что я обманул его. Он же знает, что я сам выкрал Жигмонта. Не мои люди, а я. И… — Усмехнулся, смотря на своих телохранителей. — Ему страшно. Особенно, когда речь идет о подобных вещах.

— Так ты его… — Начал тихо Пантелей.

— Да. Я его обманул. — Так же тихо ответил я. — И еще обману, если надо будет.

Приметил едущего рядом с обозными телегами, где тащилась наша артиллерия, Филко. Махнул рукой. Он быстро подъехал, поклонился.

— Надумал чего? К переправе готовы? Порох не замочим? — Говорил громко, не скрываясь. Не орал конечно, но так, чтобы проходящие люди слышали о чем речь идет.

— Да, господарь. — Ответил он собранно, поправился. — Государь, батюшка.

— Ты… Не важно, как назвать, важно дело. — Перебил я его, понизил голос. — Завтра ясновельможный поутру с авангардом из казаков Чершенского пойдет к бродам. У нас все готово?

Филко вздохнул.

— Да, государь. — Склонил голову. — Легкие орудия кони выдержат. Два потяжелее на подводах вытянем с людьми. Коли надо.

— По плану что надумал?

Он засопел, проговорил через несколько тяжелых мгновения:

— Думаю выйдут они биться. А дальше… Да даже если не выйдут, то и что? Мы же пушки тащим. Вдарим по воротам.

— Попадешь?

— Всеми… может и нет. Да и надо вблизи смотреть. Там же подступы, подъезды. От этого зависит. Если они приметят, что мы пушки подтащили, то может и не выйдут.

— Тут на тебе все. Я вот думаю. Может… Может ты с отрядом к Велижу выдвинешься уже? Что скажешь? Раньше нас и пушек там будешь и… И все своими глазами.

— Толково. — Он кивнул. — Да, господарь. Сейчас приказы только раздам.

— Только смотри, чтобы не сболтнул никто ничего.

— Мои пушкари, как могила. Они ляхов на выстрел не подпускают, терпеть их не могут. Нечего говорят у пороха да ядер ходить. А то проклятиями своими удачу отберут.

— И то верно. Действуй.

Он поклонился, отъехал.

— Ну и нам пора понемногу. — Я взглянул на солнце, которое перевалило за зенит. — Нужно торопиться.

Передовые отряды, которые якобы стеной должны были встать и отгородить наше войско от возможных вылазок из Велижа, ушли вперед еще утром. Ну а я прикинул, что можно чуть подзадержаться, поговорить как раз с Сапегой. Но надо было действовать.

Раздал соответствующие указания полковникам. Разослал вестовых. До Чершенского сам добрался, в передовые колонны.

— Здравствуй, государь. — Он приметил меня, отделился от своих бойцов.

— Дело важное тебе поручаю. Поедешь завтра поутру в авангарде к бродам. Сапегу и его людей с собой возьмешь. Всех.

— И вестовых?

— И вестовых. Нечего им делиться. А если перечить будут, скажешь то мое такое наставление и требование.

— А ты?

— А я… Погулять пойду, посмотреть на реку широкую Западную Двину. — Улыбнулся я ему. — У тебя Давыдов Никифор часть людей забрал? Самых толковых и хорошо снаряженных.

— Да. — Нахмурился бывший атаман. — Забрал. Сказал, что для разъездов. Усилить надо и что ты приказал.

— Так и есть, я.

— Господарь. — Он понизил голос. — Там разъездов уже больше тысячи человек. Думаешь… Думаешь в Велиже войско там крепкое стоит? И в тыл ударит? Двум тысячам — то нашим, что первыми ушли не ударило.

Смотрел ему в глаза, ухмыльнулся.

— Говорят, для успешного штурма нужно иметь преимущество один к трем. — Смотрел на него с хитрой ухмылкой.

Чершенский переменился в лице.

— А я-то все гадаю. — Погладил бороду. Вздохнул. — А мне значит… — Изменился в лице. — Ляха пасти.

— Иван. Это очень важная задача. Важнейшая. Ясновельможный не должен понять что происходит. Надо сделать так, чтобы вы авангардом в пару сотен удалились, начали искать броды. И все было четко.

— А войско?

— А как мы быстро возы перевезем через реку без мостов? — Ответил я вопросом на вопрос. — К тому же этот Гонсевский может помешать планам нашего временного союзника канцлера и дядьки Сапеги.

— Дядька Сапега. — Усмехнулся Чершенский. — Это звучит.

— Ага. Они два сапога пара. Только наш больше боевит, а тот хитер. Но все учесть невозможно, и мы им малость пособим. Да свое заберем.

— Свое?

— Городок этот наши люди строили, а Речь Посполитая забрала. Не хорошо это. Не добро. — Лицо мое посуровело.

— Все понял, господарь.

— Отлично. Действуй. А я в передовые отряды. Будет поутру Пан Сапега чего спрашивать или под вечер. Скажешь, люди твои тут кабана нашли, выследили. Лютого. Ну и решил господарь на него значит, поохотиться. Заодно проверить как заслон стоит, все ли хорошо.

— Про кабана, ты это… — Он вновь погладил усы. — Ты это отлично придумал.

Распрощались мы.

Дальше пришел черед людей Якова разыгрывать сборы на охоту, отделение нашего отряда от основного воинства. Прихватили мы несколько людей Ивана Зубова и его самого, двинулись через плохо проходимый лес, вроде бы в сторону от дороги. Когда отъехали прилично, наш проводник кивнул головой, показав что достаточно, и повернул к Западной Двине.

Не просто шли на охоту на кабанчика.

Мы заходили на него с разных сторон и должны были заморить в собственном логове, в русском городке под названием Велиж.

Шли лесами, обходили болота. Путь петлял, но проводники вели хорошо.

Остановились на ночлег недалеко от Западной Двины. Буквально версты три. Но Иван Зубов пояснил такое решение. У реки больше людей, больше хуторов, соответственно повышается риск встретиться с какими-то нерадивыми крестьянами. Конечно местное население не особо отличалось любовью к шляхте. Для них одинаково страшна была встреча и с ляхом и с русским, московитом, как нас здесь звали. Почему? Да потому что, как в старом советскому фильме — «Белые придут, грабят. Красные придут… И куда бедному крестьянину податься?» Вот и здесь ситуация схожая.

Видишь людей с оружием, да еще и большой отряд, лучше схорониться и не отсвечивать.

Но если отряд заметят, к тому же ночью, был шанс что отправят людей в город. А этого нам не надо.

На это дело я Ваньку конечно не взял. Какой смысл на кабана слугу брать? Что мы сами его приготовить не сможем. Нечего холопу, как было показано Сапеге, гонять по лесам. Его дело не благородное, а наше, охота и война.

Сотня Якова, усиленная и отлично снаряженная, уже привычная ко всяким хитростям и перипетиям, готовилась к ночлегу. Лес был глухой, дикий. Где-то вдали выли волки. Вроде бы как раз у реки. Пока шли, видели много звериных троп. Собственно, на них — то мы и ориентировались. И по солнцу. Просто так по лесу всаднику не пройти, а по тропе вполне можно.

Лес стеной стоял слева и справа, но как-то так каждый раз выходило, что находился путь.

Сидел я у маленького, больше чадящего чем греющего, костерка, смотрел на язычки пламени, думал. Всю мошку дымок отгонял, стелился и словно дымка расходился окрест. Лошади храпели, бойцы приводили их в порядок чистили. Готовили к завтрашнему маршу. Вечер выдался довольно теплый, хотя вокруг и сырость стояла.

Девственный лес окрест, могучие сосны. Не ели, к которым я привык больше, там далеко на юге, на малой родине. Исполины, видевшие человека может быть первый раз.

Подошел Иван Зубов:

— Государь. Разведка вернулась. — Поклонился. — До реки завтра быстро дойдем. Там переправу нашли. Не брод, конечно, но преодолеем. Готово все, веревки натянут поутру.

— Добро. Ты садись. — Я указал ему напротив. Смотреть и изучать поведение сейчас было бессмысленно, поэтому наплевал на идею того, что нас чадящий костер разделяет.

— Спасибо, государь, что подле себя позволяешь сидеть. — Примостился, согнулся.

Все такой же истощенный, на грани сухости и измождения мужчина. Взгляд злой, тоже обыденность. Но спокойный, холодный.

— Пустое, Иван. Ты для нас, для царства сделал много. Таким как ты подле меня и сидеть. Кому еще-то. Те кто воюет, Родину защищает, те и берут самую большую ответственность. — Вздохнул, кашлянул. Дымом все же легкие жгло. Зато комарья и мошки не было, вмиг вся непривычная к такому разлеталась. — Ведь служение, это не только власть, это еще и ответственность. Вот ты чего воюешь? Не по приказу же. И не только по приказу.

Он молчал, и я понял, что тяжело ему вспоминать причины своего служения.

— Ты прости, государь… Но… но можешь не понять ты. Умен, талантлив, лих, но… — Мялся он, и чувствовалось не хочет говорить. — Молод.

— А ты попробуй. Наука, она же дело такое. От старшего к младшему передается. — Уставился на него через дымку. Подумал. Знал бы ты, сколько лет мне и через что в жизни прошлой пройти пришлось. Чего повидать. Как не очерствел душой, сказать сложно. Может, потому что огонь тот, который зажигался при виде несправедливости и непорядка, всегда подпитывался крепким внутренним стержнем и не просто знанием, а пониманием почему и как.

— Ляхи семью убили. Всех.

Повисло молчание. В целом, чего-то такого я и ожидал.

— Скорблю с тобой, собрат мой. Сочувствую.

Он молчал. Казалось, вспоминает.

— Ты поэтому так леса знаешь хорошо?

— Догадался, господарь. — Он невесело хмыкнул. — Я как волк, только на цепи сидящий. Но если отпусти. — Оскал его мог испугать почти любого. Злой, страшный, полный холодной ярости и чистейшей ненависти к врагу. — Я у Шеина и того, что до него, у этого самого… Ты про него говорил, про Куракина, предателя и перебежчика. А казалось… Казалось тогда, толковый был воевода.

— Почему как волк?

— Потому что на волю просится курей душить и овец резать.

Интересное сравнение. Не то чтобы тут у них было много такой живности, но видимо в детстве Зубов видел их и понимал о чем идет речь.

— Я же закон чту. Нет войны, значит нет. Сижу, жду. По лесам лазаю, ищу всяких… Разбойничков. Я же один. Дома нет, никого нет. Так, хлеб, соль, да пороху мне. И ладно дело будет. — Он невесело хмыкнул. — Ну а если война… — Он вновь оскалился. — Тут уж ляхи кровавыми слезами плакать будут. Так и случилось. Тут уж меня никто. И приказ мне не нужен. Если ляха убить надо, Иван Зубов сделает это. На своей земле, на нашей, что за Смоленском, Псковом или Москвой стоит. Или на его, Зубова, без разницы.

— Выходит, не волк ты. А наоборот. Волкодав.

— Слово — то какое, интересное. Наверное так. — Усмехнулся он невесело. — Так то, все едино. Какая разница как назвать, сути это не изменит. А суть в том, что дюже зол я на них. До смерти, до скрипа зубного и до боли в костяшках. Знаешь… — Он, до этого смотрящий в чадящий костерок, поднял на меня немигающий тяжелый, холодный взгляд. — Знаешь, когда саблю сжимаю в бой идя. Вот тогда, тогда спокоен.

— Понял я тебя. Иван Зубов. И запомню и имя твое и дело твое. И, хотел бы, чтобы род твой продолжился. Может…

— Нет государь. Думаю нет.

— Зря. — Я смотрел на него. Дыма стало меньше и пламя начало согревать подошвы сапог.

— Злой я дюже. С женой… Нелегко ей будет.

— Так ты детей бери. Воспитай. За ними присмотр нужен будет. Мало ли сирот. — Ждал реакцию. — Разве рука поднимется на сирот, что от ляха пострадали? Отцом им будешь. И сердце твое покой найдет.

Он вздохнул.

— Нет… Мудрые слова говоришь, хоть и молодой ты. Но я решил… Подумал… Когда, когда кончится все, в монастырь пойду.

— К Серафиму?

— Опять убивать? Воевать? — Он усмехнулся. — Нелегка моя доля. Но, почему нет.

— Научишь других так лес знать как ты. Смоленщину всю покажешь достойным, толковым людям. И… — Я усмехнулся. — Будут они считай, как дети твои.

— Может и так. Может и…

Помолчали. Я понимал этого человека. Много таких я видел на своем веку. Тех, кто потерял все и боялся что его, такого каким он стал, никто не примет. Но, зачастую, те кто решались, все же обретали свою вторую жизнь. Удавалось далеко не всем. Но все же была надежда. Надежда стать чем-то большим, чем злющий враг для врагов отечества — учителем, наставником.

Ночь прошла тихо.

Звери не рискнули лезть на лагерь. Понимали, что хотя сотня с лишним лошадей это хорошая добыча, люди и костры сулят за эту попытку много проблем. Инстинкт самосохранения возобладал над голодом и жаждой добычи.

Еще до первых лучей солнца мы выдвинулись.

Шли по указаниям разведки и чуть после первых лучей солнца вышли к реке. Западная Двина здесь была не широкой, но довольно глубокой. Идея была в том, чтобы удерживаясь за канаты, переправиться. Лошади такое расстояние могли переплыть. Берег за вечер, вышедшие к нему отряды, обустроили для быстрого спуска и подъема.

Переправились, оставили малый арьергард прибраться. Не то чтобы я уже опасался какого-то известия для шляхты, засевшей в Велиже. Нет, больше для порядка.

И все так же лесами двинулись к городу.

Солнце шло к зениту, и мы наконец-то подошли, нависли над этим городишком. Дозоры сообщили, что впереди он. Где-то верста или даже меньше. Один рывок и мы у моста. Того самого, что через Западную Двину.

Лошадей мы скрыли в овражках. До города здесь было довольно просто добраться. Дорога петляла через лес, домишек с этой стороны реки совсем немного. Небольшая слободка, если по-нашему, а на той стороне скоро должно начаться представление.

Я с Зубовым и еще несколькими людьми двинулся сам посмотреть на то, как все здесь выглядит. Перед атакой хотелось понять, что да как.

Пробрались мы через изрядно поредевший от вырубки лес. Видно было, что валежник, да и сами деревья, изрядно вырубаются на дрова. Места хоженые, но сейчас все выглядело тихо.

Где-то с полверсты можно было подобраться, а дальше уже открытая местность.

Всмотрелся.

Справа русло реки, несущей воды нам за спины. До нее тоже где-то столько же. Дорога слева и мы вблизи нее. Сейчас безлюдная, но разведка сообщала, что видела идущих по ней людей. Несколько групп двигались по своим делам — мирное население. Вчера самый дальний дозор, который ушел за реку, приметил вестового. Какая-то связь поддерживалась.

Ну а перед нами в низине у реки пара десятков высоких, уже привычных мне домишек, подворий, липнущих друг к другу, стоящих плотно. Огороды, чуть дальше слева — поле. Но небольшое. Таким явно не прокормишь целый город. Завозили сюда еду со всей окрестности, что в целом нормально для любого городишки и в мое и в это время.

У реки пасся скот. С десяток коров, козы. Несколько пареньков охраняли все это дело. Кто-то из них еще и рыбачил.

В целом вполне спокойная идиллия. Бедная, не без того, хотя… Может быть это мне, человеку из будущего она такой казалась. Обычная крестьянская жизнь того времени никак не могла претендовать на богатство. Наличие даже русской печи было признаком зажиточности. Такой агрегат мог позволить себе далеко не каждый. И если вас жгут хотя бы раз в пять лет, то вложения в такое сложное инженерное сооружение избыточны.

Контраст с разоренной Смоленщиной был налицо.

Ну а за всей этой сельской красотой, рыбачьим поселком, за рекой возвышался на холме замок.

Величественное название не очень соответствовало форме и содержанию. По факту это была деревянная, вполне обычная крепость. Если сравнивать с Воронежем и Ельцом, то она уступала обоим городам у Поля. Да, больше острога, тут не поспоришь, но замок! Это что-то каменное, возвышающееся своей мощью над местностью. А здесь нет, все выглядело ощутимо проще.

— Любят же ляхи все приукрасить. — Хмыкнул я.

Зубов оскалился, кивнул. Вряд ли он понял, о чем речь, ну да и ладно.

Станы острожные, башни, хорошо сложены. В целом крепость выглядела крепкой и хорошо поддерживаемой для своих размеров. Для бандитского налета — неприступный камень на пути. Построена толково. Особенно для удара с нашей теперешней Литовской стороны. Сразу видно, место искали не ляхи, а русские. Она должна была стать костью в горле всем жаждущим перейти Западную Двину и полезть на Смоленщину.

Башни. Посмотрел, посчитал. Сапега нарисовал примерно похоже, но с малой точностью. Кое где ошибся.

Уверен я был, что внутри есть еще и кремль. Это некоторая проблема, но и ее можно решить.

Дальше еще две интересных вещи бросались в глаза. Даже три. Но посад с моего ракурса был виден плохо. Он располагался выше по течению и его сильно прикрывал от меня замок. Была видна плотина и край построек. А вот наличие небольшого военного лагеря на этой стороне. Это раз. И отворенные ворота, выводящие прямо на мост — это два.

Причем стражи я нигде не видел и палаточный лагерь выглядел каким-то заброшенным. Хотя несколько человек там вроде бы возились. Больно далеко, за деревней, дальше от моста. Примерно напротив города.

— Это что за черт? — Спросил я у Зубова.

— Мыслю, в Велиже же, здесь, войско собиралось… Пыталось собраться. — Он вновь оскалился злобно. — Но, как я понимаю, добрую часть людей забрал с собой Гонсевский. Видно торопился и лагерь оставил. Может… — Он задумчиво почесал затылок. — Может ждет еще людей и палатки приказал не убирать. — Посмотрел на меня. — Ходкевич с севера может сюда прийти и встать своими людьми на зиму.

— Не мал ли городок?

— Мал, государь. Что есть, то есть. Но… — Зубов задумался. — Черт знает, что у ляхов на уме. Может быть сидеть здесь в тылу Сапеги и мозолить нам глаза, основа плана.

— Мы же из Смоленска можем войско выдвинуть и побить их.

— Или они нас. Тут же как пойдет. Ратное дело, сложное. Река их отделяет. Большими силами переправиться трудно нам будет. Ой трудно. Да и Шеин с гарнизоном и братья смоляне ослабли. Не до боя им.

— Пугать хотят?

— Выходит так. А может и по весне куда двинуть. — Он прищурился, помолчал, а потом добавил. — Но, вижу, людей там вроде не много. Либо все в замке, на что тоже не похоже, либо лагерь оставлен и ждет войско. Да и… Судя по размерам много сюда не встанет.

Кивнул ему в ответ, еще раз осмотрел окружающую территорию.

— Собратья. Действовать будем так…

По-моему приказу сотня Якова разделилась. Небольшой отряд двинулся к почти пустому военному лагерю, обходя лесами. Идея не просто выйти к городу, а создать панику за счет поджога пологов палаток, была рабочей.

Признаться я пожалел, что не вышел к городу ночью или на рассвете. Можно было бы сделать ощутимо больше. Навести больше страха.

Отсутствие радиосвязи играло важную роль. Мы с собратьями запланировали дело. Разделились. Если что-то менять, нужно слать вестового. А в отсутствии дорог и при приличной скрытности передвижения и нашего отряда, и отрядов идущих к Велижу от основного войска, добиться такого невероятно сложно. На грани возможного.

Конечно. У нас была договоренность, и сейчас вестовые общались знаками на двух сторонах реки, в лесу. Но это было больше подтверждение действий. Согласовать новый план, это потратить время. А времени у нас в обрез.

Ничего. И так все получится.

Я ждал возвращения человека с новостями от основных сил. А также призывного гула труб. Еще немного и мы ударим.

Копыта выбивали ровную дробь по мосту. Дым от разгорающегося военного лагеря пеленой начал застилать реку туда, дальше к городу, выше по течению.

На башне началась какая-то возня. Ворота скрипнули, но было уже поздно. Передовой отряд влетел внутрь. Хлопнуло несколько выстрелов. Я видел как за воротами начинается некоторая суета.

И тогда, прямо в нее влетел весь наш отряд.

— К башне! Живо! — Взревел я. — Десяток!

Нужно действовать как можно быстрее, захватить возможные пути отступления. Все же нас тут чуть больше сотни, а врага может быть гораздо, гораздо больше, и пути отступления на всякий случай нужно иметь.

Люди уже спешивались, хватали аркебузы, бежали к дверям.

Я видел кровь и пару распластанных тел. Еще один человек пытался отползти, спрятаться. Но двое моих подскочили и быстро завершили мучения. Первые бойцы влетели во внутренние двери надвратной башни.

Основной отряд всем своим сжатым кулаком собрался у ее подножия.

Перед нами был двор крепости. Довольно большой, застроенный большим количеством домов и надворных построек. Людей правда было мало. Те кто видел нас, в ужасе начинали орать и бежать куда глаза глядят.

— Вперед!

Где-то здесь должен быть кремль или просто терем, подворье воеводы.

Осмотрелся, и действительно на небольшом взгорке, примерно там где и рисовал на очень приблизительном плане Сапега, виднелись самые массивные строения. По идее помимо жилого дома должны быть большая конюшня, арсенал, житницы, зелейные погреба. Все это охранялось именно воеводой. Замок был построен нами, русскими людьми, а значит его планировка не особо должна отличаться и от Ельца, и от Воронежа. Даже в больше степени Воронежа, как городка на границе.

— Вперед! — Повторил я, увлекая людей за собой.

Еще два десятка остались у ворот, начали прочесывать близлежащие дома. А основной ударный кулак по главной улице полетел конно к центральному терему. Снаружи, с той стороны замка, ото рва и надвратной башни слышались выстрелы, шум сотен голосов, гудение труб и вопли боя.

Хлопали пищали.

Улица же, раскрывающаяся перед нами, пустела. Местные прятались в домах, скрывались. Правда я не особо видел кого-то из шляхты. Пара стариков, несколько женщин и дети. Это те, кого мы видели прячущимися, пока двигались вперед.

Защитники крепости словно сквозь землю провалились.

Меня это все больше настораживало. Может быть они все в кремле, в главном здании, готовят там оборону, затевают что-то?

Наконец-то мы вывернули к холму. На удивление частокол, острожная стена вокруг терема воеводы и главных построек, сильно обветшала. Ее никто не поддерживал в надлежащем состоянии. Ворота на въезде покосились, и судя по их виду, никто не пользовался ими. Лет… Лет двадцать назад оставили нараспашку, и так они гнили, врастали в землю. Хотя окружающие строения, и это было видно, поддерживались в надлежащем виде.

Дорога была сильно истоптана копытами. Но что удивительно.

Прямо у входа валялись трое. Причем они не были мертвыми. Один полз на четвереньках по дороге. Еще один высовывался из канавы и никак не мог выбраться, сучил руками, но подняться не получалось. А третий привалился спиной к перекошенной створке ворот.

На удивление дальше по улице к той самой надвратной башне, южной, отделяющей замок от его рукотворного рва, со стороны где палили наши пушки, храпели, ходили по улице несколько скакунов, и я приметил еще пяток фигур в пыли, двигающихся как-то совершенно неестественно.

Что у них тут? Мор какой-то или что?

Но думать о таком было некогда.

На развилке я отдал приказ трем десяткам зачистить подворье. Туда же отправил Якова, как человека надежного. А с оставшейся полусотней рванул дальше по улице. Нам нужна была и вторая башня тоже. Именно она обеспечила бы вход основных ударных сил в крепость. Ну а потом уже через замок потянулась бы армия.

Двигались быстро, и я все больше понимал, что здесь творится какое-то форменное безумие.

Я быстрым шагом подошел, навис над двумя связанными шляхтичами. Один молодой, только-только усы пробиваться стали, а второй бледный как мел, тяжело дышащий, прямо надрывно, пожилой, хоть и крепкий. Седой, со шрамом через щеку и приличной страшной проплешиной слева, словно часть волос прижгли, и они на этом месте не росли больше никогда.

Глаза злющие, холодные, словно стекло.

Вспомнилась мне история отца. Он про войну не любил говорить. Но как-то, когда на рынке заспорил с одним мужиком, выдал ему, что мол глаза у тебя, как у фашиста. Тот на него с кулаками полез и как-то быстро замирились они. Ну а я по детству пристал, расспрашивать стал. И выяснил из кратких ответов отца, что были у фрицев офицеры. Особенно из тех, что две молнии на петлицах носили. И когда такого в плен брали, смотрели по-особому. С презрением и… Словами не опишешь такой взгляд, увидеть надо. Надменность, злость, отрешенность, и все это прикрывает страх, страх, пробивающийся из души. Ведь каждый из них знал, если в плен попал, вряд ли живым выйдет. А жители Дона и Воронежа особенно не жаловали СС-ов и венгров по ряду объективных причин.

Вот и этот сейчас, судя по всему, понимал — легко не отделается.

— Ну что, ясновельможный пан, как звать тебя? Как величать? — Замер смотря сверху вниз, изучал этого тяжело с сипением дышащего старика.

Он уставился на меня, повел скулами, состроил пренебрежительную мину.

— Я… Миколай Друцкий-Соколинский. — Он попытался гордо поднять голову. Но со связанными руками за спиной и сидя на земле, в плену, как-то особо это у него не вышло. — Я ротмистр гарнизона Велижа. С кем имею?.. — Каждое слово давалось ему нелегко. — Кто ты? Сотник.

Стоящие рядом в охранении бойцы мои издали пренебрежительные звуки. Что-то типа фырканья. Краем глаза приметил, что с трудом они сдерживаются от того, чтобы не раздать этому старику оплеух.

— Не признал. — Я усмехнулся. — В гости я к твоему… А черт вас разберет, кто есть кто. К Александру Корвину Гонсевскому зашел. Повидать, поговорить. Есть он здесь?

— Ясновельможный староста со всякими… — Вдох, сиплый выдох. — Со всякими оборванцами московитами…

— Государь! — Взревел, не выдержал один из бойцов. Готов был уже старика рожей в землю совать и бить за речи его грубые. — Да невозможно слушать, дозволь…

Я руку поднял, и он тут же замолчал, глаза потупил.

— Государь? Кха… Кха… Ха… — Смех старика стал смешиваться с кашлем. — Государь? Да у вас… У московитов… Этих цариков…

— Ты, старик, конечно может и прав. — Я усмехнулся. Видел, что смехом он злость поражения прикрыть пытается. Делал хорошую мину при плохой игре. Хотя. Даже мина не выходила, не то что игра. — Старик… — Взвесил это слово. — Миколай, только вот что ты, что король твой Жигмонт, что… — Кивнул в сторону въезжающих во двор передовых сил моего воинства. — Что, видимо младший из Гонсевских, в моих руках. Так что… На словах ты силен, а на деле московит сильнее оказался.

Старик ощерился зло, уставился на меня совершенно яростными, полными холодной ненависти глазами.

— Вся Речь Посполитая встанет. Все рыцари славные к Смоленску вашему придут и тогда… тогда от края до края горизонт огнем запылает. Попомни… Кха… Попомни… — Он засипел, совсем старика доканала одышка. — Кха… Ха… Ха… Попомни… Ха…

— Даже сказать слова не можешь. Ладно. Гонсевский старший где?

Старик сопел, головой водил, говорить он явно не мог. Душила одышка, бледнел он и пятнами шел. Как бы не помер. Хотя. Тут столько шляхты мы побили, что одним больше, одним меньше, не так уж и важно.

Уставился на второго.

— Может ты посговорчивее старика будешь? А?

— Я? — Юнец, которого вывели вместе с ротмистром, уставился на меня совершенно ошалевшим взглядом. — Да я… Ясновельмо… Государь московитский… московский… Я… — Он совершенно был выбит из колеи моим вопросом. Может и в деле был первый раз.

— Ты. Где Гонсевский?

— Так… Молодой господин приказали ворота открыть и на… — Он икнул.

