— Эх, выписаться бы мне на недельку раньше, и я бы наступал сейчас рядом с друзьями, — вырвалось у капитана Привалова, когда полуторатонку особенно сильно подбросило на очередной выбоине.

Попутчик Привалова, молодой, чисто выбритый и щеголевато одетый лейтенант, понимающе улыбнулся, но промолчал. Казалось, сумасшедшая тряска нисколько не беспокоила его, — лейтенант сидел на подпрыгивавшем пустом ящике так же невозмутимо, как, наверно, сидел бы и в мягком кресле. Как видно, и на душе у него было тоже спокойно и приятно. Привалов взглянул на своего попутчика с завистью.

Через минуту лейтенант спросил:

— Едете в свою часть, товарищ капитан?

— Да. Из госпиталя.

— Вижу, — улыбнулся лейтенант. — Правая нога у вас, кажется, так и не зажила? Вы всё время её рукой придерживаете.

— Видите, как трясёт, — сказал Привалов, сморщась. — Тут и здоровому покалечиться можно. Впрочем, нога у меня в порядке, это я в госпитале привык придерживать. Обидно только, что наступление я прозевал.

— Вы думаете, наши остановились? А это что? — лейтенант показал рукой на забитую автомашинами дорогу.

— Это — на следующий удар, — оглянувшись, ответил Привалов. — Пока наши в самом деле остановились. Я разговаривал с ранеными.

— Что ж, если остановились, то ненадолго, — уверенно проговорил лейтенант. — Помните Сталинград? Как немцев окружили, там тоже произошла маленькая заминка. Зато потом как пошли! Так и здесь может случиться. Не горюйте, фрицев и на вашу долю хватит.

«Может, и хватит, не в этом дело. Но как я мог опоздать? Я же обещал друзьям, что вернусь во-время. Проклятая нога!» — подумал Привалов и зло сплюнул скрипевшую на зубах пыль.

Выписавшись из госпиталя, Привалов рассчитывал за двое суток догнать свою бригаду. Однако уже в первый день, отъехав всего каких-нибудь десять километров, он убедился, что двух суток будет мало. Бесконечные колонны машин, самоходной артиллерии и пехоты двигались чуть ли не в три ряда, густая жёлтая пыль клубилась из-под колёс, застилая солнце. Высокая, но ещё зелёная рожь была местами вытоптана и опалена пожарами. Там, где ещё недавно стояли деревни, было черно и пусто, лишь две-три печных трубы осиротело торчали посреди дымящихся пепелищ. Пахло гарью и мертвечиной. Невольно бросались в глаза вздувшиеся трупы лошадей в кюветах, обгорелые скелеты автомашин, развороченные ряды колючей проволоки на ближайших пригорках, — всё говорило об ожесточённости недавних боёв.

«Выписаться бы на недельку раньше!» — в сотый раз повторял он, жадно всматриваясь вперёд, откуда несся приглушённый орудийный гул.

Находясь в госпитале, Привалов много думал о комбате Старцеве. Он пытался беспристрастно оценить его прошлые действия и поступки, однако и до сих пор характер комбата оставался для него неясным. Неужели только одна жажда славы и побудила его к подвигам? Откуда у него такая самоуверенность, несмотря на целый ряд промахов? Разве возможно всюду успеть самому? Старцева раздражало любое проявление чужой самостоятельности, а ведь без разумной инициативы подчинённых нельзя выиграть даже самый маленький бой. В этом Старцев мог убедиться тысячу раз, если бы захотел. Нелепо думать, что исход боя зависит от одного человека, пусть даже и отчаянно храброго. А ведь Старцев, кажется, так и думает. Смешно. Требовать от офицеров слепого подчинения и в то же время ни в чём не доверять им, — что может быть хуже для дела?

Нет, так дальше продолжаться не может. Но где же выход? Старцев упрям, а Привалов никогда не привыкнет к слепому, неосмысленному повиновению, — значит, прежняя неприязнь между ними ещё больше усилится. Может быть, попроситься заместителем к майору Соболеву? Ну, нет, этого ещё недоставало. Батальон, в котором служил Привалов до ранения, стал для него второй семьёй, и расстаться с этой семьёй из-за личных соображений было бы просто трусостью.

«Приеду, и тогда видно будет, что делать, — решил Привалов. — Буду воевать, как воевал, вот и всё. Не ради же старцевского благорасположения я здесь, в самом деле! Это пусть Манцуров старается дипломатично сохранять мир, а я поддакивать начальству сроду не умел. — И тут же Привалова кольнула ревнивая мысль: — Однако же с Трубниковым комбат хоть и ссорится, но уважает его».

С начальником штаба Трубниковым Привалов дружил и по-настоящему любил его, несмотря на явно старцевские замашки, проявлявшиеся у него как в разговорах, так и в бою. Это был простой, по-юношески непосредственный и искренний парень, верный друг, с которым всегда можно было откровенно поговорить обо всём. Привалов не сомневался, что Саша от души обрадуется его возвращению.

За полтора года войны Привалову довелось служить во многих частях, но ни разу ещё он не возвращался в строй с таким волнением, как теперь. Правда, предстоящая встреча со Старцевым не особенно радовала его, зато как хотелось поскорее увидеть тех, кого он вспоминал с любовью и уважением! Как досадно, что он не мог быть с ними в эти горячие дни наступления — того наступления, о котором так страстно мечтал с друзьями весной.

Нетерпение гнало Привалова вперёд. Он отказался от ночёвок и, пересаживаясь с одной попутной машины на другую, за сутки проехал не менее шестидесяти километров. Ночью колонны двигались быстрее. Пыли почти не было, дышалось легче, предутренняя прохлада освежала тело, в голову лезли иные мысли — о доме, о прошлом, казавшемся сейчас таким далёким.

В госпитале Привалов не получал писем, ибо никому не сообщил о своём ранении. Да он и не предполагал, что залежится долго. Письма ждали его в батальоне, и это было ещё одной причиной, почему Привалов так торопился добраться до места. Какие вести ждут его с родины?

Внезапно Привалов поймал себя на том, что, вспомнив о письмах, он в сущности подумал об одной Ольге. Это неприятно удивило его, так как Зоя да и остальные товарищи юности также были дороги ему. Но если в дружеских чувствах Зои Привалов никогда не имел повода сомневаться, то поведение Ольги казалось ему по меньшей мере странным. И сейчас он вовсе не был уверен в том, что её письмо (если оно есть) рассеет его сомнения. За последнее время Ольга стала редко писать, и письма её нисколько не удовлетворяли Привалова. Правда, подписывалась она, как и прежде: «Целую, твоя Ольга», но эта фраза, когда-то так волновавшая его, теперь была, очевидно, простой отпиской. Сухие лаконичные строчки последних писем явно не вязались с прежней подписью. Может быть, Ольге уже надоело писать? Что ж, это её дело. Тогда почему же она не скажет об этом прямо? Ведь рано или поздно объяснение неизбежно, зачем же откладывать его? С таким неопределённым положением должно быть покончено, и чем скорее, тем лучше. Однако в душе Привалов не хотел разрыва с Ольгой и не верил в него.

Лишь на третий день Привалову посчастливилось догнать колонну автоцистерн, вёзших в бригаду горючее. Что автоцистерны принадлежат бригаде, он понял по условному знаку, начертанному на каждой машине. Сопровождавший колонну техник оказался знакомым. Он охотно посадил Привалова к себе в кабину, и через час они добрались до леса, в котором разместился штаб бригады.

Отсюда передний край был ещё далеко. Но немецкие снаряды рвались почти рядом — на дороге и в самом лесу. Активность противника смутила Привалова. Неужели опять придётся держать оборону?

Несмотря на близкие разрывы, многие отделы штаба продолжали работать в машинах. В крытых кузовах стучали пишущие машинки, диктовались распоряжения, велись оживлённые разговоры. Тут же, возле машин, бойцы комендантского взвода и сапёры рыли котлованы под блиндажи. «Значит, стоять будем долго», — с огорчением заключил Привалов, влезая в просторный «форд», принадлежавший штабу.

Отсюда он позвонил комбригу. К счастью, полковник только что приехал из подразделений и, узнав Привалова по голосу, попросил его немедленно явиться к нему.

Сняв вещевой мешок и мысленно пожалев, что не успел побриться, Привалов двумя прыжками сбежал по лесенке на землю.

Дверь автобуса, в котором жил комбриг, Привалов открывал не без некоторого волнения. Он не был уверен, что полковник снова направит его в тот же батальон. Безусловно, комбриг был осведомлён о неприязни, существовавшей между Приваловым и Старцевым, и едва ли считал это обстоятельство полезным для службы. Но Привалов не мыслил себя вне своего подразделения и ещё в госпитале решил во что бы то ни стало добиться назначения туда. И вот сейчас этой решимости в нём вдруг не оказалось. Не всё ли равно, где воевать? В какой бы батальон ни послали — везде найдутся друзья. А это главное.

Полковник нисколько не изменился. Те же неторопливые жесты, коротко остриженные волосы, худощавое, без единой морщинки, обветренное лицо. На тонких губах та же, едва заметная, не то ироническая, не то добродушная усмешка. Поздоровавшись и внимательно оглядев Привалова, комбриг спросил:

— Ну, как себя чувствуешь? Подлечился хорошо?

— Чувствую себя нормально, товарищ полковник, Подлечился и отдохнул — лучше некуда.

— Ну и прекрасно, — одобрительно кивнул комбриг. — Садись, кури… Обстановку знаешь?

— Приблизительно. Не успел ещё как следует разобраться, — признался Привалов.

— Обстановка сложная, — просто сказал комбриг, накрывая ладонью разложенную на столе карту. — Немцы сумели зацепиться. Сейчас бригаду отвели во второй эшелон. В случае, если немцам удастся где-либо протаранить оборону, мы должны закрыть брешь. Наша пехота держится хорошо, и я не думаю, что фрицы её собьют, но надо готовиться к худшему. У противники свежие силы, у нас пока их нет. — Он пригладил ладонью седоватый ёжик на голове, негромко докончил: — Задача, следовательно, состоит в том, чтобы за короткое время измотать врага, накопить достаточно сил, выбрать удобный момент и возобновить наступление. Надеюсь, ясно?

— Понимаю, товарищ полковник.

Комбриг постучал кончиками пальцев по столику, пытливо заглянул Привалову в глаза и твёрдо, как бы пресекая собственные сомнения, произнёс:

— Ты пойдёшь в батальон к Старцеву, на свою старую должность. Возражений нет?

— Если вы находите нужным… — начал Привалов, но комбриг перебил его:

— Да, нахожу. Но имей в виду, ты должен быть вдвойне осторожен и рассудителен. Старцев, кажется, до сих пор ничему не научился. В этом наступлении он допустил ряд промахов, а поправить его оказалось некому. Трубников, хотя и грамотный штабист, однако осторожностью также не отличается. Замполит Манцуров… — Комбриг на мгновение задумался. — Этот, видимо, всё ещё надеется подействовать на комбата убеждением, тогда как требуется активное вмешательство… В результате я вынужден был всё время держать батальон Старцева поближе к себе. Необычно, не правда ли? Вы и Манцуров должны помочь ему. Какие будут вопросы?

— Ясно, товарищ полковник, — медленно проговорил Привалов. — Вопросов у меня нет.

— Если Старцев окажется неисправимым, в чём я всё-таки сомневаюсь, тогда примем другие меры. Но прежде надо помочь ему, помочь словом и делом, заставить его побольше размышлять, приучить анализировать свои действия не с точки зрения собственного успеха, а с точки зрения общей пользы.

Командир бригады опять помолчал, словно припоминая, что ещё нужно сказать, и, неожиданно для себя, произнёс:

— Если у вас там возникнут какие-либо недоразумения, обращайтесь прямо ко мне.

— Слушаюсь, товарищ полковник. Разрешите идти?

— Да. — Комбриг встал. — Напоминаю ещё раз, Привалов: никаких рискованных действий в ближайшие два-три дня но предпринимать. Наш черёд ещё не пришёл. Наблюдайте, готовьтесь, держите непрерывную связь с пехотой и ждите сигнала. Не смущайтесь, когда услышите, что соседний батальон наступает. Это не более, как отвлекающий манёвр. Сейчас нам важно сберечь силы и не ввязываться прежде времени в драку.

— Значит, наступление скоро возобновится? — образованно спросил Привалов.

— Разумеется. Собственно, наш фронт уже наступает, хотя и не повсеместно. Мы должны быть готовы выступить в любую минуту. Причём — в любом направлении.

— Конечно, товарищ полковник, — живо подтвердил Привалов. — Боюсь только, что в здешних лесах мы не всегда сможем использовать свою подвижность. Дорог тут мало, кругом болота да крутые сопки. Поскорей бы на оперативный простор вырваться, вот тогда мы бы уж до самой границы не остановились.

— Ничего, мы и здесь не остановимся, — улыбнулся комбриг. — Опыт показал, что наши машины, если их ведут умелые люди, всюду пройдут. Конечно, на пересечённой местности придётся, может быть, чаще спешиваться, только и всего. Да ты ведь раньше в пехоте воевал, для тебя это дело должно быть привычное, а?

— Не забыл, товарищ полковник, — рассмеялся Привалов. — На Волховском, помню, три недели, пришлось на животе ползать, пока из окружения не вышел.

— Постой. Ты на Волховском был? — изумлённо спросил комбриг.

— Так точно, товарищ полковник. А вы разве тоже?..

— Ну да, тоже. Значит, вы просидели в этих болотах три недели?

— Но мы всё-таки прорвались, — сказал Привалов. — Сами.

— Слышал, — усмехнулся комбриг. — Неплохой урок преподали вам тогда немцы.

— Да, урок жестокий. Я его никогда не забуду.

— И не имеешь права забывать. Пора уже самим давать уроки.

— Ну, Сталинград немцы по гроб будут помнить…

— Верно. Да ведь нас с тобой, к сожалению, под Сталинградом не было…

— Запомнят и нас, дайте срок.

— Вот, вот… Ну, до свиданья, желаю успехов. Скажи там в штабе, чтобы оформили твоё назначение.

— Слушаюсь, товарищ полковник.

Подбросив руку к фуражке тем безошибочно выверенным движением, по которому сразу можно было угадать прежнего курсанта, Привалов вышел.

В штабе Привалова задержали недолго, однако идти в батальон было уже поздно. Он решил заночевать у офицеров связи, своих старых знакомых. С трудом разыскал их землянку — наскоро расширенный окоп, накрытый куском брезента и еловыми ветками. Офицеров было двое: Бугров, пожилой, сутуловатый с насупленным невесёлым взглядом, и Терехов, молодой, подвижной и разговорчивый. Оба искренне обрадовались Привалову, особенно Терехов, которому не терпелось разузнать о новостях тыловой жизни. Привалов коротко рассказав о пребывании в госпитале, о дорогах забитых двигавшимися к фронту войсками, — под конец убежденно заявил:

— Это лето будет целиком нашим, друзья. Мы будем диктовать им свою волю… Теперь каждому ясно, что события развиваются так, как предсказал товарищ Сталин. Я уверен, к осени мы вышвырнем фрицев с нашей территории и перешагнём границу.

— К осени? Вряд ли, — покачал лысеющей головой Бугров. — Инициативы немцам уже не вернуть, но всё же они ещё не так слабы, как ты думаешь. А впрочем, всё зависит от нас, от нашего уменья воевать. Сил у нас хватит.

— Вот именно! — горячо подхватил Терехов. — Если бы каждый из нас, действовал так, как майор Соболев, немцам не удалось бы здесь зацепиться. Его батальон буквально вёл бригаду за собой, а потерь у него всё-таки оказалось меньше, чем у Старцева.

— Почему? Ведь комбриг, говорят, всё время придерживал Старцева. Откуда же большие потери? — спросил Привалов.

— Ну, разве Старцева удержишь? Чорт, а не человек! Лихости в нём много, а выдержки никакой. А попробуй-ка Старцеву что-либо посоветовать или помочь! Обязательно обидится и всё сделает по-своему. Да что говорить, ты и сам это прекрасно знаешь. Удивительно, почему комбриг до сих пор его терпит?

— Они вместе начинали войну, вместе отступали, вместе и наступать будут, — сказал Бугров. — Когда Старцев командовал ротой, то считался неплохим командиром. Надо думать, комбриг всё ещё верит, что его можно исправить.

— Зазнался он слишком, вот что! — воскликнул Терехов, зло блеснув глазами. — Да будь моя власть, я бы ему и роты теперь не доверил.

— Ого! — усмехнулся Бугров, переглянувшись с Приваловым. — Не слишком ли круто, Лёня? По-моему, ты просто завидуешь Старцеву, вот и всё.

— Я завидую Старцеву? — возмущённо воскликнул Терехов. — Ну, брат, теперь уж ты загнул! Да я лучше пойду рядовым к майору Соболеву, чем к Старцеву заместителем, — вот моё мнение, если хочешь знать. Терехов внезапно умолк и, повернувшись к Привалову, смущённо сказал: — Виноват, капитан, я грубо выразился… Но, честное слово, ты зря согласился пойти к Старцеву заместителем. Я же знаю твои взаимоотношения со Старцевым. Друзьями вы никогда не станете. Да и батальон уже потерял былую славу.

— Батальон — это не один Старцев, — задумчиво проговорил Привалов. — У меня там много настоящих друзей, и было бы малодушием отказаться от этого назначения. Хотя, признаться, такая мыслишка у меня была… Ну, да это быстро прошло, и жалеть об этом я не собираюсь. Думаю, что скоро твоё мнение о нашем батальоне изменится. Старцев должен стать подлинным советским командиром, а если нет — тем хуже для него. Комбриг видит его насквозь и рано или поздно скажет своё последнее слово.

Терехов недоверчиво покачал головой, но возражать не стал.

Ранним утром Привалов шагал по лесной дороге в батальон. День только начинался, кругом стояла удивительная тишина, и Привалову никак не верилось, что передний край всего в километре отсюда. Ни одного выстрела, ни одного разрыва. Солнце светило ярко но еще не грело, влажная от росы трава, примятая днём колесами, теперь выпрямилась и, казалось, жадно тянулась вверх. Даже пыль в этот утренний час не выпархивала из-под ног, и Привалов нарочно не торопился, полной грудью дыша свежим лесным воздухом.

Вскоре сосновый лес поредел, начались заросли молодого ельника, а за ними виднелись пологие холмы похожие на обросшие мхом огромные камни. Где-то на склонах этих холмов залегли роты подразделений. Но тщетно всматривался Привалов вперёд, надеясь увидеть окопы и людей. Зелёные склоны, местами покрытые темными пятнами воронок, были пустынны, и ничто не говорило о том, что именно здесь проходила линия фронта.

Но вот в синем небе разорвалась первая шрапнель оставив дымное, почти не тающее облачко. Тотчас откуда-то сзади раздался выстрел нашей пушки, за ним второй, с холмов застрекотал пулемёт, на одной из вершин вырос чёрный султан взрыва, и Привалов забыл о тишине. Через пять минут снаряды уже рвались и на дальних холмах, и в ельнике, и на дороге. Весь внутренне подобравшись, Привалов ускорил шаг и вскоре свернул на тропинку, которая привела его к батальонным кухням.

Возле кухонь, по обыкновению, толпился разный люд: старшины с термосами, шофёры в промасленных комбинезонах, бойцы хозяйственного взвода. Тут же суетился и сам помпохоз, Ерофей Петрович Мокин, маленький, тщедушный, одетый, несмотря на тёплую погоду в ватную телогрейку. Его морщинистое, заросшее белёсым волосом старческое лицо всякому показалось бы угрюмым и неприятным, если бы не глаза, смотревшие из-под кустистых бровей добродушно и молодо.

Привалову Мокин обрадовался несказанно, однако разговаривал с ним так, будто они вчера только виделись и ничего особенного в прибытии замкомбата не было.

Отвечая на вопрос, помпохоз с огорчением, но не жалуясь, рассказывал.

— Стоим здесь вот уже второй день, с утра и до вечера под снарядами. Вчера одну кухню осколками продырявило, в двух котлах теперь готовим, да и те, чего доброго, скоро дырявыми окажутся. Бьет и бьет, чорт бы его взял, как взбесился, проклятый! В первый день, как сюда приехали, повара убило. А пищу, сам знаешь, три раза в день — умри, а доставь солдату. Такая уж наша обязанность.

— Кухни надо поглубже в землю зарыть, для людей блиндаж оборудовать. Чего ждёте? Пока вас тут всех не переметят? — сердито сказал Привалов.

— Верно, надо бы, да уж теперь не стоит, — махнул рукой Ерофей Петрович. — Я, знаешь, сразу хотел врыться а комбат пришёл, смеяться начал. Испугались, мол, обозники, на передовую бы вас! Я говорю: пожалуйста, хоть сейчас, мне там спокойнее буде. Ну, Старцев смеяться перестал, уже всерьёз говорит: «Зарываться нечего, долго мы тут не простоим. Не сегодня завтра опять на запад двинем».

— Это ещё неизвестно, когда двинем, а на войне так положено: остановился на день — устраивайся на неделю, на неделю стал — устраивайся на месяц. Иначе и переночевать как следует не придётся. Сам-то Старцев, небось, в блиндаже сидит?

— Какое там! — рассмеялся Мокин, вскидывая мохнатые брови. — Для штаба разрешил землянку вырыть, а для себя палатку поставил. Видишь вон овраг? Где воронка от бомбы на самом хребте? Ну, вот там они и расположились.

— Трубников как? Жив-здоров?

— Что ему сделается? Он будто заговорённый — ничто не берёт. Пока наступали, он так и пропадал в ротах. А теперь, поди, скучает над своими бумагами в штабе.

— Это на него похоже, — улыбнулся Привалов. — Значит, штаб в этом вот овраге? Ну, я пойду.

— Может, позавтракаешь со мной? — предложил помпохоз. — Не хочешь? Ну, как знаешь. Заходи тогда ко мне вечерком, чаем с лимонами угощу. Продовольственный-то аттестат при тебе? Давай его сюда, а завтрак я в штаб пришлю. Да смотри, осторожнее тут ходи, мины кругом. Пройдёшь по дороге метров триста, сворачивай вправо, а там тропка сама к штабу подведёт.

— Понятно. Найду, — кивнул Привалов и, инстинктивно оглянувшись на близкий разрыв, торопливо зашагал к дороге.

Вот и штабная землянка, вырытая в крутом склоне оврага. Дверь прикрыта плащпалаткой, в оконное отверстие вставлена половина настоящей рамы, вынутой, очевидно, из деревенской избы. Часовой предупредительно откинул перед замкомбатом плащпалатку, и Привалов переступил порог.

В землянке полутемно. Солнце, уже успевшее подняться над краем оврага, так и не заглянуло сюда сквозь маленькое оконце. Трубников, заслышав шаги, поднял от бумаг голову, долго щурился, вглядываясь, затем порывисто встал и прямо через стол протянул улыбавшемуся Привалову обе руки.

Поздоровавшись, Привалов облегчённо вздохнул, поставил к ногам вещевой мешок и сказал:

— Ну, вот я и дома! Какие новости, Саша? — И, приготовляясь слушать, присел на короткий чурбак.

— Вот это здорово! Не успел войти и уже подавай ему новости. Расскажи лучше о себе. Где побывал, что видел, как себя чувствуешь? Почему не позвонил вчера из бригады, я бы машину за тобой послал.

Трубников, всё такой же румяный, свежий, подтянутый, сияя чёрными живыми глазами, вышел из-за стола, сел подле Привалова, обнял его за плечи.

— Молодец, что вернулся, Николай. Значит, опять будем вместе воевать. А я, по правде сказать, уже не надеялся, что мы встретимся. Думал, махнёшь после госпиталя в другую часть, поминай, как звали… Представляю, как удивится Старцев, когда узнает, что ты здесь. Твоё возвращение будет для него настоящим сюрпризом.

— Неприятным сюрпризом, ты хочешь сказать? — усмехнулся Привалов.

— Нет, почему же? Он тебя не раз вспоминал… Твёрдый, говорит, был парень, только на риск у него духу нехватало. В душе-то он тебя, может, и уважает, но уж такой у Старцева характер: не любит он инакомыслящих. Конечно, тебя он не ждал и удивится очень, когда узнает, что ты всё-таки вернулся.

— Всё-таки? — нахмурился Привалов. — Выходит, было бы лучше, если бы не вернулся… Ну, это дело десятое. Хочет Старцев или не хочет, а работать опять придётся вместе. Как у вас прошло наступление? Говорят, наш батальон действовал не совсем удачно?

Трубников махнул рукой, тонкие брови, дрогнув, обиженно сомкнулись над переносьем.

— Я понимаю, в чём тут дело: комбриг нам не доверяет. А зря. Как можно хороши воевать, ежели тебя постоянно одёргивают, не дают развернуться? Вот и получилось, что мы всё время шли позади. Однако были и у нас горячие моменты.

— Всё-таки были? Это не в тот раз, когда вы атаковали в лоб, вопреки здравому смыслу? — не скрывая иронии, спросил Привалов.

— В лоб? Ну да, в лоб, а как же иначе? У нас ведь не было времени на всякие сомнительные манёвры. И вообще, прямой путь — кратчайший из всех, это же известно. И мы наверняка добились бы своего, если бы нам не помешали.

Привалов невольно улыбнулся. Затем пригладил ладонью густые русые волосы, ещё раз, будто узнавая, взглянул в нахмуренное нервное лицо начальника штаба. Да, Трубников ничуть не изменился. Всё также искренне убеждён, что в этой войне беззаветная смелость — одна лишь смелость — может одолеть любые препятствия. А ведь он начальник штаба. Привалов и раньше удивлялся, как мог Саша справляться со всеми штабными делами, требующими усидчивости и терпения. Однако Трубников справлялся и неплохо справлялся. Даже в бою, когда все его помыслы бывали устремлены на непосредственное участие в схватке, он не забывал о своих прямых обязанностях. Командир батальона мог в любое время потребовать от начштаба необходимые для боя сведения, и Трубников тотчас дал бы эти сведения. Беда была в том, что Старцев предпочитал обходиться без них, а Трубников находил эта вполне естественным. Слушая друга, Привалов подумал о том, что с Сашей ему опять придётся немало спорить, но сейчас спорить не хотелось. Чтобы перевести разговор я а другое, Привалов спросил:

— Письма мои у тебя?

— Письма? — Трубников потёр тонкой белой ладонью лоб. — А были ли они? Подожди, кажется, одно где-то хранится.

— Всего одно? Не может быть! Ты, наверно, растерял остальные. Я же просил оберечь все…

— Не беспокойся, я бы сберёг, если бы они были, — обидевшись, сказал Трубников, роясь в полевой сумке. — Я не виноват, что тебе не пишут. Было одно письмо, честное слово. Вот оно…

Он протянул Привалову синий, изрядно помятый конверт. Так и есть: письмо было от Зои. Как видно, Ольга и не думала писать. Значит, всё остаётся по-старому: он будет ждать, теряясь в догадках, а Ольга, возможно, уже устроила свои личные дела без него. В сущности ему теперь нечего надеяться. И всё-таки в глубине души Привалов надеялся, что Ольга не забыла о нём. Вероятно, ей просто некогда писать — в тылу ведь тоже много дел и забот. Да, не Зоя находит же время писать, почему же Ольга не может? А вдруг письмо Зои разъяснит ему это?

Привалов разорвал конверт и уже с первых строк невольно стал перечитывать каждую фразу дважды. Лицо его мрачнело всё больше и больше, под скулами напряжённо застыли желваки. Трубников недоуменно взглянул на друга, однако промолчал.

Кончив читать, Привалов скомкал письмо и сунул его в карман. Не вытерпев, Трубников невинным тоном полюбопытствовал:

— Хорошие новости, а?

— Очень хорошие, Саша, — спокойно ответил Привалов. — Дома, оказывается, не только работают на войну, но и думают о будущем. Строят большую гидростанцию. Специально для нужд нового строительства.

— Так и должно быть, — убеждённо сказал Трубников. — Война, как-никак, явление временное, и люди уже теперь думают о послевоенных днях. Ну, а ещё что пишут?

— Остальное — личное, ничего интересного, — непринуждённо произнёс Привалов. — Да, а где же Старцев?

— Направился с Манцуровым в роты. Скоро придёт. На нашем участке пока тихо, но Старцев всё надеется: а вдруг немцы где-нибудь надумают прорваться. Тут бы уж он показал себя, будь уверен. — Трубников встал, быстро прошёлся из угла в угол. — А вообще, Николай, паршивое состояние. Ждём, когда немцы начнут, вместо того, чтобы самим начать. Я понимаю, бывало такое и раньше, но теперь… Не пойму, почему мы остановились? — в голосе Трубникова слышались досада и недоумение.

— Брось, Саша, ты прекрасно всё понимаешь, только не хочешь сознаться.

— Допустим. А всё-таки… Сидеть без дела и смотреть, как другие наступают, это, знаешь, нелегко.

— Кто наступает? Соседний батальон, ты это имеешь в виду? Насколько мне известно, он обороняется активнее, чем мы, но на это есть свои причины. Наступление на нашем участке начнётся позже. В данных условиях не так-то просто его организовать. Надо прежде измотать противника, накопить силы. А немцы, сам видишь, не перестают активничать.

— Ерунда. Немцы уже выдохлись. Я каждый день бываю на переднем крае и знаю, что они выдохлись. До каких же пор ждать?

— Трудно сказать. Может быть, немцы и начинают выдыхаться, но они ещё не потеряли надежды вернуть утраченное. И потом, о чём мы толкуем, Саша? Вопрос о наступлении будет решать командование, наше дело — выполнять приказ.

Трубников, остановившись перед Приваловым, хотел было что-то возразить, но в землянку вошли Старцев, заместитель по политчасти Манцуров и парторг батальона Кожевников.

Ещё с порога, едва завидев Привалова, Фёдор Фёдорович Кожевников басовито воскликнул:

— Наконец-то! Вот это дело! Ну, здравствуй, здравствуй, рад тебя видеть. Жив-здоров?

— Как видишь, — улыбнулся Привалов, крепко пожимая тяжёлую жёсткую руку парторга.

— Ногу-то хорошо залечил? Не хромаешь? — смеясь карими, в сетке крупных морщин глазами, спрашивал Кожевников и до тех пор не выпускал руки Привалова, пока сумрачный, как всегда, Манцуров насмешливо не произнёс:

— Да вы поцелуйтесь, и делу конец… Нельзя же так, Фёдор Фёдорович. Позволь же и нам с гостем поздороваться.

— Ну, какой он гость! — весело возразил Фёдор Фёдорович. — Просто человек вернулся после болезни домой, только и всего. Верно, Привалов?

— Конечно, — подтвердил тот. — Вот в госпитале я действительно себя чувствовал гостем.

В это время Привалов заметил на себе пристальный взгляд Старцева и повернулся к нему. «Официального доклада ждёт, что ли»? — мелькнуло в голове. Но Старцев тотчас протянул руку, негромко спросил:

— С полковником разговаривали?

— Да, — ответил Привалов.