— Молчи… — Проскрипел, прохрипел Миколай. Упертый был старик, что есть то есть.

— Так я что… Я же это… А старший, отъехали с братьями рыцарями.

— Молчи! — Заревел и даже начал возиться, пытаясь толкнуть парня, старик.

В целом, информация моей разведки подтверждалась.

— Сколько людей в гарнизоне?

Я слышал редкие хлопки выстрелов. Руководить дальнейшим штурмом было относительно бессмысленно. Люди и так знали что и как делать. Мы это обсуждали предварительно. Сейчас часть моих войск, порядка пары сотен, вольется в замок, присоединится к сотне Якова. Если бы был крепкий бой, то вошло бы больше. Но нам удалось взять Велиж быстрым наскоком, поэтому силы малые потребны будут только для зачистки. Второй отряд отсечет город. Еще часть людей переправится, пройдет через замок и окружит город и военный лагерь с северной стороны. Ну и все это так или иначе к вечеру должно сдаться.

— Я тебе ничего не скажу. — Процедил старик. — Ни. Че. Го. Московит.

Ну на нет и суда нет. Тут еще людей прилично есть. Махнул рукой, приказал поднять его и вести в терем воеводы, или поместье головы, тут как посмотреть. И внезапно увидел Ивана Зубова. Он спешился, шел ко мне явно с докладом, но когда увидел старика, замер, казалось врос в землю.

— Ты! Падаль шляхецкая!

Старик дернулся, уставился на Зубова. Они буравили друг друга взглядом. Казалось, два старых врага встретились.

— Что… Теперь не сбежишь, собака панская. — Рука Зубова легла на рукоять сабли и медленно потащила ее из ножен. — Я тебя на ремни резать буду.

— Безоружного… Русский пес… Безоружного — то каждый… — Сопел тяжело ротмистр.

— Братья. — Холодно проговорил Зубов. — Дайте этому пану саблю. Я его… Он мой. Тварь такая.

Клинок покинул ножны. Руководитель партизанского смоленского движения, а теперь мой лучший проводник и предводитель всех, хорошо знающих местность служилых людей, и так не отличался добрым нравом, а сейчас я видел, что он готов разорвать этого крепкого деда.

— Знаешь его? — Я подошел.

— Государь. — Ответил Зубов, не отводя взгляда от шляхтича. Проскрипел зубами. — Государь, эта падаль нам столько людей перебил. Он… Он… — Широко раскрытые глаза уставились на меня. — Он мою семью сам. Жену, детей. Он…

Понятно. Вот и нашелся тот самый, что сотворил этого моего волкодава.

— А… Да я вас таких… Я вас и не помню. Вы все. Все московиты, словно грязь.

— Убью. — Холодно проговорил Зубов. — Дайте ему саблю.

— Мести хочешь? — Спокойно спросил я.

— Да.

— Сам?

— Да.

— И что, легче будет? — Спросил я холодно.

— Нет, государь. Не будет. — Он помотал головой. — Давно уже не будет. Но других эта старая сволочь не тронет больше. На нем столько… столько пожаров, смертей, налетов. Что и не сосчитать. Он еще отцу Гонсевского служил.

— Кровная месть у вас, выходит.

Задумался. Старик выглядел плохо, очень плохо. Вообще складывалось впечатление, что у него толи предынфарктное, то ли предынсультное состояние. Бледный, потом истекает весь, трясет его аж, сопит как паровоз. Я бы такого разделал без проблем. Но вот Зубов. Вопрос сложный, потому что ясновельможные паны учились фехтовать, а мои московиты — нет. Не принято как-то было. Бились кто как умел. А у этого седого вояки, шляхтича, за спиной, судя по тому что я только что узнал, десятки, если не сотни боевых вылазок. У Зубова не меньше. Но Иван мне нужен, как проводник.

Они молча стояли, сопели, смотрели друг на друга.

— Зубов. — Вздохнул я, проговорил холодно. — Может его просто повесить?

— Нет, слишком уж легкая смерть для такого упыря, кровопийцы. Позорная, да. Но легкая. Слишком.

— Дай саблю, государь московский. — Усмехнулся старик. — Твой дворянин меня на бой вызывает.

Можно было, конечно, встать вместо Зубова. Сказать, что оскорбил меня старик и самому сделать дело. Это было бы просто и быстро. Но, понял бы Иван? Все же ему нужно было сделать это самому. Свершить месть. И он и я понимали, что не облегчит это его душу. Но, дело нужно совершить.

— Ладно. Бейтесь. — Махнул я рукой. — Дайте этому старику его саблю.

Служилые переглянулись, пожали плечами и начали исполнять приказ. Они из сотни Якова и насмотрелись этих поединков уже столько, что и не сосчитать, не упомнить. Но первый раз на их памяти бился не я, а кто-то иной по моему дозволению.

Через надвратную башню тянулась колонна всадников. Там за стеной гремели выстрелы. По городу, начиная от наших позиций, мои люди начали врываться в дома, смотреть где еще есть шляхта, кто здесь еще есть. Боевитых сонных мужиков вытаскивали на белый свет, приводили в чувства.

Видел я, как от терема воеводы ко мне конно поспешает сам Яков.

Но, как-то так получалось, что нужно было мне засвидетельствовать поединок между Зубовым и Друцким-Соколинским. Душа подсказывала, что важно сделать именно так, а не иначе.

Вблизи башни образовалось редкое кольцо из тех, кто примчался сюда со мной и не был занят делами. Шляхтича развязали, дали саблю. Я тем временем подошел к Зубову близко, так чтобы только он слышал мои слова.

— Я ценю твою самоотверженность. Сам часто бьюсь на поединках, Иван. Только ты мне живой нужен.

Зубов с удивлением уставился на меня.

— Месть ничего не изменит. — Сказал я, положил ему руку на плечо. — Этого упыря надо казнить, тут я с тобой согласен. Хочешь так, мое тебе благословение. Только, он старый, матерый и опытный.

— Да я его. — Процедил Зубов.

— Шляхта на саблях лучше нас. Мы не этим сильны… — Хмыкнул я. — Пока не тем. Наверстаем. Но, он пыхтит как паровоз и бледный. Не лезь на рожон. Держи дистанцию, измотай. Это будет быстро. А потом, когда поймешь, добей. Выживи.

Сотник мой скрипнул зубами, вздохнул.

— Спасибо… Спасибо за науку государь.

— Холодная голова, твердая рука. И следи за ногами. Не торопись.

Я перекрестил его и отошел, наблюдал.

Яков подъехал, спешился, замер, слова не произнес. Раз бьются, раз я наставлял нашего человек, значит дело важное. Ну и судя по тому, что не перебивал процесс командир моих личных телохранителей, его дело было не так срочно.

Как я и думал, Миколай был ощутимо более опытным фехтовальщиком. Ноги, стойка — годно. Не хорошо, но пойдет. Сабля чуть вперед, голова слишком далеко выставлена. Любят панове башкой вперед воевать, отсюда и получают по лбу частенько. Ну а Зубов встал, как умел. От чего я только вздохнул. Ему бы простоять минуту под натиском ударов шляхтича. Тот старый, сопит, кряхтит, вот-вот развалится. Не выдержит он долгого боя.

А значит. Я хмыкнул. Вложит все, что осталось в первые мгновения.

Так и случилось.

— Э, москаль, атакуй! Чо стал, пес! — Выкрикнул, пытаясь выровнять дыхание, шляхтич.

Но Зубов не повелся. Глянул на меня, я мотнул головой. Мол, не лезь. Сам пускай идет, а ты терпи. Такова доля русского человека, вытерпеть, а потом кааак врезать. Сокрушить утомленного противника. Вся сила наша в этом, если так уж задуматься. Тайная хитрость.

Миколай сделал шаг, второй, его покачивало, но рука слушалась хорошо.

Удар! Зубов ушел, даже не сбил, просто уклонился, с трудом. Ох и тяжело смотреть, как бьются твои нерадивые и не опытные в рукопашной, бойцы. Его же даже Франсуа самому минимуму не научил. Некогда было.

Дуэлянты обменялись парой ударов. Безрезультатно.

Бойцы поглядывали на бьющихся, на меня. В глазах их стояло понимание того, что мой стиль отличается от стиля Зубова просто как небо и земля.

Шляхтич тем временем еще парой ударов опробовал защиту сотника и ринулся в яростную атаку. Он бледнел лицом, сопел, словно паровоз. Рубанул раз, второй. Подшаг. Иван ушел, отбил, подставил клинок неумело и тот отлетел сильно сбитый в сторону. Выпад. Сотник чудом умудрился изловчиться и отскочить. Качнулся, хотел было перейти в атаку, но в последний миг отпрянул, выставив мало мальски толковую защиту. Прикрылся ею от града ударов старика.

— Бейся! Пес! — Пыхтел, переходя на хрип шляхтич. — Трус!

Силы покидали его, еще миг второй и конец. Развязка была близка. Зубов вновь ушел, но совершил ошибку, попытался достать противника широким секущим ударом. Зря. Сабля ляха встретила его клинок, отбросила и полоснула по руке.

— Арг… — Иван отскочил. На землю капала кровь. Но клинок не выронил.

Шляхтич рванулся вперед, но легкие и дыхание его уже подводили. Не успевал. Зубов перехватил оружие в левую. Правую завел за спину, чтобы не мешала. Сбил первую атаку противника, вторую.

Сам атаковал.

Наконец-то они бились более менее наравне. Все преимущество Миколая в технике постепенно уходило. Видно было, что он не успевает. Рука не слушается, старое сердце не дает достаточно сил для боя.

Схлестнулись, обменялись ударами. Пан отпрянул с кривой, злобной гримасой на лице. Бок порезан, выставленная слишком далеко левая нога, тоже получила свое.

— Бейся… Ахр… Пес… — Он закашлялся. Отступил, с трудом смог отбить атаку Зубова. Ноги сбились, он покачнулся. Понял, что это конец, сделал последний, глубокий, самоубийственный выпад.

Казалось бы миг и конец им обоим.

Но Зубов послушался моего совета. Он не рванулся добивать. Выждал миг и этого было достаточно чтобы понять — эта атака последняя. Сотник сбил руку пана с саблей. Клинок вылетел у того из руки. Даже нет, я сразу и не понял. Удар пришелся прямо в кисть, кровь и пальцы упали следом за оружием.

— А! — Взревел пан, падая на колени.

— Поднимай! — Выкрикнул Зубов. — Поднимай, упырь!

— Что… Что… Не убьешь? — Миколай прижал своей левой окровавленную правую, стоял на коленях и смотрел на победителя. — Думаешь… Думаешь ты лучше? Ты… Ты такой же… Я знаю. Ты столько наших… столько!

— Тебя искал, упыря. — Процедил сквозь зубы Иван, нависая над поверженным противником. — Поднимай! Я не ты, я безоружного не убью.

— Ой ли?.. — Дыхание пана было сбивчивым, но все же постепенно восстанавливалось. Он ждал, копил силы. Сейчас что-то будет.

— Убей его. — Холодно произнес я, не дожидаясь пока Миколай тем временем опустивший руки, соберет левой песок, метнет его и попытается встать, схватить оружие. — Убей его, он виновен. Это я говорю! Ты победил.

Зубову действительно нужно было только разрешение. Он сделал шаг.

— Чер… — Начал было шляхтич, но не договорил.

Хлесткий удар рассек его череп. Жизнь ушла мгновенно. Труп рухнул на землю.

— Дел много. — Проговорил я спокойно. — Этого к прочим трупам, собрать, потом похороним. Точнее. Сами пускай хоронят, кто живой остался.

— Господарь. — Яков наконец-то заговорил. — Государь мой. Там в тереме… В тереме там… Разгром полный. Я сказать, это… Это не мы. — Он пожал плечами. — Мы вошли, а там вонь, словно в хлеву. В полумраке люди валяются, в беспамятстве. Как пожара не случилось, сам не пойму.

— Загуляла шляхта, усмехнулся я. — Сам смотрел на входивших в крепость бойцов.

За первой колонной воинов с южного пограничья наконец-то показались два моих телохранителя и Василий Чершенский в моих одеждах. Знамя гордо реяло над ними.

— Государь! Торжественно сдаю тебе самого себя! — Заорал чудаковатый казак. — Двум государям не бывать больше на земле русской. Хватит. Побыл! Тобой! Баста! А то… то еще решат, что я… что я дурак, на трон мечу. — Он резко слетел с седла и на колени пал. — Я играл… Играл как мог… Как в детстве, играл. Я не самозванец и не вор, государь. Я все по твоему приказу. Собратья… Собратья твои телохранители, ругались только. Но я… Я старался, государь!

Я смотрел на него, а он чуть не плакал. Чудной человек, но верный и, на удивление надежный, достойный и, в какой-то мере толковый. Дело Воронежское без его участия, в самом начале моего пути, могло и не выгореть.

— Ты все хорошо сделал. Встань. — Двинулся к ним спросить как оно прошло.

Чершенский поднял голову, осмотрелся.

— Ух… Ух… Опять ты государь кого-то в бою одолел, сабля к сабле. — Он говорил без вопросительной интонации.

— Нет, на этот раз не я. — Усмехнулся, подошел. — Зубов своего знакомца ляха встретил. Должок вернул.

Чершенский посмотрел мне за спину.

— Государь. Если так пойдет, то… Я за тебя править буду, а он… он выходит на поединках стоять? — Резко опять к земле припал. — Ты прости меня дурака, прости.

— Встань. Ты все хорошо сделал. Благодарю за службу.

Смотрел на Абдуллу и Пантелея, замерших на своих конях за его спиной. Боец, изображавший Богдана, тоже был в седле, ерзал с непривычки.

— Как прошло? — Вопрос был больше риторический, чем объективный.

— Поймали! — Заорал кто-то из проезда в надвратной башне. — Поймали! Ведут!

— Кого они там поймали? — Удивился я.

Он обратный попаданец из 1995го. Там он был крутым опером, и его звали Бешеный. А теперь он школьник-второгдник.

Прошло тридцать лет. Его лучший друг, тот что его предал и убил, теперь большой человек, как и другие отморозки из 90х.

Но, кажется, им недолго осталось. Бешеный вернулся не для того, чтобы прощать. Он принёс не мир, но меч!

1й том здесь: https://author.today/work/470570

Вышел 11 том: https://author.today/work/602088

На первые 5 томов большая скидка

Небольшая суета, шум гам, повторяющийся крик:

— Поймали! Поймали рябчика! Голубчик наш! Не убег!

— Кого? — Выкрикнул кто-то из толпы.

— Ясновельможного! Говорят самого ясновельможного, младшего!

Ага, понятно, хозяина крепости взяли за мягкое место. Ну приведут, поговорим.

Пока дело.

Люди стали тормозить озираться, всем было интересно что творится и кого схватили собратья. Я резко пресек торможение. Нельзя допустить проволочки, нужно зачистить крепость, проверить все дома и постройки. Мало ли где сидят еще вооруженные ляхи. Блокировать город. Потом пройтись по нему гребнем. Вычесать тех, кто еще может сражаться против нас.

Люди кланялись и приступали к выполнению приказа.

Да, интерес был, но, во-первых, моя воля становилась для них законом. А во-вторых, это действительно важное дело. До ночи нужно завершить захват и сделать жилища безопасными.

Пока распоряжался через надвратную башню стали заводить пленных. Связанных, еле плетущихся шляхтичей. Всмотрелся и понял — вида они все очень побитого. Смердело от всей этой массы дешевым кабаком и загулявшей перекатной голью. Мда… Панове гуляли так, что сами не поняли что случилось. Думали, видимо, сейчас в сабли возьмут очередного московитского самозванца и будут потешаться над ним. И слава, и почет к такому подвигу прилагаются. Не думали что все закончится плохо. Только тот старик, опытный вояка, ротмистр гарнизона более-менее понимал что происходит. Но говорить не захотел и пал от руки Зубова.

Передохнув и перевязав легкие раны после поединка, Иван подошел ко мне, пока я стоял у надвратной башни, раздавал приказы бойцам и ждал местного владетеля земель и укреплений.

— Государь мой. — Зубов низко поклонился. — Спасибо тебе за науку.

— Ты все верно сделал. — Осмотрел его. Идея так перевязывать раны мне совершенно не нравилась. — Иван, найди среди моих любого десятника, он тебя поуму перевяжет. Мои ученые, в сотне Якова так почитай все.

Он улыбнулся невесело, мотнул головой.

— Да тут царапины. На мне, как на собаке. — Вновь поклонился, а я нахмурился.

Один раз как на собаке, второй гангрена и конец. Нет, так дело не пойдет.

— Иван, во-первых, найди человека и сделай нормальную перевязку, это приказ. — Его глаза на лоб поползли. Не понимал он, что каждый, каждый! Человек из них мне дорог. Каждый должен жить и работать на благо Родины. Если все помрут, на кого опереться? Геройствовать это хорошо. Жизнью рисковать, ладно, для дела все мы такие. Но творить безумие и отказываться от помощи, такого не потерплю. — Второе. Мыслю я, что тебе здесь оставаться надо будет. Или, после того как до Великих Лук войско дойдет, возвращаться.

Он с сомнением уставился на меня.

— Зачем я здесь, господарь, для чего? Я же панов этих… Да и людей ляшских не особо-то… Да чего там, на дух их не переношу.

— А для того, что эта крепость теперь форпост наших сил. От нее и на юг по Западной Двине держать местность от набегов разбойничьих лучше всего. Ты местность знаешь, людей знаешь. И сможешь организовать не просто оборону острога, а еще и постовую службу. Рязанцев я несколько сотен здесь оставлю. Две, а лучше три. Но они смогут крепость держать. А вот границу и рубеж — заплутают. Не их земля, да и не привычная, леса тут болотистые, более северные. А у них там все же ближе к Полю. Хотя смысл один. Там татары из него идут, а тут из болот и лесов шляхта лезет.

— Я…

— А чего? Семьи у тебя нет, детей нет. Как раз здесь можно будет всех нищих, потерявших все, в приграничьи собрать. Кому до Смоленска далеко. Ты им работу — крепость подлатать. Домишки подправить и еду за нее. А для детей сирот места найдешь. Нельзя их бросать. Помрут зимой все.

— Нельзя. — Проговорил он холодно.

— Вот и договорились. А ляха на севере мы и без тебя одолеем. Ты здесь нужен больше, на своей земле.

Он вновь поклонился.

— Благодарю за доверие. — Уставился мне за спину, на ворота. — О, панове. Пана ведут, господарь.

Я повернулся. Действительно, среди унылых, побитых, помятых и весьма согбенных шляхтичей присутствовал юнец, над которым потешались мои бойцы. Быстрым шагом двинулся к нему. Испуганный паренек круглыми глазами озирался по сторонам. Он явно не понимал ничего, его трясло, лицо было не просто бледное, а больше зеленое.

— Отставить! — Проговорил громко. — Что здесь? Собратья.

Люди склонили головы, расступились, замолчали. Один, если память мне не изменяла, десятник из то ли курских то ли белгородских, проговорил:

— Государь, батюшка, не гневись. Поймали молодого Гонсевского. Он… — Лицо его исказила кривая ухмылка. — Он так при этом орал, что… Что ну не удержались от смеха. Словно в бою это может спасти.

Глянул на него, улыбнулся.

— Ну видите, собратья, его все же спасло. Не прибили вы его, а пленили. И это важно. Благодарю за службу. — Повернулся к парню, оценил взглядом этого представителя золотой шляхетской молодежи. — Говорить можешь? Панове?

— Я… Я… — Он лупил глаза.

— Господарь. Говорить может. Он даже… Даже получше ему стало. — Продолжил десятник. — Мы его когда брали он… Он еле в седле сидел. А когда свалился, когда пал… то… Кхам… Исторг из себя все нечистоты. То ли от страху, то ли… от их избытка.

Мда… Загулявшая шляхта в таком состоянии хотела нас бить. Ясно все.

— Ты Гонсевский?

— Я… Это… Ве… Велиж моя… Моя! — Он выкрикнул это тонким голоском, дернулся, заозирался. — Как… Как вы смеете. Это… Отец… Рыцари.

— Отец тебя здесь оставил за главного, так что ты им не прикрывайся. — Я улыбнулся. — Жить будешь. А если говорить нормально станешь, то еще и хорошо жить.

— Я… Я… — Он позеленел еще сильнее.

Вздохнул, повернулся к десятнику.

— Видимо не все он исторг. Приказ мой. Всех панов пленных проводить в застенок. — Почесал затылок. — Черт, их же много так. Куда их всех сажать то. — Вздохнул. — Найти застенок и всех пленных туда. Юного Гонсевского отдельно. Поспрашивать кто из них еще из магнатских родов, кто более-менее знатный и важный. За кого выкуп заплатить могут. Их тоже… Отдельно.

Бойцы закивали. Стали переглядываться. Они только вошли в крепость, куда девать столько народу понять было сложно.

— Яков!

— Здесь я. — Мой верный сотник был тут как тут.

— Ты в поместье, в доме воеводы был. Туда сколько разместить можно?

Лицо служилого человека стало задумчивым.

— Кха… Треть где-то.

Мда, дела. Куда мне столько пленных девать. Ладно, разберемся.

— Ведите их пока к терему, а там видно будет.

Дел было еще много. Город пока не взят, пала только крепость. Не ясно что с военным лагерем, который запалили люди Зубова. Да и в целом понять надо что происходит. Разослал несколько вестовых, раздал приказы, скорректировал действия, и вслед за процессией пленных, двинулся с телохранителями к центральному поместью. Все же там проще как-то в приемном покое принимать людей.

— Государь мой, Игорь Васильевич. — Проговорил Яков, останавливая меня.

— Чего?

— Там… Там в поместье, в приемном тронном зале обеденном, полный… Кха… Полный разгром. Кости, еда, загулявшие шляхтичи прямо на полах…

— И вы и их не посекли?

— Да они сами ни живы ни мертвы. — Он усмехнулся. — Мои люди… Кха… Мои — то их наверное уже тащат на двор. Но там такого много.

— А слуги что?

— Слуги забитые сидят внизу. В подвалах. И… Ну и подносили что нужно по крику. Кха… — Он утер рот рукавом. — Видно давно панове гуляют.

— Что про родню, детей слышно? Был там кто-то.

Яков глянул на меня, глаза опустил.

— Государь… Да мы как-то… Мы же влетели, думали там панов толпа. Раз-раз, а они под столами валяются. Кто более менее жив, того крутить, а остальных… Кха… — Он прокашлялся, пожал плечами. — Остальных, наверное, пока я к тебе, мои выносят. Они все проверить должны, поглядеть. Надо ехать, смотреть.

Я кивнул.

В целом ситуация была вполне понятная. Как обычно все происходит быстро, а информация доходит медленно. Как вот сообщить Чершенскому, что ему с Сапегой уже в целом можно возвращаться. И Яну уже можно говорить о взятии городка. Так сказать, ставить перед фактом.

Мы добрались до поместья. Поднялись на взгорок и прошли с малым отрядом телохранителей через незакрывающиеся, вросшие в землю ворота.

Суета внутри была полная.

Конюшню отрядили под место для размещения пленных. Иного, достаточно крупного помещения для их содержания, найти не удалось. Панов в массе своей согнали туда. С десяток пока что оставили в тени. С ними был и Кшиштоф Корвин-Гонсевский, местный исполняющий обязанности владетеля земель, сын и заместитель старосты. Мои бойцы неспешно таскали из колодца воду и обливали одного за другим панов. Приводили в чувства.

Те зло ругались, но на удивление способ работал. Даже с моего угла обзора стало ясно, что промокшие ведут себя ощутимо более живо, чем сухие. Так глядишь за пол часа отойдут от загулявшего состояния и с ними можно будет поговорить.

Везде на важных позициях стояли мои дозорные из сотни Якова.

С другой стороны терема я приметил как трое разговаривают с приличной толпой народу. Человек эдак тридцать, судя по всему слуги. Никакого самоуправства и битья. Вполне обычный разговор. Спокойно пытаются понять кто здесь из себя что-то представляет, с кем можно говорить и что вообще происходит.

Еще несколько отрядов, как я понял, осматривали иные строения.

Двое вестовых, я их уже всех в лицо знал, молодых парней, ждали у терема. Завидев меня оба подтянулись, переглянулись и один махнул рукой другому, мол твое дело важнее. Там же ожидал один из десятников Якова, видимо с докладом о том, что здесь происходит.

Я вздохнул. Лихой удар завершился, сейчас начнется разбор полетов.

Грохнуло вдали несколько аркебуз. Загудели рога где-то в районе города, что был близ замка, за небольшой речушкой. Там сейчас творились важные дела. Но думалось мне, что Давыдов Никифор и Филка Тозлоков пока справятся сами, без моего участия. Уж город — то взять не такая великая проблема. Там гарнизона нет. В лучшем случае ополчение. Скорее всего сдадутся сами.

Решив так, двинулся вперед, говорить с вестовыми.

Пять минут и все стало ощутимо понятнее.

Доклады были толковые, краткие и по делу. Один вестовой дал информацию, что военный лагерь, что был подожжен, горит. Те, кто был там в качестве охраны, драпанули. Кто в реку, кто в лес, кто куда в общем. Сопротивления почти не было. Так пара выстрелов. И после того, как разгорелось несколько шатров, шляхта дрогнула. Их там было человек двадцать, не больше. А палаток столько видимо для сбора более мощного контингента.

Второй доложил, что город блокирован, туда к воротам послан человек. Наш ультиматум до жителей доведен. Капитуляция и тогда никто, кроме шляхты, не пострадает. Шляхту будут судить. Если в убийствах не замешан, то отпустят.

Вообще у меня в голове зрел план всю эту шляхту разоружить, и таким никчемным сбродом отконвоировать на сейм. Только это время и силы. У меня столько людей нет, чтобы надежно довести собравшуюся толпу и вернуться. Отправишь сотню, еще перебьют, а пять сотен или, для надежности тысячу, уже много. Сильно ослабит мое войско.

Вестовые умчались с новыми вводными для своих отрядов, а ко мне обратился человек Якова.

— Государь, мы тут осмотрели… Осмотрели все. — Он поклонился. — Оружейный склад, замок сбили. Хитрый запор был. Как они тут… Как не растащили, диву даюсь. Собратья считают. Мушкеты там, сабли, пики есть. Броней… Броней на первый взгляд не было.

— Что еще, что со слугами? — Я видел, что допросив их, ко мне двигался еще один боец. А обливание шляхты закончилось. Панов подняли чуть выше на ступеньки. Сидели, обтекали.

— Слуги… Да, чего с них взять. Напуганы до смерти. — Боец пожал плечами. — Припасов вроде много. Погреба более-менее полные, только вот… Только браги и всякого пойла почти нет.

Да это понятно. Такую толпу до беспамятства довести, это же сколько надо.

— Порох, свинец?

— Да, погреб зеленый имеется. Собратья смотрели. Много всего. — Он улыбнулся. — Трофеев добро. Государь наш.

— Казна?

Он глаза опустил.

— Мы смотрели, но… То ли все не здесь… А может… Может отец этого молодца с собой забрал.

— Родня?

— Нет никого. Только… Только слуги и шляхта загулявшая.

Подошел второй боец, поклонился.

— Господарь, слуги говорят что шляхта гуляет вторые сутки. Как письмо какое-то пришло, так и гуляет. Мочи нет. Старший господин дней пять как отбыл на Сейм. Забрал с собой людей прилично и ушел. Матушка… Ева, урожденная Пац, в городе, в поместье.

— Здесь?

— Да. Государь, там. — Он махнул рукой на стену. — Там в посаде. Она и мамки, няньки. Всех женщин отослали туда.

Мда. Гонсевский старший уехал и здесь начался полный разброд и шатания. Мать, видимо, не смогла сдержать властолюбивого сына и тех, кто давил на него, направлял. И привело это все к весьма плачевным последствиям.

Я начал дальше расспрашивать. В целом почти все, что говорил Сапега, подтверждалось. Велиж и его люди стояли за короля. Верхушка города — латиняне. Костел, перестроенная православная церковь, был здесь неподалеку в замке, а еще один был в посаде. Староста пытался собрать войско, но действовал не очень быстро, медлил. Судя по всему ситуация, когда можно не влезать в войну и не стоять под Смоленском, а грабить Смоленщину, его устраивала.

Но все же шляхта понемногу стекалась сюда и был план идти с подошедшей с севера артиллерией к Сигизмунду.

Не срослось.

Письмо от Сапег привело старшего господина в шок.

— Так, а вот тут поподробнее. Был ли кто-то при нем в момент чтения? Что говорят? — Я заинтересовался.

Бойцы переглянулись, один сбегал к группе слуг и притащил под руку какого-то мужичка, весьма ничтожного вида. Трясущийся, сухонький, он от страха чуть на ногах стоял, пытался креститься, когда руки его были свободны.

— Го… го… го… — Мямлил он что-то.

— Ты по-русски понимаешь?

— Да они тут все русские, государь. — Отчеканил боец.

Мужичонка пал на колени, уперся лбом в землю и пытался подползти поцеловать мои сапоги.

— Поднимите. Не люблю я этого. — Холодно произнес я.

Человека дернули, поставили на негнущиеся ватные ноги.

— Ты при пане был, когда он от Сапеги письмо получил?

— Я… Я. — Он кивнул. Но возможно его так трясло, потому что тело плохо слушалось человека.

— Говори, как дело было.

Трясясь и постанывая человек изложил вполне ясную картину.

Ясновельможный пан Гонсевский получил письмо вечером. Прочел, этому свидетелем был наш мужичок. Побледнел лицом, смял бумагу, швырнул в огонь печи. Ругался тяжелыми словами и на русском и на польском. Поносил словами злыми всю родню Сапег до пятого колена. Бесновался. Кинул кубок в стену. Приказал подать пития, но когда ему его принесли, прогнал прочь слуг. Девке одной такую затрещину влепил, что у нее потом день голова болела. И до сих пор шишка.

Сел, унялся, насилу собрался и потребовал от нашего допрашиваемого писать письмо.

— Кому?

— Так… Так… Радзивиллу. Сиротке. — Простонал, подергивая челюстью слуга.

— Еще кому?

— Да… Да панам разным окрест. Еще, уже под конец. Хоткевичу. И… И… В Краков, и в Варшаву, и в Вильно. Я… Я госпо… государь уже и не припомню всех. До полуночи скрипел пером я, и после полуночи тоже. А господин староста расхаживал и диктовал, диктовал, диктовал.

— Что диктовал?

— Да больно слова злые требовал писать о Сапеге. Рыцарей собирать и… И…

— И?

— За Ржечь Пошсполиту! — Допрашиваемый пустил петуха, но в целом полностью и хорошо передал настроение. — За державу и короля людей собирать.

— Сколько писем.

— Да… Если так припомнить, то… То может тридцать, может… может больше. — На глазах мужичонки выступили слезы. Видимо от натуги и полнящего его душу ужаса.

— Так, давай дальше.

Ну а дальше господин собрал на следующий день самых достойных из тех, кто был при нем, тут в Велиже. Пару сотен шляхтичей собрал. И по дороге еще думал собрать около сотни. Долго с сыном говорил, наставлял его. Затем еще с господином Миколаем Друцким-Соколинским, ротмистром гарнизона говорил…

— Вы… вы московские паны лучше его спросите. Это старик такой…

— Мы бы спросили, только. — Я невесело усмехнулся. — Не больно с покойником поговоришь.

— Мать честная. Прибрал господь. — Слуга перекрестился. — Я — то так, просто писарь, я дел много не знаю. По управлению. Паны — то нас… И меня — то паны. — Он затрясся. — Они же ясновельможные господа, а я… Мы — то для них кто? Так… Людишки какие-то.

— Ясно.

Мы обговорили еще несколько конкретизирующих ситуацию вопросов. Потом я еще поговорил с этим писарем, как с человеком хоть и напуганным, но более менее толковым. Про то кто здесь из знатных панов, из толковых. Кто где жил в городе, у кого какие дома из гарнизона. Кто в налеты на Смоленщину ходил, кто дома сидел.

Слуга трясся, но говорил все по делу, рассказывал не задумываясь. Только каждый раз просил меня его с собой забрать. Его и семью его, а то за слова сказанные паны их всех повесят. Или того хуже, на колья вострые посадят.

Я пообещал писарю протекцию. В целом люди — то ученые мне нужны и полезны. А здесь ему делать нечего. Либо при рязанском гарнизоне и при Иване Зубове его оставить.

Пока не решил.

На разговор с ним ушло прилично времени, но благодаря ему я начал рассылать вестовых с приказами, кого схватить, кого допросить и на кого обратить особое внимание. К мокрым панам, ждущим своей судьбы, добавилось еще несколько помятых.

За стенами замка слышались выстрелы, бахнуло пару раз громко, это отработали пушки Филко. А потом все стихло.

Примчался вестовой, встревоженный и настороженный, слетел с седла. Подбежал, поклонился в пояс.

— Государь мой, город, посад сдается, только… Только они там шлях… Бабу главную их там пожечь хотят, а мы — то знаем, вы такое… Не терпите такого, вот и прислали меня за вами. А то… Как бы ее… Как бы беды…

— Едем. — Холодно проговорил я. Еще мне пожара не хватало во вновь захваченном городе.

🔥🔥🔥СКИДКИ ДО 50 % на Единственную на АТ серию книг о службе советских пограничников в Афганистане.

Бывалый офицер в отставке гибнет и попадает в СССР 80х. Теперь он советский пограничник. Армия, боевое братство, козни иностранных разведок

Читать здесь: https://author.today/work/393429

Проезжать через основные южные ворота было сложно. Поток раненых и пленных шляхтичей, ведомых моими людьми, был приличный. Творилась у надвратной башни некоторая суета. Поэтому, прихватив своих телохранителей и два десятка бойцов из сотни Якова, повел я их к дамбе. Самого верного сотника оставил, так сказать, на хозяйстве. В отсутствии меня он должен был принимать вестовых, раздавать приказы, контролировать допрос шляхты. Если кто был интересным, то оставить его мне для повторного общения.

Но вряд ли кроме младшего Гонсевского кто-то мог быть мне интересен.

Шли по замку конными.

Я смотрел по сторонам и понимал насколько по — доброму для времени Смуты мои люди обходятся с захваченным имуществом и гражданами не очень-то дружественной нам страны. Местное население в панике пряталось по домам. Они ждали, что озверевшие после года осады Смоленска русские, московиты, если быть точнее и говорить на языке шляхты, подожгут все, перебьют мужчин, перепортят женщин и вынесут из города просто все. Все! Что только можно. Ужас и паника царили в части самых удаленных от наших сил закоулках.

А на деле?

На деле малые отряды по пять-семь человек прочесывали все дома от надвратных башен и терема воеводы-старосты. Искали мужчин, могущих держать оружие, задерживали. Порох, свинец, оружие, если оно было, изымали, изымали коней, если такие будут. И… Никого не трогали!

Все же в город вошла элита. Люди, которые были со мной давно и знали, что за беспорядки я буду жестко наказывать. Будь здесь те, кто присоединился к войску под Можайском или в Москве, а тем паче злые служилые из Смоленска, беды не миновать. Но те, кто шли со мной от Поля, знали — они на государевой службе. А государь порядок чтит. Да и город они, насколько я понимал, почти сразу стали ощущать своим.

Сказал государь что его русские люди строили, значит наш он. Эти слова быстро разлетелись по боевым сотням.

Смотреть было интересно, как трясущееся местное население со страхом и удивлением встречало моих людей. Они запирались, орали, боялись. А мои спокойно осматривали дворовые постройки. Требовали открыть, грозили, разъясняли, но старались вести себя более-менее адекватно. И это поражало. Ведь вплоть до века девятнадцатого любой захваченный город по нравам времени предавался разграблению.

Добрались до надвратной башни, ведущей на дамбу.

Здесь как раз происходил пересменок. Десяток Якова, влетевший в нее когда мы только вошли в замок, сменялся частями подошедшими с юга. Людьми Давыдова Никифора. Завтра их сменит оставляемый здесь на постоянной основе гарнизон.

Ворота были закрыты.

Десятник подбежал, поклонился:

— Государь, отец наш.

— В город мы, открывай.

Он вновь поклонился, замахал руками, заорал чтобы бойцы начали работать и пропустили.

— Мы, отец наш, еще не отворяли. Сейчас разберемся с механизмом. Все будет. Обождать надо самую малость. — Он немного нервничал, но толково в целом объяснял ситуацию.

— Что в городе?

— Да… — Он помялся. — Видел я, как сотни три наших подошли с юга, блокировали там отходы. Да и куда бежать там? Не в леса, откуда мы идем. — Улыбка расплылась на лице говорившего. — С севера река их отгораживает. Ну, там несколько лодок попытались, но туда же сотня прошла быстро. Видел как самых резвых поймали.

— Били?

В целом винить моих людей за то, что они могли причинить какие-то беды удирающим из города людям, сложно. Когда сидишь спокойно и сдаешься, это одно. Тут как бы сдался без боя, и зла никакого к тебе нет. А когда удирать решил, то и получить можно.

Десятник помялся, плечами пожал. Явно не хотел брать на себя такие утверждения. Отсюда могло быть не видно, а обвинять собратьев дело последнее.

— В городе что? — Перевел я тему разговора.

— Да они еще сюда думали по дамбе… Но увидели, что на башне суета… Ну а как по их воротам Филко наш из пушек жахнул, так белый флаг выкинули и… И какая-то суета в центре.

— Наши вошли в город?

— Вошли.

Ворота со скрипом начали отворяться.

— Служи, боец. — Я хлопнул десятника по плечу, взлетел в седло, махнул рукой и повел свой малый отряд дальше.

Копыта коней ударили по деревянному настилу дамбы. Строение выглядело прискорбно.

Суть всего инженерного сооружения была в том, чтобы повысить уровень воды в довольно мелком изначально притоке Западной Двины. Сделать так, чтобы замок стал окружен системой рвов и оказался в треугольнике воды. И это получилось. Только вот дамба… Ее, конечно, латали и это было видно. Вода сильно подточила некоторые конструкции. Присутствовали следы ремонтных работ, но по хорошему ее нужно было менять целиком.

Двигаясь на лошади я ощущал что от дробного удара копыт мосток, настил дамбы, пошатывается. Стоял неприятный запах гнили и тины. Да и вода здесь излишне позеленела.

На противоположном берегу городок, посад, если по — нашему, был укреплен значительно хуже. Здесь не было даже единого частокола. Так, заросли кустарника, что-то типа живой изгороди. Укрепленный надолбами склон там где он был достаточно доступным. Ну и у дамбы все же небольшая острожная стена и ворота в ней. Никаких башен здесь не было и в помине. Видна была кардинальная разница. Крепость строили московиты, чтобы защищаться от набегов со стороны литовских людей и самим, чего уж там греха — то таить, налетать, если сосед ослаблен. А вот посад появился более менее стихийно и видимо уже во время литовского владычества.

У ворот конно ожидал нас десяток моих людей. Местных видно не было. Да и в целом городок выглядел как-то безлюдно. Но шум толпы слышался откуда-то от центра.

Боец, явно десятник, слетел с седла, поклонился, выкрикнул:

— Государь! Тебя встречать посланы. Проводим!

Он быстро вернулся в седло, раздал приказы своим людям.

Мы добрались до берега и я спросил на подьезде:

— Что там стряслось?

— Да… Толпа жаждет тебе отдать… Боярыню.

— Боярыню?

— Прости, господарь… — Он замялся. — Шляхтянку местную. Говорят, что сами хотят. Чтобы не мы, а они сами, и чтобы ты знал, чтобы… — Он кашлянул. — Чтобы разора мы не чинили и не жгли.

Дела. Я взглянул на него с некоторым непониманием, но рукой махнул.

— Веди.

Мы влетели в городок.

В целом он выглядел весьма богато. Разительно отличался от того, что я видел здесь на Смоленщине, где было полное разорение. Да и города у Поля за Смуту прилично пострадали от набегов татар и всяких разбойничьих шаек. Остроги там стояли, а вот посады частенько горели, а население разбегалось. Здесь же и дома выглядели крепкими и надворные постройки сооружены толково. Людей правда видно не было.

Но от центра поселения, от небольшого взгорка за овражком, доносился нарастающий шум.

Пройдя несколько улочек и переулков мы пересекли тот самый овражек, через который был перекинут вполне себе солидный мост, ощутимо крепче сделанный чем дамба. Здесь перед моими глазами раскинулся торг. Площадь была полна возов и народу здесь было довольно много.

Слева над оврагом нависал костел, деревянное крепкое строение. Справа, чуть на возвышении, окруженный невысокой стеной дом. Поместье. Ну а за торговой площадью, дальше на восток получается, размещались домишки и складские с виду строения, образующие край площади.

По центру открытой, полной грязищи, частично заложенной бревнами площади, возвышалось неказистое деревянное сооружение.

Лобное место, догадался я. Здесь казнили, миловали, рассказывали новости и зачитывали указы.

Сотня моих бойцов стояла между костелом и особняком. На той стороне оврага, откуда я приехал, также были выставлены дозоры. И дальше, справа на юг, у въезда в городок, я подъезжая, приметил еще своих людей.

А здесь творилось что-то странное. Моя сотня заняла позицию, оружие было готово к бою, ну а напротив людская толпа. Человек с полтысячи. В основном мужчины. Прямо много. Одеты все по-разному, от совсем уж бедных потасканных каких-то личностей, которые, такое ощущение, только что вылезли из грязи, болота, леса. Сущие черти немытые. Но были приличные и вполне солидные, в средней дороговизны одеждах. Сабель тут ни у кого не было. Это явно не были паны, а скорее торговое, ремесленное население. Люди посадские.

Часть из них окружала поместье. Я даже подьезжая приметил пару десятков караулящих со стороны оврага и сидящих там прямо в кустах, которыми он прилично зарос.

— Господарь… Государь приехал… Ну сейчас… Сейчас решим. — Заговорили мои бойцы, когда приметили что мой отряд идет по мосту.

Толпа, что формировалась на площади, гудела.

Тут же от моего отряда отделился сотник и встретил меня вблизи костела, к которому вела переправа.

— Что здесь?

Сотник спешился, пал на колени, склонился.

— Государь, не вели казнить, толпа… Толпа желает Еву Пацовну тебе выдать.

— Кого? — Я не сразу понял.

— Жену старосты местного

— Так… А на кой черт она мне и почему толпа, а не вы? Встань. Негоже валяться.

Сотник поднялся, стряхнул землю с колен.

— Говорят… Говорят сами. Чтобы разора не было. Сами по своей воле город тебе сдают. И всех шляхтичей! Всех до одного выдадут. Ну и… И Еву. Шлях… — Он сбился. — Шляхтянку. Вот.

— Отчего такая милость к нам? — Я усмехнулся.

— Так… Так государь батюшка, просто же все. Боятся.

— Что мы их побьем всех и разорим? — Я усмехнулся.

— Так и есть. Город же штурмом брали. Выстрелы по воротам… — Он усмехнулся. — Хотя ворота — то, одно название. Замок-то ух… В разы-то. А здесь. Ерунда. Филко даже сетовал, что ядра портить придется. Но. Бахнули. Сразу не открывали. Думаю… Не думали они. Думаю… Струсили и запаниковали. — Говорил он быстро, сбивчиво, но суть доводил вполне нормально.

— Так что. А кто главный у них?

— Да там… Там государь сложно. Совет. Поп ихний, латинянский. Ну и пяток пузатых мужей. Как я понял один кабатчик или какого иного заведения держатель и четверо местных… Эммм. — Он задумался. — Ну, людей посадских получается. У них же тут государь, порядки иные. Сложно со словами.

— Понятно. — Проговорил.

— А что Ева?

— Да что? Она с людьми в поместье. Стреляли даже в самых ретивых. В толпу. Ну а мы… Мы к тебе вестового. Толпу остановили. Знаем, ты разора не терпишь. И…

— Все верно. — Я перебил его сбивчивую речь. — Разора нам не надо. Кровь и тем более жизнь Евы и шляхты, что там укрылась у нее, тоже как-то бесполезна. Если они, конечно, на Смоленщине не безобразничали.

— Вот и получается, государь. Мы… Мы не лезем, ибо эти, толпа говорит что они сами. Сами возьмут. А они не лезут, потому что… — Он усмехнулся. — Я сказал, что тебя ждем. Но думаю, счастливы, ибо… Ибо там все же человек двадцать с оружием есть. А эти… — Он сморщился. — Посадские люди, не крепкие.

Ясно. С одной стороны желание выслужиться, с другой страх смерти. С третьей непонимание, что будет если не выслужишься.

— Приглашай от них кого-то одного на разговор. С толпой говорить смысла нет. — Отдал я приказ и добавил. — С двором решать что-то будем. Видимо сами.

Он кивнул, отошел, передал мои слова. Началась некоторая суета. И через пару минут ко мне явился переговорщик. Пока суть да дело, я осмотрелся. Действительно поместье было вполне неплохо укреплено. Строилось оно, как загородный шляхецкий дом. Видно для того, чтобы разделить жизнь служебную, военную и обычную. Все же староста, это не только и не столько командир гарнизона крепости, но еще и человек, занимающийся экономической деятельностью в посаде. И чтобы далеко не отъезжать, резиденция дело хорошее. А еще, судя по нравам шляхты, в такую резиденцию хорошо бы отправлять жену, когда хочется погулять с братьями рыцарями.

Комплекс строений располагался на краю оврага. Скорее всего внутри был свой колодец для снабжения водой. Там присутствовал двухэтажный терем, надворные постройки. Что-то вполне похожее на двор воеводы в уже виденных мной крепостях и острогах. Только вместо складов с оружием, склады для хранения товаров. Насколько я понимал ситуацию.

И человек двадцать прислуги и шляхты засели сейчас там. Ну и супруга старшего и мать младшего Гонсевских.

Наконец-то через ряды моих людей ко мне провели местного священника.

Одет он был не по-нашему. Латинянской веры, это точно. Но, выбор был очевиден. Торгаши могли переругаться из-за выгоды, а батюшка, он и есть батюшка. Он за всех.

Увидел меня поклонился испуганно, перекрестился.

Я спешился и с ходу задал вопрос.

— Чего желаете, люди велижские?

Он малость опешил, перекрестился вновь, поклонился тоже повторно.

— Государь, воевода… Ошибиться боюсь, ведь я человек не служилый. У меня иная… Служба иная.

Чудно, рабом божиим не назвал, боится сильно значит.

— Говори. — Произнес холодно. Тратить много времени на эти странные дела мне совершенно не хотелось.

— Просим мы всем Велижем, всем градом, чтобы разора ты не творил. Чтобы люди твои дома не жгли, жен не бесчестили. Мы… Мы выкупа дадим, соберем к утру. Откупимся, только прикажи своим не бить нас.

— Так, это понятно. А со шляхтянкой что?

— Государь, воевода… — Он вновь склонился в раболепном поклоне. — Она же… Шляхтянка она. А ты со шляхтой воюешь. С нами не воюешь, мы люд простой, мирный. Мы на хлеб себе зарабатываем трудом.

М-да… Судя по кафтанам некоторых богатых велижцев или велижан… В общем, судя по их одеждам, не только на хлеб с маслом они тут зарабатывали. Но не суть. Идея понятна. Не хочет мирное население разора из-за того, что война идет. Желает мирно город передать.

— Мира хотите, значит?

— Разора не хотим, государь. Все сделаем, только… Только не губи.

Я усмехнулся.

— Слово мое такое. Теперь земля эта возвращается Московии по-вашему и Руси, России по-нашему, по-моему.

Он вскинул глаза на меня удивленные, заморгал.

— Но… но…

— Дальше слушай. Здесь останется гарнизон. Руководить будет человек смоленской земли. Знающий, что и как. Иван Зубов.

Ксендз побледнел. Сопел, рука подрагивала, явно стремясь перекреститься. Но внимал всем своим естеством.

— Шляхту будут судить. Всех. Кто на смоленщине всякое непотребство чинил, того… Ну сам понимаешь.

Священник не выдержал перекрестился, а я продолжал.

— Выкуп от вас. — Я прищурил взгляд. — Примем, как знак доброй воли. Разора чинить не будем. Раз земля наша, то и вы все наши. Жечь и бить своих смысла нет. Дальше. Все кто хочет, может собирать вещи и в течении трех дней уезжать. Кто останется, тот московитом, по-вашему, станет. В состав земли смоленской войдет. И закон здесь наш будет.

— А… А…

— Со шляхтянкой. Рад, что вы так радеете за сохранность русского града. — Я усмехнулся ему в лицо. — Со шляхтянкой поговорю сам. Но, не стоит женщину неволить и волоком тащить ко мне. Ты все понял?

— А… А… — Он вновь пытался найти нужные слова и наконец-то выпалил. — Что до выкупа?

— До выкупа. Ну вы же его давать хотели. Вот и давайте. Порох, оружие, все сдать. Мои люди пройдут и изымут. Сейчас в крепости то же самое, скоро до вас дойдет. Грабить никто не будет. Все вы живы останетесь, но оружие изымаем. Мало ли что. А выкуп собирайте.

— Ско… Сколько?

Я вновь усмехнулся.

— Я могу сказать все и забрать все. — Смотрел ему прямо в глаза. — Но вы теперь мои люди.

— М… Мои? — Не понимающе промямлил ксендз.

— Я государь русский. Царь. — Первый раз так назвался, пожалуй.

Священник замер на миг, потом пал на колени, начал креститься.

— Передай своим все услышанное и расходитесь. Утром приеду сюда же смотреть, что собрали. Понял?

Он закивал, показывая всем своим видом, что понял.

— Я все сказал.

Отошел от него, двинулся к сотнику. Тот поклонился.

— Что делаем, государь?

— Толпа сейчас разойдется. Поместье. Передайте им, что разора не будет. Шляхту всю на допрос. Артачиться будут, бейте не думая, но аккуратно. Порядок должен быть. И охрану поставьте, чтобы никто из местных не дурил. А то решат ночью запалить еще. Чтобы мне угодить. А мне пожара в городе не надо. Понял?

— Все понял, государь. Только… Только со шляхтянкой чего?

— Пускай в себя придет. Думаю ей ближе к вечеру, как поймет что жива здорова, захочется узнать а что с сыном. Если надумает явиться в замок, не противиться. Контакт с местным населением мне нужен.

— Сделаем. Государь. — Кивнул сотник.

— Работайте.

Отдав приказ, я развернулся, повел свой малый отряд через город к воротам. Там был Филко и его пушки. Дел было много. Нужно было переговорить с ним, с Яковом. А еще желательно с Зубовым, потому что он здесь оставался, как надзирательный и карательный орган, вычищающий крамолу из вновь обретенной земли.

Пару часов до вечера пришлось помотаться по крепости. Осмотреть мосты, башни. Выслушать десяток, если не больше, вестовых с докладами. И вечером, когда допросы Якова более-менее завершились, пришла пора мне говорить с ним и со шляхтой, наиболее интересной.

Только я собрался это делать, как в терем, где я находился последние часы, примчался вестовой. Поклонился, проговорил.

— Государь, шляхтянка та… Ева из Пацов, Гонсевская, просит вас соблаваг… — Он запнулся. — Просит вас разделить с ней ужин. — Чуть помолчав, добавил. — Раболепно, молит. Это… Это ее слова.

Я вскинул бровь, усмехнулся. Еще чего не хватало, есть где попало. У меня тут свой повар, банник и человек ответственный, которому я доверяю как себе. Ванька.

— Скажи шляхтянке, что если желает меня видеть, то пускай собирается и едет сюда.

Он кивнул и выбежал. А я задумался.

— Ванька!

— Да господарь? — Ответил он, сидя где-то за моей спиной, подскочил. — Баньку скоро топить буду, изволите сейчас начать?

— Думаю шляхтянка к нам прибудет. За сына своего боится. Накрой нам чего-то. На стол. Поесть. Простого, но со вкусом. Чтобы не ударить перед местной аристократией в грязь лицом. — Усмехнулся, добавил. — Понял?

— Не изволь беспокоиться, государь мой. Все будет.

Он метнулся к слугам в цокольный этаж и там почти сразу раздались приказы.

Хороший все же у меня слуга, толковый.

Город не сдался нацистам, пока в нем я и мои товарищи сражаются. Книга, основанная на реальных событиях Великой Отечественной войны.

https://author.today/work/605831

Я повозился в приемном покое с делами и как-то даже забыл о барышне, которая желала меня видеть.

Еще бы, столько дел.

За все это время с моего приема дел по Велижу я выслушал отчеты о том, сколько имущества найдено и принято, как сказал бы Григорий, учтено и передано войску. Сабли, пики, порох, кони, свинец, пушки, ядра. Последние планировал оставить здесь, потому что городу, скорее всего, придется отбиваться от посягательств Речи Посполитой на него.

Дальше вестовые доложили о том, что все подворья в крепости осмотрены, шляхта в разном состоянии живости приведена на общий ее сбор. А точнее во временный плен. Как Сапега прибудет, так решит что да как с каждым из них делать. С каждым, за исключением тех, кого Зубов и его люди обвинят в зверствах на Смоленщине и прилегающих территориях. Уж кто-кто, а они-то в этом соображают.

Дальше выслушал о состоянии укреплений. Все в целом было в норме. Не хорошо. Но и не плохо. Можно лучше, но замком здесь занимались постольку поскольку. Чинилось то, что уже совсем обветшало. На Руси последние годы Смута и не чувствовали они опасности со стороны соседа. А раз нет ее, то зачем тратить деньги на поддержание защитных сооружений.

Затем еще были вестовые с севера. Дозоры ушли туда где-то на пол дня и сообщали о состоянии территории. Шляхты мало, разбежалась вся. Крестьяне при виде русских, московских людей, в панике замирают. Причем они даже не верят поначалу что это не их паны. А когда по разговору понимают что происходит, накрывает их шок. Падают ниц, просят не бить и не мстить за дела панове.

Еще были вестовые от войска. Частью оно уже прошло и разместилось на северном берегу Западной Двины. Частью осталось на южной части. И Велиж к ночи стал городом военным.

Естественно, пикинеры Серафима пока еще не поспевали. Они отставали от нас на один переход. И так они торопились как могли, выдавали больше чем все наше воинство. Ну и Сапеги не было. От Чершенского прибыл гонец, доложился что завтра после полудня по плану они должны вернуться и выйти к Велижу. Придется мне их пожалуй ждать, пока войско двинется на север.

Зачем ждать? Чтобы судьбу шляхты решить. Велижской. Здесь и сейчас. Все же их тут по всем домам и подворьям, а так же на поле перед городом, куда они гурьбой вылетели около трех сотен собралось, а это сила приличная.

Что-то нужно с ними сделать. Не вешать же всех и каждого. Лучше сформировать силу для Сапеги старшего. Проявить чудеса дипломатии и дать понять, что мы, русские, не убийцы. Мы берем свое, а шляхта пускай сама с собой там на западе решает свои проблемы о выборе короля.

Последним явился Яков.

Сели мы с ним, поговорили.

За легкой трапезой кратко пояснил он о собранной шляхте. В целом основной интерес представлял младший Гонсевский. Остальные преимущественно люди бестолковые для наших дел. Ну, по факту что-то на вроде поместного дворянства, живущего вокруг Велижа. Еще несколько наемников из более западных регионов. По факту таких же шляхтичей.

Общая идея, которую все они говорили, вполне вписывалась в уже сложившуюся у меня картину. Староста Велижа собирал силы. Собирал с трудом, потому что многих уже прибрал Сигизмунд. А те, которые не пошли с ним, воевали со шведами на севере. А кто-то… Кто-то просто и откровенно нагло грабил приграничные территории московского царства, оставшиеся без должного прикрытия.

Это ожидаемо. Но все равно, когда Яков сказал такое, то злость в душе закипела от услышанного.