— Так, так, — коротко и как-то неопределённо улыбнулся комбат. — Значит, опять ко мне?

— Да, опять в свой батальон, — сказал Привалов, подчеркнув последние два слова. — Что делать? Забыть старых друзей, оказывается, не так-то легко.

— Понятно… Что ж, я думаю, на этот раз мы найдём с вами общий язык. Трубников, надеюсь, уже обрисовал вам создавшуюся обстановку? Повторяться не буду. Расположение рот можете осмотреть после завтрака, а затем я жду вас у себя. Побеседуем.

— Слушаюсь, — сказал Привалов, несколько задетый сухим покровительственным тоном Старцева. Скрывая неприятное чувство, снова присел к столу, зло подумал: «Мог бы на первый раз быть повежливее. Как был бирюком, так и остался».

За эти полтора месяца Старцев постарел. Крупное, одутловатое лицо, со следами перенесённой оспы, ещё более обрюзгло, в чёрных курчавых волосах появилась седина. Старцев был невысок, коренаст, ходил вразвалку, почти не размахивая руками, и оттого казалось, что он всегда настороже. Взгляд его глубоко посаженных глаз был быстр, изменчив и недоверчиво-угрюм. Густой отрывистый голос заставлял думать, что Старцев постоянно чем-то недоволен, даже когда смеялся. Родился он в Одессе, мать его была гречанка, отец — украинец. Говорили, что отец комбата убит при обороне Одессы, мать, оставшаяся в оккупации, замучена немцами. Сам он никогда не рассказывал об этом и не любил, когда пытались его расспрашивать. Очевидно, Старцев просто не хотел на людях бередить свою незажившую рану…

Разговор в присутствии комбата шёл вяло. Трубников занялся бумагами и лишь изредка вставлял два-три слова. Манцуров, высокий, грузный, но с сухим и пожелтевшим лицом, просматривал только что полученные свежие газеты. Один Кожевников был оживлён и расспрашивал Привалова обо всём, что тому довелось видеть в тылу.

Наконец, принесли завтрак. Трубников тотчас убрал бумаги со стола, и все расселись вокруг него.

Видимо, высказывая давно передуманное, Манцуров произнёс:

— Судя по всему, сегодня немцы уже не атакуют, а только делают вид, что атакуют. Ясно, они истратили весь порох. Наше сидение что-то затягивается…

— Определённо! — подхватил Трубников. — Глупо, если мы не ударим по ним именно теперь, не медля ни одного дня. Ей-ей, фрицы побегут.

— Хорошенькое дело! — иронически заметил парторг. — А приказ на это у тебя есть? Да и смешно, товарищи, думать, что мы тут всё видим и понимаем, а другие ничего не хотят замечать. А если немцы сегодня собьют нашу пехоту? Свежих сил у нас пока нет, — кто тогда закроет дыру?

— Ну, насчёт того, что собьют, и речи быть не может, — уверенно сказал Трубников, отставляя от себя пустой котелок. — Потеснить кое-где они, пожалуй, еще в состоянии, да и то едва ли. Не зря же майор Соболев обещал взять высоту 103 одним своим батальоном. По-моему, он ещё вчера бы её взял, если бы артиллерия подоспела.

— Ещё бы! — гневно блеснув глазами, заговорил Старцев. — Да нехай мне вернут противотанковую батарею и миномёты, я к вечеру на высоте буду.

Он порывисто встал, уронив под ноги чурбак, отошёл к дверям, потом снова вернулся к столу. С трудом сдерживая скопившееся за эти дни раздражение, иронически продолжал:

— А и ловок же этот Соболев, чорт побери! Пехота ту высоту два дня подряд штурмовала, там у немцев живого места нет, а он едва на сотню метров сумел продвинуться. Да ещё не постеснялся выпросить у комбрига мои пушки и миномёты, как будто я сам не смог бы их использовать, как надо. Соболев, наверно, думает, что я ещё месяц буду тут лежать да посматривать, как другие ордена хватают. Нет уж, нехай лучше он на меня поглядит, ежели сегодня высоту не возьмёт. Я и без пушек её у него из-под носа вырву.

— У него или у немца? — с скрытой усмешкой спросил Фёдор Фёдорович и, несмотря на укоризненный взгляд Манцурова, продолжал: — Нет, я серьёзно спрашиваю. Нельзя так ставить вопрос, товарищ комбат. Разве вам других высот мало? Уж ежели Соболев не мог сразу взять, значит, та высота — действительно крепкий орех. Видно, его с умом раскусывать надо, чтобы зубы не поломать.

— Не беспокойтесь, не поломаю. У меня зубы покрепче, чем у некоторых, — грубовато, но уже без прежнего апломба произнёс Старцев, исподлобья взглянув на парторга. — Я знаю, что говорю. А пошутить можно бы в другое время.

— Какие уж тут шутки, — чувствуя назревающий спор, недовольно сказал Манцуров.

— Разрешили бы действовать, а уж раскусить-то мы бы сумели, чего там, — поддержал Старцева Трубников. — Вы, товарищ комбат, случайно, не говорили насчёт этой высоты с комбригом?

Старцев рассеянно посмотрел на Трубникова, нехотя ответил:

— Нет, с комбригом я ещё не говорил… Да я и так знаю, что он меня поддержит, — При этом Старцев многозначительно взглянул на парторга. — Я думаю, полковник не хуже меня видит, какие выгоды сулит захват этой высоты. Можете не сомневаться, если будет успех, он первый меня поздравит… Неужели, в самом деле, комбригу приятно смотреть, как топчется перед этой сопкой Соболев? Разве это война?

— Война, Михаил Данилович, и война серьёзная, — примирительно заметил Манцуров. — В такой войне одним наскоком много не сделаешь.

— Смотря какой наскок и какой командир, — снисходительно возразил комбат.

— Верно, — сказал Привалов. — Только перед тем хороший командир семь раз проверит свои возможности, чтобы потом не ошибиться.

— Вот, вот! — криво усмехнулся Старцев. — Пока вы меряете да проверяете, тем временем и лето пройдёт. Умно, нечего сказать.

— Да уж и не так глупо, как вы думаете, — спокойно проговорил Кожевников. — Осторожность на войне — не последнее дело.

— А я, собственно, а не приглашаю вас рисковать со мной, — вкрадчиво ответил Старцев. — За неуспех буду отвечать я, а не вы с Приваловым. Что же, по-вашему, пусть сопка остаётся у немцев?

— Но приказ? — начиная терять терпение, спросил парторг. — Ведь у нас нет приказа брать эту сопку. Значит, и толковать об этом пока не стоит.

— Да, такого приказа у нас нет, — с сожалением подтвердил Трубников.

— Нет, так будет! Прикажу — и вы пойдёте к чорту на рога, не только в наступление. Понятно? — Старцев вдруг замолчал и, отвернувшись, глухо добавил: — Я сегодня же переговорю с комбригом и сообщу вам его решение. Так что дискуссий тут разводить нечего.

Манцуров взял газеты и быстро вышел из землянки. Привалов так и не успел разглядеть, что с ним: возмущён ли был замполит или просто очередной приступ малярии? Наступило неловкое молчание. Не докурив папиросы, Привалов надел фуражку. Трубников, у которого всё ещё после окрика комбата гневно вздрагивали ресницы, также оделся, собираясь уходить.

Взглянув прямо в лицо Привалову, Старцев сказал:

— Вас проводит начальник штаба. Долго не задерживайтесь, батальон не сильно разбросан. Потом заходите ко мне, поговорим.

Привалов кивнул и уже в дверях недоуменно пожал плечами. О чём ещё говорить? И так ясно: всё останется попрежнему.

На улице Трубников предложил:

— Пойдём напрямик. Во-первых, так ближе, а во-вторых — безопаснее.

Привалов согласился, и они полезли вверх по голому скату оврага. Выбравшись на гребень, Привалов увидел перед собой те же пустынные холмы, но теперь он уже различал на них и окопы, и пулемётные гнёзда, и даже людей, перебегавших по неглубокому ходу сообщения.

Влево и немного внизу пролегала дорога. Несмотря на обстрел, по ней то и дело сновали машины: порожние — в тыл, со снарядами — к холмам. Между взрывами в уши назойливо лез гул немецких самолётов. Они держались на большой высоте, и это было, пожалуй, опаснее, чем если бы они пикировали: неизвестно, когда и какое место им вздумается пробомбить. Пять минут назад двухфюзеляжная «рама» сбросила несколько мелких бомб далеко за кухнями, а сейчас она кружилась над самой головой. Особенно мощные взрывы доносились из-за холмов справа — там находилась та самая высота 103, которую не мог взять майор Соболев. Оттуда же залетали сюда не нашедшие цели, видимые простым глазом болванки, после рикошета о землю высоко подпрыгивавшие и с зловещим фырканием зарывавшиеся в мягкую пахоту.

Привалов, отвыкший от фронтовой обстановки, чувствовал себя не совсем уверенно. Он старался не замечать окружающего, но это ему плохо удавалось. Он был рад, что Трубников шёл, не оглядываясь.

Вскоре они добрались до первой роты. Рота лежала по эту сторону длинной и плоской гряды, изволоком поднимавшейся на запад. Бойцы размещались в неглубоких окопах, кое-где прикрытых бревенчатым настилом. Как и везде, здесь почти не видно было людей. Но в окопах ни на минуту не замирала обычная фронтовая жизнь: разговаривали о войне, о доме, о втором фронте, писали письма, читали газеты, бойцы брились, пили чай, чинили одежду. По вечерам ходили к соседям в гости, делились новостями, передавали разноречивые слухи о скором наступлении. Вынужденное бездействие надоело всем, но особенно невыносимым оно стало после того, как узнали, что соседний батальон дерётся.

Трубников и Привалов побывали в каждом взводе, и всюду их встречали одним и тем же вопросом:

— Когда же мы-то двинемся? Осточертело сидеть…

— Скучно, что ли? — улыбаясь, спрашивал Привалов.

— В первый день ничего было, а теперь отдохнули, отоспались, заедает скука. А главное, обидно, товарищ капитан: соседи-то опять наступают.

Трубников на вопросы отвечал уклончиво, — видимо, боялся проговориться, что и он в душе считает это сидение слишком затянувшимся.

— Поживём — увидим, — говорил он, хмурясь. — Когда прикажут, тогда и двинемся, а пока отдыхайте, готовьтесь. Покамест задача у нас одна: закрепить отвоёванное. Прошли мы немало, и немцу с этим нелегко примириться.

— Вот и мы об этом говорим: пустили бы нас вперёд, сразу бы примирился, — смеялись бойцы.

В остальных ротах было то же самое — те же окопы, те же разговоры и то же общее нетерпение. Здесь Привалов встретился с командирами рот, со своими старыми знакомыми. Все они были не похожими друг на друга ни по внешности, ни по характеру. Лишь стремление поскорее «взяться за дело» было одинаково сильно у каждого. Лейтенант Кубрачков, розовощёкий блондин, слегка заикающийся и стеснительный, как всегда, говорил мало, а когда узнал, что наступление откладывается, и вовсе замолчал. Зато старший лейтенант Макаров не жалел слов, возмущаясь бесполезной, по его мнению, тратой дорогого летнего времени.

— Фрицам теперь не до атак, — говорил он возбуждённо, — а через пару дней они укрепятся, и тогда будет вдвое труднее их сбить. Ежели нажать сейчас, сегодня, — они побегут. Честное слово, побегут. — Заметив, что Привалов улыбается, Макаров добавил: — Конечно, за весь фронт я не ручаюсь, но перед нашей ротой они побежали бы, будьте спокойны.

Макаров напоминал Привалову одного близкого и любимого школьного товарища, Тошку Свинцова. То же задорное, оживлённое лицо, та же порывистость в движениях, лишь в глазах, таких же чистых и синих, иное, незнакомое выражение. Наверное, такое же жёсткое выражение появилось и у Тошки за эти годы, — он ведь тоже с первых дней на фронте.

Командир роты старший лейтенант Овсюк, был лет тридцати пяти, огромного роста, медлительный и серьёзный, бывший начальник сплавной конторы на Северной Двине. Разговориться с ним по душам редко кому удавалось. Порядок в его роте был образцовый, казалось даже, что и бойцы у Овсюка выглядят строже и опрятнее. Но в бою Овсюк действовал вяло, избегая даже малейшего риска, и поэтому офицеры его недолюбливали. А Старцев постоянно изводил его насмешками. Однако и он не мог вывести Овсюка из обычного равновесия.

Возвращаясь в штаб, Привалов спросил Трубникова:

— Интересно, во время наступления Старцев тоже был таким же нетерпеливым, как сегодня? Честное слово, он становится невозможным. Как, по-твоему?

Тот ответил не сразу.

— Да, ужиться с ним трудно, но воевать можно. Правда, иногда он слишком горячится, да разве может быть командир без огонька? Плохо, конечно, что он не умеет себя сдерживать, но это всё-таки лучше, чем быть слепым исполнителем.

— По-твоему, это и есть настоящая инициатива?

— А что же это, по-твоему? — сухо спросил Трубников.

— Что угодно, Саша, — недисциплинированность, хулиганство, но разумной инициативой поведение Старцева я бы не назвал, — спокойно ответил Привалов. — Да и что может дать инициатива одного человека? Ведь комбат никому другому не даёт её проявлять.

— Как можно дать инициативу человеку, если он трус? — запальчиво заговорил Трубников. — А смелого разве удержишь? В бою Старцев не сидит у телефона, как некоторые, а воюет, понимаешь? Если нужно, он сам идёт в роту и добивается победы любой ценой. По-твоему, это тоже хулиганство?

— Нет, это просто иногда неразумно — пойти в роту, а батальон предоставить самому себе. Я уже не раз говорил Старцеву об этом, да и тебе тоже. — Заметив, что Трубников с сомнением поджал губы, Привалов переменил тон. — Ну, хорошо, Старцев идёт в роту и добивается победы, но для кого? Для одной роты или для всего батальона? Чаще получалось так, что для одной роты. А ты видел, что остальные в это время делают? Я видел. Стоят и ждут, пока не придёт комбат и не скомандует: вперёд. Куда это годится?

— А кто им мешает действовать самостоятельно?

— Вот, вот, об этом я и хочу сказать. Ведь командиры роту нас неглупые, опытные люди, ко беда в том, что руки у них связаны. Не приучили мы их действовать самостоятельно. И виноват в этом не только Старцев, а и мы с тобой. Но Старцев особенно, потому что за батальон в конечном счёте отвечает он. Только ответственность эту Старцев понимает по-своему, вот что плохо. Для него, видишь ли, дороже личный подвиг, чем общий успех, а разве это правильно?

Трубников поморщился.

— Я, конечно, не собираюсь защищать Старцева, но отрицать в нём это постоянное стремление к успеху…

— К личному успеху, ты хочешь сказать? — поправил Привалов.

— Хотя бы… В бою он отдаёт всего себя, на пути к цели для него не существует никаких преград, никаких отвлекающих мелочей. Вот это мне и нравится в нём. А то, что он честолюбив, это, я думаю, второстепенное и скоро пройдёт.

— Пока пройдёт, Старцев наделает немало ошибок, — сдерживая раздражение, сказал Привалов. — Он уже и так не раз ошибался, а на фронте это дорого обходится. Инициатива, Саша, та ценна, которая соответствует замыслу старшего начальника, а не направлена вопреки ему. Ты и Старцев это часто забываете. Как же, к примеру, он намеревается вырвать из-под носа Соболева высоту 103, не имея на то приказа? Я конечно, не думаю, что он решится снять батальон без разрешения комбрига, но разговоры, разговоры… Они не приведут к добру. Не теперь, так позже. Знаешь, я никак не пойму: неужели прежние неудача ничему не научили его?

Трубников рассмеялся.

— Скажи, Николай, кто из нас не мечтает стать Героем Советского Союза? — спросил он вместо ответа.

— Плохие были бы из нас командиры, если бы мы не мечтали об этом, — улыбнулся Привалов. — Но разве командующего армией награждают за то, что он лично ходит в атаку? Конечно, не за это. Его награждают за умелое руководство войсками, за успех всей армии, не правда ли?

— Неудачное сравнение, Привалов. То армия, а это батальон. Здесь сплошь и рядом создаётся такая обстановка, когда только личный пример командира может спасти положение. Поэтому мы всегда должны быть готовы пожертвовать своей жизнью.

— Во имя общего успеха — да, согласен. Когда другого выхода нет, то есть в особых, исключительных случаях. Ведь командир отвечает не только за себя, но и за своё подразделение. Может быть, я ошибаюсь, но скажу, что командиру пожертвовать жизнью легче, чем до конца нести ответственность за исход боя. Выстоять и победить — вот что от нас требуется. А то ведь, знаешь иногда смерть, хотя бы и геройская смерть, — это в некотором роде отказ от борьбы, линия наименьшего сопротивления…

— Ну, я этого не думал и не думаю, — твёрдо проговорил Трубников, сдвинув тонкие чёрные брови и поджав губы. — На войне всякое бывает. «Смертью смерть поправ» — не про нас ли сказано? Николай Островский писал, что самое ценное у человека — жизнь. Я бы добавил — и добрая слава.

— Островский это и имел в виду, когда писал дальше о позоре за бесцельно прожитые годы. Но слава тоже бывает разная. Мне кажется, личную славу добыть не так-то уж трудно, а вот завоевать славу роте, батальону — это потруднее будет. Но зато и чести больше. Что?

— Ничего. — Трубников осторожно пробовал ногой земляные ступеньки, опускаясь в овраг. — Крутизна какая! Аж дух захватывает!

— Да, место вы надёжное выбрали. Никакой снаряд сюда не залетит… Кстати, Саша, вестей о твоих родных по-прежнему нет?

— Нет… Вот когда Минск заберём, тогда всё узнаю. Только бы мать жива осталась.

Привалов не видел лица Трубникова, но почувствовал, как голос его дрогнул.

Перед обедом Привалова вызвал комбат. Без лишних предисловий Старцев напомнил, что начальник здесь — он, и что все свои действия и поступки заместитель должен согласовывать с ним. Привалов, выдержав его жёсткий прямой взгляд, сказал, что действия, касающиеся батальона, он, конечно, согласовывать обязан и будет, а за поступки, поскольку они всегда определялись у него партийным сознанием, он отвечать никогда и ни перед кем не боялся.

На этом беседа и закончилась. На прощанье Старцев подал Привалову руку и даже чуть улыбнулся, как бы давая понять, что ссориться им не из-за чего. Привалов в душе усомнился в этом, однако протянутую комбатом руку пожал крепко.

Ночью он обходил посты. Светила луна, в небе спокойно и бесстрастно мерцали звёзды, на земле опять установилась тишина. Но сейчас она почему-то казалась Привалову зловещей.

Внезапно он вспомнил о письме Зои и сморщился, как от зубной боли. «Теперь мне лучше не вспоминать о прошлом», — подумал Привалов, однако воспоминания тотчас властно охватили его…

Впервые Привалов поцеловал Ольгу весной, во время загородной прогулки, на узкой тропинке, круто спускавшейся к реке. Но сближение их началось гораздо раньше, ещё зимой, а точнее — с того самого новогоднего вечера, когда он проводил Ольгу до её калитки.

Помнится, он опоздал тогда, концерт уже кончился, в зале зажгли свет, начались танцы. Привалов прошёл в зал и стал около сцены, наблюдая за танцующими.

К нему подскочил Тошка Свинцов, раскрасневшийся, потный, блестя голубыми отчаянными глазами. Тошка был невысок, сухощав, курнос и непоседлив. Привалов, друживший с ним с пятого класса, не мог отделаться от мысли, что Тошка вечно куда-то спешит и, говоря о чём-либо, думает в то же время о десятке дел сразу.

С весёлым любопытством взглянув в сосредоточенное лицо приятеля, Тошка спросил:

— Николай, у тебя хандра?

Привалов невольно рассмеялся.

— Напротив, мне очень весело.

— Почему же ты не танцуешь?

— Подожду, спешить некуда. А ты уже, видать, упарился?

— Я не люблю ждать. Знаешь, с кем я танцевал? С Ольгой Вербицкой. Здорово танцует! А ещё говорят, что она не умеет.

— По-моему, никто этого не говорил, — улыбнулся Привалов. — Ты сам это выдумал. Она всегда умела танцевать, только почему-то не ходила на школьные вечера. Сегодня я её в первый раз здесь вижу.

Неожиданно к ним подошла Зоя.

— У вас серьёзный разговор? — спросила она, подозрительно оглядывая друзей. — Тошка, иди танцуй, пожалуйста.

— А если я не хочу танцевать? — ответил тот, округляя глаза.

Зоя потянула Николая за рукав, они вошли в круг, медленно закружились. Он смотрел на неё немного сверху, так как был выше её, видел знакомый ровный пробор на голове, ближе к левому виску, светлые, стремительно сходящиеся к переносью брови, счастливую улыбку на розовых тонких губах.

В школе все были убеждены в том, что Привалов и Зоя влюблены друг в друга, и когда им сказали об этом, оба искренне удивились: неужели влюблены? До сих пор Привалов не задумывался серьёзно, какого рода чувство их связывает, а раз на задумывался, сказал он себе, значит, и любви никакой нет.

«Мы вместе выросли, я к ней привык, как к товарищу, вот и всё», — думал он. Зоя, повидимому, думала немного иначе, но, поскольку она ни разу не проговорилась о своих истинных чувствах, Привалову тем легче было уверить себя в том, что и Зоя относится к нему, как к товарищу. Они попрежнему делились между собой самым сокровенным и не ощущали при этом даже и тени неловкости.

— Тебе невесело со мной, Николай? Я тебя не держу, — вдруг сказала она тоном, в котором сквозили и обида, и желание удержать его, и надежда, что он не уйдёт.

— Да нет! Откуда ты взяла? — ответил он, смутившись. — Мне очень весело, вечер получился такой удачный. Сделаем ещё один круг и тогда отдохнём.

Да, именно в ту минуту он и встретился взглядом с Вербицкой. Она танцевала с каким-то незнакомым Привалову парнем и нечаянно задела Николая плечом. Он тотчас поднял на неё глаза, и она улыбнулась ему, как бы прося извинения…

Только и всего. Одни короткий и, несомненно, случайный взгляд, а сколько мыслей вызвал он у Привалова! Теперь он уже всюду искал Ольгу глазами, и всякий раз она улыбалась ему в ответ. С ума можно было сойти! Конечно, Привалов ещё до этого выделял Ольгу из среды девушек, но до сих пор ему как-то не выпадало случая сойтись с ней поближе. Она влекла его к себе не одной лишь красотой, а и уменьем держаться со всеми независимо, интересно и, как ему казалось, умно говорить, способностью внушать уважение к себе. В классе её все уважали и, кажется, побаивались, но не любили за высокомерие, за необычайную в кругу сверстников сдержанность, за снисходительный тон даже в разговоре со взрослыми.

В тот новогодний вечер Привалов проводил Ольгу до дому. Они долго стояли у калитки, держась за руки, и хотя разговор что-то не клеился, он ушёл от неё довольный и радостный. Засыпая, думал: вот и пришла любовь, и завтрашний день будет совсем не похож на вчерашний.

Впоследствии Привалов не однажды вспоминал тот вечер, и пытался вернуть себе то чудесное настроение, в котором он был, шагая по заснежённым улицам под руку с Ольгой. Иногда ему это удавалось, но чаще глухое раздражение и чувство неудовлетворённости, копившееся в нем день ото дня, оказывалось непреоборимым. Он и сам не понимал, в чем тут дело. Ольга относилась к нему внимательно, при встречах была оживлена и остроумна, подчас при всех подчеркивала свою близость с ним, но за всем этим Привалов не ощущал того подлинного большого чувства, которое целиком захватило его самого. Как будто Ольга все ещё присматривалась и не могла решить — следует ли ей полностью отдаться этому чувству ради Привалова.

Но главное было даже не в этом. Позже он понял, в чём: просто Ольга ещё не знала, тот ли человек Привалов, который отвечал её требованиям. Сначала ей показалось, что он стремится к тому же, к чему стремилась и она, и именно поэтому Ольга решила сблизиться с ним. Другие парни представлялись ей слишком заурядными, а Привалова она выделила уже давно. Ей нравилось, что он был всегда спокоен и уравновешен, настойчив даже в мелочах, что по-настоящему он дружит лишь с немногими, на собраниях выступает резко и принципиально. «Этот далеко пойдёт», — часто говорила она с завистью, думая при этом не столько о будущем Привалова, сколько о своём будущем.

Тогда, до войны, Привалов так и не сумел разобраться, что за человек Ольга. Ему казалось, что он знает о ней всё, и только теперь убедился, что знал ее очень мало.

У Ольги были интеллигентные, всеми в городе уважаемые родители. Она — их единственная дочь, с детства избалованная: мать и отец потворствовали любым её причудам. Правда, Ольга была способной девушкой, многое ей давалось легко, всюду её хвалили, — не это ли и вскружило ей голову? Что она любила? Хорошо одеваться, всегда быть первой, хотя бы и за счёт других; любила, чтобы ею любовались дома и восхищались в классе, признавая её превосходство над сверстниками. Да и только ли над сверстниками?.. К чему она стремилась? Ну, разумеется, к личному благополучию, к тому, чтобы какими угодно путями подняться выше окружающих.

В школе Привалов был активным комсомольцем, хотя и не таким дисциплинированным, как, например, Зоя. Однажды случилось так, что Привалов, поддавшись уговорам Тошки Свинцова, отправился с ним на рыбалку и сорвал генеральную репетицию драмкружка, в котором являлся неизменным участником. Они не смогли во-время вернуться из-за внезапной грозы, помешавшей им переправиться через реку. Произошло это как раз накануне майского праздника, и драмкружковцы были возмущены.

На собрании многие из них настаивали, чтобы дать Привалову и Тошке строгий выговор. Сразу же выявилось, что Ольга также была за выговор. Привалов был удивлен, но не слишком. Однако, когда она назвала его неисправимым дезорганизатором, сознательно сорвавшим школьное мероприятие и пытающимся оправдаться объективными причинами, он был возмущён до глубины души. «Да что она, с ума сошла, что ли? — растерянно думал Привалов, слушая её выступление. — Какой же я дезорганизатор, да еще неисправимый? Ну, случилась беда ну, виноват, так я же не оправдываюсь».

Зоя решительно восстала против такой меры наказания.

— Вы, очевидно, забыли, товарищи, что Привалов за два года не имел ни одного взыскания, — сказала она. — и честно признал свою вину и дал слово что впредь подобного не допустит. А вы сразу выговор… Разве можно так?

Собрание решило ограничиться предупреждением. Привалов тотчас хотел уйти, но вспомнив об Ольге, остался ждать её у ворот. Вскоре она вышла, кивнула головой, думая, что он возьмёт её под руку, но Привалов даже не вынул рук из карманов. Сдерживаясь, он спросил:

— Так ты думаешь, что я сорвал репетицию сознательно? Что я хотел оправдаться? А я уверен, что ты думала иначе, только хотела показать всем, что дружба со мной не мешает тебе быть принципиальной. Испугалась за свой авторитет, не так ли?

— Я не понимаю, что ты волнуешься? Ведь поступок налицо? Налицо. Так чего бы ты хотел? Чтобы я защищала тебя? Как член бюро, я обязана была осудить тебя, иначе что подумали бы обо мне рядовые комсомольцы?

— Ах, вот в чём дело! — сказал Привалов, ещё не зная хорошенько, права она или нет. — Я не нуждаюсь, конечно, в твоей защите, но это твоё двусмысленное поведение на собрании я долго буду помнить.

— В чём же оно было двусмысленным? — вспыхнув, спросила Ольга.

— В том, что ты хотела лишний раз убедить всех, что общественное для тебя выше личного, тогда как только и думала о себе.

— Ну, знаешь, если ты не в духе, то поговорим завтра, — холодно произнесла она.

— Я вообще не желаю больше об этом говорить. И так всё ясно.

…Они не разговаривали дня три, а затем Привален не выдержал, первый подошёл к ней, и встречи продолжались. Правда, с тех пор он уже не с такой охотой сообщал ей о своих мыслях и планах, а она как будто и не нуждалась в его откровенности. Тем не менее, Привалов думал, что Ольга любит его и что никогда и ни с кем она не была так дружна, как с ним.

Потом началась война, и Привалов уехал в армию.

После досрочного выпуска из училища, зимой 1945 г., командуя взводом, он участвовал в боях под Ржевом, был ранен, из госпиталя попал на Волховский фронт, наступал, тонул в бесчисленных болотах под Ленинградом.

За несколько месяцев невиданно тяжёлых боёв Привалов научился видеть в людях такие качества, о которых раньше и не подозревал, узнал цену настоящей боевой дружбы, любовь и ненависть приобрели в его глазах новый глубокий смысл. Он понял, что если человеку честь и свобода родины дороже собственной жизни, то нужно и можно научиться презирать смерть, чтобы не бояться её. Он научился этому сам и учил тому же своих людей.

В свободные минуты Привалов писал Ольге длинные, проникнутые новыми переживаниями и впечатлениями, письма. Она отвечала сначала аккуратно, потом письма стали приходить реже. Сообщала о своих успехах (она не поехала в институт и работала в каком-то учреждении): «как видишь, начальство меня ценит и обещает выдвинуть на самостоятельную работу». Выражала уверенность, что и он вернётся с войны иным. «Конечно, иным, — думал Привалов. — Но, право, я не знаю, что она под этим подразумевает». Одно было ясно — Ольга там не теряла времени даром. И чем выше она поднималась по служебной лестнице, тем суше, снисходительнее и обиднее для Привалова становились её ответы. И всё-таки он до последней минуты не верил в разрыв.

Письмо Зои сказало ему всё.

Зоя писала:

Шагая к штабу, Привалов думал: почему Зоя не могла написать об этом раньше? Возможно, она рассчитывала, что он догадается обо всём сам. Но если бы даже она написала раньше, разве ему было бы менее стыдно? Нет, как он мог столь непоправимо ошибиться?..

Впервые воспоминания не доставили Привалову нечего, кроме горечи и раскаяния.

Около полуночи Привалов зашёл к помпохозу. Ерофей Петрович принял его радушно, как родного сына. Несмотря на поздний час, у него оказался и горячий суп и чай с обещанными лимонами. Топчан он уступил гостю, а сам устроился на полу, положив под голову телогрейку. Привалов, утомлённый за день до предела, напившись чаю, уснул сразу. Мокин, которому хотелось ещё о многом поговорить, долго кряхтел, ворочался с боку на бок. Наконец, заснул и он.

Разбудил Привалова адъютант штаба лейтенант Курочкин. Всегда тихий и застенчивый Курочкин был на этот раз возбуждён и шумлив.

Заспанным, непонимающим взглядом уставившись на адъютанта, Привалов припоминал, где он и кто стоит перед ним. Так и не припомнив, досадливо спросил:

— В чём дело?

— Товарищ капитан, вас срочно вызывает комбат. Через час будем наступать. А может, и раньше — роты уже снимаются.

Привалов мгновенно вскочил на ноги.

— Получен приказ? Приехал комбриг?