Что еще?

Войско собиралось медленно. Платились деньги плохо. Панове местные больше жаждали гулять, пока лето. Но тут весь их сбор пронзила невероятная весть. Сигизмунд пленен. Сапега сдает осаду Смоленска и провозглашает себя наместником. Собирает Сейм и будет решать судьбу Великой Литвы. От этого староста и многие паны, что познатнее и побогаче, католики преимущественно, в яростном состоянии стали. Собрал их Гонсевский и отбыл на запад. Видимо, как полагали допрашиваемые, на сейм.

Забрал он самых толковых. Так конечно никто не говорил, себя — то бестолковым назвать язык ни у кого не поворачивался. Но по фамилиям, которые знал Зубов и прочие смоляне, складывалось именно такое впечатление. Лучших забрал, а тех, кто больше голытьба с саблями, а не рыцари славные, оставил здесь прикрывать город.

Ну и… Они прикрыли. Укрепились, готовились встречать. А как письмо новое от Сапеги пришло с уверением что московиты в обход идут к бродам, так…

Яков замялся.

— Так чего? — Усмехнулся я.

— Говорят, победу отмечать стали. — Пожал он плечами. — Погреба младший Гонсевский разрешил вскрыть.

— А матушка что?

— Говорят… Я правда не у всех спрашивал. Она тут пыталась… В общем пыталась Ева и ее самый близкий круг навести порядок, но сын проявил мужество и поставил женщину… Поставил их всех на место. От чего матушка, говорят, в слезах сбежала в поместье в посад. А они…

— А они тут отмечали еще и эту победу.

— Как-то так, государь.

Явился Ванька.

— Государь, снедь готова? Велишь нести или ждем?

Точно. Ведь эта Ева сейчас будет.

Уставился на него, спросил:

— А что эта шляхтянка?

— Прибыла недавно, ждет во дворе смиренно со своими людьми.

— Людьми? — Я вскинул бровь.

— Да… государь мой. Там их цельный двор.

— Мать честная, чего эта шляхтянка удумала? Вели им всем к чертям… — Остановился. — Так, нет. — Усмехнулся, поняв что он так и скажет. — В общем. Ванька. Давай к этим людям и пускай, раз она со мной говорить хочет, то приходит. Ну там… один слуга, ну два. Сколько ей надо, чтобы себя ощущать в безопасности?

Хотя какая к чертям безопасность? У нас тут куча злых, бородатых мужиков со Смоленщины, которую разоряли все эти паны. Злые, зубастые, бородатые, неотесанные чурбаны. Дикие и кровожадные. Уверен, что такие мы русские, московиты, в глазах ясновельможных и особенно их, шляхтянок.

Варвары.

Еве сейчас вообще не до безопасности и чувства комфорта. Она пытается спасти себя, а даже в большей степени своего сына. Хоть как-то зарекомендовать себя. Отыграть очки у тех, кто мог навести дурное на ее род. Все же город решил сдать ее не думая.

Ванька тоже не понял про безопасность, стоял ждал дальнейших указаний с весьма озадаченным видом.

— В общем так. — Выдал я через пару мгновений, взятых на раздумья. — Трое. Ева эта и двое с ней. Не больше. У нас тут военное положение, а не пиры и балы. Нечего толпами друг к другу хаживать. Да и ночь на дворе.

Ванька кивнул и выбежал из приемного покоя.

Яков тоже поднялся, поклонился.

— А ты куда? — Остановил его. — Ты мой самый близкий сотник. Командир первой сотни и личной… Скажем так, гвардии. Охраны, тайной канцелярии будущей. Сиди.

— Гвардии… — Словно попробовал на вкус слово Яков. — Тайной канцелярии.

Слова были сложные, но судя по лицу они ему явно нравились.

— Я же говорил тебе… Государь. — Он сел, послушался, вздохнул тяжело. И через дыхание слышались неприятные, инородные хрипы в груди. — Я все для тебя. Только… Только ведьма, да и Войский говорят… Кха… Не пережить мне зиму. Никак. — Улыбка его была грустной. — Дай бог… Дай бог Земский Собор увидеть и тебя на троне.

— Ты это бросай, друг мой. Собрат мой. Живы будем, не помрем.

Он утер рот рукавом и ничего не ответил. Но остался.

И в этот же момент в дверном проеме, в полумраке помещения, освещаемого несколькими свечами и последними лучами заходящего солнца, падающим через единственное окно, появилась Ева Пац. А с ней еще две фигуры, девушка и парень.

Шляхтянка всем видом привлекала к себе внимание. Она была красива, хотя не так хороша, как Марина Мнишек. Чего говорить, а в той хитрой ведьме было много природного очарования, умело поставленного на службу. Да и годы Евы все же не те. Уже не те.

Но отрицать врожденных достоинств явившейся пред мои очи шляхтянки все же было невозможно.

К тому же соблазнительные формы подчеркивались отлично посаженной одеждой.

Я плохо разбирался в тканях, но при виде молодой женщины сложилось впечатление, что надела она самые богатые одежды, которые только нашлись у нее в гардеробе. Судя по фактуре верхнее платье было из темно-зеленого бархата. Плотный, высокий корсаж утягивал талию, подчеркивал грудь и опускался от пояса к бедрам, так же показывая верх этих форм. Юбка, естественно, была в пол, широкая, просторная, подчеркивающая обилие и богатство ткани.

Интересно как она в этом ехала, на коне сюда или… Или у нас там за порогом терема стоит карета? Как-то не верилось, что такое было возможно. Да и в то, что прибыла Ева пешком, тоже не верилось.

Шея шляхтянки окружал высокий жесткий, бросающийся в глаза своей белизной, воротник. На его фоне отлично смотрелось тонкой вязи золотое украшение с каменьями.

Дорого богато.

Пуговицы, которых у платья и у корсажа было множество, поблескивали золотом. А кромка выреза декольте, как мне казалось, была украшена россыпью золоченой нити и маленьких, переливающихся камушков. Поверх корсажа был наброшен, не затянут, а больше надет для красоты, широкий шелковый пояс, также расшитый золотыми нитями в тон пуговицам. В качестве имитации слева он был сплетен узлами, словно подражая мужской перевязи с ножнами.

На голове женщины красовалась аккуратная меховая шапка, на манер мужской пановской, с пером и брошью. Что видимо в купе с поясом должно было подчеркнуть ее боевитость. Волосы убраны в косы, сокрыты от лишних глаз, но края прически торчат, и это для меня казалось как-то несколько странным.

Но, шляхецкая мода того времени прилично отличалась от нашей московитской, где опростоволоситься, означало прилюдно остаться без головного убора.

Что же ее сопровождение? Оно как-то меркло после пристального изучения самой Евы. Оставалось в ее тени, как и было задумано. А то, что все это сделано им продумано до мелочей, я даже не сомневался.

Девушка за левым плечом шляхтянки куталась в длинный до пят черный плащ из простой шерстяной ткани. Она смотрела вниз и надрывно сопела, словно вот-вот собиралась разреветься. Напуганный ребенок, не иначе. Хотя свиду вполне себе девушка на выданье.

Подметил, что волосы были красиво собраны за спиной, но в косы не заплетены.

Хм. Интересно, к чему эта женщина притащила с собой, судя по виду, какую-то юную невесту?

А парень, что замер весь бледный за правым плечом своей госпожи, что читалось в поведении обоих, держал в руках ларец. Так же через них был перекинут длинный расшитый жупан, очень хорошо подходящий под платье ясновельможной шляхтянки.

Явно Ева скинула верхнюю одежду, чтобы явиться ко мне во всей красе, но подчеркнуть, что она благородная дама и прибыла еще и в накидке.

Все как полагается на пышном приеме. Только у нас московитов все несколько иначе. Это больше европейские традиции.

Смотрел на все это и думал. Господи боже, как же ей не жарко? Если в Москве я постоянно удивлялся наличию бобровых, соболиных и прочих меховых шапок, то здесь сейчас многослойность женской одежды также вызывали удивление. Конечно дело — то к ночи, вечер поздний, но лето на дворе. Замерзнуть даже в обычном платье, в котором она явила себя, уже сложно. А уж плащ или какая еще накидка, так это вообще кошмар.

О времена, о нравы. Многослойность одежды — статус.

Пауза затянулась и ее решила нарушить гостья.

— Ясновельможный господин мой, воевода московитский. — Ева сделала шаг вперед и сотворила какой-то весьма интересный реверанс. Причем я подметил, что делала она это так, чтобы отсвет последних лучей солнца падал ей на промежуток между высоким воротником и прикрытую тканью платья часть груди. Явила мне свои формы во всей красе, но без какого-либо намека на пошлость. Так же я мог дать голову на отсечение, что показываемая мне часть тела блеснула. И при движениях от Евы исходил приятный, чуть сладкий запах.

Ароматные масла? Парфюм? Ничего себе.

Я не удержался и вздохнул. Хотя вероятно она это посчитала так, словно я принюхиваюсь к новому запаху, явившемуся в помещение. Бросил взгляд на Якова, тот сидел совершенно обалдевший. Хорошо, что рот не открыл. Но по глазам было видно что не понимает он что происходит, и такое поведение для женщины и такая одежда для Польного приграничья, откуда он был родом, казалось совершенно не характерным.

М-да. Женщины.

Соблазн страшное оружие, которым вы так отлично умеете пользоваться. Только вот… Я старый солдат и со словами любви у меня все сложно. На удивление, оказавшись в молодом теле еще несколько месяцев назад, я уже тогда замечал, что вроде бы должна быть высокая гормональная активность. Но не давала она о себе знать. И, столь свойственные для юного тела вещи, уже в самом начале пути оказались подчинены жесткому разуму и менталитету человека опытного, оказавшегося в молодом боярине, посланного на Воронеж и Дон.

Так и сейчас. Я понимал что женщина прибыла ко мне явно со значением. Предложить ей было нечего. Весь город вступил с ней в конфликт и сдал без каких-либо мыслей, а значит что? Значит не очень-то любима она в Велиже. И весь род Гонсевских воспринимается мирным, торговым, ремесленным населением как-то тяжело. Раз захотели сдать, все очень не гладко.

И что она могла предложить московскому варвару? Свою красоту и общество. Может быть какой-то ценный, но бестолковый подарок. Ну поглядим как пойдет.

— Здравствуй, ясновельможная пани. — Я улыбнулся холодно, в рамках официального приема. — Ева Пац, Гонсевская, верно я понимаю?

Ощутил что она собралась и начала играть. Казалось, что передо мной эдакий вариант Марины Мнишек, только постарше и… Не такой откровенно наглый и дерзкий. Опыт общения с московитами, казаками и большим числом загулявшей шляхты у Мнишек был неоспоримо больший, и вертеть всеми этими людьми она худо-бедно умела. А это очень и очень мощное достижение для женщины того времени.

Здесь все выглядело несколько проще.

— Так, господин мой. Я… Я… — Она захлопала глазами словно молодая девушка, хотя лет ей было, судя по всему, около тридцати или даже немногим больше. — Я хотела выразить вам свое почтение. Вы… Вся эта городская чернь, они… Я даже не могу себе представить, что бы они сделали со всеми нами, если бы не ваши славные шляхтичи.

Руки ее прижались к груди, голос дрожал. Хорошая актриса пани.

— В моем войске шляхтичей нет. — Я улыбнулся. — Но благодарю. Мои служилые люди не причинят вам вреда.

— Они… Они… Ворвались и… Это.

Она бросила взгляд за мою спину. Лицо ее на миг стало раздосадованным. Здесь было слишком много людей. Видимо она рассчитывала на разговор в узком кругу лиц, но мои, сокрывшиеся в тенях телохранители, все же были ей отлично видны.

Поэтому она и хотела пригласить меня. Там мы могли бы остаться наедине и чары ее могли работать ощутимо лучше.

— Я сказал вреда, Ева. — Смотрел, изучал, думал. Мне была интересная ее игра. — Но неудобства конечно же будут. Думаю мои люди уже осмотрели ваш дом и забрали всех, кто мог оказать сопротивление. Но, Ева, заверяю вас, никто из них не сделает женщинам, детям и вашим слугам ничего плохого. Если… — Я вновь улыбнулся и повел плечами. — Если только их не спровоцируют, чего я надеюсь не случится. Наоборот, они защитят вас. Мы не намерены сжигать город и кого-либо убивать без суда.

Последнее слово я подчеркнул. Суд состояться должен.

Она попыталась вставить слово, сделала еще шаг вперед, хлопала глазами и томно дышала, источая аромат своих духов. Ох не здесь и не тому ты шляхтянка предлагаешь свои феромоны.

— Мы здесь надолго. — Завершил я фразу. Все же решил смягчить. Потому что в идеале она должна звучать «Мы здесь навсегда».

Она дрогнула, вновь захлопала ресницами.

— Я, ясновельможный господин, воевода. Я смею спросить, а что же будет с нами? Что будет со мной, моими слугами и… — Пауза ее затянулась, она вздохнула, кокетливо сделала еще один шаг вперед. — Я осмелюсь спросить, что с моим сыном? Он… Он еще совсем мальчишка. Отец… Отец. — Дыхание ее участилось, явно показывая что она нервничает и как-то пытается прикрыть одни эмоции другими. Показать себя с одной стороны, но скрыть иную, более естественную. — Его отец и мой супруг возлагал на него большие надежды, но… Но замком по большей части управлял ротмистр Миколай Друцкий-Соколинский. Человек более жесткий и опытный. Он вел все дела. А мой мальчик, он… — Казалось слеза выступила на ее глазах. — Мальчик, он ни в чем не виноват.

Она врала.

Если бы тот старик действительно правил здесь балом, все бы сложилось иначе. Вряд ли мне удалось бы так нагло нахрапом ворваться в крепость. Скорее всего сработал бы мой план. Мы отвлекли охрану, захватили одну из башен, завязали бой. Основные силы при поддержке пушек ударили бы на южные ворота и… Вся ловушка захлопнулась бы. Шляхта, оказавшись в меньшинстве, к вечеру сдалась бы.

Но, благодаря разгильдяйству молодого Гонсевского и полной бесконтрольности ситуации случилось то, что случилось. Главным здесь был он или те, кто встал за его спиной и склонил к кутежу.

Молчание затянулось и я, оценивая явившуюся неравнодушную к судьбе своего чада мать, проговорил успокаивающе:

— Ева, с вашим сыном все хорошо. Он жив. Немного… Немного промок, но это ничего.

— Промок? — Она явно не понимала о чем речь.

— Это не так важно. Ева. Ты хотела узнать что-то еще? Если нет, то…

— Вы гоните меня, ясновельможный господин мой? Я… Я только хотела… — Женщина сделала вид, что вот-вот окончательно расплачется и к одной слезинке добавится целый поток. — Хотела проявить гостеприимство. Показать, что шляхтянка Великого Княжества Литовского может составить достойную компанию ясновельможному господину из Москвы.

Она вновь сделала реверанс, прогнулась еще ниже, сильнее показывая свои прелести.

М-да. Знала бы ты что у нас так не принято. Наши женщины ведут себя несколько иначе. Но может быть на то и сделана ставка, чтобы соблазнить молодого господаря обществом и сладострастными речами неведомой, опытной женщины.

— Ева. А кто это с тобой? — Я перевел разговор.

Она дернулась, выпрямилась, поклонилась.

— Анна, ангельское дитя, моя племянница. Она гостила у нас. У нее по-настоящему невероятный голосок. Она так красиво поет. Хотите? Желаете, господин мой. Она может спеть вам в вашей комнате, ублажить ваши уши перед тем, как вы… — Она жеманно улыбнулась. — Вы отправитесь на покой.

Ублажить значит? Выходит эта зареванная девушка и есть выкуп? Интересно что думала Ева и что говорила ей. И что она выкупает? Свою свободу, сына, замок?

Я вздохнул, а Ева тем временем махнула рукой девушке.

— Да, господин московский, я… Я все для вас. — Юная госпожа подала голос, сделала шаг вперед. Она дрожала всем телом и казалось вот-вот разревется вновь. И говорила так, словно совсем недавно ревела навзрыд.

Видимо, я не ошибся.

— Песни это хорошо, ясновельможная госпожа Ева. — Я улыбнулся. — Только на дворе уже ночь. Мне кажется шляхтянкам не очень-то уместно прибывать в обществе опасных московитов.

Она опешила, но очень быстро выправилась.

— Ясновельможный господин воевода. Это… Это… Мне тяжело и страшно говорить такие слова, но это дом моего мужа и… И я у себя дома и здесь… Я верю, что мне ничего не угрожает. — Она попыталась кокетливо улыбнуться.

— Буду честен. Открою тебе, Ева, все как есть, чтобы ты понимала с чем столкнулась и смогла бы принять решение.

Она хлопнула глазами, но на лице я все отчетливее видел нарастающее чувство раздражения. Бешенство от того, что чары не действуют стали наваливаться, подавлять ее изнутри. Видимо не привыкла шляхтянка, как и Марина Мнишек, что не получается у нее играть с некоторыми мужчинами.

Но мне было откровенно плевать. Конкретно к ней никаких претензий у меня не было. Однако я возьму то, что хочу. И то, что должно и пойду дальше.

— Ева. Ты, твой сын и все шляхтичи, мои пленники.

— Я как раз об этом…

Прищурил глаза и уставился на нее так, что она осеклась, отпрянула и замолчала. Ее начало потряхивать, потому что наконец-то пришло понимание совершенной беззащитности. И тот, кто сидит напротив нее, может взять все что пожелает, ему ничего не будет за это. И все эти ее возвышенные слова и игра мне не интересны. Надо, я буду обладать. Не нужно, даже не посмотрю. И она вся, и ее город, и ее сын, и все здесь в моей власти.

И это напугало Еву до глубины души.

Прямо на моих глазах эта шляхтянка осознала, как рушатся ее и без того хрупкие надежды.

— Я просто хочу быть полезной и услужить. — Проговорила она холодно, снимая маску глупой девушки.

— Вот, так ощутимо лучше. Поговорим как серьезные люди. Садись.

— Ты…

— Садись. — Холодно проговорил я и махнул рукой около себя.

Ева замерла на миг, смотря мне в глаза.

Нежное, милое и какое-то глупое и наивное девичье лицо сменилось на холодное и раздраженное. Миловидность спала и Ева Пац стала естественной. Той самой, которой она и была на самом деле. Вероятно была. Возможно в запасе у нее имелись иные маски.

— Московит, что ты от нас хочешь? — Холодно проговорила она.

— Садись. Поговорим, как… — Я усмехнулся, как деловые люди. — Ты, ты напомнила мне Марину Мнишек.

Та вскинул бровь, а Яков крякнул и заворчал.

— Вы… Вы знакомы? — Шляхтянка опешила.

— Да. Марина гостит у меня в Москве, в кремле, общается с патриархом Гермогеном, может слышала это имя и. — Я вновь усмехнулся. — Принимает православие. Мы нашли с ней общий язык.

— Этого не может быть. — Усмехнулась Ева, но в ее глазах я видел страх. Признавать правду ей совершенно не хотелось, но в голове зрело понимание, что сидевший перед ней молодой московит совершенно не так прост.

— Может. Ты понимаешь, кто я?

— Воевода московитский. — Она пожала плечами. — Я… Я не…

— Я Игорь Васильевич Данилов-Рюрикович, господарь московский. Тот, кто собирает сейчас Земский Собор. — Буравил ее взглядом и говорил спокойно и четко. — Судя по всему, будущий царь России.

Слово московия мне не нравилось. Его часто использовали поляки и Литва, то самому говорить так, как-то было не с руки. Я русский и страна моя Русь, Россия. Что ощутимо больше одной Москвы. И войско мое это подтверждало, Далеко не москвичи стояли за моей спиной и вырывали у врагов отечества победы под моим началом.

— Ве… — Она перекрестилась, отпрянула на шаг. — Храни нас господь! И дева Мария!

Девушка, что стояла у двери, пала на колени и разревелась.

— Не погуби! Господи! Я все! Но так… Нет! Не могу! Как я потом!

Парень тоже отступил на шаг, стал еще более бледным.

Как же ты, госпожа Ева, так опростоволосилась. Как не узнала, кто же пришел в твой город. Бывший твой, а теперь мой.

— Так что, Ева, говорить будем, или как?

— Я… Я… — Она уже не играла, ее трясло.

— Я не возьму твою девку на ночь. И тебя не возьму. — Я буравил ее взглядом. — Ты же за этим притащила ее и говоришь о том, как замечательно она поет. Господь с тобой, она юна, ей бы мужа хорошего. Срамить ее я не намерен, да и тебя тоже. Сядь и будем говорить.

Девушка смотрела на меня снизу вверх из угла, куда забилась. Тряслась и продолжала реветь. Ева подняла глаза. Растерянность, непонимание, это то что было сейчас на ее лице.

— Что?.. Что же я могу?.. Мой сын. — Она вздохнула. — Господин. Только его! Только за него прошу! Он же! Он мой! Мой!

— Сядь! Ева! — Уже в который раз проговорил я. На этот раз гордо и зло. — Либо мы говорим, либо убирайся.

Она резко кивнула, подошла, села в дальней части стола.

— Ближе. Нет смысла орать друг другу. — Процедил я.

Пока она поднималась и пересаживалась, взгляд мой перешел на девчушку.

— Иди отсюда. Или оставайся, если хочешь. Тебя никто не тронет.

Девушка забилась в угол еще дальше и хныкала там что-то несвязное. На пажа я внимание не обращал. Он все же мужчина, знает что делает. Ему защитники не нужны.

— Что я могу сделать? — Холодно проговорила приблизившаяся шляхтянка.

Теперь я рассмотрел ее лицо ощутимо лучше. Действительно красивая, хотя уже и не юная. От нее очень приятно и соблазнительно пахло. Что-то похожее, уверен, было и в запасах Мнишек. Ох уж эти соблазнительницы. Все силы бросают, чтобы мужчины делали то, что нужно.

— Обрисую ситуацию. Город мой. Он нужен Москве, нужен Смоленщине, чтобы твои соплеменники с большим трудом совали нос на мои земли.

Она тяжело вздохнула, кивнула.

— Дальше. Здесь остается мой гарнизон. Все желающие мирные жители. Те, что так быстро продали тебя и твою семью…

Она тихо выругалась, и я разобрал злобные интонации и несколько крепких словечек.

— Так вот. Они заплатят мне за то, что я не жгу город. Открою тебе тайну, ведь теперь они твои враги. Я не собирался его жечь. Это мой город, зачем? — Усмехнулся, смотря ей прямо в глаза. — А шляхта…

Сделал паузу и она насторожилась.

— Шляхта, люди, которые могут поднять оружие против меня и моих бойцов. Твой муж сделал выбор. Он выбрал противостояние Сапегам. А Сапеги мои, так уж вышло, союзники.

— Союзники? — Она покачала головой, вздохнула. — Московиты и канцлер Великого Княжества Литовского. Храни нас всех господь. — Шляхтянка инстинктивно перекрестилась. — Дева Мария!

— Это наше дело. — Проговорил я спокойно. — Мы союзники. И так вышло, что твой сын нужен мне, чтобы твой муж не делал глупостей.

Она посмотрела мне в глаза. Я видел там злость, боль, панику и желание оказаться где угодно, но не здесь.

— Господь… — Простонала она и я был уверен, это не игра, это настоящие эмоции. — Господь… Чем же мы прогневали тебя.

— Думаю гнев господа вызван тем, что вы, шляхта Речи Посполитой, возомнили себя лучшими и решили что мы, московиты, должны перестать существовать. — Пожал плечами. — Но это не важно. Сейчас не важно. Ева. Вижу, ты умная женщина. И ты… Ты Пац. А это не просто фамилия.

— Да. — Вздохнула она.

— Если ты хочешь, чтобы с твоим сыном и с твоим мужем, думаю даже с ним, все было хорошо, стоит убедить их встать вместе с Сапегами. Поговорить, обсудить, договориться. Вы же все из Литвы. Вот и решайте свои дела сами.

— Сами… — Сокрушенно проговорила она.

— И если вы все встанете под знамена Льва Сапеги, то все будет хорошо и с твоим мужем, и с твоим сыном и… Да со всеми вами.

— А что наша земля? — Она вскинула глаза.

— Этот город строили мы, еще когда мой предок Иван Четвертый, Грозный, Великий был юным. Моложе меня он был тогда. Это… — Я усмехнулся, смотря ей прямо в глаза. — Это не ваша земля.

Повисла тишина. Ева смотрела в стол, тяжело дышала. Скорее всего по щекам ее сейчас лились слезы, но я не видел их.

— Господь милостивый, за что мне такие испытания.

— Это не важно. Важен факт твоего решения. Ты может погубить сына, мужа и еще сотни шляхтичей, а можешь спасти их. Пиши письма, моли мужа. А еще… Еще напиши отцу.

— Мне… Мне надо все обдумать. — Простонала она.

— Приходи завтра. Ян Сапега будет здесь к обеду. Пусть твоя Анна споет нам двоим и моим людям. — Улыбнулся ей по — доброму. — Споет и мы примем решение.

Она уперла голову в руки.

— Я могу обещать тебе, что… Что тебе ничего не будет грозить. Ты не интересна мне и твоя жизнь для меня особо ничего не значит. Но… — Я пожал плечами. — Жизнь твоего сына зависит от твоего решения. Он шляхтич. И он мой пленник и заложник. Если Гонсевский восстанет против моих союзников, мне придется сделать то, что нужно.

Я не хотел шантажировать ее. Но политика дело темное. На самом деле, я бы не причинил парню вреда. Лично. Завтра собирался отдать его младшему Сапеге, пускай они сами решают, что да как. Я помог захватить ценного пленника, но то что с ним делать для пользы или во вред Речи Посполитой, решать не мне.

Но письма Пацам, дело отличное. А женщина, которой грозит потерять свое чадо, готова пойти на многое.

— Господь… — Она уставилась на меня. — А я-то… глупая женщина… Я-то думала, что…

Я понизил голос, проговорил так тихо, чтобы могла слышать только она и, возможно Яков, сидевший подле в полном удалении от наших переговоров.

— Мнишек не удалось то, что хотела сделать ты. Так что… Не кори себя. Но. — Она вскинулась и что-то хотела произнести, но я не дал. — Но! — Выдал громко. — Ева, мы нашли с ней общий язык и она. Уверен. Она будет счастлива.

— Я… Мне… — Спина ее начала подрагивать. — Мне…

— Тебе надо подумать. Мои люди сопроводят тебя и не дадут сделать глупостей. Также они защитят тебя и твоих слуг от любой попытки причинить вред со стороны местного населения.

— Чертовы… — Дальше вновь она зашипела проклятия. — А ведь я верила им…

Повисла тишина. Спустя несколько долгих мгновений Ева не поднимая головы проговорила, хотя слова ее больше напоминали стон:

— Я могу идти?

— И ты, и Анна и этот твой… Паж.

Она поднялась, покачиваясь двинулась к выходу.

— Ева, ты жива. И твой сын тоже. Прими верное решение и все вы будете живы и здоровы. — Проговорил я ей вслед.

Бледная, она поклонилась мне уже от выхода. Никаких реверансов и жеманств. Полный боли угнетенного человека поклон. Махнула рукой пажу, взглянула на девчушку.

— Идем, Анна.

Та сидела, смотрела на нее, моргала.

Я вполне понимал ее чувства. Тетка хотела подложить девушку под меня. Разменять на сына. Убедила, уговорила. Чем? Шантажом, давлением? Да какая мне в целом разница. Но признаюсь, девчушку стало жалко. Она такая же русская. Эти шляхтичи восточные они, считай, такие же как мы, только за годы все больше и больше от Речи Посполитой им примешивалось. А так братья считай. И такое отношение к родственнице… Я понимал, спасти ребенка для женщины, это самое важное. Но чтобы вот так взять и отдать девчонку.

— Идем! — Голос Евы сорвался.

Анна глянула на меня, поднялась, поклонилась, шмыгнула носом и, кутаясь в плащ, согнувшись неловко, засеменила за тетушкой. Паж расшаркавшись, двинулся следом.