— В том-то и дело, что никакого приказа нет, — в отчаянии сказал адъютант. — Комбат говорит, что приказ будет позже. Он утром встал злой, сходил к Кубрачкову, по дороге встретил три танка, завернул их к себе. Понимаете, танки не к нам шли, а он объявил им, что танки придаются нашему батальону. Танкисты ему поверили и двинулись на исходные. Трубников хотел позвонить в штаб бригады, выяснить хотя бы обстановку, а Старцев звонить запретил, сказал, что сам позвонит, как только выбьет немцев. Выбью, говорит, фрицев и доложу…

— А если не выбьет? — поспешно одеваясь, спросил Привалов.

— Об этом он и слышать не хочет. Выбью, твердит, а тогда пусть расценивают операцию по существу. Победителей, мол, не судят.

— Чепуха, судят. Это авантюра, а не операция. Нет, он в самом деле решил наступать, даже не известив об этом комбрига? — всё ещё не веря, спросил Привалов.

— Я же говорю, что роты уже снимаются, — как можно убедительнее ответил Курочкин.

Привалов молча выпрыгнул из машины. «А может, обстановка за ночь изменилась и наступать необходимо? — торопливо думал он по дороге. — Старцев, хоть и горяч, должен знать, на что он идёт. И комбрига, разумеется, от поставит обо всём в известность. Что же я-то всполошился? Моё дело — идти, куда пошлют, а то, пожалуй, за труса сочтут, если заметят, что я сомневаюсь».

Первым, кого увидел Привалов в штабе, был Старцев. Он стоял у самого входа с телефонной трубкой и вызывал Кубрачкова. Наконец, Кубрачков отозвался, и Старцев громко спросил:

— Ну, как, выступаешь?

Невидимому, у Кубрачкова что-то не ладилось, ибо Старцев вдруг чертыхнулся и сквозь зубы процедил:

— Слушай! Если ты через десять минут не будешь на большаке, я сам приду и выведу роту. А тебе не доверю и взвода, ясно?

Телефонист едва успел подхватить брошенную трубку.

Трубников стоял возле стола с биноклем на груди внешне спокойный. Он молча кивнул вошедшему Привалову и опустил глаза.

Увидев своего заместителя, Старцев, не снижая голоса, сказал:

— Отправляйтесь-ка, капитан, к батальону, вытягивайте роты на большак. Через десять минут я буду там.

— Слушаюсь, — медленнее, чем обычно, ответил Привалов и достал из планшета карту. — Разрешите узнать маршрут, ближайшую задачу и обстановку на участке.

Комбат в упор взглянул на него, словно удивляясь, что ему задают такие наивные вопросы.

— Что? Обстановку? Обстановка такова, что соседний батальон ночью взял высоту 103 и продвигается к Нестеровке. Вы этого не знали? Долго спите, капитан. Больше ждать я не намерен, понятно? Возьмём вот ту деревню, что за грядой, — Большие Волчки, кажется? — попутно поможем Соболеву и к вечеру перережем единственную у немцев рокаду за высотами, — вот ближайшая и последующая задача. Действуйте.

— Да, но… — Привалов не помнил, сказал он это или только подумал. Да и что, собственно, он мог бы сказать? Приказ отдан, его надо выполнять. Но, странная вещь, молчание Трубникова смущало Привалова, и он опять заглянул в карту. Без сомнения, Старцев принял решение на свой риск. Так ли уж необходимо брать Волчки и помогать Соболеву? Входит ли это в планы командования? Ведь если Нестеровка будет взята, из Волчков немцы сами будут вынуждены уйти. А вдруг они готовят прорыв в другом месте?

Привалов поднял глаза, шагнул к столу. И тотчас, как будто он только и ждал этого момента, заговорил Трубников:

— Товарищ комбат, разрешите всё-таки позвонить комбригу? Боюсь, что нас вернут с полдороги обратно.

— Не вернут! — уверенно произнёс Старцев. — А звонить не разрешаю. Занимайтесь делом, а не разговорами. Потребуется — я сам позвоню.

— Позвоните сейчас, — тихо, но твёрдо сказал Трубников.

Старцев, казалось, на мгновенье задумался. Однако вслед за тем раздельно проговорил:

— Всё это пустые отговорки, Трубников. Скажите прямо, что вы боитесь, и я обойдусь без вас. И запомните: бить врага в любое время и любыми средствами — наш долг, а не нарушение дисциплины. Притом, всю ответственность я беру на себя.

Вспыхнув, Трубников шагнул мимо Старцева и уже был в дверях, когда заговорил Привалов.

— В чём дело, товарищи? — бледнея, спросил он, и светлые глаза его потемнели. — Мы будем наступать, но мы должны знать, что это необходимо и одобрено командованием, потому что отвечать за ошибку придётся не только вам, товарищ комбат, а всем, кто мог бы её предупредить и не предупредил.

— Трусы! — с презрением процедил Старцев и, круто повернувшись, выскочил из землянки.

Скрипнув зубами, Трубников прикрыл за комбатом дверь, торопливо сказал Привалову:

— Я пойду с ним, может быть, удастся по дороге поговорить спокойно. А ты немедленно звони комбригу. Без его приказа мы, конечно, наступать куда бы то ни было не будем. Я думаю, полковник не разрешит, а хорошо, если бы разрешил! В общем позвонишь мне в первую роту, я буду там.

— Подожди, а где же Манцуров? Он знает?

— Не стоит его тревожить. Да он бы и так пришёл, если бы мог. Чортова малярия!

«Если полковник разрешит, я покажу, кто из нас трус!» — в бешенстве думал Трубников, догоняя комбата.

Привалов, помедлив, взялся за трубку.

— «Терек!» Соедините с двадцатым.

Через минуту комбриг отозвался. Волнуясь, с трудом подбирая слова, Привалов объяснил, в чём дело. Полковник слушал, не перебивая, лишь под конец возмущённо спросил: «Что-о?..» Затем Привалов услышал его отчётливый, чуть громче обычного, голос:

— Почему не доложили раньше? Где были Манцуров с Трубниковым? С ума они там посходили, что ли? Приказываю: людей вернуть на свои места, быть готовыми ко всему. Сейчас я буду у вас.

Привалов так и не успел сообщить комбригу о болезни Манцурова, тотчас вызвал первую роту. Трубникова долго искали, наконец, он подошёл к телефону, нетерпеливо спросил:

— Привалов? Ну, что комбриг? Разрешил?

— Немедленно развести роты по местам, подготовиться ко всему. Возможно, немцы собираются атаковать.

— Передай Старцеву: комбриг сейчас будет здесь.

— Да ну? — упавшим голосом проговорил Трубников. — Ладно, я всё устрою. Комбат? Он, брат, всё ещё агитирует танкистов, они уже что-то не верят ему. Ну, ты там встреть полковника, а мы со Старцевым явимся минут через двадцать.

Привалов вышел на улицу. Сердце всё ещё билось учащённо, лицо горело. «Ну и дела, нечего сказать, — усмехнулся он. — Как же быть дальше? Ясно, Старцев завидует Соболеву, поэтому и загорелся. А может, в самом деле следовало бы выступить? Что ни говори, а момент сейчас очень удобный…». Но ясно было и другое: согласившись со Старцевым, Привалов чувствовал бы себя ещё хуже. Успех может быть лишь тогда, когда твёрдо знаешь, что твоё решение правильно. А Старцев затеял всё это самовольно, надеясь на благоприятный случай. Нет, так воевать, конечно, нельзя.

Привалов прошёлся взад и вперёд, закурил. Постепенно к нему вернулось обычное спокойствие. «Скорей бы уж приезжал комбриг, разъяснил бы обстановку — и за дело. Пойду в роты. В штаб не загляну, пока не вызовут», — решил он. И тут Привалов увидел, как из палатки вышел Манцуров. На его плечи, несмотря на тёплый день, была наброшена шинель, из-под фуражки выбивались мокрые пряди волос, лицо ещё более осунулось и пожелтело. Пошатываясь, замполит приблизился к Привалову, хрипловато спросил:

— Комбрига известили?

Привалов кивнул.

— Значит, минут через пять он будет у нас, — уверенно сказал Манцуров и вошёл в землянку, Там он сбросил с себя шинель, тщательно вытер носовым платком потное лицо, расправил под ремнём гимнастёрку. Хотел, видимо, встретить полковника стоя, но, почувствовав дрожь в ногах, вынужден был присесть на стоявший у окна чурбак.

Машина комбрига затормозила возле самых дверей. Не отвечая на приветствие Привалова, полковник быстро вошёл в землянку и сдержанно спросил:

— Ну, что тут у вас происходит, Манцуров? — И тут же, переменив тон, добавил: — Сидите, сидите… Не понимаю, зачем вам понадобилось слезать с койки? Да, вообще, почему вы не хотите полечиться хотя бы с месяц в медсанвзводе?

— Некогда всё, товарищ полковник, — виновато улыбнулся Манцуров, продолжая стоять. — Недавно наступали, а нынче опять скоро вперёд пойдём, — не хочется отставать.

— Где уж там отставать, — усмехнулся комбриг. — С таким комбатом, как Старцев, вы, пожалуй, всех опередите.

Манцуров нахмурился и опустил глаза:

— Дурная голова, говорят, ногам покою не даёт, вот что у него получается, — продолжал полковник, голос его стал жёстким. — Я вам давно советовал, Манцуров, применять в подобных случаях решительные меры. Прошлые заслуги немного стоят, если человек не сумел их оправдать сегодня. Впрочем, об этом хватит… Где Старцев? — повернулся он к Привалову.

— Сейчас явится сюда, товарищ полковник. С начальником штаба.

— Ну, как, видел свой батальон? — внезапно улыбнулся комбриг.

— Видел, товарищ полковник. Вчера побывал во всех ротах.

— Ну, и какое твоё мнение?

— Откровенно сказать — хорошее. Батальон готов выполнить любую задачу, — твёрдо ответил Привалов.

— Ты так думаешь? — серые глаза полковника приметно оживились. — Что ж, прекрасно! — отрывисто произнёс он и, присев к столу, задумался.

— Разрешите сходить за Старцевым? — не вытерпел Привалов.

— Не стоит, — после короткой паузы сказал комбриг и внимательно посмотрел на Привалова. — Вот что… Впрочем, подождём ещё несколько минут.

Он взглянул на часы и перевёл взгляд на дверь. В землянку входили Старцев и Трубников.

Старцев, заметив комбрига, казалось, не был ни удивлён, ни, тем более, растерян. Козырнув, он стремительно прошёл к столу, хрипло доложил:

— Товарищ полковник! Немцы на моём участке не проявляют никакой активности. Соседний батальон отбивает атаки. Разрешите помочь?

— Пока не требуется, — холодно обрезал комбриг — Майор Соболев делает своё дело, за него я спокоен. А вот за твой участок, — он повысил голос, — я боюсь. Немцы хитрят, они готовятся ударить именно на твоем направлении, а ты тут затеваешь какие-то маневры, снимаешь с обороны людей, собираешься куда-то наступать. А тебе известно, что впереди твоего батальона обороняется одна стрелковая рота, да и та неполного состава? Знаешь ты об этом? Ни черта не знаешь и не хочешь знать. Лавры победителя тебе снятся, докладывай, почему не поставил меня в известность о своем решении?

Отступив на шаг, Старцев вздрагивающими пальцами пытался застегнуть распахнутый ворот гимнастёрки.

— Не успел, товарищ полковник, — беззвучно проговорил он, бросив уничтожающий взгляд на Привалова.

— Не успел? А роты снять ты успел? Инициативу проявляешь? Мне такая инициатива не нужна. Мне нужна настоящая, умная инициатива, а не твоё глупое самовольство.

Комбриг встал, медленно и спокойно добавил:

— Мне надоело повторять одно и то же. Уроки прошлого и мои советы, как видно, не пошли впрок. Пеняй на себя, Старцев… От командования батальоном я тебя отстраняю, батальон примет капитан Привалов. Завтра в девять утра явишься в штаб бригады.

Старцев как-то сразу весь поник, — лицо, до этого осмысленное и напряжённое, болезненно искривилось, глаза потухли, руки безвольно опустились по швам. Он ни о чём не думал в эту минуту, даже не пытался оправдываться. Одна мысль, как приговор, заполнила мозг: всё кончено…

Привалов также был поражён. Он недоуменно посмотрел сначала на Старцева, затем на Трубникова — и понял, что не ослышался. Лицо его выражало крайнюю степень смущения. Однако Привалов быстро оправился и, выпрямившись, ждал дальнейших распоряжений.

Полковник взялся за перчатки.

— Тебе, Привалов, следует сейчас же связаться с впереди действующими частями и установить с ними тесный контакт. В случае, если немцы прорвутся, действуй совместно с пехотой, не дожидаясь сигнала. Миномёты и противотанковую батарею я прикажу вернуть, — они вам понадобятся. Пока всё. Желаю успеха. — И уже в дверях комбриг прибавил: — Да, вот ещё что, Привалов. Не думай, что ты назначен командовать временно. Дорожи батальоном, держись за него, не отдавай никому, пока жив.

— Слушаюсь, — ответил Привалов.

Едва комбриг вышел, как Старцев поднял голову, глянул на нового комбата мутными от слез глазами, с горечью и злостью произнёс:

— Подсидел-таки? Добился своего! Ловко, ловко, ничего не скажешь! А я и не подозревал, что ты такой ловкач. Молодец! Далеко пойдёшь.

Привалов повернулся к Старцеву.

— Я мог бы, капитан Старцев, ответить на ваши гнусные догадки так, как они того заслуживают, но мне, извините, некогда. Притом, я не настолько мелочен… Быть может, нам ещё не раз придётся воевать рядом, как знать… А до тех пор давайте договоримся: не будем мешать друг другу.

— Вот как! — взбешённый ровным тоном Привалова процедил Старцев. — Учишь? Языком, вижу, ты умеешь работать, недаром тебе и комбриг поверил. Я воюю с первого дня, ещё на границе был ранен, а ты в это время что делал? Нет, повоюй с моё, тогда тебя и слушать буду. А сейчас я не верю тебе. Не верю, понял?

Не отвечая, Привалов стал закуривать. Его не удивляло молчание Трубникова, но почему молчит Манцуров — об этом Привалов очень хотел бы знать. Несомненно, Манцуров не ожидал подобной развязки (ведь до сих пор Старцев умел как-то выкручиваться в подобных случаях). По меньшей мере, странно… Ну, а Саша, надо полагать, теперь не скоро улыбнётся своей прежней искренней и тёплой улыбкой. Чорт возьми, при чём же, однако, тут он, Привалов? Разве это назначение не было для него столь же неожиданным, как и для других? Хотя, пожалуй, на месте Трубникова обиделся бы всякий. Со Старцевым он воевал больше года, а Привалова знает всего пять месяцев. И уж если Старцева отстранили, то почему бы на его место не встать Трубникову? Он и годами постарше Привалова, и на фронте с сорок первого… Так вот почему хмурится начальник штаба! Его обошли, и он обиделся. Возможно даже, что Трубников всерьёз подозревает Привалова в подсиживании. Ну и дела! Как его разубедить и нужно ли разубеждать именно сейчас, при всех? Пожалуй, не поверит…

Привалов досадливо поморщился. Надо было отдавать своё первое распоряжение, а тут такая неурядица. И он с подчёркнутой деловитостью произнёс:

— Трубников, тебе известно, кто действует впереди нас? Фамилии командиров тоже? Отлично. Значит, ты договоришься с ними обо всём на случай, если потребуется наша помощь. Как только прибудут от Соболева батареи, я выдвину их за гряду. Оставь на переднем крае одного нашего офицера для связи. Ну, хотя бы Курочкина, — он, кажется, бывал уже там?

Трубников молча кивнул. Привалов продолжал:

— На восемнадцать ноль-ноль, если не ввяжемся в бой, соберите весь офицерский состав на совещание.

— Слушаюсь, — помедлив, негромко сказал Трубников, хотя глаз попрежнему не поднял. Манцуров одобрительно кашлянул. Чуть склонив голову, Привалов улыбнулся — он не ожидал этого «слушаюсь». Если бы начштаба промолчал и на этот раз, комбату пришлось бы повторить приказание в несколько ином тоне, чего ему вовсе не хотелось.

Всю вторую половину дня Привалов пробыл на командном пункте стрелкового полка, державшего оборону по ту сторону холмов. Немцы лишь вели, усиленный артиллерийский огонь, однако атаковать так и не решились. В пять часов Привалов вернулся в батальон и вместе с Кожевниковым обошёл роты.

Фёдор Фёдорович, ласково поглядывая сбоку на Привалова, весело рассказывал:

— Понимаешь, какое дело, комбат… Ведь мы с комсоргом только недавно узнали, что Старцев снят. Ну я очень рад, что его не будет. И Манцуров рад, только он еще долго присматриваться к тебе будет, ты не обижайся. Я ему прямо сказал: Привалов хоть и молод, а такому без опаски можно довериться. Я-то ведь тебя давно знаю… А Старцеву, по-моему, сызнова учиться командовать надо. В последних боях мы понесли большие потери; потому, что лезли напролом, пока Кубрачков не догадался пойти в обход и не решил всю эту старцевскую затею в нашу пользу. (Кожевников умолчал о том, что сделать это посоветовал Кубрачкову он). Старых коммунистов осталось немного, но это золотой народ, почти каждый по две награды имеет. Да ещё комсомольцев у нас чуть ли не полбатальона. Ну, о них вот пусть Субботин расскажет, он у них вожаком.

Шедший позади Субботин, высокий, худощавый и не по-юношески серьёзный, с нескрываемой гордостью произнёс:

— Комсомольцы у нас замечательные, товарищ капитан. Таких ребят ни в одном батальоне нет, честное слово. Макаров и Кубрачков самые трудные задачи комсомольцам поручают. И что же? Ни разу не подвели!

— Субботин всегда с ними, — улыбнулся Фёдор Фёдорович. — Чуть ли не в командира взвода превратился.

— Не в штабе же мне сидеть, Фёдор Фёдорович, — живо отозвался Субботин. — Я такой же командир, как и все, а раз ещё и комсорг, значит, больше, чем все.

— А ведь верно сказано! — одобрительно воскликнул Привалов. — Так и должно быть… А ты, Ваня, ещё как будто подрос за это время. Гляди, пригибайся почаще, а то тебя скоро из любого окопа будет видно.

— Видит око, да зуб неймёт, — рассмеялся комсорг. — Не знаю, товарищ капитан, видят меня фрицы из окопа или нет, зато уж я их издалека различаю, паразитов.

Они шли вверх по изволоку, приближаясь к окопам второй роты.

Через минуту послышались чьи-то голоса, хотя людей поблизости не было видно. Остановившись, Фёдор Фёдорович предложил:

— Давайте послушаем, о чём у них речь. Кажется, голос Черепанова. Помните его, Николай Владимирович? Отменный пулемётчик. Опять, наверно, молодёжь поучает.

Привалов охотно присел на землю, закурил. Из окопа, искусно замаскированного дерном, донёсся знакомый хриповатый голос Черепанова:

— Некоторые вояки, не спорю, толково стреляют, на пустяки не отвлекаются, не трусят то есть, а чуть заминка, пулемёт отказал — не знают, что делать. Ещё, чего доброго, возьмёт да и бросит пулемёт, а сам за винтовку, — эта, дескать, не откажет. А всё отчего? Выдержки нет. Ну, конечно, и внимательности тоже. Пулемёт, он требует, чтоб солдат мозгами шевелил, да ухаживал за ним, тогда и заминки никогда не будет. Ну, понятно, и немца покрошишь на совесть. В уставе прямо сказано: умелый пулемётчик — для немца недоступный. Подтверждаю авторитетно — правильно сказано.

Привалов улыбнулся и хотел встать, но парторг жестом остановил его.

— Это понятно, Кузьма Иванович, — тотчас заговорил другой боец. — Ты разъясни мне, как через голову своей пехоты стрелять. Тут ведь, ежели ошибёшься, знаешь, что получится? Ты в прошлый раз этот предел безопасности на пальцах показывал, — как это понять?

— Ну, вот, я же говорю — внимательности нет, — так же неторопливо и назидательно, заметно окая, продолжал Черепанов. — Ты, Дягилев, вторым номером числишься, мой заместитель, можно сказать, а главного в пулемётном деле не упомнишь. Я не на пальцах показывал, а тысячные объяснял, чудак. У тебя указательный палец скольким тысячным равен, помнишь?

— Тридцати тысячным, кажется, — неуверенно ответил Дягилев.

— Точно. А предел безопасности на двести-четыреста метров до своей пехоты равен шестидесяти тысячным. Значит стрелять ты должен на два пальца правее или левее от пехотного фланга, понятно?

— Ну, а ежели, допустим, пехота отойдёт дальше четырёхсот метров, тогда как?

— Опять же очень просто, — с ноткой раздражения сказал Черепанов. — Не сообразишь? Тогда слушай. Одна тысячная на дистанцию один километр сколько закрывает на местности? Ну?

— Один метр… или нет?

— Запомни: один метр точно. А на пятьсот метров — полметра. Значит, если наша пехота ушла дальше полукилометра, то предел безопасности будет равен тридцати тысячным, а проще говоря — на ширину одного пальца. Понял теперь? То-то!

Кожевников, удовлетворённо усмехнувшись, кивнул комбату, и они подошли к окопу. Голоса враз смолкли, бойцы, теснясь, поднялись, двое из них, не успев козырнуть, вразнобой сказали:

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, товарищи, — оживлённо заговорил Привалов, присаживаясь на бруствер. — Вы что, Черепанов, курсы здесь открыли, или это был просто разговор по душам?

— И курсы, и разговор, товарищ капитан, — смущённо улыбнулся Черепанов, обнажая из-под усов крепкие ровные зубы.

— О прошлых боях вспоминали, — добавил высокий широкоплечий сержант, сохраняя на мужественном загорелом лице строгое выражение.

— А, Быстров! — обрадованно произнёс Привалов. — Ну, как жизнь?

— Обыкновенно, товарищ капитан. Повоевали тут без вас малость, а теперь вот сидим, разговорами занимаемся.

— Что ж, разговоры тоже иногда бывают полезные. Да, ты, ведь, помню, собирался в комсомол вступать. Вступил?

— Ещё перед наступлением, — сказал Субботин.

— Ну и как?

— Ещё лучше стал воевать. Таких, как Быстров, в батальоне немного. Ему бы уж давно в комсомоле следовало быть. Не поверите, товарищ капитан: как только Быстров вступил, ребята его сразу ротным комсоргом выбрали.

— Отчего же не поверю? Этого и надо было ожидать. — И, снова обратившись к Черепанову, Привалов спросил: — Что Кузьма Ефимович, надоело сидеть?

— Ещё как! — живо ответил тот. — От безделья люди сон потеряли, товарищ капитан. Золотое время уходит. Когда же наступать будем?

— Скоро, Черепанов, скоро. Сейчас такие дни подошли — долго не засидимся. А ты, между прочим, и тут времени зря не теряешь, молодец. Кстати, товарищи, кто из вас отступал в сорок первом?

— Было такое дело, — неохотно сказал Кузьма Ефимович.

— Я не отступал, товарищ комбат, — решительно заявил Быстров: — Я отходил только по приказу, да и то последним.

— Это на тебя похоже, — рассмеялся Фёдор Фёдорович.

— Ну, а теперь, Быстров, приказ может быть только один: вперёд, — всё более оживляясь, сказал Привалов. — Ежели трудно, придётся — отойди на выгодный рубеж, соберись с силами — и опять в атаку. Мы должны здесь бить немца так же, как его бьют на юге. И даже лучше.

— Что ж, можно и лучше, немец теперь уже не тот, — заговорил Быстров. — Только поторопиться бы мало. На юге наши скоро у Днепра будут, а мы вот тут застряли. Да и вообще… не везёт нам. Я вот, например, отступать-то отступал, а наступать как следует ещё не пришлось. В этот раз мы неплохо как будто шли, а всё-таки больше десяти километров в сутки не осиливали. И города ни одного не взяли. Всё леса да сопки, даже по хорошей дороге проехать не удалось. Вот если бы на юг нас перебросили!

— Земля-то, Сергей, везде наша, и народ за этими сопками живёт наш, советский, — заметил Черепанов. — Имей в виду, эти сопки дядя чужой за нас не вызволит.

— Да знаю! — нетерпеливо возразил Быстров. — Знаю, что не вызволит. Да ведь обидно. Чем мы хуже?

— А ничем, — спокойно сказал Кузьма Ефимович. — Воевать-то, брат, всюду трудно — на юге ли, здесь ли. А бывает, что иную сопку тяжелее взять, чем какой-нибудь город. И нам эта сопка, может, понадобится как плацдарм, понимаешь?

Быстров коротко усмехнулся и спорить больше не стал.

Довольный разговором, Привалов воткнул в песок цыгарку, поднялся.

— А где же ваш лейтенант Чечулин? — спросил он.

— Должно быть, у лейтенанта Павлуцкого. Они же друзья, — с уважением произнёс Черепанов.

Немного отойдя, Привалов сказал:

— Побольше бы нам таких людей, как Черепанов.

— А таких, как Быстров? — ревниво спросил комсорг.

— И таких тоже, — улыбнулся комбат.

— Ну, так у нас ещё лучше есть, — радостно сообщил Субботин. — Вот вступим в бой — увидите.

Весь день Трубников был неестественно сдержан, задумчив, подчёркнуто исполнителен. Глядя на него, Привалов хмурился и невольно разговаривал с ним более официально, чем требовалось.

После совещания с офицерами, оставшись в штабе вдвоём. Привалов не выдержал, спросил прямо:

— В чём дело, Саша? Почему у тебя такой вид? Или ты серьёзно думаешь, что я просил комбрига заменить Старцева собою, или тебе вообще стало неприятно со мной работать? Давай объяснимся, а то нехорошо получается.

Трубников метнул на Привалова удивлённый взгляд, глухо ответил:

— Откуда ты взял, что мне неприятно с тобой работать? Для этого нет никаких оснований…

— Нет, есть, — твёрдо сказал Привалов и, приблизив своё лицо к его лицу, взволнованно произнёс: — Мне нужна твоя помощь, Саша. И я уверен, что ты поможешь мне — не ради приятельских отношений, а ради общего дела. Ты — не Старцев.

— Что ж, — поднял голову Трубников, и взгляды их встретились. — И тоже думаю, что нам надо объясниться. Я не верю, что ты оговорил перед комбригом Старцева, а заодно и меня, но такое подозрение сначала было. Не скрою также, что заменить Старцева рассчитывал я сам, хотя, может быть, объективно и не имел на это права. Судить о самом себе трудно, а всё-таки… Впрочем, комбриг выбрал тебя и, возможно, не ошибся. На этот счёт у меня особое мнение… — Трубников помолчал и, видимо, решившись, продолжал: — Да, Старцев был горяч, тщеславен, может быть, неумён, зато обладал завидной смелостью, воинским честолюбием, размахом. А ты, на мой взгляд, слишком привержен к букве приказа, слишком хладнокровен и потому… знаешь, я привык говорить прямо… не способен на тот беззаветный порыв, который зачастую один решает исход боя. По-моему, ты и Старцев — две крайности, одинаково нежелательные в такой войне. Вот почему я не уверен, что ты и есть тот командир, который поведёт батальон к славе.

Привалов облегчённо откинулся к стенке, опершись ладонями о кромку стола.

— Ну вот, теперь всё ясно. Спасибо за откровенность, — сказал он, пододвигая Трубникову портсигар. — Закуривай… Я, конечно, запомню твои слова. А пока я даже сам не знаю, прав ты или нет. Должен, однако, заметить, что я несколько не такой «приверженный», каким ты меня представляешь. Видать, мало ещё соли съели мы с тобой из одного котелка. Ну, об этом после… Как говорится, поживём — увидим. Для меня сейчас главное, чтоб ты знал, что решение комбрига было для меня столь же неожиданным, как и для тебя. Но… раз оно стало фактом, надо работать, то-есть воевать. Причём хорошо воевать. Вот, пожалуй, и всё, что я могу сказать тебе сегодня. А к славе батальон поведу не я один, это дело чести каждого, кому дорога наша победа. Как, по-твоему?

Трубников пожал плечами, как бы удивляясь такому наивному вопросу, и впервые за этот день улыбнулся.

— Да, ты не знаешь, куда пошёл Манцуров?

— Нет. А что?

— Надо бы с ним тоже поговорить по-дружески. Не люблю, когда люди отмалчиваются.

— Об этом не беспокойся. Придёт время, он первый заговорит, — загадочно произнёс Трубников.

— А чего тянуть? Дело не ждёт. Может, через час в бой, а мы всё ещё наши взаимоотношения выяснять будем.

Трубников досадливо смял в пальцах непотушенную папиросу.

— Значит, со мной, по-твоему, всё ясно? — иронически спросил он Привалова. — Как были приятелями, так и останемся?

— Конечно. Как были друзьями, так и останемся.

— Сомневаюсь, — несколько смутившись, проговорил Трубников. — А впрочем, бой покажет, кто прав… Ты думаешь Манцуров почему молчит? Он ведь тоже боя ждёт…

— А, понимаю. Хотите посмотреть, каков я окажусь на деле? Что ж, глядите, обижаться не буду. Но если вы и в бою станете вот так же молчать, предоставив мне одному выкручиваться из положения, вряд ли мы когда-нибудь поймём друг друга.

— Ну, я молчать подолгу не привык, сам знаешь, — рассмеялся Трубников. — А в бою тем более. Да и Манцуров не сможет, ежели что… Он, брат, свой батальон в обиду не даст, будь уверен.

— Вот поэтому-то и хотелось мне с ним поговорить… Ну, ничего, пусть присматривается пока, зато уж потом сразу всё выскажет. Я критики не боюсь, а добрый совет всегда с благодарностью приму. Кстати, Старцев ещё не уехал?

— Нет. Пошёл к помпохозу выпить и отоспаться.

— Вот уж напрасно. Ему сейчас думать и думать надо над тем, что произошло, а не пить. Если он одну злобу затаит в душе, комбриг ему и взвода не даст. А одумается, поймёт, за что его сняли, — ещё бригадой командовать будет, честное слово.

— А всё-таки смелый был человек, ничего не скажешь, — задумчиво произнёс Трубников. — По-другому бы с ним надо было обойтись.

— По-другому — не помогло бы, — убеждённо сказал Привалов.

Приказ о выступлении пришёл в четыре утра. Батальон быстро был поднят, построен в колонну и двинут по маршруту. Маршрут оказался несколько необычным — надо было пройти около четырёх километров вдоль переднего края, под самым носом у немцев.

Свёртывая карту, Привалов сказал:

— Небольшая рокировка, Саша, как видишь. Немцы едва ли успеют разнюхать, в чём дело, и не смогут подготовиться. Тут важно пройти так, чтобы себя не выдать и с дороги не сбиться. Туман, я думаю, нам поможет. Артподготовка начнётся ровно в восемь. В семь мы должны быть на исходных. Предупреди всех: ни единого лишнего звука, ни одной цыгарки. Я пойду в голове.

Подумав, Привалов опять извлёк из планшета карту, озабоченно поджал губы.

— Не нравится мне эта высота 178,1, Саша. Ты гляди, это не высота, а целое плато. Два километра в длину и километр в ширину. Два населённых пункта. А крутизна склонов какая! Неужели не возьмём?

— Безусловно, возьмём, — сдвинув тонкие брови, сказал Трубников. — Машины пойдут позднее?

— Да, с рассветом, кружным путём. Завтрак пусть готовят здесь, к семи люди должны быть накормлены.

Туман ещё не рассеялся, когда батальон выбрался на ту самую седловину между двумя пологими холмами, откуда начинался спуск к подножью высоты 178,1. Её очертания смутно вырисовывались сквозь, клочья тумана, медленно плывшие по склонам. Внизу туман был гуще. Солнце, повидимому, уже взошло, но ещё пряталось за вершинами. Немного отдохнув, солдаты повзводно стали спускаться по седловине и скоро исчезли в молочном месиве.

В восемь часов разрывы снарядов как бы разметали последние облачка тумана, ещё державшиеся в низине, и все — и немцы, и наши — поняли, что неизбежное началось. Уже через пять минут высота 178,1 окуталась сплошным дымом. Даже Привалов, осведомленный офицером связи о масштабах наступления, был приятно удивлён мощью и стремительностью артиллерийского огня. Продрогшие от сырости бойцы сразу повеселели, пошли вперёд дружно, напористо, не отставая от подвижной стены разрывов, уходившей всё выше — туда, где не таял поднятый «катюшами» чёрный дым.

У подножья наступил такой момент, когда людям всё ещё казалось, что противник молчит, — так близок и оглушителен был огневой вал. Но немцы уже стреляли, подниматься по склону стало труднее. Несмотря на грохот, все услышали знакомый посвист пуль над головой, и требовалось громадное усилие, чтобы не поддаться инстинктивному желанию лечь, зарыться в землю, отползти хотя бы на метр назад. Стоило лишь на мгновение потерять власть над собой, как человек падал, а подняться вновь было в десять раз страшнее, чем бежать, не останавливаясь.

Макаров, увлекая за собой бойцов, бежал сначала впереди, потом его обогнали, а через пять минут, посмотрев вверх, он заметил, что разрывы уже перешагнули проволоку, тогда как рота не достигла и середины склона. Стиснув зубы, выхватив из-за пояса пистолет, Макаров большими прыжками бросился догонять правофланговый взвод. Он скоро догнал его, — люди искали проход и несколько замешкались, — хотел что-то крикнуть и не мог: в лёгких нехватило воздуха. Проход он обнаружил ещё издали и, видимо, криком хотел нацелить туда бойцов, а когда крика не получилось — снова кинулся вперёд, размахивая пистолетом.

За ним тотчас устремились бойцы. Двое из них, наскочив на мину, упали, остальные преодолели проволоку. Макаров всё время чувствовал за собой тяжёлое дыхание людей и не хотел, чтобы они его снова обогнали. Внезапно наткнувшись на какую-то кручу, он так же неистово, ни на секунду не останавливаясь и не спуская глаз с гребня этой кручи, стал карабкаться вверх, цепляясь руками за молодую траву…

Крайний дзот, встретивший вторую роту огнём в упор, заставили замолчать противотанковыми гранатами и двинулись к траншеям. Вскоре дзот снова ожил. Его пришлось блокировать шедшему позади взводу лейтенанта Павлуцкого.

Лежа в воронке, Макаров решал, что делать дальше. Судя по всему, Кубрачков где-то застрял. Скорей всего, он застрял перед проволокой, и ему надо помочь. Овсюка, направленного комбатом в обход, тоже пока не видно. Но он может подоспеть в любую минуту. Значит, остаётся одно: продолжать атаку, очистить хотя бы ближайшую траншею и дать возможность Кубрачкову подняться. С дзотом Павлуцкий справится самостоятельно…

Для всех этих расчётов Макарову потребовались секунды, но, когда он приподнял голову, отыскивая глазами связных, лицо его выразило восхищение: рота уже ворвалась в траншею. Впереди, как всегда, взвод Чечулина. «Молодец Чечулин! Обязательно представлю к ордену», — подумал Макаров и побежал к бойцам.

Связные от взводов, лежавшие поблизости в воронках, ринулись за ним, хотя всего мгновение назад им казалось, что бежать при таком огне куда бы то ни было невозможно.

Очутившись в траншее, Макаров вдруг вспомнил о том, что не имеет связи с комбатом. Он тут же послал связного с запиской, нисколько, впрочем, не надеясь, что тот скоро доберётся до цели. Телефонистов всё ещё не было. Он без труда разыскал лейтенанта Чечулина. Чечулин, как оказалось, был контужен и отстал от взвода. Вместе с ним находился и комсорг Субботин. Увидев его, Макаров удивлённо воскликнул:

— Ваня! И ты здесь? Ну, как, жив?

— Я-то жив и здоров, а вот ребят много побило, — угрюмо ответил Субботин. — Что с Кубрачковым? Где он?

— Не знаю, — хмурясь, ответил Макаров. — Залёг, наверно, где-нибудь на полдороге. Видишь вон бугорок? За ним два дзота, они-то Кубрачкова и держат. А как их брать? По ходам сообщения разве?.. А если фрицы в контратаку полезут, тогда как? То-то и оно… Ах, чорт! Ты погляди только, что тут творится! Не разберёшь теперь, где немцы, где наши.

— Немцы отошли к деревне, вон туда, — кивнул Чечулин, раскачивая контуженной рукой. — Там у них, говорят, тоже траншеи.

— И два дзота с той стороны, — добавил Субботин. — Да, Овсюку трудненько придётся. Правей бы ему надо взять. Неужели не догадается?

— Не слепой, увидит, — сказал Макаров. — Интересно, куда Гурьянов с Володиным исчезли? Я же видел, они за мной шли и провод с огневых за собой тянули. Тоже, небось, залегли, или, может, миномётчики Кубрачкова поддерживают, а? Ему же трудно, бедняге, а нам легко…

Макаров иронически улыбнулся.

— Всем тяжеленько приходится, чего уж там, — махнул рукой комсорг. — Кубрачков выберется, вот увидишь. У него же тридцать процентов роты комсомольцы. Эти вылезут… Ну, я пошёл. — И, вскинув на руку автомат, скрылся за изломом окопа.

Чечулин, невысокий, черноволосый, с худым и грязным до неузнаваемости лицом, прислонившись плечом к земляной стенке, отдыхал. Дышал он часто и глубоко, выбившиеся из-под пилотки волосы прилипли ко лбу мокрыми косичками. Автомат с разбитым в щепу прикладом висел на левом полусогнутом локте, диска не было. Макаров высунул голову над бруствером и тут же снова присел, схватившись ладонью за висок. Чечулин бросился было к нему, но Макаров снял с головы фуражку и, показывая дырку в ней, весело сказал:

— Чуть ухо не отстрелили… Ну, ты как, сможешь потерпеть, пока санитары придут?

— Нет, ждать мне их нечего, — оттолкнулся от стенки Чечулин. — Пойду к ребятам, а то они уже далеко по траншее продвинулись. Как бы совсем от них не отстать. У вас гранаты есть? Дайте мне хоть одну.

— Возьми у связного, но в драку не ввязывайся. Болит рука?.. Ну, вот… Я один пока управлюсь.

— Чепуха, левая рука у меня здоровая, — сказал Чечулин. — Да и правая, пока санитары придут, наверняка заживёт.

Макаров не ответил. Связной, тот, у которого Чечулин взял гранату, не вытерпев, удовлетворённо произнёс:

— Эх, и донимают фрицев наши артиллеристы! Смотрите, товарищ старший лейтенант, от деревни один головни остались. Это комбат, наверно, корректирует, ему же видать оттуда.

Макаров, махнув рукой, ворчливо отозвался:

— В этой деревне всего-то три избы было, а вот дзоты как стояли, так и сейчас стоят.

— Так их же прямой наводкой долбануть надо, — сказал связной.

В этот момент в траншею свалился командир миномётной батареи Володин. За ним, как тень, сполз телефонист с аппаратом. Усевшись на дно, тяжело отдуваясь, Володин радостно прохрипел:

— Насилу добрался. Комбат приказал выручать тебя, Вася. Показывай, куда тут бить, да побыстрей, пока мне провод не порвало.

Дважды за время штурма высоты Привалов испытывал в высшей степени неприятное и унизительное чувство собственного бессилия: в первый раз, когда ему донесли, что Кубрачков залёг перед проволокой, и вторично, когда Макаров ворвался в первую линию окопов и не подавал никаких вестей. Пожалуй, впервые за войну Привалов почувствовал, как нити управления ускользают из его рук, а им самим овладевает мучительная неуверенность. И всё-таки, несмотря на выжидающе-вопросительные взгляды Трубникова и Манцурова, он овладел собой, собрался с мыслями, а главное — сумел скрыть от окружающих свою минутную растерянность.

Высота должна быть взята, и, поскольку сейчас это зависит от него, она будет взята! Эта мысль словно подхлестнула Привалова. Он сейчас же приказал восстановить телефонную связь с Макаровым, а миномётчикам всецело переключиться на поддержку второй роты. Было ясно, что если Макаров не удержится, то придётся начинать всё сызнова… Затем комбат связался с приданным дивизионом гаубиц и попросил усилить огонь по левому скату высоты, чтобы облегчить положение Кубрачкова. Прибывший от Овсюка лейтенант Курочкин отправился обратно, не успев даже перекурить; он понёс Овсюку приказ — ни в коем случае не прекращать атак, не давать немцам всеми силами обрушиться на Макарова. Отослав Курочкина, Привалов задумался: всё ли он сделал, что нужно? «А как бы поступил на моём месте Старцев?» — неожиданно мелькнуло в голове, и он невольно обернулся к Трубникову, словно ожидая услышать от него ответ. Но Трубников, видимо, не заметил вопроса на лице комбата. Почему, однако, Трубников всё время молчит? Или намеренно ждёт, когда попросят его совета? Но ведь они же договорились…

Привалов нахмурился.

— Связи с Макаровым ещё нет?

— Связь сейчас будет, — негромко ответил Трубников, наблюдавший за высотой в бинокль и внешне, казалось, равнодушный ко всему, что происходило вокруг. Привалов не ожидал от него подобной выдержки, тем более, что обстановка с каждой минутой всё более накалялась. Характер свой хочет показать, что ли?..

Подавив вскипевшее раздражение, Привалов сказал:

— Да, а Кубрачков лежит…

— Да, лежит и, видимо, не скоро поднимется, — хмуро проговорил Манцуров, досадовавший на себя за то, что не пошёл сразу с ротой, а решил побыть некоторое время на НП. — Кубрачкова я давно знаю, лежать он не привык, а вот — лежит. Значит, туго приходится. А Овсюк, наверно, прозевал момент и теперь зря тратит силы. Хорошо ещё, если тоже не залёг, как Кубрачков.

— У этого Овсюка всегда что-нибудь не так. И заметьте — найдёт, чем оправдаться, — внезапно сказал Трубников, но не потому, что был действительно недоволен Овсюком, а потому, что был не в силах больше сохранять на лице маску постороннего наблюдателя и молчать, когда всё его существо жаждало действия.

«Ежели провалим операцию, оправдания никому из нас не будет, — подумал Привалов, — Впрочем, отчего же провалим? Откуда это видно?» Он с особой ясностью и остротой почувствовал сейчас свою долю ответственности и понял, что все ждали от него решения.

С внезапной, ещё небывалой до сих пор уверенностью, которая была заметна и в его голосе и в просиявших глазах, Привалов заговорил:

— Всё ясно. Пока Макаров не захватит левофланговые дзоты, немцы не дадут Кубрачкову подняться. Но атаку они должны начать одновременно. Значит, Кубрачкова надо предупредить…

— Разрешите, я пойду, — тотчас сказал Трубников.

— Нет, ты нужен на НП. Пойду я, — оживляясь, заявил Манцуров.

— Нет, товарищи. Вы оба понадобитесь в другом месте, — мягко, но твёрдо сказал Привалов и оглянулся. Позади, в двух шагах от офицеров, лежал ефрейтор Коротков, ординарец Привалова. Коротков за пять месяцев совместной службы научился понимать своего капитана с полуслова. Вот и сейчас, едва Причалов остановил на нём взгляд, как Коротков уже вскочил на ноги и, вытянув руки по швам, молча ждал приказаний.

— Ты понял, Коротков, что требуется? Я дам сигнал — серию красных ракет. Это будет означать качало атаки и для первой и для второй рот.

— Понял, товарищ капитан. Разрешите идти?

— Подожди. Сейчас я переговорю с Макаровым, выясню, в каком он положении.

Связь только что наладили. Двое связистов так и не вернулись с линии. Провод мог быть порван в любой момент, нужно было спешить. Привалов торопливо взял протянутую телефонистом трубку.

— Алло, «Берёза»! «Берёза»!? Ну, как, Макаров, дела? Неважно? Потерпи, скоро легче будет. Что?

Голос Макарова был неузнаваем, хотя манера говорить быстро и напористо осталась прежней.

— Плохо! Жмут, черти, с трёх сторон. Особенно слева… Два окопа уже заняли.

— Как заняли? — повысил тон Привалов.

— Обыкновенно… Там ни одного человека в живых не осталось. Вот и заняли.

— А дзот?

— Дзот в наших руках, держим. Там у меня Павлуцкий. Траншею тоже будем держать, но трудно, очень трудно. Где Кубрачков? А Овсюк? Не могу же я один…

Макаров умолк, не кончив фразы: провод всё-таки порвало.

Всерьёз обеспокоенный, Привалов выпрямился.

— Значит так, начальник штаба. Я пойду к Макарову, там и НП свой устрою. А ты иди к Овсюку. Найди и заставь его воевать. Объясни, в чём дело, а решение пусть принимает он сам. От Овсюка сейчас зависит многое. Сигнала не ждите, атакуйте немедленно. На высоте встретимся. — И, повернувшись к Короткову, добавил: — Можешь итти, Коротков. Всё остаётся так, как я сказал. Не забыл?

— Никак нет, товарищ капитан, — скупо улыбнулся Коротков. — Сделаю.

— Только будь осторожен, под пули не попадайся. Посылать больше некого да и времени нет.

— Сделаю, — повторил Коротков, снимая с плеча автомат.

Трубников и Коротков пошли одновременно, но в разные стороны.

— Ну, всё… Черненко, — обратился комбат к начальнику связи, — доложи в штаб бригады, что мы уходим на высоту 178,1. Потом догонишь меня. Рацию я беру с собой.

— А мне ты, кажется, отвёл роль наблюдателя, — хмуро произнёс Манцуров. — Напрасно я не пошёл сразу с Макаровым.

— Почему? С ротами ушли парторг с Субботиным, а комбат, по-вашему, должен остаться один? — Привалов коротко улыбнулся, но тут же серьёзно добавил: — Меня беспокоит судьба раненых. Вывезти их с высоты пока невозможно, значит, надо перебросить туда медпункт во главе с доктором. Выбрать безопасное место, обеспечить всем необходимым. По-моему, лучше вас никто это дело не организует.

Манцуров удивлённо посмотрел на Привалова. Морщины на его жёлтом лице медленно разгладились.

— Хорошо. Я уже думал об этом. Переброшу медпункт, помогу наладить эвакуацию и приду к вам. Если увидите Кожевникова раньше меня, передайте ему вот эту сводку Информбюро. Только что принесли из политотдела.

— Передам обязательно. А как же вы? Это последний экземпляр?

— Я её наизусть выучил, — улыбнулся Манцуров. — Раненым расскажу.

Прибыв на высоту, Привалов сразу же понял, насколько трудно осуществимым бывает то, что кажется вполне возможным издали. Макаров не мог начать атаку немедленно. Он едва удерживал то, что захватил. Ему, правда, удалось отбить первую контратаку, но он не был уверен, что удастся это сделать вторично. А между тем немцы, почти не маскируясь, готовились к решительному броску.

Странно, несмотря на угрожающее положение, Привалов, осмотревшись и оценив свои силы, удовлетворённо отметил, что первоначальный план боя задуман им правильно. Обходный манёвр Овсюка принесёт свои плоды, если будет доведён до конца. «А может, мне самому надо было пойти с ним? — подумал Привалов. — Или послать в обход не Овсюка, а Макарова? Нет, Макаров нужен был здесь. А там сейчас Трубников, он понял меня и сделает всё, что возможно».

Острота обстановки вызвала в Привалове злость и неукротимое желание победить во что бы то ни стало. Он уже знал по опыту, что если сумеет совместить эту злость с холодным расчётом — победа будет за ним.

— Товарищ капитан, комбриг вызывает.

Измученный, в грязном, во многих местах порванном маскхалате, телефонист неуклюже перевернулся в тесной траншее с живота на бок и подал комбату трубку. Сидевший напротив радист, сняв наушники, посмотрел на Привалова, как бы говоря: знаем, о чём комбриг спрашивать будет, не в первый раз. Скажите ему — всё в порядке.

— «Амур» слушает. Пятый у телефона.

— Говорит двадцатый. Где вы находитесь?

— Нахожусь в квадрате 42—64.

— Что? Вы заняли его полностью?

— Ещё нет, но скоро займём полностью.

— Знаю, что займёте, да мне надо, чтобы вы побыстрей это сделали. Имейте в виду, ваш сосед хорошо работает, не подведите его. Ваша задача — не защищаться, а наступать. Если нужно, повторите артналёт. У меня пока всё.

Привалов мгновенно вспотел. Комбриг даже и словом не обмолвился о том, чтобы продержаться. Наоборот, он требует атаковать, и Привалов понимал, что именно это необходимо сейчас, понимал лучше и отчётливее, чем за минуту до разговора. Было очевидно: если немцы разгадают замысел комбрига и если к тому же им дать передышку здесь, то они, возможно, не только избегнут окружения, но и сами попытаются окружить прорвавшиеся на флангах батальоны. Разве не было на войне случаев, когда хороший замысел начальника из-за плохих исполнителей оборачивался против него самого?..

Макаров уже знал, что комбат на высоте, и спешил доложить ему обстановку. Но докладывать не пришлось. Выразительно кивнув на зажатую в руке трубку, Привалов коротко сообщил:

— Полковник сказал: атаковать.

— Атаковать? — удивлённо воскликнул Макаров, сдвигая на затылок измятую фуражку. — Ну да, правильно, я этого и ожидал… Мне, наверно, со страху показалось, что атаковать нельзя, а теперь я вижу, что можно. Значит, он так и сказал — атаковать? — всё более веселея, переспросил он.

— Да, — кивнул Привалов и, выглянув за бруствер, торопливо добавил: — Но сначала надо отбить контратаку. Они уже подходят.

Не отвечая, Макаров бросился назад. Он бежал, пригнувшись, ударяясь то левым, то правым плечом о стенки траншеи, держа за ремень автомат. Привалов проводил его взглядом до ближайшего излома, затем, нащупал рукой лежавшую в нише сумку с ракетами и ракетницу. Изготовившись к стрельбе, он вновь почувствовал прежнее недовольство собой. Стрелять — это так просто, подумал, Привалов (хотя полчаса назад думал другое), а вот не дать немцам никакой возможности контратаковать, бить их на всех направлениях, умело координировать усилия своих рот — это в сто раз сложнее, чем самому отбиваться. «Ладно, с высоты мы всё равно не уйдём, — твёрдо решил он. — Сигнал всё-таки будет. Только бы Коротков дошёл до первой роты…».

Первым открыл огонь по немцам дзот, в котором засел лейтенант Павлуцкий. Дзот был ближе к врагу, чем траншея, и сразу заставил немцев залечь. Вскоре, однако, им удалось приблизиться к нему вплотную, несмотря на потери. Привалову показалось даже, что дзот уже взят, но вслед за тем он понял, что борьба ещё не окончилась. Осаждённые встретили гитлеровцев гранатами и автоматным огнём в упор. Атака на время захлебнулась.

Привалов не знал, сколько бойцов осталось в дзоте, жив ли сам Павлуцкий, сможет ли он продержаться хотя бы полчаса до подхода подкрепления. Тревога за его судьбу поглотила все мысли комбата. Однако помочь пока было нечем. Момент для сигнала ещё не пришёл.

Слева, куда побежал Макаров и где траншея, извиваясь, уходила к деревне, завязалась рукопашная. Как видно, пулемёт Черепанова тоже не смог остановить врага. А может, его уже нет в живых. Позабыв об опасности, Привалов поднялся над бруствером и посмотрел туда, где не было ни наших, ни немецких разрывов, — бой шёл в земле. С минуты на минуту он мог перекинуться сюда, а Кубрачкова всё нет, он, наверно, ждёт сигнала. И Овсюка тоже…

Оглянувшись, комбат увидел, что оба связиста продолжают стрелять, и встретился с ними глазами. Радист улыбнулся. «Сейчас мы им всыплем», — сказал он своей улыбкой, и Привалов понял это. Осенённый новой решимостью, комбат весело крикнул:

— Вот теперь начнём мы. Приготовить гранаты!

В дымном небе, рассыпав веер искр, ярко вспыхнула красная ракета. Не успела она догореть, как Привалов выстрелил ещё раз…

Кажется, всё было, как прежде, — тот же пулемёт, те же глаза и руки, те же ребята рядом, — а немцы всё-таки прорвались. Впервые за много боёв Черепанов вынужден был оставить совершенно исправный пулемёт. Он отбивался сначала автоматом, потом гранатами. «Максим» стоял на дне траншеи в наскоро отрытой нише, и Черепанов, мучаясь сознанием своей вины, выжидал удобной минуты, чтобы вновь выкатить остывший пулемёт на площадку. В том, что эта минута скоро придёт, Кузьма Ефимович не сомневался. Тем более, что немцам не удалось сразу захватить всю траншею, а второй волны атакующих не было видно.

Павел Дягилев, второй номер, и сержант Быстров, не сговариваясь, всячески оберегали Черепанова, не давая ему выскакивать вперёд, и Кузьма Ефимович, вопреки обыкновению, не обижался на это. В душе он считал, что ещё успеет искупить допущенную им оплошность, а до тех пор рисковать без надобности не стоит. С ними был ещё один боец, ростом чуть пониже Быстрова, но такой же коренастый и подвижной, ловкий, как акробат. На нём не было ни маскхалата, ни каски, ничто не стесняло его, когда он передвигался по узкой траншее или полз на животе, чтобы бросить гранату в занятое немцами колено окопа. Звали бойца Антон Кретов.

Улучив секунду затишья, Черепанов выглянул на поверхность. Он рассчитывал увидеть, наконец, вторую цепь атакующих, ради которой стоило тащить пулемёт на площадку, но тут опять зашевелились «соседи», как называл он немцев, сидевших за ближайшим изломом траншеи, и Кузьме Ефимовичу снова пришлось взяться за автомат.

Быстров с Кретовым гранатами отогнали фрицев назад, а затем, не дав им опомниться, продвинулись вслед за ними ещё на одно колено.

Продвигаясь, Быстров радовался не тому, что отвоёван ещё десяток метров траншеи, а тому, что только теперь он стал отчётливо слышать русские голоса впереди, хотя и не знал, кто пробивается им навстречу. До сих пор он думал, что из всей роты дерутся лишь они четверо, что пробиваться по траншее неизвестно куда и неведомо к кому, пожалуй, бессмысленно, а надо только продержаться, пока подоспеет помощь. Теперь же, когда стало ясно, что вторая рота жива, что она продолжает драться, Быстров решил наступать. Вот только хватит ли им на первый рывок гранат?

— Сергей, смотри! Ракета! — не то радостно, не то встревоженно крикнул Кретов; не успел ещё Быстров поднять головы, как Кретов возбуждённо сказал: — Наша! Ей богу, наша! Это комбат сигналит!

— Ты не ори, сейчас разберёмся, — скрывая волнение, отозвался Быстров.

— Сдуру кто-нибудь выпалил, — недоверчиво пробурчал Черепанов. — Ну её к лешему. Ежели это немецкая ракета — жди пакости, зри в оба… Ого, ещё одна! Дело серьёзное. Ты что, Серёга?

— А, вот что! — блеснув повеселевшими глазами, ответил Быстров. — Атаковать надо! Это сигнал, не иначе. Это наша ракета. Антон, гранату! — неузнаваемо жёстким голосом приказал он, перехватывая автомат обеими руками и приседая, как перед прыжком.

Заметив, что Кретов с недоумением смотрит то на него, то на зажатую в ладони гранату, Быстров угрожающе повторил:

— Гранату, я сказал! Вперёд!

— Правильно, Сергей. Сейчас мы им дадим прикурить, только имей в виду: это последняя граната. Побереги приклад для фрицев.

Выпрямившись, Кретов с силой метнул рубчатую увесистую «феньку» в соседнее колено траншеи, но опередить Быстрова не смог. В два прыжка тот скрылся за изломом, ибо на этой стремительности он и строил весь свой план.

Не успели немцы и головы поднять после разрыва, а Быстров уже прошивал их автоматной струёй… Ещё одну гранату кинул Дягилев.

Так они пробежали метров тридцать — Быстров, за ним Кретов, Дягилев и последним Кузьма Ефимович. Впрочем, Черепанов скоро отстал, бегом вернулся к пулемёту, выкатил его из ниши и, позабыв об усталости, догнал остальных так поспешно, что никто даже и не заметил его отсутствия. Между тем в траншее немцев как будто больше, и не было, хотя стрельба впереди не прекращалась. Возможно, они укрылись в ходах сообщения и устроили на первом же перекрёстке засаду, а может, вылезли на поверхность, чтобы напасть сзади. На минуту Быстров остановился, раздумывая, что предпринять. Лишь Черепанов чутьём старого солдата угадал правду: немцы отступили. Но от кого? Не от них же четверых, в самом деле?

«А хотя бы и от нас… Что ни говори, а мы здорово-таки на них нажали», — не без гордости подумал Кузьма Ефимович. Он тут же наскоро проверил пулемёт. Дягилева, устремившегося было за Быстровым, вернул окриком:

— Пашка! Ты куда? Забыл, кто ты есть? Ленты давай. Сейчас нам только и действовать, понял? Не видишь, убегают фрицы.

Быстров с Кретовым осторожно двинулись дальше. Там, где траншея соединялась с ходом сообщения, они увидели ребят из второго взвода. Но радость этой встречи была непоправимо омрачена печальным известием: оказывается, пять минут назад был убит комсорг. Это он вёл людей навстречу Быстрову.

Субботин лежал тут же, на перекрёстке, сражённый пулей в висок. Рядом валялись два немца — один с простреленным горлом, а другой, посиневший, с вылезшими из орбит глазами, был задушен. Наклонившись, Быстров положил под голову мёртвого комсорга свою пилотку, достал из его карманов документы, постоял над ним молча и медленно отвернулся.

— За Ванюшку сто гадов убить мало! — глухо проговорил Кретов и, ни на кого не глядя, полез наверх…

Вторая рота продолжала наступление.

Решившись дать сигнал ещё до того, как была отбита контратака, Привалов вдруг ощутил, что то чувство неуверенности и недовольства собой, которое до сих пор давило и сковывало его, исчезло бесследно. Он понял, что обрести прежнее спокойствие помогла ему не одна лишь непосредственно надвинувшаяся опасность, но и великое сознание ответственности, неумолимо потребовавшее от него решительных действий. Уже одно то, что вторая рота, несмотря на потери, продолжала драться и не выпускала немцев из своих тисков, говорило о многом. Судя по всему, противник тратит если не последний, то главный резерв, тогда как у Привалова оставались нетронутыми остальные роты. Сейчас всё дело в быстроте: успеют Кубрачков и Овсюк ворваться на высоту, пока основные силы немцев связаны борьбой за траншею, — развязка наступит скоро.

Хотя теперь комбат и был уверен в успехе, всё-таки он с нетерпением посматривал в ту сторону, откуда должна была появиться первая рота. Миномётный огонь не стихал, напротив, он ещё более усилился после того, как немцы убедились, что их контратака сорвалась. Безусловно, Кубрачкову трудно. Настолько трудно, что он наверняка попросил бы сейчас помощи, если бы вместе с ним не находился парторг. Удивительная была у парторга способность одним своим видом внушать людям непоколебимую веру в успех даже в самой трудной обстановке. А главное, Кожевников умел найти и незаметно, не связывая чужой инициативы, подсказать командиру тот единственный выход из положения, который в итоге, как не раз убеждался Привалов, оказывался вместе с тем и единственно правильным. Вот почему там, где был Фёдор Фёдорович Кожевников, помощи обычно не требовалось. Привалов вспоминал его крупное, спокойно-добродушное лицо, его внимательные, с лукавой усмешкой глаза, скупые и точные жесты, всю его сильную, крепко сбитую фигуру и ясно представил Кожевникова в тот момент, когда тот неторопливо и деловито поднимается с земли, чтобы повести людей в атаку. «За мной, друзья. Ура!» — громко кричит он своим густым окающим басом, и тут же его лицо делается непривычно напряжённым и злым… Бойцы всегда старались в таких случаях обогнать парторга, прикрыть его своим телом, но успевали в этом лишь самые сильные. Мощное, раскатистое «ура», подхваченное всеми, враз поднимало людей, и Привалов, сам не однажды кидавшийся в атаку рядом с Кожевниковым, замечал, что в той цепи, где шёл парторг, отстающих не бывало…

— Товарищ капитан, вас «Вулкан» вызывает, — сказал радист несколько встревоженно, и Привалов тотчас понял причину этой тревоги: комбриг, очевидно, спрашивает, взята ли высота, а радист не знал, что ответить.

— Дай-ка я сам, — улыбнулся Привалов и надел наушники. — Постреляй пока за меня… «Вулкан», я «Амур». Как слышите меня?

— Слышу вас хорошо. Будете говорить с двадцатым. — Короткая пауза. Вдруг Привалов услышал частую стрельбу у себя за спиной. Стрельба быстро приближалась. «Неужели не успею переговорить?» — мелькнуло в голове, и Привалов ещё плотнее прижал наушники.

— Двадцатый у аппарата. Как там у вас дела?

Привалов узнал хриповатый голос комбрига. Повидимому, комбриг был чем-то недоволен, скорей всего, недоволен именно его батальоном, и поэтому Привалов ответил не сразу. Ему показалось, что говорить мешает треск в наушниках, но на самом деле его отвлекала всё нарастающая стрельба позади. Что там такое случилось? Неужели Кубрачков? Комбат невольно взглянул на часы и громко проговорил:

— Всё в порядке, товарищ двадцатый. Кубрачков подходит.

— Что? Откуда подходит? Ах, да, понимаю. Очень хорошо. Значит, задачу выполнишь?

— Да, товарищ двадцатый. Через полчаса квадрат будет наш полностью.

— Отлично. Смотрите, не задерживайтесь. У меня всё.

Привалов выпрямился. Взглянув на бруствер, хлопнул улыбающегося радиста по плечу, радостно воскликнул:

— Вот она — первая рота!