Вот и все. Можно отдыхать.

— Мать честная, господарь. Что за… Как ты ее… — Яков закашлялся. Причем на этот раз больше из-за того, что слов не находил. — Какая…

— Да, друг мой и собрат. — Вздохнул, усмехнулся. — Вот так вот все и происходит.

Телохранители мои тоже были несколько удивлены. Я же с Мнишек общался тет-а-тет и нашего разговора не слышал никто. Только Войский часть его застал. Но уже такую, весьма невинную. А там, где пылали страсти, мы были наедине.

Дальше была банька, натопленная Иваном. Утомленный, но вполне довольный проделанной работой, я завалился спать.

Надежда была на то, что все пройдет тихо. Кто мог нарушить мой покой, когда вокруг несколько тысяч моих людей.

И выспаться мне удалось.

А наутро я, выйдя на крыльцо, чтобы привести себя в порядок и принять утренние водные процедуры, приметил фигуру ксендза, стоявшего на коленях на самой низкой ступеньке. Охрана моя на него как-то особо внимания не обращала. Видимо разговор они с этим святым человеком имели несколько раньше. Все же встал я не с первыми петухами. Сапегу все равно ждать, а дела почти все порешал еще вчера до ночи.

— Это чего? — Спросил я у постового.

— Государь. — Боец вытянулся по струнке. — Пришел с зарей, к тебе хотел. Ну… Мы не пустили, но гнать не стали. Хоть и не наш, но… Человек ученый, священник. Не батюшка, конечно, но…

— И давно стоит? Все время так?

— Да почти сразу.

— Ксендз. — Проговорил я громче.

Тот, казалось, выпал из ступора.

— Государь. — Он перекрестился. — Я от… от совета нашего, всего Велижа.

Латинянин начал подниматься, но ноги подвели. Все же на коленях стоять несколько часов, это тебе не просто так. Без последствий такое не проходит. Покачнулся, оперся о парапет, засопел. Лицо исказила гримаса боли и раздражения. Так ударить в грязь лицом перед важным человеком. Негоже. Но вышло, как вышло.

— Чего решили?

— Решили… Мы… Утром часть собралась, кто… Кто под Москву идти не хочет. Как ты сказал. Ждут дозволения твоего, чтобы уйти…

— Много? — Перебил его я.

Ксендз более-менее выпрямился, хотя ноги держали плохо и он покачивался. Начал перечислять. Выходило порядка сорока семей. По моим прикидкам это меньше пятой части. Устрой я пожар и грабеж, город потерял бы больше. Так что для военного времени вполне нормально.

Я задал пару вопросов относительно того, кто же уходит. Получалось, что две весьма зажиточные семьи, у которых имелись активы в иных городах. Им было проще переехать, чем переориентировать дела. А остальные те, кому особо терять — то нечего.

— Что говорят люди?

Он немного удивился вопросу, но ответил в целом ожидаемо:

— Благодарны что не пожег ты нас, государь московский. Сожалеют что теперь мы под Москвой будем, порядок новый, но… — Он перекрестился. — Ты же видел, тут обмануть тебя невозможно, государь, люд торговый к старосте и его роду шляхецкому не очень-то по-доброму отнесся. Я… Я им внушал, что Гонсевских… — Осекся на миг, но подобрал слова и продолжил. — Без твердой руки, получается, нет жизни никакой. Как господь ведет всех людей, так церковь верующих, а король, староста или… Или государь московитов… — Он опять сбился. — Ведет.

— Ведет. — Повторил я за ним и улыбнулся. — А что до даров?

Ксендз перекрестился.

— Направлен я сообщить, что собрали мы…

Тут начал он перечислять семьи и кто, что и сколько дал. Через десяток имен я потерял суть диалога. Проще все это было подать в письменном виде. Да и с таким нужно разбираться моим снабженцам. Григория нет, но в обозе имеются его люди. Да и те, кто за снабжение войска отвечают и за распределение добычи, ее транспортировку до складов и рынков, где мы могли ее продать и выручить чеканную монету. Или до мануфактур, ремесленников, если речь шла о сырье, как например сукно.

— В письменном виде мне бы все это. В обоз. Там люди есть, они разберутся.

Ксендз поклонился, помялся и задал вопрос, который мучал его очень сильно.

— А что… что с Евой Гонсевской будет? С сыном ее? Со шляхтой? Это же… Это наша паства, мы с братом ксендзом из костела при замке служим. Я да, я у ремесленников да торговцев в основном. Но… Все мы люди божии. И жизни всех нам важны.

— Суд. — Я пожал плечами. — А потом поглядим.

— Суд? — Он побледнел. — А как судить, за что?

— За грабеж земли смоленской. Все просто, отец.

Ксендз кашлянул, а я продолжал.

— Ну и они же против канцлера и маршалка что-то затевали, против рода Сапег. Скоро Ян Петр явится и поговорим с ним. Все же это люди ваши, а не московские. Вот вместе и решим.

Священнослужитель поклонился, перекрестился.

— Осмелюсь спросить… государь московский, а что с костелами будет? Вы же… Вы же веры иной.

— Пока ничего. А как Собор Земский пройдет, там решим. Я думаю что найдем какой-то компромисс. Татары же у нас есть. Казанские, астраханские. Там далеко не все православные. А служат. — Улыбнулся ему. — И в войске моем есть и католики и протестанты, и… Да кого только нет. И тоже готовы служить.

Повисла тишина. Видел я как на двор въезжает вестовой. Еще один ожидал завершения моего разговора со священником. Рабочий день начинался и приказов нужно было выдать приличное число.

— Государь… прости за долгие расспросы. Прости, что отвлекаю тебя. Но… Но знать я должен. А что Ева?

— Ты мне скажи, как человек видящий все это дело сверху, со стороны… — Подбирал точное слово. — Со стороны условно независимого наблюдателя. Чего городской люд ее мне так быстро сдать решил, ворота открыли и вместо выкупа, сразу жену вашего старосты. Как-то это… Не по-людски как-то.

Он уставился на меня. Вздохнул, перекрестился.

— Я, государь московский, не могу не быть во всем этом. Я лишь тот, кто слово божие несет, а не ангел, чтобы над людьми возвышаться. — Он вновь вздохнул, чувствовалось что ситуация его тяготит. — Шляхта последнее время… Староста Гонсевский и род его уж больно давить начали. Мы же… Мы же понимаем, когда на Смоленщину ходят, грабят, то оттуда и к нам прийти могут. С огнем и мечом. Шляхта и люд ремесленный по-разному мыслят. У одних на уме слава да война. У других… У других прибыли.

Размыто он говорил конечно, но в целом идея — то понятна была.

— Что, налоги поднял?

— И это тоже. — Ксендз кивнул. Лицо его выражало грусть и смирение. Вроде бы он старался держаться в стороне от конфликта. — Ремесленному люду война, она конечно интересна. Покупают больше, запросов больше. Но за последние месяцы шляхта… Шляхта совсем озверела. Загуляют и идут потом морды бить. По городу на конях, словно дурные гоняют. Мальчонку затоптали одного… До смерти. И что? Люд к старосте собрался, с просьбой. Так… Так шляхта его плетками разогнала. А сам Александр даже выйти услышать нас не пожелал. Мы — то… Мы — то за короля и за Речь Посполитую коли надо. — Он осекся. — Только вот…

— Понятно, отец. Все мы люди и людского обращения к себе хотим, а не как к собакам. Верно?

— Что-то навроде. — Он положил на грудь крест, поклонился.

— Понял тебя. Поговорили и добро. Имущество жду. Староста новый у вас будет в скорости. Вряд ли будет лучше. Но, уверен, правды будет побольше.

Ксендз поклонился и ушел.

А я вновь погряз в делах и в рутине. Ваньке поручил к обеду готовить что-то навроде пира. Без излишеств, но со вкусом. Как никак ясновельможные будут присутствовать. Поговорим с Сапегой быстро, решим вопросы с Евой окончательно и в путь.

Войско тем временем все уже переправилось и продолжило движение на север. К ночи сюда в Велиж должны были подойти пикинеры Серафима и малый отряд их конного прикрытия. Завтра-послезавтра по-хорошему вольются они в основное воинство.

Полдня пролетело и вестовой влетел, доложил, что Чершенский с отрядом и ясновельможный пан Сапега вот-вот подойдут к Велижу. Я улыбнулся, кивнул, наказал Ваньке стол накрывать и того самого вестового отправил за Евой.

Прошло где-то с четверть часа и услышал стук десятков копыт. Поднялся, выбрался на двор. Запыленный и усталый отряд казаков и шляхты вьезжал в поместье Велижкского замка. Сапега ехал в окружении своих людей, а Чершенский возглавлял всю эту процессию.

— Здрав будь, государь мой! — Выкрикнул Чершенский привстав на стременах и кланяясь.

Пара мгновений и он кратко выдал указания своим людям. Нужно привести себя в порядок, подготовиться к дальнейшему маршу. Спешился и двинулся ко мне.

Шляхта чуть помедлила, тоже спешивалась. Все прибывшие кланялись мне. Мои бойцы более глубоко и низко, паны попроще. Сапега видимо думал что я занят встречей полковника, поэтому отвесил совсем уж простой поклон. Но ничего, не в поклонах дело, а в том, что я ему преподнесу и какой эффект это возымеет.

— Государь. — Чершенский поднялся по лестнице тяжелой походкой. Явно несколько дней в седле давали о себе знать. Поклонился еще раз, распрямился, улыбнулся. — Вижу удача благоволила твоим планам. Велиж взят.

— Как наш пан? — Проговорил я тихо, чтобы слышал только сам Иван.

— Пан зол и раздражен, но… — Улыбка пересекла лицо бывшего казацкого атамана. — Но, что он может со всем этим поделать?

— Ничего. — Хмыкнул я. — Хотя он же от этого только плюсы получит. Он и его дядька.

— Панове очень не любят, когда их обманывают. Они же думают, что умнее всех. И хитрее всех.

Ага, лучшие во всем. Даже лучше римлян, только вот иногда получается иначе. И заносчивость эта доконала Речь Посполитую. Да, свершениями своими и силой гордиться дело вполне неплохое, если в меру. А когда гордость переходит в гордыню и вместо явных действий панове только и знают, как рассказывать друг другу о свершениях своих и своих предков, это ни к чему не приводит. Свершения надо подтверждать вновь и вновь. Доказывать, что достоин.

— Ты сам как? Как люди?

Чершенский перекрестился.

— С божией помощью. Основные силы в арьергарде основного войска уже перешли. Вестовые мне докладывали. Ну а мы… полторы сотни я с собой брал, до бродов дошли, там малая часть, как раз полсотни даже переправились, чтобы разведку вести. Они к войску завтра… — Он погладил бороду. — Думаю завтра к обеду примкнуть должны. Круг — то не то чтобы большой. Если конно. Но… — Глянул на меня с уважением. — Государь, с обозами мы бы там намучались, это точно. Переправа неплохая, если конно и одному. А для войска, та еще морока вышла бы.

— Тихо на дороге?

— Спокойно. Деревень, да и кого-бы то ни было, окрест по пути к бродам считай нет. Граница, опасно здесь. Да и земли, не то чтобы сильно хлебные. Болота, лес. Опаснее на стаю изголодавшихся волков налететь, чем на какой-то крупный отряд людской. А мелкие, даже если скрываются по лесам, сами — то не полезут.

— И то верно. — Кивнул, повысил голос. — Всех накормить, напоить. Пан Сапега! Прошу! Прошу ясновельможный! Раздели с нами трапезу!

Судя по заминке, Ян не очень-то рассчитывал услышать такое и в целом на теплый прием. Возможно думал, что наши с ним взаимоотношения разрушены. Интересно с чего? Он же не мой друг. Он по большей части враг. Но так вышло, что союзник. И стоило бы ему признать, что я сделал для его семьи очень многое, взяв Велиж и захватив в плен младшего Гонсевского. Сейчас надо это отработать.

Ну а Ева. Ева и ее прекрасная певица Анна скоро уже прибудут и усладят уши разговором и песней.

Сапега быстро перекинулся парой слов со своими людьми и неспешно, как мог гордо, двинулся к терему. Я стоял, смотрел на его походку, показную важность, и смех брал.

Конечно стоило бы бойцов и Чершенского и Сапегу вначале загнать в баню, заставить переодеться, потому что пахло от них мягко говоря не очень. Столько дней в седлах, пот, конский аромат, въедающийся в одежду. Но за время пребывания здесь в Смуте, я уже привык. Если мое время было шумным и ярким — изобретение электричества и двигателя внутреннего сгорания очень сильно сместили акценты, то время Смуты, век семнадцатый, это еще и запахи. Здесь мир более тих и не так хорошо освещен. Но вот ароматы…

— Здравствуй Ян Петр. Здравствуй союзник мой. Как дорога?

— Государь московский. — Сапега поклонился, замерев чуть ниже по ступеням. Штук пять не дошел до верха. — Не… Не ждал я такого от тебя. Ты же меня просил писать Гонсевскому. — Вздохнул, показывая свою разочарованность. — А дорога. Броды. Лес кругом. Я к такому привычный. Мне что военный лагерь, что марш, все едино. Уже и не помню когда дома был.

Ох, приукрашивает. В Вязьме, где я его встретил, он располагался в хороших покоях, жил там несколько недель вполне себе комфортно. Насколько время Смуты могло конечно соответствовать этому выражению.

— Мы на войне, Ян Петр. А на войне нужно обманывать противника.

— Мы же… — Начал было он, вскинувшись.

— Мы союзники, Ян Петр. — Перебил его я. — Но у нас есть общие противники. Но, давай не здесь. Давай сядем за стол и поговорим. К тому же скоро пред наши очи предстанет прекрасная Ева Пац-Гонсевская. Она обещала мне привести свою племянницу и та будет нам петь.

Глаза Сапеги полезли на лоб. Он явно опешил, но ничего не сказал.

Мы поднялись, прошли через коридор. В приемном покое суетился Ванька и пара служанок, на которых он изрядно покрикивал. Руководил он расстановкой толково. Еда расставлялась и все было почти готово.

Мои телохранители, словно тени, дожидались в углу зала. А за столом со скучающим видом восседал Яков. При виде нас всех он поднялся, поклонился, проговорил слова приветствия. Чершенского он явно был рад видеть, а вот Сапегу — не очень.

Расселись.

— Ну, за Велиж! — Проговорил я, поднял тяжелую деревянную кружку с травяным настоем. В отличие от шляхты, я категорически запретил всему двору и войску касаться хмельного. У нас война и поход. Когда закончится все, тогда уже можно что-то думать, а пока, отдыхать некогда. — Ешьте, пейте. Но… Но скоро нам всем в путь. До вечера должны к войску присоединиться. Оно уже идет дальше, на север.

Повисла тишина. Я махнул рукой, мол не ждите когда сам начну, ешьте. Чершенский недолго думая, отломил ногу у запеченной птицы и минут пять, может десять мы насыщались. Слышалось только чавканье и работа челюстей.

— Осмелюсь спросить, государь московский… — Начал Сапега изрядно насытившись. — Как ты… Как ты к мысли пришел, что Велиж можно и нужно занять?

— Сразу. — Хмыкнул я. — Как бы мы через те броды весь обоз перевезли? Западная Двина река немалая. Да и город. Город же русские люди строили, а не Литва. Московиты, как вы нас называете.

— Давно это было. — Он вздохнул. — А… Осмелюсь спросить, а где же славные защитники замка? Я… Не верится мне, что они сдались без боя. И… Ты, государь, про Еву говорил. Это же супруга Александра Корвина Гонсевского… — Чувствовалось, что он очень аккуратно подбирает слова, хотя эмоции внутри него клокотали. Не понимал он что происходит и как так вышло.

— Верно.

— Но…

— Ян Петр, не буду томить и мучать тебя. Поясню кратко. Город мы взяли. Как… — Усмехнулся, смотря ему прямо в глаза. — Тут уж военная тайна. Велиж… Есть у меня мысль. Но об этом чуть позднее. А пока о важном. Александра Гонсевского здесь не было. Он и, насколько я понял, полторы сотни самых толковых шляхтичей, что были при нем, помчались на тот самый сеймик, где твой дядька… Наместник, канцлер и гетман Великого Княжества Литовского будет решать судьбу того самого княжества.

— Так. — Кивнул Сапега. Лицо его было насупленно, а взгляд сосредоточен. — Так, а как же?..

— В крепости был его сын. Кшиштоф. А еще в городе, в поместье, супруга со двором. Ева Пац, которая почтит нас своим вниманием в самое ближайшее время. Ванька! Все готово?

Мой слуга дернулся, не ожидал что его кликнут. Он со своей позиции у двери наблюдал за слугами.

— Да, государь, все готово. Кушанья для… Для шляхтянок подготовлены, чтобы… Чтобы как ты сказал ублажить их… Я со служанками говорил, узнал, что они любить изволят. Как только, так сразу. Сразу подадут.

— Отлично. Иди на двор и высматривай. Как только, так сразу веди их сюда. Если прибудут опять большой толпой. — Я усмехнулся. — Веди троих. Как и вчера.

Сапега пытался скрыть недоумение, но получалось у него это с трудом. Дождался пока я закончу говорить, спросил:

— Сын Гонсевского? Кшиштоф… Он жив?

Подметил, что шляхта отлично знает друг друга. Детей, жен. Судя по всему, все кто кому приходятся какой родней понимают и могут на этом сыграть.

— Не волнуйся. Ты же видишь город не сожжен. Люди там, за пределами замка, живут своей привычной жизнью. Есть некоторые изменения, но… Тебя же не встретил ряд виселиц, пожарища и трупы. Мы не монстры. — Смотрел ему в глаза пристально.

— А… Где он?

— Он мой пленник. — Улыбнулся я добродушно. — Я так рассудил. Раз мы с тобой и с твоим дядькой канцлером союзники, нехорошо, чтобы кто-то мешал нашим действиям. На сейм полторы сотни шляхтичей кричащих против канцера, видано ли дело. Так что теперь он еще и твой пленник. Думаю. — Улыбка моя стала еще шире. — Наличие такого пленника, а еще наличие у нас прекрасной Евы Пац, сбережет Гонсевского от принятия некоторых необдуманных решений.

Сапега засопел сильнее.

— Ян Петр. — Продолжил я. — Я здесь еще подумал. У меня есть предложение, от которого тебе и твоему славному родичу будет очень тяжело отказаться.

— Я. Весь. Внимание. — Процедил шляхтич.

Судя по интонации, его злило мое самоуправство. А еще больше беспокоило, доводило до белого каления и сводило с ума то, что сделать с ним он ничего не мог. И что самое страшное, я сделал то, что действительно помогло и мне и им. Войско выиграло несколько дней, которые были бы потрачены на переправу, получило ресурс снабжения и уменьшило плечо подвоза провианта, в случае необходимости. А Сапеги. Благодаря плену противников их позиции на сейме сильно укреплялись при должной игре.

— Сделка. — Глаза мои прищурились и взгляды наши встретились. — Велиж, хороший город. Строили его наши люди, московиты.

— Нет… — Он замотал головой. — Это земля Великого Княжества Литовского. Я понимаю, государь московский. Я все понимаю, ты захватил город, ты сделал нам одолжение и то, что ты пленил сына человека, который пойдет на сейме против нас… Мог пойти, это… Это очень хорошо, но город! Это же война! Война с Речью Посполитой и Литвой. Никто из шляхты на такое не пойдет, это захват! Акт агрессии.

— Я не говорю про захват. Ты не понял. — Улыбка не покидала мое лицо. — Мы заплатим.

— Что? — Он непонимающе замотал головой. — Заплатите?

— Да. Смотри, Ян Петр. Первый момент. Я отпускаю всех городских, кто хочет уйти. Второй. Вся шляхта может заплатить выкуп и я отпущу ее. Только, конечно, нужно согласовать с тобой момент того, чтобы ушедшие от нас люди тут же не подняли оружие против тебя, твоего дядьки и меня. Но тут решать тебе.

Он смотрел на меня с выпученными глазами.

— Нет, это… Этого мало. Город, это… Это часть великой Литвы.

— Слушай дальше, Ян. За шляхту заплатят выкуп. Его я передам вам, как часть оплаты.

— Часть?

— Да. Еще часть я доплачу сам, через наемников.

Он нахмурился, явно не понимая о чем речь.

— Это как? Через?

— Уверен, после сейма вам понадобится укрепить его решение добрыми саблями, пиками и аркебузами. Так?

Сапега согласно кивнул.

— Я к тому моменту решу проблему на севере с Ходкевичем, самозванцем лже-Деметриусом и шведами. Должен решить. У меня освобождается несколько тысяч наемников и они все дружно идут воевать за вас. А плачу им… Плачу им я.

Это был хитрый ход. С одной стороны я давал старшему Сапеге войско. А с иной, наемникам платил я и они скорее послушают своего нанимателя — меня, от которого зависят финансово, чем того за кого сражаются. И если что-то мне будет нужно, что-то не понравится в действиях Льва Ивановича, все резко изменится. В мою пользу.

— Это… — Ян подкрутил свой ус. — Мне нужно написать дяде.

— Да, я поэтому и ждал тебя. Я хочу, чтобы ты также обсудил с Евой то, что она должна написать своему мужу на сейм.

— Но город…

— Пока что он все равно под моим контролем. Мне нужна транспортная артерия, соединяющая Смоленск и Псков. И я его не сдам. Но Гонсевский ваш враг. Он восстал против канцлера. И канцлер принял меры по устранению оппонента политической борьбы. А чьими руками устранен Гонсевский, какая разница? Руками варваров московитов? Так даже лучше? Отчего нет? Это же показывает насколько хитер твой дядя и насколько он умеет манипулировать московским молодым государем… Господарем. — Я говорил с толикой иронии в голосе, отчего глаза Сапеги младшего просто лезли из орбит. Он понимал, что я подаю случившееся в том ключе, в котором надо.

— И, московиты пока засели в имении врага твоего дяди. Они тут строят свои порядки. А переход города под руку Москвы мы сможем обстряпать чуть позднее. По завершении всех ваших конфликтов, когда канцлер устранит конкурентов и… — Я поднял кружку с горячим травяным настоем. — Восславит Великое Княжество Литовское, как того требует ситуация и как подобает.

Повисла тишина.

Чершенский слушал все с невероятным удивлением, но делал вид, что разгрызает косточки, высасывая из них соки. Яков сидел так, словно его вообще здесь не было. Только кашель иногда выдавал присутствие моего самого верного и ближнего сотника.

— Мне… Мне надо подумать. — Почти простонал Сапега.

В этот момент в коридоре раздались шаги.

— Государь. — Ванька появился на пороге. — Ева Пац Гонсевская и ее двор прибыли. Просят дозволения явиться пред твои очи.

— Двор мне тут не нужен. Пусть явятся втроем. Нам было обещано пение и приказывай подать кушанья.

— Все сделаю.

Ванька умчался, а Сапега тяжело дыша задал вопрос.

— А что… Пацы? Что Ева? Ты… Она? Анна?

— О, это замечательная история. — Улыбнулся я. — Но, думаю она не в лучшем свете ставит госпожу Гонсевскую и ее род. Поэтому я, пожалуй, оставлю ее при себе, ясновельможный мой союзник.

Он попытался прикрыть очередной приступ удивления тем, что хлебнул из стакана, закашлялся. Скорее всего он рассчитывал, что там несколько иной напиток. А вместо кисло сладкого, прохладного багрянца, там плескался травяной темный, горячий настой.

Рука его утерла рот.

В этот миг в двери влетели две служанки, несущие блюда для новоявленных шляхтянок, а через миг в коридоре послышались шаги и уже знакомая мне троица вновь явилась пред мои очи.

Ева на этот раз облачилась в более легкое, в плане ткани, темно синее платье. Правда декольте было тоже весьма глубоким, подчеркнутым корсажем схожим по типу, но чуть иным. Тот же камень, позолоченные пуговицы. И тот же пояс, и шапочка. Последняя была новой и более легкой, а вот первый, вроде бы тот же. Но в любом случае уже второй очень, очень дорогой наряд, которым она подчеркивала свою значимость и состоятельность семьи.

Анна на этот раз не куталась в плащ, а была облачена в темное бархатное платье. И я задумался, а не была ли вчера девчонка под укрывающей плотно одеждой в одной сорочке. Судя по тому, что замышляла Ева, вполне возможно.

Глаза девушки сейчас были испуганными, но не настолько, как вчера.

Паж же отсвечивал тенью точно так же, как вчера. Только на этот раз в руках он нес не только шкатулку, но еще и какой-то сверток. А накидку, ту самую в которой Ева прибыла и вчера, держал на плече.

— Государь московский, Игорь Васильевич. — Местная шляхтянка склонилась в низком поклоне, коснулась руками пола. Прямо по-московитски. В наших традициях. Не самый, конечно, глубокий уровень уважения, но достойно.

Ее движение повторила Анна. Паж просто медленно, чтобы не выронить всего нагруженного на него, встал на колени и замер, склонив голову.

Сапега видимо сегодня заработал несколько морщин, потому что глаза его в очередной раз полезли на лоб. От такого чинопочитания. Видимо он не привык, чтобы шляхтянки вели себя так. Ева тем временем разогнулась, улыбнулась и с приветливой улыбкой произнесла.

— И тебе здравствовать, Ян Петр Сапега. Племянник великого канцлера, гетмана и… наместника Великого Княжества Литовского. — Она сделала реверанс примерно такой же, как и мне вчера. Кокетливо улыбнулась. Неужто будет второй заход, теперь уже на младшего Сапегу?

Я наблюдал и Ева вновь повернулась ко мне.

— Государь. Вчера… — Она тяжело вздохнула. — Я прошу простить меня. Нижайше молю о снисхождении. Ты, вы, великий государь московский, были так ко мне добры, а я… Я все поняла и истолковала по женской глупости своей не так. И… И в страхе своем за чадо… — Она вновь поклонилась, отчего Сапега аж крякнул. — Я забыла о подарках, подготовленных тебе, государь московский. Нижайше прошу простить. Ты… Вы в христолюбивости своей пощадили чадо мое, что саблю поднял на вас. Уже за это я должна вам руки целовать и в ноги падать…

— Ева. — Я спокойно прервал ее, а она дрогнула всем телом. — Я не держу зла за вчерашний разговор. Давай мы закончим все эти любезности. Этикет, это хорошо, но… — Улыбка расплылась на моем лице. — Мы русские варвары, как вы привыкли говорить о нас, о московитах. Нас ждет война, поход. На севере моей страны неспокойно и время потерянное на этикет может стоить жизни моих людей. А жизни русских, самое ценное, что у нас есть.

Ее лицо вначале исказила гримаса неудовольствия. Я вновь нарушил ее планы и слишком резко поставил на место. Но она тут же прикрыла ее смиренной миной, а я продолжил:

— Садитесь, угощайтесь. Я не держу на вас зла. Я не желаю зла и тем более смерти ни тебе, как и говорил. Ни твоему сыну, Кшиштофу, ни супругу Александру. Но, политика. Я вынужден… Мы с Яном Сапегой вынуждены держать вас двоих в Велиже… назовем это под домашним арестом, чтобы твой супруг не сделал того, что может угрожать и мне и ясновельможным Спапегам. — Сделав короткую паузу, я махнул рукой, указывая на стол. — Прошу. Слуги по моему слову сделали те блюда, которые ты любишь. Это знак моего доброго к тебе расположения, Ева. Садитесь. Ешьте. Развлеките Яна Петра Сапегу беседой. Если Анна желает… она может спеть нам.

— Анна желает. — Холодно проговорила Ева, бросила на меня недовольный, полный холодной ярости взгляд, но быстро опустила глаза. — Молю об одном. Я могу видеть своего сына? Сейчас.

Девушка дрогнула.

Уверен, она привыкла к тому, что более опытная тетушка понукала ею как хотела. А как иначе? Если ее вчера чуть ли не подложили мне в кровать. Точнее строили планы на это. Девчонка тут явно не имела своего мнения. И это мне все больше не нравилось. Но лезть в эти женские шляхетские дела, зачем оно мне?