Первая рота ворвалась, наконец, на высоту и уже миновала траншею. Немцы бежали к деревне, выкашиваемые пулемётным ливнем…

А за деревней, на крутом западном скате, разъярённый Трубников в третий раз поднял роту Овсюка на штурм уцелевших дзотов. На этот раз немцы стреляли вяло, — как видно, самые упорные из них поняли, что сопротивление бесполезно. Бойцы стремительно поднимались по склону, позабыв об усталости. Трубников шагал без фуражки, ворот гимнастёрки был распахнут, тёмные глаза его горели исступлённо. Овсюк, идя сбоку, стрелял из автомата с одной правой руки — левая была перевязана.

Как только высота оказалась целиком занятой, всё в батальоне пришло в прежний порядок. Не успел Привалов уточнить с Кубрачковым последующую задачу, а ему уж доносили о подтягивании тылов, о готовности всех служб ко второму этапу боя. Возле него, неизвестно откуда, появились те люди, которые были нужны, — Володин с командиром противотанковой батареи Гурьяновым, парторг, ординарец, связные от рот, ожидавшие приказаний. Не было лишь комсорга Субботина, начальника связи, тяжело был ранен и эвакуирован в тыл замполит Манцуров. Рассказывали, что Манцуров, переведя медпункт к подножью высоты (выше подняться оказалось невозможно), тотчас отправился в первую роту и вместе с ней пошёл в атаку. Пуля пробила ему грудь, и, пока Кожевников перевязывал его, Манцуров говорил:

— Обидно, Фёдор Фёдорович. В самое горячее время приходится прощаться… Ты прав, с Приваловым можно воевать. Так и передай ему, а то сам я, видно, не сумею с ним проститься. Вернусь — тогда уж обо всём сразу договоримся… Ну, будь здоров…

Но особенно тяжело Фёдор Фёдорович переживал гибель Субботина. Комсорга он любил, как сына, винил себя за то, что не сумел уберечь его. «Да и как их, молодых, убережёшь? — думал он. — Не поставишь же каждого за своей спиной. Они все только боем и живут, вперёд себя и выскочить никому не дадут».

Фёдор Фёдорович, как правило, редко сидел на НП. Его тянуло к людям, туда, где непосредственно решался успех. В ротах он чувствовал себя спокойнее — забывал и о потерянной семье, и о своих личных невзгодах. Вот и сейчас, выспросив у комбата подробности о боев траншее и узнав обстановку, парторг спешно отправился догонять Кубрачкова. Трубников, повидимому, решил побыть в третьей роте, так как Овсюк, хотя и остался в строю, чувствовал себя неважно.

Привалов приказал Володину перебросить миномёты поближе к высоте. Противотанковая батарея уже снялась. Батальонные тылы также подтягивались за ушедшими вперёд ротами. Минуя высоту, машины по освободившейся дороге пылили прямо на запад. Взглянув на часы, Привалов изумился: было только одиннадцать утра. А он-то думал, что скоро уже вечер!

— Ну, что ж, пошли, товарищи. Теперь немцы не остановятся до самого шоссе, — сказал комбат окружающим, — если, конечно, они вообще сумеют до него добраться. Соседний батальон опередил их, как и предполагал комбриг. Ну, а мы прижмём немчуру сзади.

Они подошли к дзоту, который оборонял лейтенант Павлуцкий. Позади дзота, на бровке хода сообщения, один посреди изрытой минами поляны, сидел, опираясь о землю ладонями, пожилой боец. Вытянув правую, очевидно, раненую ногу, он смотрел туда, где шёл бой, и улыбался. Его худое, небритое лицо, с острыми скулами и глубоко запавшими глазами, было сурово и вместе с тем радостно, отражая, видимо, не только то, что он чувствовал в эту минуту, но и то, что он пережил полчаса назад. Привалов подошёл к бойцу вплотную, негромко спросил:

— Ранен?

Словно не расслышав вопроса, боец удовлетворённо произнёс:

— Ну, теперь всё… Можете кричать капут, сволочи. — И, обернувшись, пояснил: — Здо́рово мы им дали, товарищ капитан. Жалко, ребят наших нет. Посмотрели бы они сейчас, как фрицы удирают… Я-то ранен, товарищ, капитан. — меняя тон, неохотно продолжал он, — а вот ребята погибли. Все пятеро, что в дзоте были. И лейтенант тоже…

— Разве немцам удалось ворваться в дзот?

— Да они три раза врывались, а всё без толку, — оживляясь, заговорил раненый. — Мы их вышибали гранатами, а потом гранаты вышли. И патроны тоже. У лейтенанта одна противотанковая осталась он и говорит нам: «Пусть врываются, я их взорву». И взорвал только не сразу, а когда нас двое всего осталось. Зубами дрались, право слово… А потом он взорвал. Там фрицев штук восемь лежит, можете посмотреть. Лейтенант погиб, а меня печка спасла. Дзот-то, видать, давнишним, там печка была из кирпича сложена. Разнесло и ее, а я жив остался. Ногу, правда, повредило да это не в счет, в госпитале выправят. Лейтенанта жалко…

— Да, жаль, — сказал Привалов. — Как твоя фамилия?

— Я новенький, из пополнения. Бондин моя фамилия, товарищ капитан. Из первого взвода второй роты.

— Вот что… — Привалов хотел сказать, что Бондин и его товарищи — настоящие герои, что батальон будет всегда гордиться ими, но запнулся, подумав, что это и без слов каждому ясно. Да и сам Бондин едва ли ожидал услышать что-либо подобное — он испытывал некоторую неловкость оттого, что остался жив, когда товарищи его погибли в смертном бою все до единого. Солдату очень хотелось поподробнее рассказать о том, как они дрались, но он боялся, что ему не поверят или просто сочтут хвастуном, и потому помолчал, насторожённо следя за умолкшим на полуслове комбатом. А Привалов, так и не найдя нужных и простых слов о мужестве, в душе боявшийся, что они могут показаться окружающим слишком красивыми и поэтому фальшивыми, скрывая смущение, докончил:

— Ты перевязан, Бондин? Идти помаленьку можешь? Коротков, проводи его в санчасть, проследи, чтобы о нём позаботились и отправили с первой же машиной в госпиталь. Спасибо, товарищ Бондин, за всё, что вы сделали для батальона. Из госпиталя напиши нам. Поправишься — возвращайся сюда. Будем ждать.

— Обязательно вернусь, товарищ капитан, — обрадованно улыбнувшись, сказал Бондин. — Я хоть и недавно в вашем батальоне, а привык за эти дни, будто год с вами воюю. В госпитале не залежусь, будьте спокойны.

— Ну, нет, давай договоримся: лечиться ты будешь не спеша, добротно. Чтоб на всю жизнь следов от немецкой пули не осталось, — проговорил комбат и крепко пожал горячую руку солдата.

Две недели подряд бригада непрерывно наступала. Было пройдено и взято немало деревень, но с каждым днём брать их становилось всё труднее. Фронт ещё весь был в движении, однако все чувствовали, что скоро наступит передышка.

На юге, после блестящего разгрома 6-й немецкой армии под Сталинградом и взятия Ростова и Ворошиловграда, фронты насторожённо молчали. Привалов, да и не только он, понимал, что именно там должна произойти в недалёком будущем новая грандиозная битва.

А здесь им не пришлось освободить ни одного, даже самого маленького города. Часто бои шли за отдельные окопы, за перекрёстки дорог, за лишнюю сотню метров, улучшавшую наши позиции. Всё это в сводках именовалось не иначе, как «боями местного значения». Белорусские просторы, о которых ещё весной мечтал Привалов, попрежнему были далеко.

Бригаду то и дело перебрасывали с одного направления на другое. Переходы делали по ночам, по непроезжим дорогам, а то и вовсе без дорог. Ночь шли иногда под проливным дождём, а утром, едва светало, ввязывались в бой. Всё это представлялось для некоторых слишком скучным и лишённым какой бы то ни было романтики. Так, по крайней мере, думал Трубников. Не о таких боях и походах мечтал он в первый день наступления. Если тогда начштаба рвался вперёд, не помышляя об опасности, то теперь им овладело глубокое равнодушие ко всему. Не стоит, говорил он себе, тратить порох на мелочи. Вот когда бригада вырвется на оперативный простор, тогда Трубников покажет, на что он способен. А бои «местного значения», эти фронтовые будни с их утомительным однообразием и бесконечным топаньем по грязи — не для него. Рано или поздно вновь выглянет солнце, снова запылят от густых колонн большие дороги большого наступления…

Трубникова удивляла неиссякаемая энергия людей, с которой они изо дня в день дрались за ничтожные клочки территории. Он, конечно, знал, что они тоже мечтают о будущем большом наступлении, однако не хотел понять того, что это будущее оправдывало в их глазах все теперешние жертвы и лишения.

Привалов был также несколько разочарован, но тщательно скрывал это ото всех и тем более от Трубникова. Он попрежнему был внешне спокоен, деятелен и, казалось, вполне доволен тем, что ему приходилось делать. Привалов и в самом деле отдавал все свои силы и внимание даже коротеньким стычкам с врагом, хотя и считал себя способным на большее. «Раз мне приказано взять вот этот маленький бугорок, — рассуждал комбат, — значит, он нужен командованию, и я возьму его…»

Однажды, сразу после очередного марша, Трубников хмуро заявил Привалову:

— Знаешь, мне всё это начинает надоедать.

— Что? Война? — усмехнулся тот, устраиваясь с котелком супа на мокрой траве и жестом приглашая Трубникова откушать с ним.

— Надоели вот эти бесконечные переходы, дождь, счёт отвоёванной земли на метры, — досадливо произнёс начштаба, беря ложку. — По сути дела, мы топчемся на месте. А ведь как хорошо началось! Помнишь высоту 178,1? Вот был день! Я уж думал — это и есть решающее наступление.

— Всякое наступление должно быть решающим, то есть оно должно привести к намеченной цели, — заметил Привалов. — Ну, а что ты предлагаешь?

— Остановиться, собраться с силами и ударить по-настоящему.

— Но прежде надо отвоевать выгодные рубежи. Мы сейчас это и делаем.

— По-твоему, Юхновка — тоже выгодный рубеж? — иронически сказал Трубников, ёжась от сырости. — Для чего может понадобиться эта деревня в данный момент? Другое дело, если бы она господствовала над окружающей местностью.

— Да, непримечательная деревня и стоит на голом месте, а взять её надо. Таков приказ комбрига… Да сбрось ты мокрую плащпалатку, сразу теплее будет. Дождь, кажется, перестал. — Привалов посмотрел на небо, с радостью заметил, что облака понемногу рассеиваются, веселее продолжал: — Будет и от Юхновки польза, Саша. Обязательно будет. На войне, брат, зря ничего не делается. Нам с тобой пока неизвестно, а через месяц, возможно, наша Юхновка станет плацдармом исторического наступления. Гордиться будешь!

— То, что мы сейчас делаем, должны делать пехотные части, — не меняя тона, сказал Трубников. — Ведь мы не используем в этих условиях своего главного преимущества — подвижности.

— Зато полностью используем свою огневую мощь. Да и подвижность у нас неплохая, комбриг нами доволен, — не без удовлетворения сообщил комбат.

— Не знаю, может, нами он и доволен, но едва ли полковник вообще доволен доставшейся бригаде ролью, — упрямо возразил Трубников. Бросив ложку, он раздражённо буркнул: — Чорт возьми, когда начпрод научится выполнять свои обязанности? Суп опять холодный.

— Вот насчёт супа ты правильно сказал, — согласился Привалов. — Плохо мы следим, как бойцов кормят. И не только за этим. Баню вот уже третью неделю не удосужились устроить, а ведь времени было достаточно. Да что баня! Горячего чаю, и того нет уже второй день… — Внезапно перейдя на официальный тон, Привалов жёстко продолжал: — Вчера ты о настроении мне говорил. Дескать, настроение у людей падает. Не туда смотришь, товарищ начальник штаба. Настроение у людей хорошее, но мы, повидимому, хотим, чтобы оно испортилось. Война — это прежде всего труд, самый опасный и тяжёлый труд. И труда здесь в десять раз больше, чем подвигов. Если ты думаешь, что в бою нужен лишь острый штык и храброе сердце, то глубоко ошибаешься. К подвигу солдат надо готовить и самому готовиться. Готовиться заранее, не упуская ни одной мелочи. Я знаю, ты «мелочей» не признаёшь, а на деле мы без них и шагу не можем ступить. Поэтому, как командир, будь добр повседневно заботиться о быте людей и от других этого требуй. Помпохоз с Кожевниковым всего не охватят, а ты за последнее время вовсе перестал о батальоне думать…

— О чём же я думаю, по-твоему? — вспыхнул Трубников.

— О себе, вероятно, — коротко ответил Привалов. — Ему, видите ли, надоело! А другим, думаешь, не надоело? Но ведь фашисты ещё на нашей земле.

— А я что предлагаю?! — возмущенно воскликнул Трубников. — Я и предлагаю их бить, но не булавочными уколами, а так, чтобы клочья летели!

— Летели от них клочья, Саша, и ещё полетят, — улыбнулся Привалов, всегда смягчавшийся, как только Трубников начинал выходить из себя. — Вспомни Москву, Сталинград, Кавказ. А мы разве плохо били немчуру зимой? И теперь неплохо бьём, а придёт срок — и добивать будем. В такой войне всё с расчётом делается, и булавочные уколы тоже иногда необходимы. Так что ты зря размагнитился. Бои, которые мы сейчас ведём, очень тяжелы, хотя бы потому, что в большом наступлении крылья удачи сами несут бойца вперёд, а здесь каждый метр приходится брать с боем. Ведь даже самый короткий бой — это всё-таки бой, и он требует напряжения всех физических и духовных сил, а не одной лишь веры в счастливую звезду. По сути, что такое Юхновка? Это небольшая ступень по дороге победы. Попробуй, возьми её без единой жертвы — и ты совершишь тот самый подвиг, о котором мечтаешь.

— Ерунда! Её даже в сводке не упомянут, — усмехнулся Трубников.

— Ах, вот что! — нахмурился Привалов. — Значит, тебе хочется в газеты попасть? Ну, если ты только об этом мечтаешь, то ничего из тебя не выйдет хорошего. Подвиг ради подвига, а батальон сам по себе? Какой же ты командир после этого?

— Что же, по-твоему, я мало сделал для батальона?

— Мог бы сделать больше, — резко ответил Привалов. — Ты становишься не лучше Старцева. Только тот считал, что батальон создан, чтобы удовлетворять его честолюбие, а ты хочешь добиться славы помимо батальона. То и другое глупо, Саша. Все мы одинаково стремимся к победе, и ради неё надо забыть о себе. Один ты всё равно ничего не добьёшься. А общими силами мы добьёмся всего — и славы, и скорой победы. Ты подумай ещё раз над этим, дружески советую. И не забудь о том, что я сказал насчёт бани, чаю и прочих «мелочей», как ты выражаешься.

Трубников молча поднялся, отряхнул плащпалатку от дождевых капель и пошёл к кухням, стоявшим неподалёку в ложбине. Там раздавали завтрак.

Привалов проводил его долгим взглядом, коротко улыбнулся и развернул на коленях карту…

Друзьями Привалов и Трубников стали не сразу. Они по-разному воспринимали войну, по-разному и она меняла их, но у обоих кое-что было и общим — вера в себя, искренность в словах и поступках. Их свёл не только единый служебный долг, почти одинаковый возраст и ночёвки бок о бок, а и некое любопытство друг к другу.

После первого же боя, в котором им пришлось пролежать три часа в снегу под минами, а потом идти в атаку, лёд отчуждения был сломан окончательно. Оба как-то враз почувствовали необходимость и неизбежность дружбы. Постоянные стычки со Старцевым сблизили их ещё больше.

Не высказываясь открыто, Привалов полюбил Трубникова и, поняв его увлекающуюся натуру, использовал любой повод, чтобы «образумить», как он говорил, своего приятеля. Внешне эти разговоры никак не отражались на Трубникове, да и в душе он также был во многом не согласен с Приваловым.

Трубников непоколебимо верил, что его час придёт. Он искренне был убеждён, что всё, что он делает изо дня в день, отнюдь не является подвигом, о котором мечтал с первого дня войны. Это был неугомонный, нетерпеливый и впечатлительный человек. Когда-то, ещё в сорок первом году, Трубников был разведчиком. Он совершал опаснейшие вылазки, не раз ходил к немцам в тыл, нередко приводил «языков», но при этом не умел беречь ни себя, ни своих людей, и его скоро перевели в линейную роту. Со своим взводом Трубников всегда шёл напролом, а после боя частенько забывал позаботиться о подчинённых. Постепенно горячности в нём поубавилось, но, даже став начальником штаба, он остался верен себе: как только возникал бой — шёл на передний край.

Удивительно было то, что, несмотря на кажущуюся легкомысленность, никто вернее Трубникова не угадывал, где противник слабее всего и когда нужно напрячь все силы для решительного удара по врагу. Недаром даже Старцев завидовал воинскому счастью Трубникова.

Как-то в минуту откровенности Трубников признался, что Привалов довольно удачно руководит батальоном, хотя в таких боях, какие ведёт он, особого таланта, дескать, не требуется.

— Но я не завидую, — тут же добавил Трубников. — Каждому предназначено совершить то, на что он способен.

Со стороны их отношения выглядели несколько странными: часто и резко споря, они всякий раз скоро мирились. Спор — это был их способ обмениваться мыслями и проверить себя. Тем не менее Трубников за последнее время, особенно после отставки Старцева, спорил уже не столь азартно и настойчиво, как прежде, и удивлялся в душе, что наедине стал больше задумываться над словами Привалова.

Фёдор Фёдорович Кожевников также иногда участвовал в этих спорах, причём всецело был на стороне Привалова. Под конец, улыбаясь, говорил: «Хоть ты и не прав, Саша, а спорить с тобой приятно. Жаль только, что логики в твоей философии и поступках мало. Пора уж тебе понять, что на войне любой поступок может быть оправдан лишь его необходимостью для общего дела».

Кожевников, оставаясь парторгом, временно исполнял также обязанности заместителя комбата по политчасти.

О Манцурове вспоминали многие, особенно Привалов, всегда ценивший его уменье разговаривать с людьми и заботиться о них.

Однажды после тяжёлого перехода батальон остановился на отдых в лесу. Место было сухое, стоянка предполагалась короткая, и Привалов, обходя роты, был несколько удивлён тем, что бойцы делают для себя удобные шалаши из еловых веток.

На его вопрос старый солдат Кузьма Ефимович Черепанов охотно ответил:

— Дождик скоро будет, товарищ капитан, зачем же зря мокнуть? Капитан Манцуров, бывало, не только посоветует нам жильё оборудовать, а ещё и покажет, как лучше сделать. У кого, говорит, уютнее землянка окажется, к тому и побеседовать в первую очередь зайду… Ну, мы и старались, потому что каждому хочется с партийным человеком по душам поговорить. Заботливый был капитан, душевный. С любым вопросом к нему обращайся — на всё даст ответ… Оно, может, и небольшой дождик будет, а всё-таки под крышей лучше. Силы-то беречь для дела надо, я так думаю.

— Да, да, отдыхайте, скоро опять в поход, — сказал Привалов и долго ещё смотрел, как бойцы быстро и ловко устраивали для себя нехитрое «жильё».

О Субботине и Павлуцком вспоминали всякий раз, когда приходилось трудно в бою, или когда на отдыхе заходил разговор о героизме и батальонных традициях. С нескрываемым восхищением отзывался о Павлуцком Трубников. Он искренне жалел, что в тот критический момент не оказался вместе с лейтенантом и не смог ничем ему помочь. Впрочем, жалел об этом не только Трубников, а все, кому довелось участвовать в том памятном бою за высоту 178,1.

Юхновку батальон взял вчера вечером. Деревня была основательно разбита. Серый удушливый дым от догоравших на окраине изб стлался по земле грязно-траурным полотнищем. Многие избы стояли с распахнутыми окнами, пугая тишиной и запустеньем. Сараи покосились, у некоторых были сорваны крыши, ветер разметал по дворам клочки сена и прошлогодней соломы.

На рассвете первыми появились в деревне трое стариков. Привалов, возвращавшийся из второй роты вместе с офицером связи Бугровым, увидел, как старики не спеша шли от избы к избе, заглядывали через окна внутрь, стучали по стенам топорами, пробуя их крепость.

Один из них, низенький, худой, с белой бородкой клинышком, одетый в солдатский ватник, заметив офицеров, перешёл улицу и ещё издали скороговоркой произнёс:

— Ну, вот и встретились! А ведь мы вас раньше поджидали, ещё на той неделе. Слышим, гремит за лесом, значит, думаем, наши близко. Здравствуйте, товарищи дорогие.

— Здравствуй, отец, — сказал Привалов. — А где же остальной народ?

— А в лесу, — махнул рукой старик, засовывая топор за пояс. — Там у нас и скот, и кое-какое имущество, и даже кухня немецкая имеется. Как учуяли, что немцы удирать собрались, так и перебрались в лес. А теперь, выходит, возвращаться пора.

— Не рановато, думаешь? Немцы вон за бугром, — улыбнулся Привалов.

Старик, выставив бородку, с мгновенье смотрел на Привалова, словно раздумывая, — шутят с ним или говорят серьёзно, затем, прищурившись, опасливо спросил:

— Неужели опять в деревню их пустите?

— Не пустим, отец, — серьёзно сказал Привалов. — Только вы бы подождали ещё денёк-два, пока немца подальше отгоним. Деревню, наверно, обстреливать будут.

— А нам не привыкать, — бодро ответил старик. — При немцах жили — мучились, ну, и в лесу тоже невесело. Осточертела эта нищенская жизнь, охота опять в своём доме хозяином стать. У меня-то дом немцы спалили, ну, да колхоз поможет, в месяц выстроюсь.

— Поэтому вы и с топорами ходите? — поинтересовался Бугров.

— А мы вроде разведки, — охотно пояснил старик. — Выясним, у кого что порушено, где какой ремонт нужен, и обратно. Собрание рассудит, за что первым делом браться. — Он подошёл к офицерам вплотную, горестно развёл руками. — Ну, скажи, заново всё придётся начинать. Ни тягла, ни инвентаря, ни одной машины не осталось. Всё проклятый немец разорил. И людей половины нету. Кого немцы сгубили, кто в армию ушёл, а кто в партизаны.

— Да, тяжело вам придётся на первых порах, — сказал Привалов.

— Ничего! Это при немцах было тяжело, а теперь мы скоро поднимемся, — уверенно проговорил старик. — До войны наш колхоз крепкий был, так нынче мы постараемся, чтоб ещё крепче стал. Соскучился народ по настоящей работе. Только и мыслей было — поскорей бы наши пришли.

Он вдруг спохватился, сунул обратно вынутый из кармана кисет и взялся за топор; его лицо, в глубоких морщинах, приняло озабоченное, деловое выражение.

— Разговорился с вами, а дело стоит. Да и вас задержал, простите великодушно. — И, отойдя, ещё раз спросил: — Так, значит, не пустите больше немца, а?

— Нет, нет, отец. Шагу вперёд сделать немцу не дадим. А назад, хочет он или не хочет, непременно погоним.

— Ну и хорошо. — успокоенно проговорил старик, тряхнув бородкой. — Народ вам за это великое спасибо скажет, сынки.

Привалов переглянулся с Бугровым и молча зашагал дальше, о чём-то глубоко задумавшись. Он вспомнил, как брали деревню, и чувство удовлетворения, охватившее его при этом воспоминании, заставило позабыть об усталости.

…По-настоящему бой за Юхновку разгорелся лишь к вечеру. Подразделения, наступавшие слева, штурмовали высоты, а батальон Привалова продвигался вперёд — ему надо было овладеть насыпью железной дороги, чтобы ещё до темноты вплотную подойти к Юхновке. Однако насыпь встретила бойцов таким сосредоточенным огнём, что сразу же пришлось залечь, а кое-где и попятиться.

Привалов, лёжа в мокрой траве, слышал позади себя взволнованный голос ефрейтора Короткова, просившего прижаться к земле и не высовываться, видел, как немцы по-одному начали перебегать на эту сторону насыпи, — и всё ещё не мог решиться броситься вперёд. «Неужели боюсь?» — стиснув зубы, подумал он и тотчас же вскочил на ноги.

Он бежал изо всех сил, стараясь лишь не завязнуть в болотной жиже и не упасть раньше, чем поднимутся бойцы.

— Вперёд, ребята, не отставай! — услышал комбат рядом хриплый голос Короткова и прибавил шагу.

— Ура! — звонко и отрывисто закричал Привалов, но не хотел оборачиваться, пока этот крик не был подхвачен всеми. «Только бы не упасть!» — была одна мысль, и эта мысль мешала Привалову думать об опасности. И у каждого в те неповторимые секунды билась в мозгу эта же мысль, ибо каждый чувствовал: если он отстанет, то догнать остальных уже нехватит сил, а добежать нужно было во что бы то ни стало.

Насыпь очистили после короткой схватки, но деревню пришлось брать уже в темноте. Пройдя Юхновку, батальон закрепился по обе стороны большака, в двух километрах за околицей.

Трубников отыскал комбата в кювете, ещё не просохшем от недавних дождей. Тут же сидели и командиры рот. Привалов попросил Трубникова присесть и нетерпеливо спросил:

— Ну? Что нового?

— Только что получен приказ: закрепиться, быть готовыми к отражению контратак.

— Как? Значит, больше не наступаем? — спросил Макаров и, поперхнувшись табачным дымом, закашлялся.

— По-видимому, да, — ответил Трубников. — Обстановка изменилась, товарищи. Оказывается, мы вырвались далеко вперёд, наши соседи отстали.

— Перед высотами? — быстро спросил Привалов. — Что ж, всё ясно. Будем закрепляться. Железную дорогу нам отдавать никак нельзя. К утру мы должны быть в земле. Имейте в виду, товарищи офицеры, окопы рыть полного профиля.

— Да уж это само собой, — кивнул Макаров. — Земля, однако, тут на бугре твёрдая.

— Зато уж вроемся — никакой снаряд не возьмёт, — улыбнулся Кожевников, приседая на корточки рядом с офицерами. — Это разве земля? Вот под Москвой в сорок первом рыли — куда была твёрже. Сам знаешь, потоптался немец на той земле и вспять пошёл. Так и здесь будет.

— Сам бы он не пошёл, если бы в шею ему не натолкали, — рассмеялся Макаров.

— Вот, вот, я же про это и говорю. Между прочим, я был в твоей роте, бойцы уже окапываются. Даже ужина не стали дожидаться. Спрашиваю у одного: надолго ли, мол, тут устраиваешься. Смеётся. Если бы надолго, говорит, не стоило и деревню брать. Задерживаться нам время не позволяет… Вижу, человек торопится, пришлось и мне за лопату взяться. Я ведь когда-то землекопом работал, было такое дело. Не отвык.

— Я хоть и не работал до войны, а здесь лопатой научился орудовать не хуже любого землекопа, — заметил Макаров.

— На войне, брат, всему научишься, — усмехнулся Фёдор Фёдорович. — Закалка на всю жизнь останется… Значит атаковать немцы собираются — так, что ли, Трубников? Ну-ну. Поглядим, что у них выйдет.

Уже перед рассветом в батальон явился из штаба бригады офицер связи. Вместе с Приваловым он прошёл по окопам, дал несколько указаний, и вот сейчас они возвращались в Юхновку, молчаливо сосредоточенные и уставшие…

Встреча и разговор с местными жителями немного оживили их. Бугров оглянулся вслед старику, затем негромко сказал:

— Задача, я думаю, вам ясна, капитан: удержаться во что бы то ни стало. — Он пожал сутулыми плечами и поморщился. — Положение явно обострилось, очевидно, остановка сейчас неизбежна. Ваш батальон впереди всех, скорей всего немцы обрушатся именно на вас. Учтите, близких соседей у вас нет, фланги…

— Ясно. За фланги я не боюсь, они обеспечены всем необходимым. К тому же, я убеждён, что немцы пойдут по большаку, в низину они не полезут. — Привалов остановился возле небольшой покосившейся избы, кивнул: — Вот мой штаб. Трубников, как видно, решил больше землянок не рыть.

— Ну, я пойду, — сказал Бугров. — Мне кажется, зацепились вы крепко, назад не тронетесь.

— Слыхал, что старик говорил? — улыбнулся комбат. — Не тронемся.

— Желаю удачи. До свиданья.

— До свиданья. А может зайдёшь ко мне? Чудесно бы позавтракали. Нет? Ну, как хочешь… Да, чуть не забыл: как Старцев поживает?

— Он теперь ротой командует, слышали, наверно? С виду такой же нелюдим, но взводные на него не обижаются. Я вчера у него был. Похудел, седой почти стал, однако доволен. Я, говорит, больше всего боялся, что комбриг меня в резерв отправит. Видать, много он за эти дни передумал, оттого и седых волос прибавилось… Под Ильинской его рота в качестве десанта с танками действовала. Замечательно, знаете, действовала, взаимодействие было налажено образцово. В общем, Старцев оправдывает себя.

— И оправдает, вот увидишь, — уверенно подтвердил Привалов. — Спесь с него комбриг сбил, а с горячкой он и сам постепенно справится. Старцеву сейчас главное — поменьше о себе думать, остальное приложится…

Кивнув, Бугров молча пожал комбату руку.

Минуя поломанные ступеньки, Привалов вскочил на крыльцо и открыл обитую войлоком дверь.

Трубников, обхватив ладонями голову, склонился над столом и при входе комбата даже не шевельнулся. Лежавшая перед ним карта была свёрнута. О чём он думал?

Улыбаясь, Привалов с минуту постоял у порога, затем прошёл к столу, устало опустился на лавку, расстегнул ремень. Только тогда Трубников заметил его и поспешно спросил:

— Ну как?

— Был с офицером связи у Макарова, его рота вот здесь, справа от большака. — Привалов расправил карту и показал на ней окопы второй роты. — Говорят, немцы подкинули на наш участок свежий полк. Читал разведсводку?

— Читал, — ответил Трубников. — Приятного мало. Неужели стоять придётся долго?

— Не думаю… Так вот, насчёт контратаки. По-моему, прорываться они будут по большаку. Немцы же любят дороги и любят таран. Что ж, пусть попробуют.

— Конечно, пусть попробуют, — повеселев, сказал Трубников. — Всё равно отступать мы уже разучились. Выстоим, пополнимся людьми и, опять вперёд. На юге, кажется, тоже скоро начнётся, чувствует моё сердце. Немцам хочется отомстить за Сталинград.

— Под Харьковом они уже пробовали, ничего не вышло.

— Знаешь, Николай, что меня поражает? — возбуждённо заговорил Трубников. — Я отступал в сорок первом, видел и панику, и беженцев, на собственной шкуре испытал превосходство немцев в самолётах и танках. И я думал: успеем ли мы подготовить новые армии, снабдить их до отказа техникой? Ведь мы, на мой взгляд, удержались тогда в основном благодаря героизму наших людей. А теперь? Героизм остался тот же, а сколько прибавилось техники! Что ни месяц, её становится всё больше. Выходит, немцы наступали два лета, захватили огромную территорию — и стали слабее. Мы оборонялись, изматывали врага — и стали сильнее. Тебя это не удивляет?

— Это удивляет кое-кого за границей, а меня — нисколько. Так и должно быть. Товарищ Сталин ещё тогда, в начале войны, сказал, что наши силы неисчислимы. Забыл?

— Не забыл, а всё-таки как-то не верилось, — признался Трубников. — Я знал, что всё равно немцам нас не победить, но я рассчитывал именно на героизм народа, а не на технику.

— Ну, а товарищ Сталин рассчитывал и на то, и на другое. И, как видишь, не ошибся, — улыбнулся Привалов. — Голыми руками, брат, многого не сделаешь. Герои-одиночки судьбу войны не решат. А вот массовый, повседневный, иногда незаметный героизм всего народа как в тылу, так и здесь действительно делал и делает чудеса. Ну, мы опять повторяем с тобой общеизвестные истины. Хотя, впрочем, кое-кому напомнить о них не мешает… А где же обещанный завтрак?

— Я послал на кухню Короткова, сейчас принесёт. — Трубников не спеша начал свёртывать карту. — Я заказал жареную картошку, не возражаешь?

— Что ты! Я уж забыл, когда её ел. Пусть несёт да побольше.

Через минуту вошёл Коротков с котелками и тарелками.

После завтрака Трубников спросил:

— Ляжешь спать, Николай?

— Нет, не хочу, — ответил Привалов, снимая сапоги. — Когда шёл сюда, чуть не спал на ходу, а теперь чувствую, что не усну. А ты ложись, не теряй времени. День предстоит тяжёлый. Понадобишься — разбужу.

Трубников лёг на лавку, подложив под голову оставшуюся от хозяев подушку. А Привалов, разминая натруженные ноги, босой ходил по холодному крашеному полу и внимательно прислушивался к далёким разрывам. Мысленно он снова и снова проверял себя — всё ли сделано. Неужели его расчёт окажется ошибочным? Нет, не может быть… Нельзя же в самом деле располагать на то, что немцы пойдут слева — там рядом болото, танки неминуемо завязнут. Они вынуждены будут пойти справа, а здесь их есть кому встретить. А вдруг немцы начнут без артподготовки? Нет, спать безусловно не придётся, в любую минуту может быть звонок от Макарова. Хорошо бы сейчас. Чем скорей это начнётся, тем лучше, — ожидание изматывает.

Привалов искоса посмотрел на Трубникова. Тот ещё не спал и, кажется, спать не собирался. По его лицу и по неподвижному взгляду, устремлённому в потолок, трудно было понять, о чём он думает. Может быть о предстоящем бое, а может совсем о другом: о родном Минске, о семье.

«Семья… Мне хорошо, у меня и родители живы-здоровы, и друзья меня не забывают, а каково ему? Может, и матери уже нет в живых. За всю войну — ни одной весточки. — Привалов медленно дошёл до порога, круто повернулся. — Друзья… Да, Зоя не напишет неправды. Ах, Ольга, Ольга!.. Впрочем, какое мне дело до неё? Я же дал слово не вспоминать больше о ней». Он досадливо поморщился. С некоторых пор Привалов не переставал злиться на себя за то, что не может вспоминать об Ольге спокойно, так, словно у него никогда не было с ней близких отношений.

«К Макарову, что ли, пойти?» — сказал он себе, чтобы начать думать о другом, более важном и нужном, но, взявшись за сапоги, тут же бросил их, подошёл к Трубникову и почему-то тихо спросил:

— Ты чего, Саша? О доме загрустил, а?

Казалось, Трубников ждал этого вопроса. Повернувшись к Привалову, он заговорил горячо и проникновенно:

— Да, я давно хотел рассказать тебе. О доме, о матери я вспоминаю каждый день, но не только об этом. Меня волнуют и другие воспоминания. Без них я почувствовал бы себя страшно одиноким… Чаще всего мне вспоминается один летний солнечный день, веранда в цветах. Кругом тишина — и вдруг её голос. Я слышу его и теперь, стоит лишь закрыть глаза. Нет, это удивительно! Ты поверил бы мне, если бы хоть раз увидел эту девушку. Это такое чувство… Я не знаю, как объяснить… На всю жизнь! Я любил её — и больше всего боялся, чтобы она или кто другой не узнали об этом, Мы были хорошими друзьями, и, я не хотел отпугнуть её от себя преждевременным признанием. Я был счастлив уже тем, что слышу её, говорю с ней, сижу в классе за одной партой. А сейчас я счастлив воспоминаниями об этом. Грустно только оттого, что она, возможно, так никогда и не узнает о моём чувстве.

— Почему же не узнает? Помирать, что ли, собрался, — улыбнулся Привалов, присаживаясь на лавку.

Трубников покачал головой.

— Не в этом дело. Вот уже два года я ничего не слышал о ней. Где она? Может быть, погибла при отступлении, может, осталась в оккупации, а может, вот так же где-нибудь воюет, как мы с тобой. Война раскидала всех друзей юности. Где и когда будут встречи? И будут ли они?

— Будут, — сказал Привалов, хотя именно сейчас был меньше всего уверен в этом, и, подумав, добавил: — Только будут и новые встречи, Саша.

— Конечно, — подтвердил Трубников. — Сколько новых друзей появилось у каждого за войну. И у неё, наверно, есть новые друзья… Да, мы здорово изменились за эти годы. Я сужу по другим, по себе судить трудно. Знаешь, она мечтала об институте, о большой жизни, — как и все мы. А пришлось воевать…

Привалов больше не улыбался. Слушая Трубникова, он испытывал странное чувство, похожее на зависть к товарищу, к его искреннему волнению, к воспоминаниям, которых у него, Привалова, уже не могло быть.

Он опять против воли подумал об Ольге, и глухое раздражение, до сих пор сдерживаемое, прорвалось наружу.

— Грёзы юности, Саша. Пора бы уж тебе проще смотреть на жизнь, — заговорил Привалов, избегая смотреть Трубникову в глаза. — Я вот тоже был счастлив воспоминаниями, а сейчас они только мешают мне. Разочарование в юношеских идеалах, оказывается, тем тяжелее, чем дольше мы в них верим. Лучше, пожалуй, любить рассудком, чем одним сердцем, — по крайней мере, тогда меньше шансов ошибиться.

— Если бы любили только головой, а не сердцем, любви не было бы, — убеждённо сказал Трубников. — Я чувствую, сердце не может меня обмануть. Для меня теперь эта девушка всё — прошлое, настоящее и будущее. И если бы её не было…

— То пришлось бы её выдумать? — усмехнулся Привалов.

— Ладно, прекратим этот разговор, — холодно произнёс Трубников, снова ложась на спину. — Жалею, что я его начал, мне почему-то казалось, что ты меня поймёшь.

— Обиделся? — Привалов неловко взял Трубникова за руку. — Саша, друг ты мой, я же понимаю. Всё понимаю, чудак ты этакий, и завидую твоему счастью, — тебе и воевать так-то легче. А меня вот любимая девушка бросила, я и раскис. Я для неё, видишь ли, оказался человеком заурядным, да и неизвестно ещё, останусь я жив или нет. А годы, как говорится, идут… — Привалов махнул рукой и отвернулся.

Трубников мгновенно поднялся на локте.

— Я не знал об этом, Николай, извини, — с ноткой удивления сказал он. — Почему ты молчал до сих пор?

Привалов торопливо натягивал сапоги.

— Я хочу забыть о ней, Саша, потому и молчал. — Желая прекратить неприятный разговор, он добавил: — Пойду к Макарову, не нравится мне эта тишина. А ты ложись и спи. Потом некогда будет.

— Не хочу. Я не очень устал.

— Брось, по себе знаю. А впрочем, есть и для тебя дело. Машины у нас все в деревню стянуты?

— Помпотех все сюда подогнал. Думал, что мы вперёд пойдём, а теперь, пожалуй, опасно их здесь оставлять.

— Вот именно. Надо увести весь транспорт за насыпь, и поскорее. Займись этим, Саша. Деревню немцы насквозь просматривают. Обстрел будет точный.

— Хорошо. Сейчас вызову помпотеха, а потом — к вам, мне тут делать нечего.

Привалов не успел ответить.

Близкий разрыв потряс стены избы, лопнула в оконных рамах бумага. С потолка посыпались опилки. Коротков, дремавший возле дверей, вскочил, поправил на голове пилотку, выглянул наружу.

— По деревне бьёт, — сказал он.

Застегнув ремень, Привалов выбежал на улицу. Дорога, с засохшей после дождя глубокой колеёй, за околицей круто взбегала на бугор, исчезая за ним. На бугре, слева и справа, взмётывались фонтаны взрывов. Над головой со скрежетом пролетали тяжёлые снаряды. Пригибаясь, Привалов обернулся и заметил, как чёрные столбы выброшенной земли осыпались где-то за огородами.

«Неужели Трубников не успеет вывести машины? — с тревогой подумал комбат. — Нет, должны успеть. Пока что немцы бьют наугад».

В отсечном окопе, ближнем к дороге, Привалов увидел бойцов.

— Все живы? Ну и прекрасно. А немец пусть пока бьёт, гром без молнии не страшен.

Ему улыбнулись. Сидевший перед ним боец, привстав, пропустил комбата вперёд. Через десяток метров окоп выходил на поверхность, — соединить его с соседним, где находился командир роты, не успели. Почему-то Привалову показалось унизительным ползти на животе. Он приподнял голову, осмотрелся. Мины рвались впереди и справа, осколки долетали сюда уже обессиленными. Забыв предупредить Короткова о своём намерении, Привалов выскочил наверх и побежал по открытому полю. Но ординарец не отставал от комбата ни на шаг. Они бежали почти рядом, тяжело дыша, не видя, что творится вокруг. Уже у самого окопа, споткнувшись, Привалов упал. Чьи-то руки втащили его в окоп, поставили на ноги, кто-то подал слетевшую с головы фуражку.

— Не ранило вас, товарищ комбат? — спросил сержант Быстров, занявший своей крупной статной фигурой чуть ли не весь проход.

— Нет. Как тут у вас дела, Быстров?

— Обыкновенно, товарищ капитан. Замечаете, огонь стал чаще. Сейчас, должно, атака будет.

— Обидно, видать, немцам за вчерашнее, — усмехнулся Привалов. — Удержим, Быстров, дорогу, как думаешь?

— Сами брали — неужели отдадим? Удержим, конечно.

Пробираясь по окопу, Привалов видел, как Черепанов, припав к щиту, счищал пилоткой грязь с пулемётного кожуха; гимнастёрка на его спине так и не просохла после ночной работы и плотно прилипла к лопаткам. Рядом двое молодых бронебойщиков налаживали для стрельбы своё длинное, несуразное с виду, ружьё.

Макаров, оторвавшись от бинокля, торопливо козырнул, сквозь зубы сказал:

— Идут, товарищ комбат. Шесть танков и пехота.

— Значит, я не ошибся, — произнёс Привалов. — Они пошли там, где я предполагал. Теперь слово за нами.

— Приготовиться! — отрывисто крикнул Макаров и решительным жестом сдвинул на затылок фуражку.

Неожиданно наступила тишина. Все как-то сразу почувствовали себя легче, свободнее, и в то же время новое выражение собранности и готовности появилось на всех лицах. Те, кто курил, затягивались дымом про запас, кто не успел свернуть, — прятал кисет в карман. То там, то здесь вспыхивали короткие разговоры.

— Батарея бы не подвела.

— Не подведёт, не в первый раз!

— Ты за батарею не беспокойся, сам гляди в оба.

— Сколько их? Кажись, шесть, а?

— А хоть бы и десять, один чорт. Не пропустят.

— Кто не пропустит?

— Кто? Мы с тобой, дядя. Автоматом по башке — и ваших нет.

— Во-во!

Быстров, не отрывая взгляда от появившихся в дальнем конце поля танков, достал из вещевого мешка тёплые, пузатые гранаты, положил их возле правого локтя на бруствер. Зажав твёрдыми губами потухший окурок, зло прищурившись, ждал.

Ровный, приглушённый гул танков всё ближе, ближе. Скоро гул превратился в отчётливый лязг гусениц. Танки открыли стрельбу из пушек, и тотчас возобновили огонь немецкая артиллерия и миномёты. Никто не заметил, когда именно начала стрельбу наша батарея, укрытая в кустах, позади окопов.

Однако танки, опасаясь прямых попаданий, прибавили скорость и растянулись в неровную охватывающую цепь.

— Спешат наши артиллеристы, — поморщился Макаров, разглядев, что снаряды рвутся позади танков.

— Ничего, ничего. Следующий залп будет удачнее, — спокойно отозвался Привалов.

Уже простым глазом было видно, что немецкая пехота, ведя беспорядочную стрельбу, ни на шаг не отстаёт от своих танков, строго выдерживая дистанцию.

— Не понимаю, почему молчит Володин? — снова не вытерпел Макаров и оглянулся, будто Володин стоял тут же, за спиной.

Привалов тоже думал об этом, но промолчал, вспомнив, что аккуратный Володин любит бить наверняка и, несомненно, ударит во-время.

Через минуту миномётчики дали первый залп, за ним другой, а потом сразу перешли на беглый огонь, накрывая бежавших немцев. Тем не менее немцы продолжали перебегать, не замедляя темпа. Лишь опытный глаз мог заметить, что их цепь редеет после каждого залпа.

Сухой треск автоматов раздался почти одновременно по всей линии и уже не прекращался до конца боя.

Коротков, стрелявший тщательно, короткими очередями, вдруг повернулся к комбату, возбуждённо закричал:

— Ага! Попался один, видите!

Танк, шедший крайним справа, остановился, из верхнего люка показался человек, за башней заклубился чёрный густой дымок. Вслед за ним был подбит и второй, но зажечь его удалось лишь после четвёртого подряд попадания.

Застучал пулемёт Черепанова. Он до сих пар молчал и теперь, словно навёрстывая упущенное, бил яростно, предельно длинными очередями, и немцы вынуждены были надолго залечь. Потом они ещё пытались не раз подняться, но бежали как-то толчками, вразброс, словно подталкиваемые порывами ветра.

Как только заработал пулемёт Черепанова, Быстров понял, что пехота не выдержит, а без неё и танки неминуемо повернут обратно. Он не мог примириться, что танкам удастся сравнительно легко отделаться. Конечно, думал сержант, пушки — хорошая вещь, и бьют они подходяще, но ведь и граната тоже не зря сделана. Он не терял ни одной минуты. Подтянув потуже ремень и засунув гранаты за пазуху, Быстров вылез из окопа и пополз навстречу танкам.

— Сергей, куда? — услышал он испуганный голос товарища, только теперь догадавшегося о намерении сержанта. — Артиллеристы и без тебя их добьют, слышишь!

Привалов также заметил ползущего от окопов человека, но вернуть его было уже поздно.

— Это Быстров, — пояснил Макаров и улыбнулся пересохшими губами. — Не выдержал… Нервный парень, — почти с удовольствием добавил он.

— Зря рискует. Разве пушек мало? — тихо сказал Привалов. Обернувшись, крикнул: — Поддержать огнём! Почему молчат бронебойщики?

— Выжидают, чтобы не промахнуться, товарищ капитан, — ответил Макаров.

Быстров залёг в глубокой воровке, и держа гранату в вытянутой руке, следил за надвигавшимся на него танком. Впервые Быстрову пришлось услышать так близко звук немецкого выстрела. Однако ни страха, ни чувства обречённости не было в душе сержанта. Инстинктивно втягивая голову в плечи, он желал лишь одного — чтобы танк поскорее приблизился на расстояние верного броска, Быстров был уверен, что не промахнётся. Только бы скорей…

Кажется, пора. Опершись локтем левой руки, чуть привстав, он с силой взмахивает правой рукой и в ту же секунду приникает лицом к земле. Взрыв… В последний раз взревев, танк повернулся на месте и замер. Сорванная с прицела пушка, помедлив, вдруг стала опускаться, отыскивая новую цель. Быстров увидел прямо перед собой чёрное дуло и уже замахнулся вторично, но в это время снаряд ударил в борт, за ним другой — в башню, и танк задымил. Длинный ствол, дрогнув, откатился вместе с башней в сторону.

Облегчённо вздохнув, Быстров лёг на спину, затем снова повернулся и выстрелил из автомата по броне. Из танка никто не появлялся. «Ну и чорт с вами, горите живьём, если нравится», — решил сержант, готовясь ползти обратно. Однако второй танк, видимо, обнаружил Быстрова и прижал его к земле длинной пулемётной очередью. Всё-таки Быстров успел заметить, что танк разворачивается и не может бить прицельно. «Уйдёт, сволочь!» — холодея, подумал он и, перевалившись на бок, метнул последнюю гранату. Но бросок запоздал. Не удержавшись, Быстров выпустил по уходившему танку половину диска и тяжело сполз на дно воронки…

Привалов подбежал к противотанковому ружью в тот момент, когда второй танк шёл на Быстрова. Оттолкнув наводчика, он прижал к плечу обмотанный суконкой приклад, прицелился, но вдруг шальная пуля ударила в правую руку пониже локтя. Комбат, не успев нажать на спуск, выронил ружьё и крикнул наводчику:

— Стреляй!

Разрывая на ходу перевязочный пакет, подбежал Коротков. Его круглое, бледное лицо было встревоженным.

Заставив Привалова сесть, Коротков обнажил ему предплечье, крепко забинтовал. И только тогда в глазах ординарца вместо недавней тревоги появилось недовольство.

— Ну, чего, спрашивается, понадобилось вам самим стрелять? Ваше дело командовать, а стрелять всякий может, — вполголоса сказал он. — Теперь фрицы столь резво удирают — их никаким ружьём не достанешь.

Через минуту торопливо подошёл Макаров. Он запыхался, фуражка была плотно надвинута чуть ли не на глаза. Увидев бинт, хрипло спросил:

— Кость задело?

— Кажется, нет. — Привалов пошевелил пальцами, затем всей рукой. — Ерунда. Сквозная. В три дня затянет. Но обидно, помешали выстрелить.

Макаров медленно снял с головы фуражку и опустил глаза.

— Ты что? С Быстровым что случилось? — спросил Привалов.

— Нет, Быстров цел и невредим, он подбил танк… — Макаров присел на корточки и, всё так же не поднимая глаз, тихо добавил: — Сейчас из деревни звонили.

— Ну?

— Убит Саша Трубников.

Опираясь здоровой рукой об окопную стенку, Привалов выпрямился, хотел, видимо, ещё что-то спросить, но не спросил, только плотнее сжал губы и шагнул мимо растерянного Макарова.

На полпути его встретила машина. За рулём сидел Ерофей Петрович Мокин, с мрачным, собранным в сплошные морщины лицом, с нависшими на глаза лохматыми бровями. Привалов не стал его ни о чём расспрашивать, молча влез в кабину, и вскоре они въехали в Юхновку. Спрыгнув на ходу, комбат бросился к знакомой избе.

Трубников лежал на носилках посреди избы, прикрытый одеялом, со сложенными на груди худыми руками, прибранный и чистый, похожий на подростка. Лицо его, страшно похудевшее и неузнаваемое, было в землистых пятнах. Тёмнорусая, курчавившаяся, как у живого, прядь волос легла поперёк лба, и, когда открывали дверь, ветерок чуть-чуть шевелил её.

Привалов опустился перед ним на колени, долго всматривался в такое знакомое лицо друга, пытаясь найти в нём следы прежнего осмысленного выражения. И от того, что следов этих не было, стало ещё тяжелее и обиднее.

Выпрямившись и заметив рядом врача, Привалов спросил:

— Как это случилось?

— Я, право, не знаю, Николай Владимирович. Говорят, он с помпотехом выводил из-под обстрела машины. На беду, две машины сразу загорелись. Кое-кто из шофёров попрятался, хотели, видно, переждать налёт. Ну, вы же знаете, Саша какой, — сам бросился машины тушить, ну и…

— Скажите, Нина Ивановна, он сразу умер?

— Да, через несколько минут. Осколок проник в брюшную полость.

— Что он говорил?

— Говорил, что обидно умирать раньше времени… Всё вас ждал, а когда понял, что не дождётся, сказал, чтобы вы взяли у него в левом кармане какую-то фотокарточку и берегли бы её в память о нём. И документы тоже. И ещё предупредил, что отсылать их пока некуда.

Голос Нины Ивановны дрогнул, она отвернулась. Привалов взял её за узкие плечи и крепко сжал их. Склонившись, на мгновение прикоснулся щекой к белым, выбившимся из-под берета волосам, глубоко вдохнул их милый домашний запах, но слов ободрения так и не нашёл…

Трубникова похоронили за околицей, рядом с высоким, расщеплённым снарядом тополем. Поставили над могилой белый берёзовый столбик, прибили, дощечку с надписью, молча разошлись. И только Привалов долго ещё стоял один с непокрытой головой, словно ждал чего-то. Может быть, он всё ещё не верил, что Трубникова нет, а может, вспоминал его последние слова, сказанные утром, стараясь до конца понять их значение и смысл.

В штаб Привалов вернулся уже к вечеру. Позвонил Макарову и Овсюку, — оба заверили, что у них всё в порядке, немцы притихли, и ночь, безусловно, пройдёт спокойно.

В конце июня бригаду отвели на отдых. Потекли дни учёбы, такие же напряжённые и стремительные, как и в боях. Прибывало пополнение, в большинстве молодёжь, не раз нюхавшая порох, — из госпиталей, из запасных полков, были и новички, ещё не слыхавшие орудийного грома. В ночных тренировочных маршах, на стрельбище, в долгих задушевных разговорах по вечерам рождалась и крепла та дружба не похожих друг на друга людей, которая в бою превращала батальон в единую братскую семью. «Старички», вынесшие на своих плечах всю тяжесть недавних боёв, ревниво берегли славу своего батальона. Один из самых заслуженных и всеми уважаемых «старичков», Кузьма Ефимович Черепанов, любил повторять:

— Наш батальон, братцы, в бою завсегда первым идёт. Потому и полковник нас уважает. Так что плестись в хвосте нам традиция не позволяет, так и запомните.

Когда грянула битва на Курской дуге, нетерпение и досада охватили людей. Надеялись, что через день-два и они получат приказ о наступлении, однако вместо этого начались бесконечные марши, передислокации, смена одной стоянки на другую, а затем и того хуже — бригаду загнали подальше от больших дорог и вновь заставили продолжать учёбу.

Так прошёл весь июль.

Сражение под Курском и Белгородом вылилось в мощное наступление Красной Армии на Орёл и Белгород, на Брянск и Харьков. 5 августа в честь освобождения Орла и Белгорода в Москве впервые был дан салют из ста двадцати орудий.

Фронт наступления ширился с каждым днём. Вскоре он захватил и северный край смоленских лесов. Сосредоточенные в них войска получили долгожданный приказ…

В одну из тёмных августовских ночей батальон Привалова был по тревоге поднят, посажен на машины и двинут на северо-запад. Ехали без остановок, не зажигая фар. К шести утра батальон полностью сосредоточился в густом хвойном лесу, в трёх-четырёх километрах от переднего края.

Едва были заглушены моторы, не успели ещё бойцы размять ноги и выкурить по первой цыгарке, как над лесом появилась шестёрка «Юнкерсов». Появление бомбардировщиков в столь ранний час было так неожиданно, что людям и в голову не пришло прятаться. Возмущала каждого мысль, что немцы, видно, пронюхали о готовящемся прорыве и намерены если не сорвать, то хотя бы ослабить бомбёжками нависший над ними удар.

— Чорт знает, что такое! — с сердцем сказал Быстров, стягивая с ноги сапог и глядя в небо. — Не успели приехать — и уже нас встречают. Неужели бомбить, подлюга, начнёт? А ты знаешь, Антон, сколько войск в этом лесу понапихано?

— Ничего! — весело сказал Кретов. — Мимо летят, видишь.

Не снижаясь, «Юнкерсы» забирали вправо, неторопливо тянули на север. Наши зенитки молчали.

Быстров проводил самолёты немигающим взглядом, усмехнулся:

— Третий год к ним привыкаю, а всё как-то страшно. К пулям как будто привык, к минам тоже, снаряды ещё туда-сюда, можно терпеть, но вот бомбёжку не могу равнодушно переносить.

Кретов, присев на корточки, кивнул на возившегося с пулемётом Черепанова, сказал погромче:

— А вот Кузьма Ефимович самолётов ничуть не боится. Как увидит их, палит в небо до тех пор, пока вода в кожухе не закипит. Попасть-то он, конечно, и не думает, зато не так страшно.

Черепанов, не оборачиваясь, сделал вид, что не слышит, однако смех Кретова разозлил его. Не выдержав, сердито буркнул:

— Балабон… Сходил бы лучше, узнал насчёт завтрака, чем зубы-то скалить.

Кретов, посмеиваясь, растянулся на прохладной земле рядом с Быстровым, достал из кармана затейливо вырезанный алюминиевый портсигар, радушно предложил:

— Иди, закури, Кузьма Ефимович, потом свой агрегат дочистишь… Завтрак будет через час, я уже узнавал. — Он опять рассмеялся, но затем с серьёзным видом полюбопытствовал: — Ты вот что мне скажи, Кузьма Ефимович. Допустим, до войны ты в колхозе работал, и сейчас у тебя чуть что — опять же о земле да о пшенице речь, а на завод, к примеру, ты пошёл бы, а? Ты ведь кузнечное дело неплохо знаешь, с твоим характером, глядишь, скоро бы ты и мастером стал.

— Я мастером везде могу стать, ежели захочу, — с достоинством произнёс Черепанов. — На завод, говоришь? Ну, нет, — снисходительно улыбнулся он, очевидно, удивляясь про себя наивности Кретова. — Куда бы это я от земли пошёл? Я с детства к ней привык, изучил её не хуже любого агронома, а эта наука, брат, сложная. Земля, она умного подхода к себе требует, нерадивому урожая не даст. Я ещё до войны в колхозе за урожай первый ответчик был, вроде инспектора, а после войны тем более придётся, я так думаю.

— Это, пожалуй, верно, — охотно согласился Кретов. — Каждого к своему делу тянет. Меня вот, к примеру, к токарному станку, — ох, и соскучился я по заводу, братцы! Быстрова — и институт, а немцев вон в могилу. А иначе чего бы они тут сидели, гады, на чужой земле, скажи, пожалуйста?

— Поди-ка, втолкуй им, — со сдержанной злобой сказал Черепанов и коротко сплюнул. — Погоди, доберёмся мы и до их территории, тогда они не таким голосом завоют. Ох, доберёмся!

Быстров молчал, задумчиво жуя губами пересохшую травинку. Вспомнилась ему мать такой, какой он видел её в последний раз: худенькая, почти до ног покрытая вылинявшей зелёной шалью, с ввалившимися, без единой слезинки, глазами. Вот она благословила его, притянула к себе, легонько прижала к груди и за руку повела на просторное, увитое хмелем, крыльцо. Да, тогда мать мужественно сдерживала слёзы, не хотела расстраивать Сергея, но Быстров знал, что короткие странички его писем впитали немало материнских слёз за эти два года. И ещё он знал, что если, настигнет его смерть, то мать всё равно не поверит этому и не перестанет ждать сына с войны, только седых волос, может быть, прибавится у неё, да глаза ввалятся ещё глубже.

Кретон внезапно, толкнул Быстрова в бок, недовольно сказал:

— Сергей, ты что?.. Тоску своим видом наводишь. О чём задумался?

Быстров выплюнул травинку, улыбнулся.

— Да так… О матери вспомнил. У меня ведь одна мать дома осталась, отец ещё в тридцатом году умер. Жалко её, особенно если подумать, что меня убить могут. Умирать-то я, понятно, не собираюсь, а всё же… Мне, Антон, обязательно с войны живым надо вернуться. Я в жизни многого задумал достичь и достигну, даже если придётся ещё раз воевать.

— Это с кем же ещё воевать? — насторожился Кретов.

— Ну, мало ли с кем… Кроме немцев, думаешь, других охотников до нашего добра не существует? Это сейчас, когда им деваться некуда, капиталисты с нами дружбу ведут. А сами, гляди, нож за нашей спиной точат.

— Понятно, — кивнул Кретов. — Парторг как-то говорил, что им наши успехи не особенно нравятся. Ну, это, конечно, их дело. А насчёт новой войны пусть не думают: достанется не хуже, чем Гитлеру. Знаем теперь, как с ихним братом управляться.

— Вот, вот… Ну, речь сейчас не об этом, я только сказал, что умирать не хочу и своего всё равно добьюсь, понял?

— Я-то понял, — хмуро ответил Кретов. — А ты о смерти лучше бы совсем не вспоминал. Кому же умирать охота? Ты слыхал, Кузьма Ефимович?

— Слыхал. Не одобряю, — внушительно произнёс Черепанов. — О смерти думать — лучше не воевать. Толку мало будет.

Быстров заговорил с лёгкой досадой в голосе:

— Да ну вас, в самом деле! Что вы меня агитируете? Будто я сам не знаю, что надо, а чего не надо. Скажите-ка лучше, если вы такие умные, сколько мы тут стоять будем, — день-два?

— Не больше, — твёрдо ответил Кретов. — Слышишь музыку?

Все трое прислушались. С юго-запада доносились глухие, с каждой минутой нарастающие орудийные раскаты.

— Выстрелы? — спросил Быстров.

— Нет, разрывы, — авторитетно заявил Черепанов. — Нервничает, видать, фриц.

— Завтра мы ему хвост прищемим, меньше будет огрызаться, — добавил Кретов.

Вернувшись с командирами рот с рекогносцировки намеченного для прорыва участка, Привалов решил, позавтракать. Впрочем, сам он едва ли бы вспомнил о еде (срочных дел, как всегда перед наступлением, было много), если бы заботливый ординарец не напомнил ему об этом. Устроившись под разлапистой елью, Привалов, Кожевников и новый начальник штаба Сумароков молча ели горячий борщ прямо из котелков, поставленных на разостланной плащпалатке.

Присланный вместо Трубникова ещё в июне, Павел Васильевич Сумароков уже не считался в батальоне новичком — к нему успели привыкнуть и офицеры и бойцы. Это был коренастый, чуть ниже среднего роста, несколько угловатый, неторопливый человек лет тридцати пяти. Крупная голова и такое же крупное, словно высеченное из камня, лицо производили на первый взгляд впечатление силы, даже грубости. Но стоило Сумарокову улыбнуться, как его лицо сразу преображалось. Мягкая, доверчивая, почти застенчивая улыбка начисто скрадывала природную суровость внешнего облика. Небольшие карие глаза смотрели на собеседника пытливо и доброжелательно. Сумароков был со всеми неизменно вежлив, всегда безукоризненно одет и выбрит, наружно спокоен — и этим в какой-то мере походил на комбата.

Привалов недолго приглядывался к нему. Они поговорили по душам в первый же вечер, и тогда же выяснилось, что Сумароков бывал и работал в городе, в котором Привалов родился и вырос. Общих воспоминаний им хватило на всю ночь, а ничто так не сближает на фронте людей, как общие, дорогие обоим воспоминания…

— Вот это аппетит, я понимаю! — сказал Фёдор Фёдорович, покончив с борщом и вытирая со лба проступивший пот. — Будто два дня не ел. Свежий воздух действует, что ли?