Хотя… Может быть Анна тоже Пац, и если выдать ее за кого-то из своих…

— Ванька! — Я махнул рукой. — Распорядись, чтобы юного шляхтича Гонсевского привели.

— Он здесь? — Голос Евы не наигранно дрогнул. Все же чадо свое она любила и ценила до безумия. А вот племянницу совершенно нет.

— Конечно. Он почетный пленник. Даже, как я и говорил, под домашним арестом. Правда… — Я хмыкнул. — Правда загулял он и с коня свалился в процессе… Но руки-ноги целы. А молодой организм отыграет свое.

— Он… Он шел конным в бой? — Глаза Евы округлились.

— Да. — Я хотел сказать одно, но все же выдал то, что она хотела услышать и что потребно для дела. — Выступил геройски. Конно, оружно. Повел людей против моей рати.

Лицо Сапеги дрогнуло. Он как опытный воин все же понимал дурость ситуации, и так же понимал что говорю я не совсем откровенно. А что тут сказать? Молодецкая глупость. Загулявший организм, помутившийся разум, гормоны, прыть… Безумие и отвага. Вот и полез. Да не просто полез, повел за собой людей. Хотя уверен, будь здесь не он, не встань после бессонной ночи и кутежа, нашлись бы другие.

Не стоило Гонсевскому забирать лучших людей.

— Садись, Ева.

— Анна споет нам. А я… Пока мы ждем, я же подготовила подарки. Тебе, государь московский. Прими, хоть он и скромен, но у нас, простых шляхтичей, малых землевладельцев, твоему величию достойного не найдется в сундуках. Самое ценное тебе отдаю, самое, что только выдумала и смогла найти.

Ты бы лучше мне метров сто, а лучше двести сукна дала и пороха…

Ева сделала шаг назад, раскрыла закрывающие ткани и извлекла небольшую икону. Женщина. Видимо Божья Матерь изображена одна, со сложенными на груди руками и склоненной головой. Над ней две короны, словно одна в другой. Признаться, я ничего не понимал в этом, но по глазам Якова и Чершенского видел — дар очень ценный и символичный. Сам же приметил инкрустированную каменьями раму.

Женщина распрямилась, заговорила.

— Это список. Очень хороший мастер его делал. Руки, словно святые. Богородица. Остробрамская икона Божией Матери. Знаю что и мы, латиняне, и вы, схизматики, почитаете ее. — Она склонила голову. — Этот дар… Нет у меня никакого сокровища, достойного тебя. Но это… Это святыня. Прими же ее. В знак… Знак моего смирения и почтения.

Я кивнул Якову чтобы он принял подарок.

Тот поднялся, неумело поклонился шляхтянке. Лицо ее исказилось на миг недовольной гримасой. Но мой верный сотник подошел, взял и понес мне.

— Благодарю, Ева. Это радует мое сердце. Особенно радует тем, что вечером сюда придет человек, мой… У нас не принято, но так сложилось, что в тяжелое время даже священник берется за оружие. Я передам эту святыню ему и обсужу то, где мы могли бы ее разместить так, чтобы этот дар мог стать чем-то большим, чем просто дар шляхтянки господарю московскому. — Улыбка расчертила мое лицо. — Возможно, это первый шаг к тому, что мы забудем старые обиды и сможем найти что-то кроме войны между нашими странами.

Она поклонилась, и я не увидел эмоции, отражающиеся на лице. Хитрая лиса. Скорее всего там была злость. Ведь подарок был адресован мне, ценный и значимый. А принял его мой сотник, да и его судьбу, по моим словам, решать буду не я, а какой-то мой подчиненный. И это злило шляхтянку.

— Ян Петр Сапега. Для тебя у меня тоже есть дар.

— Ясновельможная пани. Я… Я не смею принять твоих даров. — Голос шляхтича был холоден. Он явно не хотел быть должным.

— Но я все же настаиваю. — Она поклонилась ему так же как и мне, отчего Сапега занервничал. Все же у них более сложные взаимоотношения. Здесь не она и он кланяются и одаривают друг друга, а один род делает некий шаг, жест в сторону другого. — Наши рода никогда прежде не враждовали и… И я надеюсь, что мы сможем также остаться в добром соседстве, Ян Петр. И твой многоуважаемый и достославный дядя не посчитает, что мы Гонсевские, как-то оскорбили его. Мой муж может высказать что-то против. Все же мы шляхта и каждый из нас. — Ее глаза блеснули. — Каждый из нас волен говорить то, что желает. Но на деле. На деле, я надеюсь, мы останемся добрыми друзьями и не… Не разделит нас ничто.

— Госпожа… Ясновельможная Ева Пац-Гонсевская. — Сапега явно нервничал. — Я… Мне очень не хотелось бы чтобы мы, наши семьи имели что-то против друг друга. И мы, Сапеги и Гонсевские и твои родители из Пацев, все мы тот фундамент, та основа, на которой стоит Великое Княжество Литовское. И мой дядя, многомудрый и уважаемый человек, ратует именно за то, чтобы мы… Вся Великая Литва возвысились и… Сила наша сравнялась с нашими западными собратьями. Сила, влияние и значимость на сейме Речи Посполитой. Только об этом я мечтаю и… Твой дар… Я не смею…

Они еще несколько минут препирались, обменивались витиеватыми фразами, от которых я довольно быстро устал. Спасло ситуацию то, что Ванька и без того долго возившийся, привел наконец-то младшего Гонсевского. Долго же они собирались.

Парень выглядел совершенно разбитым. Вероятно итог загула, падения с лошади и несколько оплеух от моих бойцов сыграли свою роль. Все они в совокупности опустили его самоуважение куда-то к земле. Хотя синяков и ссадин я не видел. Только сопящий нос и красные зареванные глаза выдавали то, что плакал он совсем недавно, как мальчишка. Возможно поэтому и задержались. Идти в таком состоянии и еще больше ронять себя в глазах окружающих юный шляхтич не хотел.

Судя по раздраженному лицу моего Ивана, версия моя недалеко ушла от истины.

Увидев мать, Кшиштоф гордо вскинул голову, произнес как мог холодно. Хотя голос все же подводил:

— Здравствуй, мама. — Я видел с каким трудом он сдерживает слезы, но все же удалось парню это и в глазах моих он резко подрос. Побитый, помятый, но перед матерью держался как мог, не ударил в грязь лицом.

— Здравствуй. Совсем уже взрослый стал. Как отец. Одно лицо, одна стать. — Она смотрела на него пристально, изучала. — Ты храбро бился сын. Государь московский сказал, что… — Она бросила в мою сторону взгляд. — Что ты возглавил атаку прямо на его личную сотню. Я боялась… — Ева отлично играла и смахнула несуществующую слезу с глаз. — Я боялась, что ты слишком юн и можешь… можешь навлечь тень позора на наш род. Но теперь я знаю, ты славный шляхтич. Раз тебя пленил сам государь московский, это… Это достойный противник.

Кшиштоф дернулся, сцепил зубы. Я видел, что он прикусил себе губу, чтобы не разреветься. Поклонился Еве и с трудом выдавил.

— Да, мама.

— Что же ты… где же твои манеры, Кшиштоф. — Всплеснула она руками. — В наш дом… — Она подчеркнула это, что мне совершенно не понравилось. — В наш дом пришел такой высокий гость. Сам государь московский. А ты… Сын!

Кшиштоф сделал какое-то подобие то ли поклона, то ли реверанса. В общем попытался как-то поздороваться на языке тела, а не слов. Говорить сейчас он точно был не в силах. Эмоции переполняли его.

— Раз все в сборе, давайте мы уже перейдем к более светской части нашей встречи. — Проговорил я, махнул рукой на стол.

Быстрый обед и дела. Дела и еще раз дела. Ева должна написать письма, Сапега тоже. Только ради этого я трачу столько времени на всю эту возню и застолье. Да и мои полковники — Чершенский и Яков. Им лучше бы заниматься войсками, а не рассиживаться здесь. Но, приходится создавать вид достойного человека, окруженного славными рыцарями.

— Ян Петр. — Ева вновь обратилась к Сапеге. — Явление моего сына прервало наш разговор…

— Хорошо, я приму дар. — Процедил он совершенно недовольно.

Гонсевская извлекла из ларца, который держал паж, толстую золотую цепь с крупной подвеской, украшенной какими-то камнями. Развернула, чтобы показать всем собравшимся.

— Уверена, это достойный твоих великих заслуг и статуса подарок, ясновельможный Ян Петр. — Она сделала реверанс, подошла сама и… — Позволь мне застегнуть, он очень хорошо подойдет к твоему костюму. Украсит походный, бывавший в боях наряд.

Сапега дернулся, а она кокетливо улыбнулась мне, коснулась шеи шляхтича пальцами, нежно провела ими по подбородку. Чуть наклонилась, прошептала что-то на ухо. Голову могу дать на отсечение, что она томно дышала сейчас, перекидывая тяжелый металлический предмет и расправляя его на груди у Яна.

Со мной не удалось, значит будет давить через шляхтича. Ясно-понятно.

Я все это приметил. А лицо Сапеги вначале стало пунцовым, а затем заинтересованно задумчивым. Эх, шляхтич, шляхтич… Седина в бороду — бес в ребро.

Ева сделала шаг назад, махнула рукой замершей где и стояла, Анне.

Та сложила руки перед грудью. Лицо ее сделалось задумчивым. Еще более невинным, если такое было возможно. Паж отбежал, вжался в стену и замер там, словно и нет его.

— Мой сын может к нам присоединиться, или?..

— Может. — Махнул я рукой.

Ева указала ему сесть против себя, а сама заняла место подле Сапеги. Приблизилась к нему как-то уж больно плотно. Улыбнулась и попросила быть сегодня на пиру ее кавалером, поскольку славные московиты имеют иные традиции застолья. Следом, по мановению руки, запела Анна. Голос у девушки был действительно красивый, нежный, но она иногда пыталась вытянуть слишком высокие ноты и срывалась, что вызывало гневные взгляды со стороны тетушки и дрожь голоса самой певицы.

Пела она на русском, весьма грустное.

Поначалу это были какие-то псалмы из святого писания. Что меня несколько удивило, но видимо так было принято. После чего Анна затянула что-то о цветах, розах, любви, славных рыцарях, ушедших в поход, и о том, как молодая шляхтянка ждет своего суженного из похода и словно бы говорит со всем этим розарием. Здесь я уже с трудом понимал смысл, потому что большая часть слов была польской и какой-то чудной смесью двух славянских языков. Певучей, протяжной и красивой.

Сапега о чем-то говорил с Евой. И, не удивлюсь, если рука его под столом изучала некоторые части соблазнительного тела шляхтянки. Конечно, без излишних вольностей и не напоказ, за столом были иные люди и ее сын, но уверен, о чем-то они сговорились.

Надеюсь, не в ущерб всей нашей политике. Все же Ян человек опытный, не может он под влиянием женских чар начать творить совершенную дурость.

Мои собратья откровенно скучали, хотя песня как я видел, радовала их. Девушка старалась, хотя и видно было что ей страшно. Причем не очень понятно чего больше. То ли мы, злые бородатые московиты пугали ее, то ли тетушка со своей полнейшей над ней властью.

— Ясновельможные. — Я вытерпел не более пятнадцати минут всей этой безделицы, дождавшись, когда Анна завершит очередной куплет. — Если официальная часть завершена, то давайте перейдем к деловой.

Сапега и Ева насторожились. Певица ойкнула и прикрыла рот бледной ручкой.

— Я озвучил условия. Ева, думаю пора писать твоему супругу письмо. У Яна Петра есть несколько опытных гонцов, лучших вестовых. Думаю сообщение можно доставить довольно быстро.

— Что… Что там должно быть указано?

— Думаю вам это лучше обсудить с Яном Петром, поскольку дело касается политики Великого Княжества Литовского. Я здесь лишь… — Улыбнулся и развел руки. — Я здесь только помощник, весьма случайный.

Сапега закивал.

— Да, государь московский, да. Я благодарен за… За такую честь, чтобы мне… Мне писать своему дяде.

Что-то он размяк. Надо бы собрать его, взбодрить. Чары Евы подействовали и поплыл шляхтич.

— Ян Петр. Тебе также нужно изложить мое предложение. Велиж строился московитами, это наша земля.

— Нет. — Ева вскинула взгляд. — Ты же не выгонишь нас из нашего дома.

— Это не ваш дом. — Хмыкнул я. — И я покупаю эту землю у Великой Литвы. О чем с канцлером, гетманом и наместником будут вестись переговоры. Твой супруг восстал против него. Я помог в решении этой проблемы. Но дело куда серьезнее.

— Нет… Нет. — Замотала она головой, уставилась на младшего Сапегу. — Януш… Что же ты молчишь?

— Ева, а что я могу сказать? Я шляхтич. У меня в подчинении пятнадцать человек, а во главе стола… — Сапега с недовольным лицом поднялся. Мина его явно выражала, Игорь Васильевич, ну не мог ты подождать до завтра. Роман же наклевывался. — Во главе стола государь московского, русского царства, Игорь Васильевич Данилов-Рюрикович.

Он поклонился мне низко.

— Его слово крепко и… — Он тяжело вздохнул. — И противиться ему мы не в силах. Мы только можем…

— Ты ничего не можешь… — Ева прижала руки к лицу. — Меня окружают… До чего же докатилась Речь Посполитая. Если у знатного рода, у пани из Пацев и Гонсевских какой-то… какой-то московит своей волей и силой отбирает земли.

— Ева. Я же вчера тебе уже сказал об этом. — Хмыкнул я. — Ты думала за ночь что-то изменилось?

Но она словно не слышала.

Сапега попытался приобнять ее за плечи, сказать что-то тихо на ухо, но она дернулась, скинула руку. Поднялась.

— Я… Меня выгоняют из моего дома. — Она зло взглянула на меня. — Хотя бы… Хотя бы у меня не отберут городское поместье?

— Нет. Город с мирным населением нам пока не интересен. Пока. Но! Пани. — Я улыбнулся. — Советую все же остаться пока здесь, написать письма, договорившись об их содержании с Сапегой. А потом уже удаляться. И, напоминаю. Ты и все твои слуги под домашним арестом. При попытке сбежать вас схватят. И если такое случится, то ваше пребывание здесь будет более тяжелым.

— Меня… Меня закуют в колодки? — Голос ее дрожал. Неужели она не понимала? Или хотела показать гонор при сыне?

— Если надо, то сделают и это. Но надеюсь до такого не дойдет.

— Господь всемогущий, чем я прогневала тебя. Где же правда на этой земле, где сила Речи Посполитой?

Я не обратил внимание на ее реплику. Она носила исключительно эмоциональный характер, продолжил:

— Твой сын останется здесь. В тереме воеводы.

— Это мой дом!

— От того, как громко ты будешь кричать, вряд ли что-то изменится, Ева Пац-Гонсевская. — Ответил я холодно.

— Мы… Мы уходим! — Выкрикнула она.

— Я тебя не отпускал. — Спокойно произнес я. — Письма. И потом можешь запираться в своем поместье, сколько хочешь.

Она зло буравила меня взглядом.

— И как… как ты меня заставишь?

— Мне бы очень не хотелось во всей красе рассказывать о том, что делали славные шляхтичи Речи Посполитой на Смоленской земле и на территории всего царства Русского. Что они творили с людьми. — Бесстрастно смотрел ей в глаза и пожал плечами. — Но, если ты не согласишься, примерно то же самое случится здесь с тобой, всеми твоими близкими, родными, знакомыми. Всеми.

— Это… Это…

— Это то, что принесли вы нам, шляхтичи Речи Посполитой, и я пока что сдерживаюсь, чтобы не вернуть этот долг сполна. Ева. Так что будь добра, не вынуждай меня.

Она резко вскинула взгляд, уставилась на меня. На миг, второй. Но потом не выдержала. Видимо в глазах моих увидела совершенное безразличие и холодную, тлеющую ярость. Они пришли к нам с войной, а теперь, когда прилетела ответка, что-то еще пытаются доказать. Черта с два, шляхтянка, ты сделаешь то что мне нужно. И никакие речи, нашептываемые на ухо Сапеге, тебя не спасут.

— Что?.. Что я должна сделать?

— Ждать когда освободится Ян Петр. Смиренно. А потом вместе вы составите письмо. Если вам нужен будет писарь. — Я крутнул головой. — Ванька! Если нужно будет, позови кого-то. А лучше Савелия или Петра. Они люди толковые, давно с нами.

— Все сделаю, государь мой. — Ответил слуга.

Ева поднялась с каменным лицом.

— Где прикажешь ждать, московский государь. — Голос ее звучал словно сталь.

— Ванька, возьми пару человек и проводи ясновельможную пани и ее людей. У нас же здесь есть свободные комнаты? Богдан!

— Да, господарь. — Телохранитель вскочил где-то за моей спиной. Так резко, что даже что-то упало, загремело по полу.

— Сопроводи юного Кшиштофа обратно к нему в комнату. И проследи, чтобы он не утащил со стола колюще-режущего. Еще попытается пырнуть кого-то. — Я усмехнулся. — Проявить геройство. Он нам живой нужен и здоровый.

Кшиштоф побледнел, съежился. Только-только начавшие возвращаться к нему душевные силы вновь покинули юнца.

— Идем. — Мой верный казак проследовал мимо, навис над ним.

Ева смотрела на это все, резко выбежала из-за стола так, что Ванька даже опешил. Подскочила к Анне, влепила ей пощечину, от чего та рухнула на пол.

— Ты плохо пела… — Дальше последовал поток откровенной брани. Она вновь замахнулась, но Иван быстро среагировал, замер за ее спиной и перехватил руку.

Вчера он был лучшим адвокатом. Сегодня он Аркашка — мальчишка при конторе, за которого уже всё решили.

https://author.today/reader/608254

В приемном покое повисла тишина.

Такого никто от моего слуги не ожидал.

— Не надо. — Его голос звучал надрывно.

Иван мой тяжело дышал. Видно было, что эти действия дались ему с трудом, причем не столько физическим, сколько моральным. Все же он слуга, холоп, а она шляхтянка. Да не просто шляхтянку он останавливал и удерживал, а самого высшего эшелона власти Великого Княжества Литовского. Муж ее полком вполне мог руководить, собрать и, судя по всему, даже оплатить. А это сила!

Но за спиной Ваньки была моя сила и моя власть. Да и в целом вступился он по делу. Чем девушка виновата? Ее пение, будь оно подобно ангельскому хору, что? Должно было убедить меня собраться и вывести войска из Велижа? Или выдать ей пленного сына на поруки и отпустить на все четыре стороны. Вряд ли даже Сапега будет готов на такие действия, а уж я, человек другого государства. Точно нет.

— Ты что?.. — Она резко повернулась, захлебнулась от жгучей ненависти. В глазах полыхнул огонь. Такой злости в ней даже я не ожидал увидеть. Она дернулась, свободная рука сжалась. — Холоп, глаза тебе выцарапаю, тварь!

Дальше следовало шипение. Но я понимал, она боится. Ей не понятно, противно от того, что все случившееся происходит именно с ней. Это как во время революции в дом к вельможе врываются народные массы. Неотесанные, грубые, доведенные до голода, лишенные почти всего и от этого очень и очень злые и… Конечно, тут ни о какой культуре говорить не приходится. И такое сводило с ума. Мир рушился. Балы, музицирование, поездки друг к другу, все в какой-то миг становилось картинкой из прошлого.

Конечно люди семнадцатого века погрубее. Но когда боярыню из терема вытаскивают казаки на поругание, ничего хорошего в этом нет и быть не может.

Время словно застыло. Ярость клокотала в душе Евы, а остальные смотрели на ситуацию и не знали что делать.

— Стоять! — Взревел я. — Стоять или будет хуже! Иван, отпусти, плетей получишь!

Он дернулся, отпрянул, но я приметил что Анна, сжавшаяся у ног, смотрела на него как на спустившегося с небес Героя Победоносца. Лицо парня исказилось гримасой удивления. А я понимал, что должен был так сказать. Сословное общество. Да, сделал он все верно, но к сожалению понятие чин, семья, род были очень и очень высоки. Тем более в среде шляхты еще не затронутой Смутой.

— Ева Пац-Гонсевская. — Проговорил я холодно. — Выйди и жди. Тебя проводят мои люди.

Она злобно смотрела на меня.

— Я… Я требую…

— Ты здесь ничего требовать не можешь. — Отрезал я жестко. — Письма. Это все. Я пытался быть гостеприимным. Но бить при мне, хоть и свою племянницу, я не позволю. Это… Это недопустимо.

Перевел взгляд на Ваньку, которого начало потряхивать.

— Подойди.

Пока он шел, я бросил взгляд на ошалевшего Сапегу.

— У нас с тобой есть одно малое, но важное дело. Как только мы решим его, Ева будет в твоем распоряжении. Письма показать мне перед отправкой. Писать на русском.

Ян Петр засопел и надумал явно что-то сказать, но я тут же перебил резким вопросом.

— Ясно? У нас война, а не бал. Я попытался, но видимо шляхтянки не очень понимают отличия. Ты Ева… Испытываешь мое пока что хорошее к тебе расположение.

Она дернулась, вскинула голову и с надменным видом вышла прочь. Пара бойцов по моему приказу последовали за ней. Богдан тем временем, застывший над ее сыном, поднял Кшиштофа, осмотрел руки и одежду, кивнул и повел в отдельную, выделенную ему комнату.

Ванька в этот момент замер предо мной.

— Ты… — Начал было я.

Он рухнул на колени, прижался к ноге моей и чуть не плача выдал:

— Не отсылайте. Я все… Все, что угодно. Только не… Я же… Она же ее… Такую красоту и по лицу… Это…

— Ванька. — Процедил сквозь зубы. — Ты мне политику портишь, черт ты этакий. Не отошлю. Но не лезь без приказа. Только тогда лезть, когда моим людям и мне грозит что-то. Да, за девку заступился, герой. — Повернул к нему голову, окинул взглядом. — Герой. Шляхтянку схватил. За руку.

Повисла тишина.

— Прочь с глаз моих. Вечером явишься, поговорим. Сам плетей тебе выдам.

Конечно, никаких плетей выдавать я не собирался, но Сапега должен видеть, что я в железных рукавицах держу здесь все и всех. Никто не смеет творить что ему вздумается. Только по моему приказу и по моей воле. К тому же мой слуга, холоп.

— Я готов.

— Иди, замоли проступок свой. Живо.

Парень дернулся, подскочил и потрусил к выходу. Я вздохнул.

— Яков Ключев, Иван Чершенский, люди мои верные. Дел у вас по горло. Отпускаю.

Те быстро поднялись, поклонились и были таковы. Видимо их все эти пиры и светские рауты вообще не радовали.

Ну а я остался за столом с Сапегой. И тут внезапно понял, что в углу все еще сидит, хлюпает носом Анна.

— Ты чего здесь?

— Те… тетушка очень разочарована. Я… Я… — Она пыталась остановить поток слез, льющийся из ее глаз. По-детски наивных.

Или… Или это тоже была такая игра? Ох эти женщины, не разберешь. Но от юной шляхтянки какого-то подвоха я особо не ожидал. Хотя… Оставлять ее при себе как-то расточительно глупо. Кто знает, что у нее на уме? Потравит нас тут еще к чертям.

Говорить с ней времени у меня не было.

— Ян Петр. Заберешь ее пока к себе? Ну не моим же со шляхтянками нянчиться. Ей богу. Что вы за люди. Война, а эта… Притащила певицу.

Сапега вздохнул, подкрутил ус.

— Ты молод, Игорь Васильевич, не понимаешь… Женщина же воевать может только… — Лицо его стало напоминать мне довольную мордаху кота, понимающего что сегодня будет сметана. — Только красотой своей шляхтянка побеждает нас.

Я понимал его. Только все это сейчас было не к месту.

— Юное дитя. Иди пока приведи себя в порядок… — Проговорил он спокойно. — Умойся, поправь платье. Я поговорю с твоей тетушкой и думаю мы найдем некоторый компромисс.

— Бла… Благодарю.

Она с трудом поднялась и на нетвердых ногах, все так же прижимая ладонь к лицу, куда пришелся удар Евы, вышла в коридор.

— Ян Петр. Разговор короткий. — Я уставился на него. — У меня тут полторы сотни пленных панов, если не больше. За них кто-то должен заплатить выкуп. Ты в этом хорошо понимаешь, кто сколько может и кого отпускать приемлемо, а кто сразу же против нас с тобой и против твоего славного дядьки встанет.

— Весь гарнизон? — Он подкрутил ус. — И Миколая Друцкого-Соколинского пленил.

Я вспоминал пару секунд кто это такой.

— Миколай… В поединке с Иваном Зубовым бился и пал.

Сапега тяжело вздохнул.

— Славный воин был. Один из толковых, что у Гонсевского служили. Не даром… Эх… Каких людей теряем. — Лицо его стало собранным. Помолчал мгновение. — Хотя… может оно и к лучшему. Пал в бою с оружием в руках, как истинный рыцарь. Позора плена не принял, тоже как истинный рыцарь. И… — Тут он усмехнулся. — Против нас оружие больше не поднимет. Он же верен был Гонсевскому и, пожалуй, даже больше самому Сигизмунду. Верен, как пес.

— Так что с остальными? — Мне было не очень интересно слушать о том, кто уже пал и кто вряд ли как-то может повлиять на ситуацию вокруг Велижа, моего пути на север и сейма, где старший Сапега будет говорить всякие мудрые слова и обвинять короля Сигизмунда в узурпации власти. А также говорить о том, что за гордыню великую пришло наказание.

— Я понял, я займусь. Где они?

— В конюшне. Сидят, тебя дожидаются.

Он мотнул головой.

— Ян Петр. Ты помни, пока они мои пленники, как денег заплатят, вольны будут идти куда угодно. А деньги… — Я расплылся в усмешке. — Деньги будут вам потребны. Это часть оплаты за наемников, которые будут вам служить.

Он вновь вздохнул.

— Как у тебя все… Государь московский. Прямо диву даюсь. Только… — Он хмыкнул. — Только с Евой промашка вышла

— Это какая?

— Видная она шляхтянка. Такого мне наобещала, я аж… Аж вспомнил лучшие дни Тушинского лагеря, а ты сразу все отрезал.

— У нас война и дела. А обещания… Да можешь взять с нее, чего честь шляхтича позволит.

Он уставился на меня, подкрутил ус.

— Не смыслите вы московиты в любви ничего.

— Ага… Так и есть. — Рассмеялся я смотря прямо ему в лицо. — Не смыслим. У нас в московии секса нет.

Изменил крылатое выражение. Только вот слова такого Сапега конечно не знал. До всех этих сексуальных революций еще годы и годы, века.

— Чего? — Не понял шляхтич.

— Не бери в голову. Мы же восточные варвары, в любви не смыслим. Зато воевать… — Оскалился я. — Воевать горазды.

Он опустил глаза.

На том разговоры все были наконец-то окончены. Сапега отправился составлять письма с озлобленной и проклинающей свою судьбу Евой, потом допрашивать, сортировать пленных под чутким надзором моих бойцов, а мне… Мне ждать. Проще завтра поутру вместе с людьми Серафима выдвинуться. Сейчас уже как-то и смысла нет под вечер выезжать. Сколько мы пройдем? Может арьергард догоним. Толку. Чершенский, Яков, Серафим, все вместе двинем. Там глядишь и без нас пока все сложится. Местность пустая. Все кто мог ее защищать у нас в конюшне сидят сейчас.

К ночи мой авангард должен выйти к Усвятам или по-литовски — Всвячь.

Этот городок тоже хотел прибрать под себя. Он тоже был частью моей страны и строили его, укрепляли тоже при Грозном. Только жили там люди очень давно. Место уж больно интересное и хорошо защищенное. Между двух озер на холме.

Эдакий бугор, укрепленный рвами, валами и острожными крепостными стенами. Конечно и башни имелись.