В это время из-за деревьев появился лейтенант Курочкин. Веснущатое, подвижное лицо его, против обыкновения, казалось и смущённым и серьёзным, а глаза так и искрились весёлым лукавством. Оглянувшись зачем-то, он присел перед комбатом на корточки, торопливо заговорил:

— Разрешите, товарищ капитан?.. Я только что из штаба бригады. Ходил туда за картами, попутно справлялся насчёт маршрута. Сказали, что пока всё остаётся по-старому. Так вот, выхожу я из штаба на дорогу, стал закуривать, смотрю — подходит ко мне этакая брюнетка в хромовых сапогах, младший лейтенант по званию. Никак, думаю, корреспондент из газеты, не иначе. У нас и медсанвзводе таких нет… Ну, подошла, поприветствовала, как положено, и спрашивает — верно ли, что я из батальона Привалова. Да, отвечаю, в чём дело? Вот и хорошо, говорит, пойдёмте вместе, я назначена к вам комсоргом. И называет свою фамилию — Потапова. Вот, думаю, это новость! Сначала не поверил даже, а потом разговорились, оказывается, верно, комсоргом. Ну, я, конечно, привел её сюда, оставил в штабном автобусе, а сам побежал вас искать. Позвать, товарищ капитан? — Курочкин выпрямился, ожидая ответа.

Сумароков и Кожевников весело переглянулись. Привалов некоторое время молчал, затем сухо произнёс:

— Зови её сюда, лейтенант.

— Слушаюсь, — удивлённый холодным тоном комбата, ответил Курочкин, круто повернулся и исчез за деревьями. Привалов, хмурясь, дотянулся рукой до нижней ветки, сломил её, рассеянно посмотрел вслед адъютанту.

— Не представляю, что она здесь будет делать? — сказал он, пожимая плечами. — В батальоне нужен такой комсорг, который мог бы не только газеты бойцам читать, но и по-пластунски ползать. А как же иначе? Это же, прежде всего, вожак, воспитатель молодёжи, а не просто — лишь бы должность была занята. Неужели ей не нашлось бы работы в более спокойном месте? Ну, девушка-врач, это я ещё понимаю, но девушка-комсорг, да ещё на передовой, — это, извините, не подходит.

Фёдор Фёдорович слушал комбата с недоумением. Неужели Привалов говорит всё это серьёзно? Вытерев платком начинающую лысеть голову, скрывая раздражение, парторг сказал:

— Я тебя не понимаю, Николай Владимирович. Девушка-комсорг — чего же тут особенного? Будто у нас в армии нет девушек-снайперов, связисток, партизанок. И каких девушек! Взять хотя бы санинструктора Аню Сагайдачную, её ранило под Бредниками, помнишь? Ты же сам представил её к награде, и вдруг такое неверие! По-моему, нет никаких оснований сомневаться в разносторонних способностях наших девушек, факты говорят обратное. Как знать, может быть, именно Потапова окажется здесь на своём месте.

Фёдор Фёдорович, так и не встретив прямого взгляда комбата, повернулся к Сумарокову, как бы прося его подтвердить столь простую истину. Сумароков дипломатично улыбнулся.

— Мне кажется, судить о человеке, не узнав, на что он способен, по меньшей мере, преждевременно.

— Вот именно! — согласился парторг.

Появление Потаповой прервало дальнейший разговор. Рядом с ней шёл Курочкин, выглядевший теперь строго официальным, хотя это и стоило ему большого труда. Подходя, он что-то шепнул на ухо девушке, показывая глазами на поднявшегося с земли Привалова. Почему-то волнуясь, поднялся и Фёдор Фёдорович.

Она остановилась в трёх шагах. Уверенно подбросив руку к синему берету, доложила:

— Товарищ капитан! Младший лейтенант Потапова явилась в ваше распоряжение… — И поспешно, чувствуя устремлённые на неё взгляды, подала служебное предписание.

Быстро пробежав глазами по отпечатанным на машинке строчкам и узнав, что прибывшую зовут Лариса Михайловна, Привалов сказал:

— Здравствуйте. — Он пожал её тёплую руку, показавшуюся слишком маленькой и хрупкой. — Очень кстати прибыли — завтра мы уже будем в бою. Знакомьтесь: начальник штаба капитан Сумароков, а это парторг батальона капитан Кожевников. Моя фамилия Привалов.

— Надеюсь, вы не будете жалеть, что попали к нам, — мягко произнёс Сумароков. — Народ у нас простой, хороший, молодёжь вам определённо понравится.

Улыбнувшись, девушка обратилась к парторгу:

— Я думаю, на первых порах вы не откажете мне в помощи? В армии я, правда, давно, но на фронте не приходилось работать.

— Помогу, конечно! — живо ответил Фёдор Фёдорович. — В любое время, по любому вопросу. Но комсомольские дела вам придётся принять сегодня же, завтра, пожалуй, некогда будет. Жаль, конечно, что до боя вы не успеете со всеми комсомольцами познакомиться как следует, зато в бою увидите каждого во весь рост. Могу только сказать, что работать с нашими ребятами одно удовольствие, а воевать… Да вот пусть комбат скажет, как комсомольцы воюют.

Привалов, пристально наблюдавший за Потаповой и не ожидавший подобного вопроса, ответил не сразу.

— Не скрою, комсомольцами я доволен. Надеюсь, что и впредь они не подведут. — И, внезапно меняя тон, добавил: — Знаете, товарищ Потапова, мне почему-то кажется, что я вас где-то встречал. Вы не помните?

Она взглянула на него недоверчиво.

— Нет, не помню. Вы, очевидно, ошиблись.

— Возможно, — задумчиво произнёс он. — Где вы учились?

— До войны — в средней школе. В сорок втором году окончила военно-политическое училище.

— Училище? Разве девушек туда принимают?

— О, это была целая история, — смущённо улыбнулась Потапова.

Комбат, казалось, ожидал иного ответа.

— В каких частях служили? — отрывисто спросил он.

— В зенитном подразделении, который охранял одну прифронтовую станцию. Оттуда прибыла к вам, — не менее сухо отвечала она, заметив оттенок неприязни в его голосе и невольно настораживаясь.

— И что же, случались на станцию налёты? — чуть приметно усмехнулся Привалов.

— Да, случались. Иногда по четыре налёта за сутки, — не без некоторой гордости сказала девушка.

Фёдор Фёдорович, в душе сердясь на Привалова, счел необходимым вмешаться.

— Может быть, мы пройдём сейчас по ротам, познакомимся с ротными комсоргами, а уж потом организуем собрание? Конечно, если вы не очень устали…

— Да, да, идёмте, пожалуйста, — обрадовалась Потапова, с благодарностью посмотрев на парторга.

По дороге Фёдор Фёдорович обеспокоенно думал: «Какая это муха укусила комбата, хотел бы я знать? Испортил человеку настроение, а за что? По-моему, Потапова девушка, как девушка, я бы сказал — красивая девушка, а работать она, возможно, не хуже любого будет. Тут важно помочь человеку, ободрить его, а иронизировать каждый сумеет. Прямо-таки неудобно за Привалова становится. Да и не похоже это на него. Разве сами-то мы не были новичками? Это теперь нам кажется всё ясным и понятным, а сначала тоже страшновато было, нечего греха таить…».

По её лицу и по тому, как она рассеянно и бегло осматривалась по сторонам, Фёдор Фёдорович заключил, что Потапова чувствует себя не совсем уверенно, и ему стало жаль её.

С каждым новым человеком, попадавшим в батальон, парторг считал своим долгом познакомиться ближе и не выпускал его из поля зрения до тех пор, пока тот совершенно не осваивался. Если это был новичок, Фёдор Фёдорович подолгу беседовал с ним в присутствии опытных бойцов, причём всегда старался, чтобы бойцы не просто слушали его, а и сами делились с новичком теми знаниями, которые приобретаются только в боях. Обычно такой непринуждённый разговор ободрял новичка, внушал доверие к новым товарищам. И Фёдор Фёдорович не сомневался, что именно вот эта атмосфера взаимного доверия, созданная вокруг новичка с первых же дней, помогала ему выдержать в дальнейшем любые невзгоды. Парторг потому, собственно, и торопился сейчас познакомить Потапову с ротными комсоргами, что считал это предварительное знакомство необходимой подготовкой к большому разговору на комсомольском собрании. Он хорошо знал эти собрания и был убеждён, что после него Потапова почувствует себя не только увереннее, но и сама сумеет вдохнуть эту уверенность в других, когда потребуется.

«Непременно сумеет», — решил Фёдор Фёдорович, снова внимательно взглянув на девушку и уже не ощущая недавней жалости к ней.

Потапова, как бы подтверждая его мысли, улыбнулась и прибавила шагу.

После того, как парторг и Потапова ушли, Сумароков долго молчал. Молчал и Привалов, хотя ему хотелось знать мнение о ней Сумарокова. Неужели Потапова не показалась ему излишне самоуверенной? А ведь эта самоуверенность сквозила почти в каждом её движении и слове. Или это было совсем другое? Может, просто высокоразвитое чувство собственного достоинства?

Сумароков, наконец, поднялся. Выколачивая трубку о ствол дерева, негромко и медленно заговорил, словно рассуждая с самим собой:

— Значит, по-вашему, нам она не подходит? Не знаю. Но мне лично Потапова, как бы вам сказать… понравилась. Не смейтесь, я говорю откровенно. Понимаете, Николай Владимирович, есть в ней что-то такое, чего некоторым из нас уже недостаёт. Вы не заметили? Вот это чувство гордости, что она попала на фронт, стремление быть в гуще событий, желание поскорее попробовать свои силы… и победить. Нет, серьёзно. Я ведь тоже это пережил, ещё в сорок первом году, да разве я один? Сами-то вы, Николай Владимирович, неужели ни разу не испытывали того же?

— Хотя бы… Что вы хотите этим сказать?

— Об этом — к слову вспомнил, — улыбнулся Сумароков, — а сказать я вот что хотел: плохо, если это хорошее чувство будет испорчено нами, нашим неосторожным, что ли, отношением. Для Потаповой завтрашний бой — это ведь не только бой, а экзамен, большое испытание, Вспомните-ка своё первое крещение… А впрочем, она, кажется, уже знакома с опасностью…

Сумароков, как бы извиняясь за неуместную откровенность, опять улыбнулся. Но Привалов не ответил улыбкой. Он подошёл к Сумарокову поближе, горячо, но уже без прежнего раздражения, заговорил:

— Всё-таки я не совсем вас понял, Павел Васильевич. Какое же, по-вашему, должно быть к ней отношение? На руках её носить, или как? Потапова назначена в батальон, и никаких исключений для неё не может быть. Уж не думаете ли вы, что я намерен её третировать? Смешно… Пока она для меня не хуже и не лучше всех остальных. И потом — чем вызван такой разговор? Тем, что среди нас появилась девушка, да ещё красивая. Пусть Потапова покажет, на что она способна, тогда и будем о ней говорить. Здесь не новогодний бал, красивые глаза ещё не есть достоинство. Под красивой внешностью, Павел Васильевич, часто скрываются обыкновенная трусость и эгоизм, а желание быть в гуще событий может легко исчезнуть, — вот чего я боюсь.

— У Потаповой не исчезнет, — с неожиданной для себя твёрдостью произнёс Сумароков. — Она не первый день в армии. Скажите, вы в самом деле встречались с ней раньше?

Привалов улыбнулся.

— Наверно, нет. Просто её лицо напомнило мне кого-то из знакомых. Напрасно я сказал ей об этом. Ну, я пойду, посмотрю, как люди устроились, ночевать, вероятно, здесь будем. А вы, Павел Васильевич, прикажите-ка нашу палатку раскинуть — ту, большую. Надо же нового человека где-нибудь приютить…

Присев на старый высохший пень и глазами показывая на собравшихся комсомольцев, Кожевников вполголоса говорил Ларисе:

— Вы уже, очевидно, заметили, что комсорги в ротах неплохие ребята. Они будут вам прекрасными помощниками. Взять хотя бы сержанта Быстрова. Умён, грамотен, смел иногда до крайности и в то же время удивительно расчётлив. Старшина Пряхин, комсорг первой роты, а до сего дня и комсорг батальона, с виду мешковат, но в бою упрям и настойчив, умеет вести за собой людей, а это главное. — Фёдор Фёдорович, взглянув на часы, встал. — Что ж, как будто все собрались, давайте начинать. А то стемнеет скоро.

— Да, конечно, — поспешно сказала Лариса, боясь, что все замечают её волнение и оттого волнуясь ещё больше.

Стараясь успокоиться, она незаметно наблюдала за бойцами. Они смотрели на неё со сдержанным любопытством, не высказывая ни неприязни, ни одобрения. Лариса с тоской подумала о том, что бойцы сейчас так же далеки от неё, как и она от них. С грустью и умилением вспомнила она ребят зенитчиков, с которыми так долго делила и беды и радости, вспоминала, как провожали они её до последней минуты уговаривая не уезжать, как советовали беречься и не падать духом, как просили не забывать о них и писать обо всём. Да, зенитчики долго не забудут её, в этом Лариса была уверена, с ними ей было просто и легко жить, но ведь там всё-таки был тыл, а она с первых дней войны не переставала мечтать о фронте. И вот она здесь, в прифронтовом лесу, где всё было другим, незнакомым и волнующим, где даже воздух, казалось, источал запахи недавних боёв, будил воображение.

С давних пор фронтовики представлялись Ларисе особенными, не похожими на тех людей, с кем ей приходилось встречаться раньше. И потому она не могла не удивиться, увидев их обыкновенные, совсем не суровые, почти знакомые лица. Да и разговоры они вели почти те же, что и зенитчики в свободные от налётов часы, — о доме, об ужине, о починке сапог, хотя и заметно было, что не это являлось их главной заботой накануне боёв. Что-то невысказанное чувствовала Лариса в этих разговорах, и она придавала простым словам бойцов иной смысл и ещё неведомую для неё значимость. Ларисе казалось, что за всей этой обыкновенностью скрывается то самое важное из пережитого ими, что давало фронтовикам право не доверять ей. Чувство превосходства чудилось Ларисе не только в том, как бойцы смотрели на неё, как здоровались, отвечали на вопросы, но и и том, что при ней они мало и неохотно говорили о долге, о себе, о предстоящем наступлении. Лишь теперь ей стало ясно, что заслужить их доверие ей предстоит в бою, только в бою она сможет до конца понять этих людей и подружиться с ними.

Фёдор Фёдорович открыл собрание и тут же представил комсомольцам Ларису:

— Наш новый секретарь бюро, прошу любить и жаловать.

Собрание выжидающе притихло, лишь Кретов, сидевший в первом ряду, что-то шепнул на ухо Быстрову и тотчас опустил глаза. Быстров в ответ досадливо повёл плечом, а затем встал и предложил избрать в президиум Потапову. Комсомольцы сразу оживились, была названо ещё несколько имён.

Старшина Пряхин, усаживаясь около пня, сказал Ларисе:

— Придётся вам председательствовать, товарищ младший лейтенант, а я уж за секретаря буду.

Она кивнула, взяла протянутую Кожевниковым бумажку с повесткой дня, подбирая слова, заговорила:

— Товарищи, мы должны сегодня обсудить один вопрос: задачи комсомольцев в наступлении. Вопрос для вас не новый, наступаете вы уже давно, так что поговорить каждому есть о чём. Приобретённый вами опыт должен стать достоянием всех, чтобы завтра воевать лучше, чем вчера, не повторяя прежних ошибок. Слово для доклада предоставляется капитану Кожевникову.

— Я, товарищи, коротко, — сказал Фёдор Фёдорович, закладывая пальцы за ремень и подходя ближе к бойцам. — Наступление, в котором нам выпала честь участвовать, должно стать сокрушительным для врага. Массовое изгнание фашистских захватчиков, начатое в нынешнем году, продолжается…

Быстров, сняв с головы пилотку и зажав её в кулаке, за всё время доклада даже не шелохнулся. Несмотря на тучи комаров, кружившихся над лесной поляной, также внимательно и строго слушал парторга старшина Пряхин. Багровый рубец, лёгший поперёк лба (память боев под Тулой в сорок первом), прорезал глубокие морщины, загорелое лицо его то хмурилось, то удовлетворённо улыбалось. Пожалуй, один Кретов выглядел рассеянным и озабоченным чем-то посторонним, хотя и делал вид, что целиком занят докладом.

Фёдор Фёдорович был убеждён, что выступать он не умеет, и потому старался каждый свой доклад превратить в непринуждённую дружескую беседу. Казалось, основной целью его было вызвать слушателей на откровенный разговор, и ему это всегда удавалось. Неторопливо прохаживаясь вдоль первого ряда сидевших, он вначале говорил негромко, но скоро увлёкся, повысил голос, грубоватое, обветренное лицо его оживилось, глаза, окружённые сетью морщинок, то усмехались лукаво, то одобрительно блестели, то гневно суживались. Он то и дело называл фамилии, рассказывал по-своему, с добродушной насмешливостью, памятные всем эпизоды из прошлых боёв, спрашивал, тут же отвечал на реплики, хвалил, критиковал, и если замечал, что с ним не все согласны, тотчас же чертил сучком на земле схему расположения наших и немецких окопов и доказывал свою правоту. Это было похоже на обычные его беседы во взводах, которые парторг очень любил, — только там бойцы окружали его вплотную и расспрашивали обо всём, начиная с очередной выдачи обмундирования и кончая вторым фронтом. «Вот так и мне надо научиться разговаривать с бойцами», — подумала Лариса и вслед за тем с горечью вспомнила, что у неё ещё нет для этого ни опыта, ни фактов, ни знания людей, словом, ничего, чем обладал парторг.

Фёдор Фёдорович отошёл снова к пню, где сидел президиум, как бы показывая этим, что беседа закончена. Подумав, негромко добавил:

— В заключение, товарищи, мне хочется напомнить вам слова Михаила Ивановича Калинина, которые ясно раскрывают перед нами всё значение происходящего. Какая основная задача стоит перед комсомольцами? — спрашивает Калинин и тут же отвечает: это — участие в войне. Война — это самый коренной и решающий факт современной жизни. Нет сейчас более важной задачи, чем задача — побить врага… Для этого и послала нас сюда Родина, об этом мы должны помнить всегда. Не только самим воевать хорошо, но и добиваться, чтобы все воевали хорошо, — в этом суть вашей помощи командиру, ваш комсомольский долг, товарищи.

Ему ответили рукоплесканиями. Когда шум несколько стих, Лариса, повеселев, предложила комсомольцам высказаться.

Первым поднялся неприметный в толпе, щупленький, бритоголовый Пётр Семёнушкин. Был Пётр Семёнушкин тих и скромен — то ли по молодости, то ли от того, что стеснялся своего маленького роста и невзрачной наружности. Воевал тоже как-то незаметно, хотя и умудрялся всякий раз поспевать туда, где было всего тяжелей. Это о нём командир второй роты Макаров сказал: «Боец ничего себе, только огонька в нём маловато, злости настоящей нет».

Никто не ожидал, что именно Семёнушкин решится выступить первым. Поэтому-то и оживились все, когда он, смущённо комкая в руках пилотку, предстал перед собранием.

— Ну-ка, Петя, рубани, не бойся! — не удержавшись, весело сказал Кретов, подмигивая.

— Я, ребята… то есть, товарищи, вот о чём. Тут нам товарищ парторг говорил о взаимной выручке и вообще о поведении в бою. Я это дело так понимаю, что ежели один поднялся в атаку, то остальные не оглядывались бы, не мешкали, а шли бы за ним смело. Словом, как в уставе сказано. — Передохнув, Семёнушкин оглядел притихших бойцов и окрепшим голосом продолжал: — Мы-то, конечно, пойдём, комсомольцы, да это ещё не всё: как парторг сейчас сказал… Главное, чтоб каждый солдат за нами шёл, чтоб каждый в душе чувствовал себя комсомольцем…

— И Черепанов, Кузьма Ефимович, тоже? — деловито осведомился неугомонный Кретов.

— И Кузьма Ефимович, а что ж такого? — невозмутимо сказал Петя. — Ему хоть и за сорок перевалило, а воюет он получше кое-кого из молодых. Я про себя скажу. Кроме своего автомата я мало чем в бою интересовался. Стрелял, правда, исправно, в атаку не раз ходил, не отставал от других, все знают. А если взвод мои задачи не выполнил — я за это отвечать не хотел. А должен! Все должны отвечать, тогда и немца скорей побьём и крови своей прольём меньше.

— Нет, ты погляди на него, погляди, пожалуйста! — возбуждённо говорил Кретов, толкая локтем Быстрова. — Не узнаёшь? Ведь это же Петька, ей-богу, Петька! Вот тебе и тихоня. Каков оказался, а?

— А что? Он правильно говорит! — запальчиво крикнул кто-то.

— Кто ещё хочет выступить? — спросила Лариса, посветлевшими глазами оглядывая бойцов.

— Разрешите! — с живостью, словно отпущенная пружина, поднялся Быстров. — Правильно Семёнушкин сказал: не выполнил взвод задачи — виноваты в этом и мы, комсомольцы. В бою так: прозевал момент — проиграл, опередил врага — выиграл. Теряться тут нечего. А если какой человек теряется, ему надо помочь, показать, что и как надо делать. Потом он всюду за тобой пойдёт. В одиночку воевать нельзя. Но если потребуется жизнь отдать за всех, я отдам её, не колеблясь.

— Ясно! — крикнул Кретов. — Я с ним согласен.

— Ну, а с чем именно вы согласны? — улыбнувшись, спросила Лариса.

— Да вообще… — неожиданно смутился Кретов, встретившись с её сияющими глазами. — Согласен, стало быть, если потребуется, жизнь отдать для пользы дела. — Он вдруг испугался, что Потапова не поверила ему, тихо добавил: — Я, правда, ещё ни разу, ранен не был товарищ комсорг, но вы не думайте, что я за спины других прячусь. Вот пусть ребята подтвердят ежели я соврал. Да вы сами увидите, как в бой вступим.

Лариса на мгновение растерялась. Чувствуя, что краснеет, она посмотрела на Кожевникова, затем опять на Кретова и дрогнувшим голосом произнесла:

— Да разве я имею право… Разве я могу вам не верить? — и только тогда услышала, как сильно и часто бьётся у неё сердце…

После собрания всё ещё приятно взволнованная Потапова одна шла по лесу и думала о том, что, несмотря на их кажущуюся обыкновенность, фронтовики лучше, выше и сложнее тех людей, с которыми она сталкивалась раньше. Теперь, когда первое знакомство произошло, она желала лишь одного — поскорее вступить в бой и окончательно завоевать их доверие. Разумеется, пока она не научится по-настоящему бить врага, пока не станет, без всяких скидок, на равную ногу с фронтовиками, до тех пор она не будет обладать моральным правом вести их за собой, когда это потребуется. Следовательно, она обязана научиться не только по долгу службы, но и по долгу совести.

Уже совсем стемнело, когда Лариса повернула к штабу. Но не так-то легко было разыскать в темноте нужную тропинку. Скоро она поняла, что заблудилась, присела на поваленное дерево и прислушалась.

Сосновый лес глухо гудел от ветра и людского говора. Где-то негромко и отчётливо стучал мотор автомашины. Невдалеке под чьими-то шагами звонко ломались сучья. И вдруг с глубине леса возник чистый и высокий звук, — боец, повидимому, молодой и весёлый, затянул песню. Её подхватили другие, и пошла песья гулять по лесу из конца в конец, набирая силу и мощь, вольная и задушевная, много раз пегая и оттого милая каждому, — о кудрявой берёзке под окном, о девушке, которая по вечерам видит те же звёзды на небе, что светят и здесь, и так же мечтает о счастье, как мечтала о нём до войны, до разлуки с любимым…

Лариса невольно вспомнила, как пела она с друзьями в школе. Песня чудесно сближала их, все чувствовали себя легко и радостно, в такие минуты забывались и мелкие ссоры, и личные неприятности. Но как давно это было! Она закрыла глаза и до боли ясно представила всё, что, казалось, ушло безвозвратно, — школу, друзей, любимый сад, газоны под липами, зеленую беседку в конце аллеи, где часто в вечерние сумерки сиживала она с подругами, делясь с ними самым сокровенным.

Нет, одинокой Лариса не чувствовала себя никогда. Жизнь, как интересная книга, только ещё развёртывалась перед ней. Будущее рисовалось ей таким же ярким и радостным, как и настоящее, — может быть, поэтому слишком неожиданным и непонятным было для неё начало войны… Играл оркестр в парке, улицы, залитые солнцем, были полны гуляющими, ребята мечтали о каникулах, Лариса готовилась к поездке с драмкружком на подшефный завод, — и вдруг всё это отошло на задний план, стало не самым главным, а главное оказалось в чём-то другом, ещё не совсем ясном для неё. Так было день или два, а потом, захваченная событиями и нетерпеливой жаждой деятельности, Лариса металась между домом и школой, говорила всем, что в эти грозные дни каждый должен быть в строю, но в каком строю — представляла смутно. Её друзья по школе были возбуждены ничуть не меньше. Взрослые, напротив, выглядели более сдержанными и строгими, чем обычно. Наконец, Лариса пошла в военкомат, но там ей вежливо и твёрдо сказали, что, когда будет нужно, её вызовут. Она с завистью смотрела на проходивших по улицам людей в серых шинелях с новенькими вещевыми мешками за спиной. Воинские эшелоны день и ночь отправлялись на запад. Бомбёжки продолжались, город готовился к обороне. Лариса дежурила на крыше, научилась тушить пожары, вытаскивать из-под развалин раненых. Вскоре девушек послали рыть окопы, и с тех пор Лариса уже не видала ни родного дома, ни своих родителей…

Затихла песня в лесу, но не затих лес, — всё так же шумел в ветвях ветер, то тут, то там возникали голоса, нечаянные шорохи. Изредка мелькнёт огонёк и тотчас же погаснет, вспугнутый предостерегающим окриком часового.

Лариса встала и пошла на ближние голоса, раздвигая перед собой колючие ветки. Около кухни её встретил ефрейтор Коротков.

— А я вас ищу, — облегчённо вздохнул он. — Чуть не весь лес обшарил — нет и нет. Заблудились наверно?

— Почти. Стемнело как-то сразу, я и не заметила. Далеко отсюда до штаба?

— Нет, метров сорок, не больше. Идите за мной.

Вспомнив, что сейчас ей придётся опять разговаривать с комбатом, Лариса спросила:

— Вы давно с капитаном воюете? Что, он всегда такой злой, или мне только показалось?

— Злой? Кто это вам сказал? Вот уж не замечал. Другой раз начнёт за провинность ругать и ругает до того спокойно, что лучше бы он накричал — легче было бы перенести. Вот прежний комбат, бывало, здорово злился, а этот нет. Лишнего себе никогда не позволит.

Коротков, вероятно, говорил бы ещё, если бы луч карманного фонарика, которым он освещал тропинку, не упёрся в брезент штабной палатки.

У входа, откинув полог, стоял Кожевников.

В палатке, сооружённой из огромного танкового брезента, было просторно и по-домашнему уютно. Посредине стоял стол, накрытый байковым одеялом, на нём расставлены миски, стаканы и чайник. Ярко горела лампа-гильза. За столом, нещадно дымя самокрутками, сидели Привалов, Сумароков, Макаров, адъютант Курочкин и помпохоз Мокин, которого вне службы все называли попросту батей. Кожевников и Нина Ивановна встретили Потапову у входа.

Познакомившись с Ниной Ивановной, Лариса сразу почувствовала в ней искреннего друга. Неожиданная встреча с девушкой несказанно обрадовала её.

Нина Ивановна прежде всего упрекнула Ларису, почему та не зашла в санчасть днём, они бы славно поговорили наедине.

— Я ведь недавно узнала о вашем приезде, а то разве я стала бы ждать до вечера? — улыбаясь, — говорила она и смотрела на Ларису так, словно всё ещё сомневалась — не сон ли это.

— Нет, вы не представляете, как я рада вам, — продолжала она, усаживая Ларису рядом с собой за стол. — Кругом одни мужчины, даже поболтать откровенно не с кем. Скука смертная.

— Все девушки так говорят, а что бы вы делали без нас? — заметил Макаров.

— Не прибедняйтесь, Нина Ивановна, — сказал Привалов. — Можно подумать, что вы в самом деле скучали здесь, но ведь это неправда.

— Нет, правда, — весело возразила Нина Ивановна. — А теперь мне не будет скучно, даже если Потапова влюбится.

— А как же! Обязательно влюбится. Здесь атмосфера такая, — с серьёзным видом изрёк Макаров.

— Разве на фронте не только воюют, но и влюбляются? — принимая шутку, спросила Лариса. — Вот уж не ожидала.

— Представьте себе, влюбляются, — развёл руками Фёдор Фёдорович. — На зло всем чертям и стихиям…

Нина Ивановна, поймав на себе взгляд парторга, чуть покраснела.

— Ну-с, каковы ваши первые впечатления, Лариса Михайловна? — спросил Сумароков. — Понравился вам наш народ?

— Очень, — повернулась к нему Лариса. — Я разговаривала после собрания с комсомольцами, и что мне особенно понравилось в них — это настроение. Как они уверены в себе, если бы знали! (Сумароков чуть приметно улыбнулся). Мне ужасно стыдно, что у меня такой уверенности не было.

— А сейчас она есть? — быстро спросил Привалов.

— Да. — Ларису несколько смутил его прямой взгляд, но она не опустила глаз и продолжала, уже обращаясь непосредственно к Привалову: — Конечно, это не та уверенность, какая, например, есть у вас, приобретённая опытом, но теперь я знаю, что мне делать, хотя и волнуюсь — сумею ли.

— Если волнуетесь, значит сумеете, — серьёзно сказал он.

— Вы думаете? — недоверчиво спросила она, обрадованная его словами.

— Да, думаю, — медленно повторил Привалов, словно подтверждая этим другие, невысказанные мысли.

— Вы знаете, — вмешался Макаров, — в детстве, помню, я лётчиком мечтал стать. Ну, тогда я, конечно, ещё не знал, что там от меня потребуется, но не сомневался, что сумею сделать, что нужно. И сумел бы, да здоровье подвело, — в авиацию меня так и не взяли.

— В семнадцать лет всё кажется возможным и доступным, не правда ли? — улыбнулся Сумароков.

— Чудесный возраст! — отозвался Фёдор Фёдорович. — Эх, завидую я тем, кто после революции родился. Вот я, помню, в детстве не об авиации мечтал — куда там! — а о том, чтобы хоть церковноприходскую школу кончить. Зимой в рваных ботинках пришлось бегать, а всё-таки четыре класса кончил. А потом пришлось с отцом плотничать, дальше-то учиться не на что было. В советское время уж доучивался… Да, жаль, что юность не возвращается.

— Не знаю, возвращается или нет, я я, например, после войны ещё голубей гонять возьмусь, — засмеялся Макаров.