Но, здесь было несколько сложнее и не так критично, как с Велижем. Замок принадлежал Сапегам и воевать его было не с руки. Выкупить — дело хорошее. Почему? Да потому что прикрывал он дорогу, идущую на великие Луки. Стратегическое значение населенного пункта. Если Велиж и Усвяты будут нашими, всяким бандитским панам ой как нелегко будет лазать на русскую землю, грабить и творить всяческий беспредел. Опять же торговые караваны будут надежно прикрыты.

Но, опять же, не так критично.

Это все я начал выспрашивать еще в Смоленске у Зубова и прочих служилых людей, когда планировал путь на север. Дорога шла не до него, а сворачивала к Великим Лукам раньше. Развилка там была достаточно приметная.

Уверен. Сейчас авангард основного войска уже добрался до нее. Ну а там, по болотам и лесам, по плохой дороге, еще дня три пешего марша и мы у цели. Конечно это не Псков. До него еще идти и идти. Но почему-то я был уверен, что именно Великие Луки тот самый ключик, ворота к северной земле.

Сейчас по идее как раз к нему должны выходить мои французы и старик Репнин, Александр Андреевич.

После всех своих дневных политических дел я быстро переговорил с Ванькой.

Он был совершенно разбит и когда я вошел, то пал на колени, просил не отсылать никуда. Если надо бить или приказать кому, кто самый злой у меня в подчинении, бить его без всякой жалости. Только не отсылать. Пустил слезу, насколько я мог понять даже не наигранную. Испугался не на шутку.

— Иван. — Вздохнул я. — Поднимись и уймись. Никуда я тебя не ушлю и бить не буду. И не прикажу.

— Это как же, государь мой? Государь наш. — Он снизу вверх посмотрел на меня.

— Сделал ты все верно, только… Только, как это бывает, не вовремя.

— Я холоп, а она… Она… эээ… княжна.

— Ты мой холоп. Мой человек. При мне бить людей, будь то даже не моих, это оскорбление. Но момент, момент конечно не тот. Нам ее в бараний рог скрутить нужно было. А ты влез.

— Прости государь, я… Я… Такую красоту, невинность и по лицу. А потом же еще… Не мог я.

— Горячее сердце у тебя, Иван.

— Все ли… Все ли хорошо у Анны?

— Чего не знаю. — Пожал плечами. — Она племянница Евы и, судя по тому как они взаимодействуют, прав и действий каких-то личных девушка почти лишена. Такова участь женская, чего уж тут.

— Красивая она. Как… Как ангел. — Грустно вздохнул Ванька.

— Ты вставай. Работы много. Поутру в поход, дальше на север идем. — Я замолчал, задумался. Не так давно предлагал Ваньке жениться на Мнишек. Больше в шутку конечно. Извела бы она его, да и в политических интригах брак с Заруцким — дело очень сильное и нужное. Обоих их к себе привязал, как человек, который смог свети два таких жестких темперамента и дать добро на их чувства. А вот Иван. Ему же тоже о семье думать когда-то нужно.

Пока стоял посреди комнаты, Ванька поднялся, поклонился, поблагодарил. Спросил желаю ли я чего. Может коня почистить еще раз, баньку? Чувствовал он себя явно неловко, словно нашкодивший пес.

— Иван. — Обратился я к нему. — Мы как-то про брак твой говорили.

— Государь. Так… — Он глаза выпучил. — Мнишек же Заруцкому обещана.

Знает все, все слышит, раз подле меня ходит.

— Да. Да и какая бы из вас вышла пара. — Ухмыльнулся я. — А что если сватов к Анне заслать?

Он вытянулся лицом, покраснел. Мой Ванька, который девок дворовых гонял, шлепал и проходу не давал. Строил так, как нужно было ему.

— Она… Она…

— Она девушка красивая, знатного рода… Судя по тому как к ней Ева относится, вряд ли ее потеря будет для Гонсевских ощутима. А мы тебе земли дадим где-то на юге. Ее там… — Я хмыкнул. — Ее там ой как много, защищать только нужно. И живи. Под Ельцом.

Он вздохнул тяжело.

— В Москве — то оно, конечно…

Я откровенно рассмеялся.

— Ванька! Тебе палец в рот не клади! Ванька! Откусишь по локоть.

Тот потупился.

— В Москве ты при мне в тереме, в палатах царских будешь. А под Ельцом имение. Слушай. Я вот что думаю. Надо бы тебя… — Я пытался вспомнить все эти должности допетровской руси. — Надо бы тебя в какую-то должность произвести. Ты же при мне постоянно. Как там это, стольничий, кравчий? Ты же и за столом моим следишь и за сном моим. Уже давно всем этим занимаешься, а все холоп. А должность — то не холопская. Кравчими и стольничими. Точно, стольничими и князья бывают.

— Господарь. — Он покраснел, побледнел и пошел пятнами. Мы же… Я же… Рода — то никакого. Меня… Меня… — Кашлянул. — Мстиславский меня подобрал и… и тебе, к вам приставил. Ну и отец твой… Ваш… Государь, отец значит, требовал чтобы я тебя сберегал, развлекал и при тебе… При вас был.

— Тогда оно как было? — Спокойно проговорил я. — Тогда я был… Сын боярский выходит. Боярчик, посыльный. А теперь?

— Теперь да… — Протянул мой слуга. — Государь наш. Московский… Всея Русской земли.

Всей, да пока не всей. Хотя Ванька, скорее всего, вкладывал в свои слова мысль о том, что я постоянно говорил всем своим людям — за Землю мы стоим. Земля русская она всего ценнее и важнее. Земля и люди на ней. А царство там, государство, оно уже из всего этого строится.

— Должность тебе на Земском Соборе назначим. — Кивнул я ему. — А пока засылай сватов к Анне. Найдешь людей?

— Найду. А… А отчина? У меня же… Я же твой человек, Игорь Васильевич. У меня своего и нет ничего.

— Это да. — Я почесал затылок.

Денег на все эти свадьбы выделять я смысла не видел. Но кое-какие мысли были.

— Суть какая? Что предлагаю? Анна, пока мы на севере дела решаем, здесь все равно поживет. Но от Евы ее в этот терем переведем. Чтобы шляхтянка девушку не надумала за кого иного выдать. Анна поживет здесь. Комнату ей воевода Зубов… его я при Велиже оставляю, выделит. Имущества для житья оставим. А как со Смутой кончится все, так в Москве и обвенчаетесь. Только… Только с Серафимом поговори, он прибудет к ночи. Чтобы жена будущая в веру нашу перешла. Иначе никак.

Он помрачнел, задумался, кивнул.

— А по имуществу. — Хмыкнул. — Думаю ты для меня и кафтанов панских собирал, и прочего ценного имущества. После всех походов и битв не поверю, чтобы не озаботился.

Ванька покраснел вновь.

Я знал что некую власть и волю он, как человек при мне, имеет и на некоторые трофеи претендует. Правда собирал он это все в отдельные ларцы, сундуки, и подводу эту хранил. К ней были люди Якова приставлены, от них, когда переговаривались, я и узнал что такой груз существует и отвечает за него мой Ванька.

Мне на всю эту роскошь было плевать. Продал бы большую часть для оплаты наемников, пороха, пушек и прочих важных дел. Но кто купит? Шляхте я все это выторговывать что ли буду? А у своих людей и так денег нет. Не оплатят мои сотники шитые золотом кафтаны. Да и не нужны они им. Один свой трофейный есть. Как память. Воевать — то в них не шибко удобно. А после войны уже домой, дело другое. Но за собой таскать горы трофеев не выйдет. Слишком быстрые марши. Налегке быть надо.

Переговорил еще немного с Ванькой об этом брачном деле, вышел и двинулся до ночи делами по Велижу заниматься. Писать в войско с вестовыми письма.

Сапега, я видел это выйдя во двор и там разговаривая с вестовым, занялся пленными.

Выводили ему людей по приказу. Приметил тех самых, которых обливали, самых значимых шляхтичей из пленных. Пока что он с ними занимался. Он не удивился, что я пропустил его похождения по конюшне, где он всех панов осмотрел. А потом уже индивидуально говорить решил.

Когда я закончил разговор за спиной кашлянул писарь. Савелий еще с Воронежа. Там он себя не лучшим способом проявил и показал. Но зато после служил в войске верно и усердно, и сын его Петр тоже почти всегда при нем присутствовал.

— Государь мой. Письма. Письма готовы.

Повернулся, взглянул на него

— Отлично. Все толково изложено?

— Да государь. От Евы письмо супругу в том, чтобы… — Он кашлянул. — Чтобы пыл умерил и на сейме Сапегу поддержал. Есть пояснения, что Велиж теперь за тобой, государь. А она сама и их сын Кшиштоф в твоих руках.

— Про сам Велиж писала?

— Нет. Это Ян Петр в бумаге к своему родичу, канцлеру и прочия и прочия, описывает. Там и про плен Гонсевских и про предложение выкупить Велиж и возможно Усвяты, обсуждение цены в рамках договоров. Людьми наемными, серебром, мехами.

— Между строк ничего не читается?

— Между… Нет, господарь. Я же составлял. — Писарь поклонился.

Видимо не совсем понял он смысл, ну да ладно.

— Хорошо. Пиши в Смоленск и в Москву, чтобы доставили известия. Григорию нужно посчитать сколько мы за Велиж можем отдать, сколько на это выделить, и отдельно на Усвяты. Может есть в архиве, в бумагах какие-то схожие документы. Черт знает сколько земля стоить может, когда ее одна страна у другой покупает.

— Говорят… Легенда такая есть. То ли правда, то ли… небылица, тут я господарь не знаю. — Проговорил писарь. — Иван Грозный, Великий. Предок ваш, стало быть. Когда война Ливонская была, за нее когда бились. Так вот, он Стефану Баторию предложил за четыре города огромную сумму. Небывалую. Четыре сотни тысяч золотом в венгерских… Монетах. Дукатах.

Сама сумма уже казалась мне невероятно колоссальной. Сто тысяч серебром стоил Шуйскому корпус Делагарди. И то, такую сумму платить Василий не мог. А здесь четыреста да в золоте. Золотая монета к серебряной на Руси один к десяти шла. Мда… Богат предок был, ничего не скажешь.

— Что за города?

— О, государь… О… Я легенду плохо помню. — Писарь склонился глубоко. — Не гневись. Но четыре сотни тысяч, да еще златом… Это… Это… На ста возах везти не увезти.

Сомнительное, конечно, заявление. Четыре тысячи дукатов казались мне вполне подъёмным для повозки или даже лошади весом. Вряд ли монета весила больше пяти грамм. Но сумма невероятная.

— Торговые?

— А… — Он смешался. — Так Ливония, да. Да, думаю торговые, государь.

— Велиж — то не особо торговый. Так, городок захолустный. Но на пути лежит очень важном.

Если положим за четыре — четыреста тысяч. За один — сто в золоте. Ну и делить на… Да черт знает тут на сколько делить. На два, на пять, на десять. В лучшем случае цена сопоставима с оплатой корпуса Делагарди. То есть получается, что если я отправляю Сапеге воевать немецких наемников и французов, это где-то половина корпуса, потому что он уже понес потери и приличную часть там составляли шведы. Хотя… С иной стороны там же выплата самому Делагарди была огромная. Поскольку человек он очень толковый. А я — то пошлю кого-то из своих…

В общем, есть ли в казне сто тысяч ефимков общим числом для прямой или косвенной оплаты за Велиж? Это конечно вопрос. У Мстиславского мы много изъяли. Многое было собрано на разбитом Прокопием Петровичем лагере Жолкевского. Еще что-то будет от выкупа за шляхту Велижскую, да и сам город откупился деньгами. Но ввиду идущей уже десять лет Смуты, времени тяжелого, деньги огромные можно пустить в иное русло. Хотя, конечно, Велиж очень нужен. И просто его забрать, поставив Сапегу перед фактом что теперь это моя земля, плохой план.

Лев Иванович с этим фактом вряд ли что-то быстро сделает. Но это подорвет наши более-менее доверительные договорные отношения. И даст его противникам больше вариантов давления на канцлера-гетмана-наместника.

Надо думать.

Почесал затылок. Думать и предлагать рассрочку. Вот пускай Григорий и думает, он в цифрах и в экономике понимает лучше моего. Да и под рукой у него огромные списки договоров, бумаг, в которых, уверен, есть суммы и цены.

Я перекинулся еще парой фраз с писарем, отпустил его.

Ян Петр тем временем закончил переговоры с самыми важными шляхтичами, двинулся ко мне. Поднялся по ступеням и негромко, чтобы слышали нас не так много людей, произнес:

— Государь московский. Все сделано.

— Рад. — Глянул на него. — Что с Евой, что она?

Он мотнул головой.

— А что? Что она может. Разбита полностью. Мир ее рухнул. Месяц назад она была одной из знатнейших жен. Молода, еще пока молода, красива, вхожа в высшие светские круги. Чего еще желать? — Он усмехнулся. — Настоящая ясновельможная пани, не согнутая к земле тяжестью лет. Хотя… Хотя возраст этот уже близко и ощущаются его мановения. Но можно еще дышать полной грудью и разбивать сердца одним лишь взглядом.

— Да ты поэт, ясновельможный Сапега. — Усмехнулся я.

Он глянул на меня, вздохнул.

— Я рыцарь. А рыцари чтут прекрасных дам и умеют обхаживать их не только делом, но и словом. Это же… Это же своего рода война, государь московский. Тебе… Тебе сложно понять. Ты молод и… — Он расплылся в улыбке. — Тебе не откажет ни одна дева или женщина, только скажи.

— Я ответственность за страну несу. — Холодно ответил я. — Брак, наследники. А бастарды, это к новой Смуте.

— Все так, все так, государь московский. — Ян подкрутил ус. — Понимаю тебя. Великая власть и великая ответственность. Одного не пойму, как в такой молодости ты… Ты мыслишь так.

— Какой есть. Давай по существу, Ян Петр.

— По существу. Ева в панике. Она не знает что делать. Ты к ней холоден. Чары на тебя не подействовали. Я бы… — Он вновь подкрутил ус, кашлянул. — Я бы не устоял перед такой красотой, но… Но ты же понимаешь, политика дело сложное и вряд ли бы я смог убедить тебя и своего дядюшку в том, что нам надо пойти на какие-то уступки Гонсевским. Я бы попробовал… Раз я дал слово, то обязательно попробовал бы, но… — Он с хитрой ухмылкой пожал плечами. — Она цеплялась за соломинку, надеялась.

— Это понятно.

— К сожалению для нее и к счастью для нас, она с сыном у нас в руках.

— Как думаешь, как все это воспримет Гонсевский? Александр. Мне Ева и Кшиштоф не очень интересны. Они не игроки, они… — Я кашлянул, не хотелось говорить «ресурс». — Они потребны для достижения наших целей. А цель. Цель — ее супруг, Александр и люди, которых он забрал с собой. Выгорит дело?

Сапега задумался. Видно было, что решение, ответ на мой вопрос дается ему нелегко.

— Сложно. — Что есть то есть, сказал он после полуминутного раздумья. — Очень сложно. Александр Корвин Гонсевский человек горячий. Молодость в нем еще играет и… Сложно. Сын у него один. Но… С иной стороны он может наплевать, бросить все, кинуться с головой в омут и…

— Найдет молодую жену? — Усмехнулся я.

— Поэтому и сложно. Я не настолько хорошо знаю их семейные дела. Сын, наследник. Это человек важный. Важнейший для любого шляхтича. Но в текущей ситуации. Гонсевский может вспылить. Воззвать ко всей Речи Посполитой, обвинить дядю Льва или меня в том, что мы к этому причастны.

— Так все здесь мои пленники, а ты. — Я усмехнулся. — Я специально держал все от тебя в тайне, чтобы никто даже и не подумал о том, что захват Велижа наш с тобой и канцлером сговор. Это моя инициатива.

Он зло глянул на меня.

— Я, когда этот твой казацкий атаман сказал кратко… Возвращаемся. Обалдел. Вот честно, Игорь Васильевич. Не ожидал. Обманул ты меня. Ох обманул.

— Мы на войне. А тут побеждает тот, кто умеет обманывать.

— Мудрые слова. — Мотнул он головой. — Я все не привыкну что с виду тебе лет двадцать, если не меньше, а делаешь ты и говоришь так, словно… Словно опыта как у моего дядьки и меня вместе взятых. Отсюда и… — Он осекся, глаза опустил.

— Отсюда и зовут меня в ваших кругах ведьмак? Колдун? Или как там еще?

Он засопел, выдал после краткой паузы.

— Ты не гневись. А как иначе? Мы — то думали за тобой какой совет, люди многомудрые, боярская дума. А чем больше смотрю. — Он перекрестился. — Вот на тебя смотрю и словно с дядькой говорю. Человеком, который такого видел и достиг. И не верится. Ты же сам все. И Шуйского, и в Москве небось с Мстиславским, и с Жолкевским как-то… Дьявол. Даже не знаю как. Там же лучшие хоругви всей Речи Посполитой были. И Жолкевский не мальчик, опытный рыцарь, шляхтич, такой человек, которых мало. — Сапега показал ладони с растопыренными пальцами. — Вот… Вот десять на всю Речь Посполитую и то вряд ли сыщешь таких. Дядька мой, Радзивилл Сиротка, Ходкевич, ну… Я. — Он улыбнулся, а я понял, что себя в этот ряд он ставит только потому, что говорит сам. Все же он и Гонсевский были птицами меньшего полета. — Ну может… Лисовский и то… — Лицо Сапеги сменилось. — Ну и еще человек пять на западе в Польше. Все. Все! И ты вот в двадцать… Или сколько там тебе, бьешь одного из наших, опытных, лучших людей с лучшими рыцарями.

— Ладно. — Я поднял руку. — Мы от темы ушли. Гонсевский не должен взбунтоваться. Что мы можем еще сделать? Если с твоим гонцом Еву к нему послать, а? Что скажешь?

Сапега аж хрюкнул от удивления.

— Отпустишь? Еву?

— Мысль такая. Нужно показать шляхте, что я не враг. И Сапега не мой… Как бы так помягче сказать. Не мой подчиненный. Оно же не так. Я за свою землю, ты с дядькой за свою и за своих людей. — Начал я гнуть свою линию. — Сам говоришь, сын важно. А баба. Ну вдруг он там на стороне может заново жениться. А если женщина в мужа вцепится, она же за свою кровинку горло перегрызет.

— Перегрызет. — Сапега задумался. — Ох и перегрызет. — Покраснел. — Она такое сделает… Ты не поверишь, Игорь Васильевич, что она мне там на уши шептала.

— Поверю. — Хмыкнул я. — Они вчера с Анной похожий цирк для меня устраивали.

Ян Петр вскинул взгляд. Лицо его выглядело несколько кисло. Он — то думал, что все через него решается и он здесь самый главный для Евы человек. А оказалось, что… Напрямую у нее не вышло. А раз не вышло через меня, к кому еще идти?

— Так значит. Вот… — Он крякнул. — Вот Ева Пац-Гонсевская, шелудивая…

— Уймись, ясновельможный. — Я с трудом сдерживал смех. — Сам же говорил, ради сына она на все готова.

— Да честь мою…

Ооо… Честь шляхтича задело то, что шляхтянка вначале пыталась соблазнить меня, а потом уже его. Сильно задело.

— Мы здесь о делах государственных говорим. Делах Московского царства, русского и Великой Литвы. А Ева, один из ключиков.

— Ключик, замочек… — Зло проговорил он. — Она своим замочком — то… Приторговывает.

Я пропустил скабрезную шутку мимо ушей. Плевать я хотел на все эти дела. Важно то, что будет сделано.

— Ян Петр. Думаю ее с твоим гонцом отпустить. А может даже с небольшим отрядом шляхты, кто заплатить сразу сможет.

Сапега удивленно вскинул голову. Недоверчиво проговорил:

— Из них? Из пленных? Это…

— Отчего нет. Они же расскажут, как храбро сражались и как мы их одолели в честном бою. Ну или… Колдовством. — Ухмыльнулся я.

— Что есть, то есть. Они же мне уже тут такого порассказали, что каждый второй убил пятерых. А тот, который не убил, словно опоен злыми чарами был и усыплен.

Герои хреновы. Погуляли и решили, что все им можно. Но для моего дела так даже лучше, пожалуй. Они сами расскажут о славном сражении за Велиж, наврут с три короба и, поскольку выжили, отнесутся к ситуации, как к славному рыцарскому бою в их понимании.

— Смотри, Ян Петр. Они прибудут на сейм. С ними будет Ева, а это слезы женщины, у которой сын в плену. А они либо страху наведут на остальных, либо покажут, что милостив московский государь, то есть я. И ему кровь шляхты не нужна. Велиж же я не пожег. Стоит он. — Махнул рукой, благо стояли мы на ступенях бывшего замкового терема Гонсевских. — Не висят тут на каждом столбе шляхтичи и прочий люд мирный. Не горят костры. Тихо, мирно. Пришли заняли. Даже не убили особо никого.

Сапега вздохнул, пробурчал.

— Диву даюсь, как так вышло.

Я внимание не обратил, продолжал убеждать и забалтывать:

— А то, что я купить Велиж хочу, так это наш с твоим дядькой уговор. Дела господарей простых рыцарей не касаются, так? Пока занял, стоят тут мои силы. Все. Баста. Дело военное, потом может освобожу, а может нет. Нужно было пройти, я решил и занял. Прошел. Мы же рыцари, ясновельможный пан. Мы доброй саблей дело решаем.

Он явно сбился со своих мыслей. Заболтать его у меня начало получаться, давил потоком слов. А то Сапега все больше последние минуты думал о своих возможных любовных похождениях, а не о деле.

— В общем так. — Продолжал обрабатывать растерянного и сбитого Яна Петра. — План такой. Деньги или на худой конец расписки, заверенные ксендзом, как свидетелем о суммах выплат мне, господарю московскому, или временному воеводе Велижа Ивану Зубову за свободу шляхтичей. Желательно найти таких, у которых еще и родня в плену остается. Братья, дети, племянники. Чтобы не обманули. Десять штук. — Уставился Сапеге прямо в глаза. — Ты меня понял?

Он помедлил пару мгновений, собрался вроде бы.

— Да, десять… Десять думаю… Думаю да.

— Дальше. Ева Пац-Гонсевская, мать плененного мальчика. Плененного только для того, чтобы Великая Литва не погрязла сама в рокоше. Московский господарь, я то есть, так добр, что не желает перехода Смуты от нас к вам, людям литовским. Желает вам мира и процветания. А король ваш, Сигизмунд, желание это как раз разрушить хотел. В тщеславии и гордыне своей желал слишком высоко взлететь, пал, и всю Речь Посполитую, всю шляхту добрую, опозорил. Понял?

— Я… Да. — Сапега мотнул головой. — Опозорил, что есть то есть. Как король мог в плен попасть, он же… Он же не холоп какой. А раз попал, то доверился не тем людям. Иезуитам! Чтоб им пусто было. Проклятым! А может… может Гонсевский иезуит? А?

— Может. — Ухмыльнулся я. — Чего не знаю, того не знаю. Как раз на сейме спросить про это можно. Задать ему вопрос. А Ева, на сейме она лично… Эй! Ты меня слышишь⁈

Сапега красный весь стоял, думал о чем-то уже ином, злился, сопел.

— А, да… Отпустить десять. И Еву. Слушай, московский господарь, а что если я ей скажу, что… — Он дернулся, видимо решил некую для себя дилемму. Скабрезно, гаденько так улыбнулся. — Скажу ей, что я за нее договорился с тобой. Тебе — то что? Шляхте даже лучше. Шляхта силу за мной почувствует, что я с тобой… Не ты мне указываешь, что делать. А я на ситуацию повлиять могу.

Так-то плевать я на это хотел. Но, отчего нет. Если так повернуть, как Сапега заявил, оно даже лучше.

— Говори что хочешь. — Махнул рукой. — Дело только сделай. И чтобы утром она и десять панов, хотя бы восемь! Восемь! Сапега! Они уже подписав все бумаги, а лучше выплатив деньги, с двумя, тремя твоими вестовыми были готовы. Сделаешь?

— Да. — Он закивал головой. — Хорошая мысль, сделаю.

Не было у меня уверенности в том, что сейчас Сапега думал головой. Складывалось впечатление, что он искал компромисс между политикой семьи и своими плотскими развлечениями на текущую ночь.

— Еще пан! Важное. — Я хлопнул его по плечу. — Что, если с твоими людьми тысяча, а то и две моих пойдут? На сейм. Что скажешь?

Он аж присел чуть от такого заявления. Крякнул.

— Не… Нет. Не нужно, зачем? Это же… Вмешательство в наше рыцарское дело. Шляхта — то… Она силу конечно…

— Я тоже так думаю. Но мнение твое знать хотел.

Мне действительно было нужно увидеть его реакцию. Не столько слова услышать, оправдания почему это не нужно, а язык тела. Мимика, жесты, поведение порой говорят больше чем слова.

— Значит так. Решаем. Восемь, а лучше десять человек, которые не сбегут, более-менее толковых и значимых для Велижа. Из Шляхты.

— Да. — Сапега кивнул.

— Ева Пац-Гонсевская.

— Да. — Кивнул второй раз

— От тебя трое вестовых, самых толковых. Для такого дела приемлемых. Ну и с Евой пара фрейлин… Видимо и пара слуг. Вряд ли она одна поедет.

— Это да… — Он усмехнулся. — Это точно.

— В Велиже остается остальная шляхта. Как только они внесут залог… Ты мне список напиши, кто сколько может заплатить и сколько за кого потребно. Я со своими полковникам посоветуюсь. Дела ваши панские сложные. — Улыбка расчертила мое лицо, но действительно, черт знает сколько за кого требовать выкуп.

Он снова кивнул, а я продолжал

— А еще… Еще требование у меня есть. Думаю Ева очень ценит свою племянницу. — Тут я конечно скривил душой, причина моя была в ином. — Анну она прямо любит.

Сапега вздохнул. По лицу было видно, что ситуация с девушкой некоторое время назад ему тоже не очень понравилась.

— Как у нас говорится, у московитов. Бьет, значит любит. — Я сказал смысл и логику довольно дурацкой половицы, но проговорил это так, чтобы выглядело прямо достоверно в моих словах. — В общем. Анна у нас тоже в заложниках остается.

Он крякнул.

— Чудны вы московиты. Думаю… Думаю Ева согласится на такие условия.

— Вот и решили. Молодые у нас. Своих людей я со всей этой миссией не посылаю. Ты тоже при мне остаешься, Ян Петр. Чую я, что на севере ты мне ой как потребен будешь. С Ходкевичем и прочими литовскими, польскими людьми.

— Тогда, смею откланяться, пойду… — Улыбнулся он вновь достаточно неприятной улыбкой. — Обрадую Еву тем, что выторговал ей… Свободу.

— Славно.

Мы распрощались. Я быстро нашел Ваньку, он как раз обсуждал что-то с бойцами, сторожившими мою личную, а больше собранную именно им, часть обоза.

— Иван. — Махнул рукой. — На пару слов.

Слуга мой дернулся, трусцой подбежал, склонился согбенно как-то. Принял прямо совсем уж раболепную позу.

— Ванька. — Я его по плечу хлопнул, специально так, чтобы все видели, как мы с ним общаемся. Что не столько он холоп мой, сколько человек, который для меня делает очень и очень многое. — Ванька, ты уже дела сделал? — Заговорил потише. — Заслал сватов?

Тот побледнел.

— Не… Нет еще, государь мой. Да и кого я зашлю? Бойцы в караулах или на отдыхе.

— Бойцов, кого еще. Скажешь я приказал. Но не торопись. Завтра поутру зашлешь. Мы не с самого рассвета выступим. А сегодня Анну переведут к нам в терем. Вот с ней и поговоришь вечером.

— А… А к кому сватов — то засылать тогда?

Сложный вопрос, если тетушка умчится к мужу, то кто может дать добро на замужество племянницы? Дать благословение?

— С ксендзом поговори. — Рука моя сдавила ему плечо. — Как у них это положено узнай, а потом вечером с Серафимом. Пикинеры прибудут, точно. От вестовых знаю. Чтобы все честь по чести было. И девку. — Глянул на него строго, словно отец, дающий наставления. — Девку не позорь.

— Я… — Глаза его вылезли из орбит — Я нет… Как можно. Такую… Государь мой.

— Иди, ищи имущество себе. Покажешь потом что отобрал. — Усмехнулся, но плечо его не отпустил. — А вообще, вечером перед баней покажешь, что там у тебя… У меня в обозе едет, трясется. А то я-то и не в курсе.

— Все… — Он икнул. — Все сделаю, господарь. Все ценное и нужное. Не казна, конечно, но трофей. Трофей же государю положен. А вы… А ты все о делах и войне. А о плате за нее…

— Ладно. — Я отпустил его. — Действуй.

Разошлись и я вернулся в терем. Занялся своими рутинными рабочими делами. Ждал вечером приход пикинеров. Готовился для них походный лагерь на том берегу. Из него утром вышло войско, а вечером должны зайти уже новые мои люди.

С этим все четко.

Получалось, что воинство идущее на север, разделилось на три крупные части, отстоящие друг от друга по времени. Самый передовой отряд, две конные тысячи, уже должен стоять у Великих Лук. Что-то от них вестей давно не было. Заждался. Со связью тут, конечно, полный швах. Неделями вестовые несут свои бумаги и доклады.

Основная сила, окруженная дозорами и разъездами, сейчас выходила к Усвятам. Городок, после долгих раздумий я решил не трогать. Раз он за Сапегами, то портить отношения не к добру. Но про покупку — то обсудим.

Ну а третья часть, пехота Серафима и прикрывающая ее тысяча всадников, арьергард. Только вот сейчас подходят в Велиж.

Дальше дела пошли вполне обыденно, вестовые из войска и обратно, планирование. И наконец-то к ночи в город вошли запыленные, но выглядящие весьма браво, пикинеры. Прикрывала их тысяча всадников. Тоже крупный отряд. Все же пехоту одну без сил прикрытия и разведки перемещать было бы глупо. Вроде бы лях отступил, замирились мы, но даже небольшой конный отряд мог создать много проблем для тех, кто не прикрывался дозорами. Опыт Шуйского, идущего к Серпухову, очень в этом плане показателен.

Встречал я своих служилых людей на въезде на территорию воеводского терема. Тут уже шли восстановительные работы. Рязанцы за день поправили опоры ворот и одну из створок. Сейчас возились со второй, но явно до ночи не успеют.

Походные колонны шли по центральной улице. Видя меня, бойцы замирали на миг, кланялись, но почти сразу продолжали движение.

Два полковника — мой Серафим Филипьев и… Его я сразу — то и не признал, не вспомнил как зовут, поскольку видел на своих советах не так часто. С ним были силы, что по дороге от Можайска, уже после победы над Жолкевским, мы включили в состав воинства московского.

Валуев, Григорий Леонтьевич — точно.

Я конкретно писал о Серафиме и его людях, и требовал в письме выдать им конное прикрытие. Интересно, почему под Смоленском в нашем эдаком распределительном центре, решил воевода Шеин выдвинуть именно его?

Войско походными колоннами шло через Велиж, дальше к лагерю, а воеводы оторвались, двинулись ко мне, слетели с лошадей, поклонились.

— Здравия вам, собратья. — Я махнул своим людям, чтобы помогли с конями, да и в терем полковников не помешало бы позвать. — Как путь?

— Твоими молитвами, государь наш. — Серафим перекрестился.

— Все ли ладно было?

Предводитель пикинеров тяжело вздохнул. Лицо его было усталым, но сейчас увидел я еще в нем недовольство, печаль и некоторую злость.

— Разорение великое вокруг. Люди… Даже молиться людям сложно, бога просить, потому что церкви ляхами… Испоганены. — Он вновь перекрестился, вскинув очи к небу. — Братья мои по вере, православные отцы, батюшки побиты. Сожжено многое. Приходы в запустении. Даже… Даже под Воронежем, там где увидел я тебя, государь наш впервые, и то как-то… А там, татары. Магометане. Здесь, казалось бы, латиняне, просвещенная Европа.

В словах слышалось нарастающее негодование.

— Да, все это видел я, Серафим. — Проговорил в тон ему с грустью и раздражением. — Просил я тебе передать, чтобы ты службу сослужил в городке, через который шел. И в Можайск, и в Москву, да и в Смоленск письма писал, вестовых слал. Наладиться должно. Но… Время.

— Время. — Тяжело вздохнул мой боевой священник. — Сослужил я. И не только там. Везде, где останавливались. Везде, где время было. Только… Только пока доберутся туда новые люди и храмы восстановятся, время пройдет. Не добро это, когда люди без службы, без веры, без бога.

— Смута. Смута и война, Серафим. А бог. — Показал на грудь. — Он же в душе, в сердце, ну и… И в памяти.

— То верно. Кто верит, тот не оступится и без книг и без батюшки и без храма. Сам все организует. Но… Тяжелое время. И люди от этого времени черствеют. Мои вон… — Он кивнул в сторону проходящих отрядов. — Хорошо, что мы за городом встанем.

— А что так?

— Да как бы злость свою не выместили здесь. На местных. Они, ляхи, наши храмы жгли… Могут в отместку и их пожечь. У меня же народ простой. От сохи все. Сердца смирить я учу, наставляю. Но сложно людям понять, когда видят разор страшный, когда понимают, что над самым дорогим насмехаются. Хотят люди спросить. За что? А коли спрашивать, так и месть задумать могут.

— Становитесь за городом, как и решили раньше. Лагерь там. — Спокойно проговорил. — Понимаю твои опасения Серафим. Все понимаю. Но Велиж нам нужен. Эту крепость мы, русские, как тут принято говорить, московские люди строили. Это сейчас она вроде бы за Великой Литвой. Но, раз мы здесь, то стоит вспомнить чья это земля. А дикости я не потерплю. Порядок, залог победы.

— А что ксендзы местные? Здесь же православных нет. — Мотнул головой Серафим. Его явно волновал аспект того, кому город принадлежит в религиозном плане.

— Уверен, среди жителей православные есть. Да и вера, дело времени. — Кратко ответил я. — Был же город православный. Это сейчас латиняне здесь силу имеют. А как наш будет, так и вера вновь сменится. Не сразу. Но постепенно. Эта беда. Беда всех пограничных городков. Да и всей великой Литвы беда. Заплутали они в вере. Кто латинянин, кто протестант, кто кальвинист, кто наш. — Я специально сказал именно так. — А кто вроде бы православный, но унию принял и уже не наш выходит.

Помолчали пару мгновений.

— Добро. — Поклонился мне боевой мой батюшка.

— Серафим. Ты бы поговорил с местными ксендзами как раз. Может… — Я задумался. — Может какой-то компромисс нашелся бы из этих разговоров. Кто знает.

— Да какой компромисс, государь мой. Мы же разные. — Повел плечами Серафим. — Над нами бог, а над ними Папа, что в Риме сидит. А он. Он же человек.

— Бог един. И он над нами всеми. И над Папой вроде тоже. Он же зовется его наместником. А значит. Значит стоит за его спиной господь. Хоть и чудно это звучит. Наместник. — Я вздохнул.

Все эти культурные различия были против нас, конечно. Просто взять город одно, а вот внушить его населению, что они теперь должны по другому господу молиться, отойти от своей веры — иное. Некоторым, полагаю, плевать. Часть готова ходить и к латинянам, и к нам, потому что не очень поймет разницу. Где не бьют — туда и двинут. Кто-то в душе православный. Думаю, есть здесь прилично таких. Хоть и вынужденно ходят в костелы, а не в храм. Гонсевский четко волю и веру свою здесь обозначил. Православной церкви в городе нет, а костела два, в замке и в посаде. И куда деваться, если в Велиже живешь?

Подумал, добавил.

— Как с Сапегой старшим сговорюсь, так храм и заложим.

— Это дело доброе.

— Так, Серафим. — Я вернул разговор в нужное мне русло. — Ты своих людей располагай, отдыхай, я к тебе Ивана пришлю. Разговор у него есть, личный, но без тебя никак не решаемый. А еще. Мне тут шляхтянка, жена местного старосты, в знак… — Кашлянул с улыбкой на лице. — В знак большого уважения подарила икону. Вроде как она и у латинян, и у нас ценится.

Серафим нахмурился, поднял бровь.

— Что за образ?

Я припомнил:

— Богородица. Остробрамская икона Божией Матери. Но ты лучше сам глянь. Ты человек в этом гораздо лучше меня разбирающийся.

Он кивнул.

— Если и правда, то… Насколько я знаю, да. Икона с ликом богородицы потребная. Ее… Ее можно здесь в храме и поместить. Отчего нет.

— Дело хорошее. В Москве — то она мне как-то и не нужна. Там свои. Там купола и перезвон колоколов. — Улыбнулся ему.

Пока говорили, подметил что Валуев, который с ним прибыл, все это время по сторонам смотрит и словно ждет. Сказать чего-то хочет, но никак не решается.

— Полковник и тебе рад я. — Перевел на него свое внимание. — Что твои всадники? Пехота — то по дороге идет, а они окрест, в дозорах. Может чего видели?

— Да, как Серафим и сказал… Разорение. — Вздохнул служилый человек, поклонился. — Я, господарь, сам к тебе вызвался. С Шеиным и с Тренко, с воеводами говорил. Я же из Великих Лук сам. В детстве там жил, а потом помотало меня по всей стране. Родня у меня там, хоть и дальняя. Может сгодится познание мое.

Весть была отличная.

— Добро. Рад, что вызывался. Нужен будешь.

Мы перекинулись еще несколькими фразами и людей я отпустил.

Вечер проходил в делах, наступала ночь. Прибыла Анна. Одна, без слуг и почти без вещей. Двое сопровождавших ее, мужчина и женщина, кратко доложили, занесли единственный сундук в указанную комнату и отбыли. Судя по лицу девушки, та была ни жива ни мертва. Плакала, хотя пыталась слезы сдерживать. Уверен боялась того, что с ней сотворят злые московиты черте что. Я сам лезть в это дело не стал. Есть Ванька, вот пускай и доказывает, что достойный жених.

Сапега умчался в посад к Еве. Еще до вечера он озадачил несколько шляхтичей. Отобрал их, требовал выкуп. Только денег, конечно, ни у кого не было. Они же все не из самого Велижа, а из окрестных земель. Откуда с собой у них что-то ценное? Оружие мы все изъяли.

Всю эту ситуацию я отложил до утра. Придется видимо расписками ограничиваться и залогом родственников. Они здесь останутся, пока выбранные поедут на сейм. Выслушивать на ночь глядя оправдание ляхов мне совершенно не хотелось. Задача поставлена, пускай ее Ян Петр решает сам. На нем ответственность, он и отчитается.

Товарищи! Я стартовал новой историей.

Лето 1942-го. Немцы рвутся к Воронежу и Дону. Их надо задержать. Молодой политрук с опытом из прошлой жизни сделает для этого все. Ведь он защищает свою Родину — https://author.today/reader/605990

Ночью никаких эксцессов не случилось. Воинство отдыхало в заречном лагере на северном берегу Западной Двины. Замок и посад спали крепко. Дозоры из рязанцев следили за порядком, за тем, чтобы никто ничего не сотворил.

Утром после быстрого завтрака мне на стол Ян Петр положил семь бумаг. Верительные грамоты, расписки, заверенные ксендзом как свидетелем, и еще несколькими уважаемыми посадскими жителями.

Судя по выражению лица, ночь у него прошла так, как и планировалось. Или по крайней мере ее часть.

— Все готово? — Спросил я. Нам нужно было в скорости выступать. Но вначале, как я и думал, стоило отправить Еву с сопровождением.

— Да, Ева… — Он подкрутил ус. — Ева оказалась невероятно благодарной шляхтянкой. Но с панами… Государь московский, семерых только отобрал. Остальные… Не вызывают у меня доверия их родственные связи и возможности заплатить. Как бы не предали.

Я понимал, что скорее всего эти семь, ну или большая часть из них, видимо сделали Сапеге какое-то особое предложение. Но была все же надежда, что политику семьи он ставит выше своих личных корыстных интересов. И здесь наш взгляд на ситуацию должен был совпадать. Эти люди, явившись на сейм, где будет говорить канцлер Лев Иванович, должны произвести соответствующее впечатление. Они не просто отпускаются, а со значением.

— Скажи, а Анна, она вообще кто? Ева говорила, что племянница. Но я так и не понял до конца их взаимоотношения.

— Племянница. Пац из знатного, но сильно обедневшего рода. У нее и нет ничего, считай. Хотя… — Сапега подкрутил ус. — Тут как посмотреть и кому сколько занести.

Я нахмурился.

— Ты это о чем?

— У нас в Речи Посполитой закон весьма вольно трактуется. Эта юная, невинная шляхтянка, в теории может претендовать на некоторые земли и Гонсевских и Пацев. Точно не знаю на какие, бумаги надо поднимать. Но… — Он усмехнулся. — За ее спиной стоит сама Ева, и девушке вряд ли что-то светит в этом плане. Выдадут замуж за какого-то худородного шляхтича, тот и рад будет услужить. Нарожает деточек и будет влачить… — Он кашлянул. — И будут они жить припеваючи в шалаше. Ведь с милым в нем и рай.

— То есть получается, что у вас кто силен, тот и прав. В суде, в правах на землю?

— Не всегда, конечно. Но по большему счету… — Он усмехнулся. — Авторитет тех, кто стоит за спорщиками, играет весьма важную роль. Так что… Ты, государь московский, хоть и мудр, но здесь просчитался. Еве до Анны дела нет. Она была готова и мне ее отдать и кому угодно, если бы он помог решить вопрос с ее сыном. Только… — Он вздохнул. — Не могу я так. Жалко… Жалко девчушку. Она же жизни не знает еще. Да и пела. Ох, хорошо пела. А глаза… У меня же тоже дети есть, господарь московский и… И честь шляхтича.

Все же не таким упырем и кабелем оказался Ян Петр. Было в нем нечто рыцарское. А ситуация становилась все интереснее и интереснее.

— Так. Значит, просчитался я. — Вздохнул наигранно. — А если ее замуж выдать, как ты говоришь, за шляхтича какого-то худородного, то он добиться ничего не сможет? У вас так?

— Ну попробует. Ну походит. Если против Гонсевского и его воли встанет, то ему же… Хорошо если рожу начистят. А то и пырнуть могут. У Гонсевского людей — то много. А он, он же один будет. Ну, может с родней. Да и Ева абы за кого не выдала бы Анну, тогда. Сейчас — то плевать она хотела. Тебе отдала и рада. — Он уставился на меня. — А ты… Молодой ты, Игорь Васильевич, люба она тебе что ли, Анна эта?

— Мне нет. — Пожал я плечами. — Но я вот подумал, а что если я ее замуж выдам и… Как ты там говоришь, кто силен, тот и прав? Найдем мы бумаги, в которых писано то, что ей принадлежать может. Они где? В Велиже?

Он уставился на меня, крякнул.

— То есть… Ты…

— Я думаю найдутся у меня в войске толковые люди, которые за шляхтянку заступиться смогут. А я поддержу.

Рука Сапеги интуитивно подкрутила ус.

— А я — то черт старый, думал… Поиграться ты с ней решил и… — Он перекрестился, поменявшись в лице. — Ты прости за слова такие. Но…

— У нас на Руси принято тех, кто обижен и слаб, поддерживать и на их защиту вставать. Не знаю, как у вас у рыцарей. Но у нас, варваров. — Хохотнул даже. — Так принято. Скажи, кто дозволение на брак дать может, если Евы нет? Родня есть еще какая-то?

— Ну… — Протянул он. — Ну… Тут не знаю. И про бумаги, не знаю. Это все искать надо. Оно здесь, в тереме должно храниться. Что-то хотя бы должно. А так. Если от девы отказались все и родни нет или на войне они или…

— Или как у нас в плену, в сложной ситуации. — Завершил я за него.

— Да. То, если девушка согласна, то ксендз может.

— Вот и отлично.

Сапега стоял совершенно задумчивый, крутил усы, поглаживал бороду. Видимо они с Евой говорили про Анну и он убеждал опытную шляхтянку, что никаких волнений относительно всех бумаг и требований быть не может. Да и сама Пац-Гонсевская ни во что не ставила девушку, хотела использовать ее как ей было выгодно.

Я отослал Сапегу, дал распоряжение остающимся в крепости при Иване Зубове писарям — дьякам разобраться в ситуации, а сам нашел Ваньку. Нужно было собираться и выдвигаться. Вчера так руки и не дошли до изучения имущества, отобранного Ванькой и тем боле всего скарба.

Слуга мой готовил мне коня. Проверял седло и снаряжение. Лицо его было одухотворенно и довольно.

— Ну что, Иван, поговорил? Отобрал?

— Государь московский. Да, все я сделал. Все возможно, только… только не быстро все.

— Быстро, это не наш путь. Но свое добро я даю. — Улыбнулся я. — Действуй.

Он поклонился.

— Спасибо, государь мой.

Где-то через час во главе арьергардного воинства я выдвинулся к Усвятам. Нас ждал день марша до развилки, а потом еще где-то три до Великих Лук. Вперед и по флангам разъехались дозоры. Несмотря на то, что впереди прошло уже два крупных отряда, я считал, что идущие колонны должны быть в обязательном порядке прикрыты разведкой. Это закон.

Пехота топтала дорогу. Пыли здесь особо не было. Земля сырая, болотистая местами. Колея была уже прилично разбита прошедшим основным обозом.

Я с сотней Якова и телохранителями по привычке выдвинулся вперед, в авангард. Можно было, конечно, рвануться и выйти конными небольшими силами чуть за полдень к развилке. Но я не видел смысла в личной спешке. Пока не видел.

Парень набрал в грудь побольше воздуха, покачнулся. Но быстро собрался и заговорил.

— Государь. Конница нижегородская и фряжская, под Репниным что вышла, близко к Великим Лукам. К городу самому не пошли. Силы там много и есть опасность что. Что врага еще больше будет. Явился к воеводе служилый человек Валуев. Степан Андреевич. — Я насторожился, ведь буквально вчера вечером ко мне прибыл, судя по всему, его родич. Не зря. А парень продолжал. — Валуев предостерег о том, что город Рес-публиции верен…

— Кому? — Я был готов услышать имя Деметриуса или даже кого-то из шляхты. Того же Ходкевича, ну или на крайний случай Лисовского. Чем черт не шутит, может он уже здесь, подошел. Но… — Как, как?

Парень малость покраснел.

— Государь мой. Я… Я не очень понял. Слова такого не знаю. Но Валуев пояснил, что некая Рес-публиция она что-то навроде… Ну как у крестьян есть… У казаков сход. Вот. Точно. У казаков значит сход. Только не всех, а… — Он мялся, слова подбирал. — Самых важных воевод, магнатов, как у шляхты. Людей при деньгах. Они и есть власть… Я не очень понял, как это. Но говорят в Европе есть такие города. Там совет города, самых толковых людей решает с кем мириться а с кем воевать.

Он замер, выглядел немного растерянным, собирался с мыслями. Видимо пояснение, что такое Рес-публиция, по простому вроде как республика, выбило его из колеи.

— Великие Луки значит этой Республике верные. А Деметриус что? И что за люди?

— А, да. Вот. В Великих Луках гарнизон. Стрельцы и воеводы двое. Да еще шляхта с полковником. Полтыщи где-то. От Лисовского.

— А этот упырь значит с ними, тоже в Рес-публике.

Сведения были интересными. Но, что люди вкладывали в это столь нехарактерное для русского менталитета Рес-публицию? Для шляхты оно вроде бы понятно. Но с иной стороны Новгород, да и Псков, как торговые города долго управлялись. Только вот ни к чему хорошему для них это не привело. Где правят деньги, всегда найдутся деньги побольше. Люди не за землю стоят, не за род, да что там. Даже не за господа бога, что для начала семнадцатого века дело важное. Заработавшие капитал зачастую думают как его приумножить. А то где это можно сделать, как и какими средствами, не так важно.

В таком случае политика становится на рельсы зависящие от прибыли. И в некоторых моментах это даже хорошо. Только беда в том, что многие вещи с точки зрения торговли не выгодны, а с точки зрения выживания незаменимы.

Боец мялся, смотрел на меня. Видимо не услышал во фразе вопроса, а я задумался и замолчал.

— Так что Лисовский?

— Он навроде гетмана ейной. Этой Рес-публиции. Деметриус, выходит, как царь, а Лисовский, как… В общем, государь, у них как-то все не как у нас. Не гневись, но не могу объяснить того, чего не понимаю. — Пожал плечами, лицо его действительно выглядело удивленным. — Как-то так быстро. Вроде… Вроде же наши, русские люди.

— Какие русские, если там шляхта верховодит? — Невесело усмехнулся я. — Выдумали небось для себя систему, где шляхта всем правит и слова ей сказать никто н может.

— Да в том — то и дело, что не только литовские люди там. — Проговорил, он тут же дернулся, выпрямился. — Самое важное, что передать. Воевода Репнин чуть отступил. До Луков верст пятнадцать. Рекой прикрылся и там лагерем стоит. Людей окрест рассылает, разведку ведет. Дозоров много. Но силы не тратит, на штурм не решился. Тебя ждет и ответа твоего. Мы — то думали ты еще далече, у бродов. А ты уже здесь. — Вестовой положил крест. — С божией помощью поспешаешь.

— И что? Что дозоры. Что литовские люди?

— Лисовский где-то между Псковом и Новгородом. Новгород колеблется. Так люди у Лук говорят. И Валуев. А правда то или нет, не ясно. Вчера может колеблется, а сегодня или завтра уже за ляха встал. — После моих слов вестовой все больше уверился в том, что вся эта Рес-публиция дело рук коварной шляхты. Обманом втянули северное население Руси в магнатскую аферу. — Там еще Шуйским посланный воевода. Григорий Константинович Волконский. Он с Лисовским силой меряется. Но в бой не вступает. То один остроги возьмет, то другой. Так и бегают. А кто верх берет не ясно.

— Значит, Новгород за Шуйского? Они что не знают, что его нет уже… В монахи пострижен.

— Может и не знают. Времени — то не так много прошло. Хотя… — Вестовой почесал затылок. — Может и знают, но решили что слухи это все и… Воровские письма к ним идут. От тех же лисовчиков, подметные. Войско — то от Москвы не пришло на помощь.

— Идет. — Хмыкнул я, а сам подумал. Ничего себе мало времени. Месяц, даже больше. Уже даже пешком можно было дойти. Письма я им слал.

Смута — веры у людей даже к бумагам не так много. Сколько царей было, сколько уже приказов. Одному поверишь, подчинишься, потом второй город твой осадит. И кому вера? А расстояния — то не малые, скорость передачи сообщений огромная. А с учетом подметных писем и воровских слухов — только по месту воевода и костяк, который вокруг себя он сложил, становится властью. За кого он, того и власть. А почему каждый конкретный человек так решил, можно понять только поговорив с ним.

— Что-то еще? — Спросил я после паузы.

— Репнин приказаний ждет и сил основных. Пока сведения собирает. Просил поспешать тебя, государь. Но… Он — то думал ты еще в Велиже, на переправах, а вы уже близко.

— Велиж наш. — Улыбнулся ему. — Отдыхай с дороги. Правда… Мы на марше, так что с привалом тяжело будет.

— Я привычный. Коня сменить бы.

Это не было проблемой, распорядился чтобы помогли вестовому с его делами и проблемой, а сам задумался.

Расклад пока что получался такой:

Есть некий Деметриус. Естественно, никакой он не родич Ивана Грозного, как и все остальные. Но фигура, номинально имеющая вес. Есть ушедшие на север перебежчики. Куракин Иван Семёнович их предводитель. Человек опытный. Абы кого не поставят руководить всей засечной чертой в Серпухов, где точка сбора людей против татар.

Что дальше?

У Куракина Ксения Годунова. Тоже фигура такая себе в плане реальной власти, но некоторое сакральное значение она несет. Да, отца ее дурным царем звали, не настоящим. Брата жестоко убили. Но. Хороший или плохой, Годунов был избран на Земском Соборе. Поэтому с девушкой этой могут выдумать что-то, непотребное сделать.

Еще?

Великие Луки ключ к северу в моем случае. Видимо враг знает что мы идем, и здесь поставил заслон. Зачем? Да все просто. Если до зимы проблему с Псковом, Новгородом и всем севером не решить, то зависнет все это до весны. Зимой воевать тяжело, особенно на севере. А по весне мне с юга татары в спину ударят, если здесь заниматься буду делами долго.

Вздохнул.

Тяжело, черт.

Еще Лисовский. Сколько у него сил? Он же тот еще упырь — хитрый, дерзкий, злой. И у него полковники есть, люди с опытом партизанской войны. Не один он всей ватагой командует. То есть он прямо как гетман и есть. Колеблющийся Новгород и стоящий там, еще Шуйским ставленный, воевода. На чьей он стороне? А еще шведы, черт бы их побрал. Король их ой как не рад моим действиям. Но они воюют с ляхами. И я… Хотя я теперь с ними замирился.

Есть риск начать войну всех против всех, а мне это не надо. Нужен мир на западной границе.

А самое интересное, вылезшая откуда-то Республика. Возомнили себя Римом, что ли? Еще императора, легатов, сенаторов и легиона, а также прочие титулы и названия оттуда перекочевавшие возьмут. Хохма какая-то неприятная получается. Прямо насмешка, ведь Москва — это третий Рим. И четвертому не бывать!

В известной мне истории, конечно, тоже все было не гладко. Там шведы играли важную роль и творили очень много неприятного, стремясь прибрать отваливающиеся от московского царства, от России куски. А сейчас кусок отваливался как-то сам собой. Шуйский исчез с арены. Законного царя, хоть как-то и кем-то выбранного, нет. Есть я, признаваемый большой долей служилых людей. Но тем же воеводам, которых Шуйский ставил, на это может быть наплевать.

А еще в Великом Княжестве Литовском сейчас начнется… Усмехнулся невесело.

И получается, что на пограничье будет лазать Ходкевич со своими людьми. Это тоже неясная сила. Он человек тоже опытный и в каком-то смысле даже гениальный. Авторитет имеет. На меня повернется, на Сапегу? Или вообще своими делами этот ясновельможный пан, магнат и полководец, будет заниматься.

Послал я за своим Валуевым. Надо поговорить с ним и ускориться.

Полковник явился быстро, видимо понимал зачем его позвали.

— Да государь, посылал ты за мной. — Спешился, поклонился.

— Садись в седло, проедемся, поговорим. — Махнул я ему рукой.

Он кивнул и через минуту мы, чуть отдалившись от основных походных колонн, затеяли разговор.

— Степан Андреевич твой родич?

— Да. — Валуев кивнул. — Родня, хоть и не очень ближняя. Что-то навроде троюродных братьев мы.

— Доверять ему можно?

Полковник задумался, но вскоре выдал.

— Смута, государь. Тут… Тут никому доверять нельзя, если так уж судить.

— Ясно.

Мы поговорили с ним. Чуть лучше я узнал про Великие Луки, про весь север. Что Псков, как у него политика строится, как ее понимал этот служилый человек. Что Новгород. Какие нравы и почему вече до сих пор еще здесь играет хоть какую-то роль. Какие и где важные точки, местные сильные группировки дворян и детей боярских.

Сложно все было. Но когда в Смуту было просто?

Конные сотни наши немного ускорились. Сегодня мы все равно вставали лагерем где-то в районе развилки. Но я хотел чуть за ней. На запад — Усвяты, куда заходить я смысла не видел. Нужно показать Сапегам, это же их, пока их земля, что я не разбойник какой, а действую в выгодной нам двоим логике. А дальше. На север три-четыре дня пешего марша и Великие Луки. Где-то там стоит наш передовой полк. Готовится встречать врага.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.