— Бывают и взрослые детьми, — это гораздо забавнее, — усмехнулся Мокин.

Макаров невозмутимо ответил:

— Ты уж помолчи, батя, знаю я твою седину, — одна видимость, для посторонних глаз только. Не война — ты бы, наверно, в скакалки с внуками играл, резвости на это у тебя хватит.

Привалов, незаметно следя за Потаповой, тщетно старался вспомнить, где он мог видеть это лицо — хорошее девичье лицо, открытое, чуть тронутое загаром, нежное и вместе с тем строгое, хотя трудно было сказать, в чём именно заключалась эта строгость — во взгляде больших тёмных глаз или в твёрдой линии губ. От парторга Привалов уже знал, что дом Потаповой разрушен немцами, родители неизвестно где, быть может, даже погибли. А он недавно получил письмо от отца, старики здоровы, работают на старом месте, очень беспокоятся за него.

Привалов и раньше чувствовал себя в какой-то мере виноватым перед теми из товарищей, у кого семьи и близкие находились по ту сторону фронта. В самом деле, с первого дня войны он был спокоен за своих родных, а город, в котором они жили, не подвергался даже затемнению… Где бы и кем бы ни была в то время Потапова, она неизбежно должна была пережить — не с армией, так с беженцами — всю тяжесть и горечь вынужденного отступления, того отступления, когда иным малодушным всё случившееся представлялось не началом великой борьбы, а концом её. Несомненно, Потапова видела, как горели в сорок первом наши города и деревни, как падали в дорожную пыль застигнутые вражескими самолётами женщины с детьми, а раз она видела это, то разве не такая же ненависть владела её сердцем, какая владела и сердцами других? Разве она не имеет права сейчас быть в первых рядах, как другие? Значит, всё дело в том, как она воспользуется этим правом. Это покажет будущее, и Привалов, как бы заглаживая свою недавнюю резкость в разговоре с ней, мысленно пожелал новому комсоргу успеха…

— Разрешите, товарищ капитан, налить по стаканчику? — обратился к комбату Макаров, извлекая откуда-то из-под стола обшитую сукном флягу. — Надо же, понимаете, чем-то отметить прибытие нового человека.

— Я не возражаю, — улыбнулся Привалов и первый поднял стакан, первый чокнулся с Потаповой, снова смутив её внимательным, странно потеплевшим взглядом.

— За успех нашего наступления, за здоровье всех присутствующих, — сказал он с чувством, однако пить сразу не стал. Лариса поняла, что он ждёт её, но всё ещё колебалась, выжидая, пока кто-нибудь из мужчин выпьет до неё.

— Ну, что же вы? — удивлённо и мягко спросил Привалов. — Мы ждём.

Тон, каким он произнёс это «мы ждём», и улыбка ободрили Ларису. Она высоко подняла свой стакан, повела рукой, как бы приглашая всех последовать её примеру, и одним духом выпила отдающую чаем водку. Нина Ивановна попыталась было отказаться, но Макаров заставил и её выпить до дна. За девушками молча выпили и остальные.

— Ну, вот мы и «обмыли», что называется, ваше назначение в наш батальон, — весело объявил Макаров Ларисе. — Жалко, Первого Мая вас здесь не было, сам комбриг на нашем вечере присутствовал, речь держал. Между прочим, наш полковник зря слова не обронит, его полезно послушать. Вот он, например, о храбрости в тот раз говорил. Вообще храбрость, говорит, дело не такое уж хитрое, а вот умная храбрость, преследующая ясную цель и определённые результаты, имеется ещё не у каждого и такой храбростью надо упорно овладевать. Развитие и успех боя зависят от многих причин, в том числе и от того, насколько смело, разумно, творчески решают командир и боец поставленную перед ними задачу… Я это дословно помню, потому что правильные это слова, и их каждому помнить следует. О молодости он тоже упомянул, и ещё как! Это, говорит, хорошо, что вы молодые, только мудрости, опыта побольше набирайтесь, побольше и побыстрее. Фронтовой опыт, говорит, вам и после войны потребуется — дела вас ждут большие и сложные. Ну, насчет того, стал ли я за это время умнее, пусть другие судят, а до войны я на жизнь, признаться, легко смотрел. — Макаров в раздумье пригладил ладонью прямые жёсткие волосы, спадавшие на тронутый морщинками лоб, уже с обычной для него усмешкой добавил: — теперь вот учусь, в каждом бою что-нибудь новое запоминаю, будто заново жить начинаю.

— Семейно, или как? — насмешливо вставил помпохоз.

Кожевников рассмеялся, Привалов, скрывая улыбку, наклонился над столом. Лариса, не догадываясь о причине оживления, с любопытством посмотрела на Макарова.

— Что ж, батя, ежели серьёзно спрашиваешь, могу и ответить, — спокойно сказал Макаров. — Я на семейный вопрос смотрю с полной ответственностью, поэтому и свадьбу решил играть, не дожидаясь конца войны. Только уж об угощении придётся тебе позаботиться, как хочешь.

— В самом деле? — вскинул дремучие брови помпохоз. — И ты думаешь, Нина Ивановна пойдёт за тебя, озорного?

— А это уж не твоя, батя, печаль, понятно? Во всяком случае, у тебя разрешения спрашивать не будет.

Мокин, как видно, ответом остался вполне доволен, ибо тотчас же принялся за чай и в разговор больше не вступал.

Нина Ивановна долго не поднимала головы.

— Да, товарищи, чуть не забыл, — спохватившись, громко сказал Макаров. — За одно дело мы выпили, надо бы и за другое выпить, да у меня водки больше не осталось. Курочкин сам виноват, не мог выпросить у бати даже полфляги. Ему ведь сегодня ровно двадцать исполнилось.

— Как же так, Курочкин? — упрекнул Фёдор Фёдорович. — Именинник, можно сказать, а молчишь. Почему не предупредил, что у тебя сегодня день рождения? Уселся в уголок и сопит. Опять, наверно, письмо своей Любе сочиняешь? Посмотрите на него, пожалуйста, — страдающий Вертер, да и только. Вы знаете, Лариса Михайловна, он и в бою такой — сядет на бугорок, кругом мины рвутся, а он с Любой стихами разговаривает. Каждый день ей пишет.

Теперь пришла очередь смутиться Курочкину. Макаров, подойдя, обнял его за плечи, дружески сказал:

— Сколько раз говорил я тебе, что нельзя так писать девушке, как ты пишешь. Ну, к чему эти длинные поэтические монологи обо всём и ни о чём конкретно? Пиши просто: «Дорогая, мне исполнилось целых двадцать лет, не я люблю тебя так же, как и в семнадцать». Она сразу поймёт, в чём дело. И баловать её каждый день письмами тоже не стоит. Ещё возгордится, пожалуй, а потом ей и двух писем в день будет мало. Всё-таки ты ведь старый фронтовик, два ордена имеешь, а их, брат, зря не дают. Выходит, заслуженный ты человек и должен себе цену знать… Приходилось ли тебе, Федя, гулять с ней за городом ранним-ранним утром, когда роса ещё не сошла и кругом так тихо, что слышен шелест травы?

— Допустим, приходилось. А что? — ожидая новой шутки, осторожно произнёс Курочкин.

— А раз приходилось, чего же ты в Любе сомневаешься? Я ведь знаю, что сомневаешься, потому и пишешь часто. Разве такие прогулки можно забыть?

— Она и не забывает, — с удовольствием сказал Курочкин.

— Тогда пиши, — вдруг решил Макаров. — А если бы забыла, то и вспоминать её не стоило бы. Хотя, пожалуй, ты всё равно стал бы вспоминать, правда, Федя?

— Стал бы, — вздохнул Курочкин.

— Ну и зря! — убеждённо произнёс Макаров. — Какой же ты фронтовик, ежели бы легкомысленную мещаночку не смог забыть? Ей на твою любовь наплевать, а ты бы о ней жалел? Не согласен.

— Между прочим, вспоминается мне один случай, — проговорил Сумароков, до сих пор внимательно прислушивавшийся к разговору молодых. — Давно это было. Одного парня, на вид спокойного и волевого, разлюбила женщина. Казалось, это нисколько не затронуло его, он выглядел, как всегда, весёлым и уравновешенным. А потом не выдержал и застрелился. Мне было тогда лет шестнадцать, и я, помню, подумал: вот это любовь, вот это решимость!..

— Ну и дурак, этот ваш парень! — с сердцем сказал Макаров, едва Сумароков кончил. — Так умереть, знаете, большой силы воли не надо. Это трусость, вот что! Помните Володю Павлуцкого? Когда немцы окружили дзот, Володя дрался до последнего. А потом взорвал гранатами и себя и немцев. Иного выхода не было. Вот это настоящая решимость, так умирают действительно сильные люди. А этот ваш влюблённый застрелился бы раньше, чем подумал о сопротивлении. Что, вы думаете иначе? — наседал он на Сумарокова, но тот молчал, лишь глаза его, лукаво прищуренные, удовлетворённо смеялись.

Привалов прислушивался к внезапно разгоревшейся канонаде на юго-западе.

Ещё час назад эта узкая, однообразно ровная и зелёная лощина являлась передним краем. Теперь она выглядела беспорядочно вспаханным пустырём, даже сохранившиеся кое-где травяные островки были засыпаны землёй из ближайших воронок. А вот и нейтральная полоса, взрытая снарядами гораздо реже, здесь трава росла особенно густой и сочной. Дорога в этом месте, будучи долгое время недоступной не только для машин, но и для пешеходов, не имела колеи и наполовину заросла зеленью. Прошедшие танки, оставили на дороге широкие рубчатые следы, и по ним двигались нескончаемые колонны автомашин, повозок, орудий. Говорили, что движение началось в восемь утра, сразу же после того, как немцы были выбиты из своих окопов. Но даже и в полдень густота колонн не уменьшилась. Войска потоком вливались в узкие ворота прорыва.

Навстречу шли раненые. С любопытством и жалостью разглядывала Лариса их окровавленные, выпачканные в земле повязки, изорванную одежду, измученные устало-довольные лица. Ей казалось, что все они смотрят на неё, молодую и здоровую, с завистью, — но это была не та зависть, которую подозревала в них Потапова. Выбывшие из строя люди завидовали тем, кому предстояло продолжить так успешно начатое утром дело.

— Эй, папаша, как там, далеко драпанул немец? — свесившись через борт, крикнул Быстро в одному из раненых, немолодому пышноусому пехотинцу.

Опершись о палку, раненый с живостью приподнял голову, охотно ответил:

— Ежели, сказать, с мельницы его выбили, то вам, братишки, и к вечеру не догнать.

— Догоним, не беспокойся, — уверил его Быстров, — Нам бы только на хорошую дорогу выбраться, а там мы дадим газку.

— Да и то, — согласился пехотинец. — Тут, действительно, не развернёшься, мин этих понатыкано, как картошки в огороде. А что здесь утром было — не дай и не приведи! Пулемётом гад сечёт, мины чуть не под ногами рвутся, а мы бежим. Жалко, до штыковой дело не дошло, а то было бы зрелище. Ребята у нас в роте здоровые подобрались, половина сибиряки, понял? Потом мы фрицев версты четыре без выстрела гнали, да вот у мельницы вышла заминка, там меня и царапнуло — пришлось вернуться.

Как ни медленно двигалась колонна, но последних слов раненого Быстров не мог разобрать. Зато их слышали с других машин, и пехотинец ещё дважды повторил свой рассказ. Кто-то из проезжавших спрыгнул на дорогу и угостил его табаком. Закурив, пышноусый присел на обочину (место выбирал утоптанное, проверенное от мин), давая отдых пострадавшей ноте, радостными глазами провожал вереницы машин. Вдруг, словно попомнив что-то, опять поднялся и весёлым, срывающимся голосом крикнул:

— Сила-то какая, братишки! Два часа по дороге плетусь, а войскам и конца не видно. Гоните немца без передышки, до самой границы гоните. А там, говорят, и до Берлина рукой подать!

Отъезжая, бойцы с улыбкой оглядывались, а пехотинец, видимо, позабыв о ране, всё стоял, радостно блестя глазами, восторженно приговаривая: «Ах, боже мой, вот это сила!».

Недалеко от разбитых, засыпанных землёй и обломками брёвен немецких блиндажей Быстров показал Ларисе на двух человек, пробиравшихся по минному полю к раненому, лежавшему метрах в сорока от дороги.

Первым, исследуя острым щупом каждый сантиметр почвы, двигался маленький, в кургузой, обожжённой снизу шинели, сапёр, за ним след в след шёл бородатый санитар с сумкой в руке. Раненый, приподнявшись на локте, ждал их вымученным, тревожно-застывшим взглядом. Видимо, он лежал посреди мин с самого утра, не смея шевельнуться.

Множество людей следило за движением маленького сапёра, а чей-то негромкий и тёплый тенорок рассказывал:

— Вы не смотрите, что он маленький, и шинелишка на нём кургузая, его сам командующий знает. Сапёрик этот уже пятого раненого таким манером вызволяет. Утром их тут много лежало, ну, иные сами выбрались, иные подорвались, а кто мог терпеть — тех всех вынесли.

Быстров повернулся к Ларисе, с улыбкой проговорил:

— Пришлось мне в прошлом году за «языком» идти, там мины сплошь были, а ночь тёмная. Проход немцы обстреливали, я и свернул в сторону. Двинул напрямик, землю кинжалом щупаю. Никогда такого страху не терпел, как в ту ночь, с белым светом раз десять прощался, а зря — выполз и даже царапины на теле не оказалось.

Внезапно дорога сделала крутой поворот, взбежала по развороченному скату оврага вверх и, широкой прямой лентой протянулась по необозримой, с редкими перелесками, равнине. Осмотревшись, Лариса увидела, как десятки и сотни автомашин, танков, орудийных запряжек двигались по равнине во всех направлениях, и, до обидного незаметным казался в этом огромном грохочущем потоке шедший в авангарде бригады свой батальон.

Густая тёплая пыль клубилась над колоннами. И всё же Лариса разглядела на повороте головную машину, на которой ехал комбат. О чём-то он думает сейчас? Уж ему-то, конечно, не впервые приходится видеть подобную картину, и он, надо полагать, знает, как далеко отступили немцы, а у неё даже нет карты, чтобы разобраться, куда они едут. Правда, Лариса знала, что первоначальный маршрут изменён и что батальону предстоит форсировать какую-то реку, но когда и как это произойдёт — она не представляла. Слышанный ею утром, перед выездом, разговор офицеров ничего определённого не мог сказать, а расспрашивать их о подробностях Лариса постеснялась.

Нанося новый маршрут на карту, Макаров буркнул:

— Да-а, придётся, видно, поплавать.

А Овсюк, с трудом ворочая толстой шеей, недовольно сказал:

— До реки-то ещё дойти надо. До неё тридцать километров с лишком.

— Дойдём! — тряхнул головой Макаров. — Пехота поддержит.

— Ты на пехоту не особенно надейся, ворота она нам открыла, теперь за нами дело.

— Если всё пойдёт по плану, наши танки к вечеру должны у переправы быть, — заключил Привалов.

Дав командирам указания на марш, комбат подошёл к Ларисе.

— Доброе утро, Потапова. Как спалось?

— Хорошо, спасибо, — ответила она бодро. — Почему вы приказали не будить меня?

— Это не я — Фёдор Фёдорович распорядился. И правильно, по-моему, сделал. По себе знаю, как полезно выспаться перед наступлением. Времени, ещё хватит, артподготовка только разгорается. Да вы, кажется, уже успели побеседовать со своими комсомольцами, чего же обижаться?

— Я не обижаюсь, что вы! — рассмеялась она. — Когда мы выступаем? Бойцы говорят, поскорей бы.

— На войне, товарищ комсорг, не только стрелять, но и ждать надо уметь, — полушутя-полусерьёзно ответил он. — Волнуетесь?

— Да, немножко, — произнесла Лариса.

Задумавшись, Привалов медленно зашагал вдоль вытянувшейся по опушке колонны, крепко сцепив за спиной пальцы рук. О чём он думал тогда? Ларисе и в голову не приходило, что комбат может в эту минуту думать о ней. А Привалов не только думал о Потаповой, но и считал необходимым сегодня же точно и ясно определить своё отношение к ней. «Конечно, — говорил он, пытаясь чем-нибудь оправдаться перед самим собой за не подходящие к моменту мысли, — я не стал бы о ней думать и беспокоиться, если бы встретил Потапову не здесь, а в глубоком тылу. Но уж если ей довелось воевать в моём батальоне, я обязан сделать всё от меня зависящее, чтобы она стала настоящим комсоргом. Я коммунист, и я не меньше Кожевникова заинтересован в том, чтобы в батальоне был отличный комсорг. Впрочем, так ли уж необходимо заботиться о ней больше, чем о других? Откуда я взял, что Потапова нуждается в чьей-то помощи? Пусть повоюет, как все, а там видно будет, в чём она нуждается».

Вот о чём думал Привалов, шагая в голове колонны и изредка взглядывая вверх — не вспыхнула ли над лесом зелёная ракета, обозначавшая сигнал к выступлению…

Ларисе не удалось больше с ним поговорить, но — странная вещь — всякий раз, когда из тучи пыли показывалась штабная машина, Лариса вспоминала о комбате и хотела, чтобы он выглянул из кабины и дружески махнул ей рукой.

Неожиданно впереди, высоко над линией горизонта, вспыхнули чёрные шапочки шрапнельных разрывов. Через минуту три тяжёлых снаряда вздыбили сухую землю в полусотне метров от дороги, и с этого момента Лариса надолго забыла, что такое тишина.

Едва батальон втянулся в густые заросли орешника, как сильный миномётный огонь заставил Привалова остановиться. Взглянув на карту, он понял, что за орешником просёлок выходит на магистральное шоссе, а так как шоссе, очевидно, удерживают немцы, то без боя на него не выбраться. Приказав спешиться, комбат вызвал Макарова, не отрываясь от карты, сказал:

— Развернёшь роту и будешь двигаться к перекрёстку прямо через кустарник. Место тут сухое, пройдёшь легко. Постарайся подойти незаметно, ударь стремительно. Я поведу батальон по просёлку.

Вторая рота, на ходу разбираясь повзводно, скрылась в зарослях. В голове шёл Макаров с разведчиками. Лариса попрежнему находилась во взводе лейтенанта Чечулина, — ей не хотелось отрываться от людей, с которыми она уже успела подружиться и многих знала по имени. Да и как можно было отстать от тех, кто отправлялся в бой? Желание Ларисы поскорее встретиться с врагом лицом к лицу возрастало с каждой минутой. Нетерпение было так велико, что она втайне боялась, как бы немцы не убежали раньше времени. Страха Лариса не испытывала, хотя напряжённое состояние, сопровождавшее её всю дорогу, усилилось. Противный визг мин и близкие разрывы казались ей сейчас какими-то ненастоящими и неопасными, как в кино.

Быстров, не зная того, подтвердил опасения Ларисы.

— Это он со страху лупит, а сил у него больших тут нет, — сказал сержант, пробираясь сквозь заросли. — Знаю я эти штучки, — поставит три миномёта и жарит почём зря, лишь бы шуму наделать.

— Откуда же ты знаешь, что у них три миномёта? — спросила она.

— Не больше, — уверенно проговорил Быстров. — Заслон паршивенький. Вот усидите, никакого боя не будет, отступят фрицы, а мы опять на машины сядем.

— Как ты думаешь, Быстров, есть кто-нибудь из наших впереди?

— Пехота, конечно, должна быть, но мы её скоро обгоним. Наши танки с десантом уже перерезали шоссе, только они гораздо правее действуют. Мы с ними у переправы встретимся.

Быстров говорил неторопливо. Ему и в голову не приходило гордиться перед необстрелянным человеком своей осведомлённостью, ибо он видел, что Потапова не трусит и не оглядывается на разрывы, как это делают многие новички. В то же время он искренне был готов оберегать её в случае серьёзной опасности, но не потому, что она девушка, а потому, что сержант вообще считал себя обязанным поддерживать тех, кто был менее опытным, чем он сам.

Хотя Макаров и торопил людей, идти пришлось долго.

Наконец, кустарник поредел, стали видны телеграфные столбы на шоссе. На опушке роту встретили разведчики. Оказывается, немцев на шоссе нет, а на перекрёстке, откуда они вели огонь, уже хозяйничают наши пехотинцы. Усмехнувшись, Макаров махнул рукой и быстрым шагом, не маскируясь, направился прямо к перекрёстку.

Не дожидаясь комбата, Макаров решил двигаться по шоссе пешком. Навстречу шли пленные. Немцы были без пилоток, в расстёгнутых грязных куртках, некоторые без сапог. Проходя, они оглядывались на бойцов боязливо и заискивающе.

— Где вы их взяли? — спросил Макаров конвоира, шедшего, припадая на левую ногу, позади пленных немцев.

— Это миномётчики, товарищ старший лейтенант, — останавливаясь, ответил тот. — Видите кустики? Там мы их и взяли. Пехота ихняя разбежалась, а эти не успели, самоварники.

— Говорит кто-нибудь из них по-русски?

— Вон тот, высокий, фельдфебель, что ли, лопочет малость, но понять трудно. Говорит, был приказ отступать, а куда — не знает.

— Сами узнаем, — махнул рукой Макаров. — Километров через восемь у них вторая линия обороны есть, там, наверно, и остановятся.

Минут через десять по шоссе промчались бронетранспортёры, а потом догнал роту и батальон, снова посаженный на машины.

Когда Фёдор Фёдорович, пригласив Ларису в штабной автобус, спросил: «Ну, как дела?» — она откровенно ответила:

— Хорошо, только вот повоевать не пришлось. Сколько мы так будем ехать? Даже немецких самолётов не видно.

— Не видно — и прекрасно! — рассмеялся Кожевников. — Значит, неплохо утром наши ударили, до сих пор фриц не опомнился. Ведь едем-то мы не куда-нибудь, а на запад. То-то!

— Бой не за горами, Лариса Михайловна, — сумрачно сказал Привалов. — Не за горами — это я чувствую. Скоро начнутся холмы, без драки нам их не перешагнуть.

Она поняла, что комбат недоволен её легкомысленной репликой, и умолкла.

Мосты повсеместно были взорваны. Приходилось заново прокладывать объезды. Движение то и дело замедлялось.

Привалов едва сдерживал досаду и нетерпение. Люди работали изо всех сил, и всё-таки комбат торопил их. Перебравшись за очередной мост, он приказывал шофёру гнать на полную скорость. Не останавливаясь, батальон проезжал мимо вызревших ржи и пшеницы, мимо зелёных берёзовых рощ, безлюдных деревень, в большинстве уцелевших от разгрома благодаря стремительному наступлению. Из лесов и оврагов возвращались в родные места жители — целые вереницы их стояли по обочинам шоссе, восторженно приветствуя мчавшиеся машины с бойцами. Стоя на подножке, Привалов надеялся увидеть впереди очертания холмистой гряды, где немцы должны были задержаться, но скоро дым большого пожарища совершенно закрыл горизонт.

У разрушенного деревянного мостика, перекинутого через высохшую речушку, стояли бронетранспортёры. Заметив стоявшего посреди шоссе лейтенанта-разведчика, Привалов соскочил с подножки. Лейтенант неумело поправлял на голове серый от пыли бинт и громко ругался.

— Дальше ехать нельзя, — сообщил он Привалову. — Видите, какой огонь. Пехота, правда, перебралась за мостик, но её мало, для атаки нехватит. Перед Липовцами на скатах траншеи полного профиля, проволока в четыре ряда. По-моему, село надо обходить справа.

— Почему справа? — быстро спросил Привалов.

— Там холмы ниже, скаты пологие. Внизу, правда, болото, но пройти можно. Кустарник будет маскировать.

— Что ж, Павел Васильевич, — сказал Привалов подошедшему Сумарокову: — Спешивайте батальон, транспорт отведите назад. Будем пробиваться.

Он оглядел окруживших его офицеров, взгляд невольно остановился на Макарове. «А может, Овсюка послать?» — мелькнуло в голове, но Привалов тотчас же отбросил эту мысль.

— Смотри сюда, Макаров, — продолжал комбат, развёртывая карту. — Вот Липовцы, они стоят на самом шоссе, боя, как видно, не избежать. Ты направишься в обход, вот сюда. — Привалов показал рукой вдоль высохшего русла речки. — Проберись вон тем кустарником через холмы, выйди немцам в тыл и ударь по Липовцам сбоку. Постарайся сделать так, чтобы немцам вообще не удалось вырваться из села, понял? Я тем временем подготовлю атаку в лоб, по шоссе. Начало общей атаки — три зелёных ракеты. Сигнал подаёшь ты. Ясно?

— Вполне, — кивнул Макаров. — Разрешите идти?

— Иди. Но гляди — не зарывайся. Понимаешь?

— Понимаю, товарищ капитан, — улыбнулся Макаров.

Отпустив офицеров и договорившись с Сумароковым о быстрейшей связи с впереди действующей пехотой, Привалов обернулся к Потаповой.

— Ну, вам всё ещё скучно? — сказал он, однако в его голосе Лариса не почувствовала той снисходительности, которая могла бы сейчас обидеть её.

— Вы шутите, — улыбнулась она. — Разве я говорила, что мне скучно?

— Шучу, конечно, — серьёзно сказал он. — Вы с кем думаете идти в бой?

— Со второй ротой. Я уже договорилась с парторгом. Вы не возражаете?

Привалов снял с головы фуражку и тщательно сдул с козырька пыль.

— Не возражаю, — наконец, произнёс он. — Пожалуй, так будет лучше. Желаю успеха. И — будьте осторожны.

Макаров не очень удивился, заметив среди бойцов Потапову. В самом деле, разве не полезно комсоргу узнать поближе, что такое настоящий бой? Тем более, что это первый бой в её жизни. Если Потапова останется цела — впечатлений ей хватит на много лет вперёд, а если её убьют… А не придётся ли тогда командиру роты отвечать за неё перед парторгом? Да и комбат, несомненно, будет интересоваться: как это могло случиться? Ну, как бы там ни было, Макаров не намерен быть для всех нянькой. У него и без того много забот — задание ему дано серьёзное. Уж если говорить прямо, то он вправе ожидать от комсорга посильной помощи. Не за этим ли и послал парторг Потапову со второй ротой? Что ж, пусть поможет, если сумеет…

Макаров усмехнулся. Странно, эта девушка, кажется, уже успела многим понравиться, хотя никто не знает, на что она способна на деле. Правда, вчера Потапова неплохо выступала на собрании, но ведь слова — это слова, а бой — это совсем другое. Тут важны не благие намерения, а непосредственное и активное вмешательство в события. Хотел бы Макаров посмотреть на того чудака, который во всё горло кричит «ура», а сам не двигается с места. Такому бойцы не поверили бы не только в трудную минуту, но и за обеденным столом. Нет, Макаров не хотел подобной участи новому комсоргу. Пусть Потапова действует, как подскажет ей совесть (ведь она член партии, значит, совесть у неё чистая), а Макаров постарается, чтобы всё обошлось благополучно. Какой командир не стремится избежать напрасных жертв?

Всё-таки Макаров беспокоился. Мало ли что может случиться! Дело предстоит тяжёлое. Собственно, обходный манёвр могла бы выполнить любая из рот, но так уж повелось издавна — в трудные места всегда посылали Макарова. Хорошо, что Нина Ивановна осталась в тылу, по крайней мере за неё можно не беспокоиться. Впрочем, Макаров всё равно думал о Нине Ивановне. В последнее время он всегда вспоминал о ней, когда чувствовал впереди опасность. Знает ли она, куда он послан комбатом? Макаров был уверен, что знает, и теперь мысленно просил её не волноваться, не переживать за него. Ведь он ещё утром заверил Нину Ивановну, что с ним не произойдёт ничего плохого… до свадьбы. А после свадьбы и подавно.

Он твёрдо решил жениться на ней. Как только батальон отведут на отдых, они поженятся. Скоро для Макарова начнётся другая жизнь. Он ещё не представлял ясно — какая именно, но чувствовал, что будет что-то другое, обязательно хорошее.

Макаров вёл роту, придерживаясь высохшего русла речки. Немцы вели огонь главным образом по шоссе, сюда снаряды залетали редко. Очевидно, противник считал низину непроходимой. И правда, как только рота повернула к холмам, идти стало труднее. Люди проваливались в зыбкую грязь чуть не по колено. Однако Макаров не хотел менять избранного направления, намереваясь обойти Липовцы гораздо правее, чем намечал комбат. У него уже сложился в голове предварительный план действий, и он не сомневался в успехе. Макаров вообще не привык сомневаться. Даже когда не оставалось никаких надежд, он не терял веры в себя и в своих людей и добивался своего. Говорили, что ему везёт. Макаров посмеивался: может быть.

Цепляясь за низкорослый кустарник, увязая в болотистой почве, Лариса не отставала от бойцов. Но ни Быстрова, ни смуглого весельчака Кретова на сей раз не было рядом, — они находились в головном дозоре. Сбоку от комсорга хлюпал маленький, бритоголовый, с сосредоточенным, серьёзным выражением на юношеском пухлощёком лице, Петя Семёнушкин. Лариса хорошо запомнила его и теперь невольно держалась поближе к нему, выжидая момента, чтобы заговорить.

Семёнушкин оглядывался на Потапову с любопытством и недоумением. Всё-таки странный человек, этот новый комсорг. Идёт зачем-то со всеми, когда могла бы остаться со штабом. Интересно, что она будет делать дальше? Уж очень у неё несолдатский вид, ей-богу. А если придётся вот сейчас ползти по болоту по-пластунски?..

Наконец, рота выбралась на сухое. Здесь её встретили дозорные, уже побывавшие на той стороне холмов. Оказывается, впереди есть овраг, которым можно безопасно выйти на просёлочную дорогу, ведущую в Липовцы. Сверившись с картой, Макаров уверенно зашагал дальше. Овраг проходили почти бегом. Лариса страшна устала, ей очень хотелось хоть одну, минуту отдохнуть в прохладной тени, но отстать от взвода было, конечно, немыслимо. Она и не подозревала, что глубокий овраг мог оказаться смертельной ловушкой для роты, если бы у выхода сидели немцы. Лариса всё ещё в полной мере не сознавала опасности, окружавшей роту со всех сторон, и в душе попрежнему побаивалась, как бы и на этот раз дело не обошлось без боя.

Желание поскорее проверить себя заглушало в ней все другие соображения.

Благополучно миновав овраг и очутившись, таким образом, в немецком тылу, Макаров окончательно повеселел. Он взял у своего связного автомат, привычно вскинул его на плечо и твёрдо сказал:

— Ну-ка, тёзка, приготовь ракеты.

Сначала Лариса видела всё: Быстрова, бежавшего слева и немного впереди неё, лейтенанта Чечулина, перепрыгивавшего изгородь, остальных бойцов третьего взвода, то падавших, то опять вскакивавших, — и вдруг всё это исчезло из её глаз. Оглушённая, она упала между грядок моркови, не успев сообразить, что с ней произошло. Лежала, уткнувшись лицом в землю, потрясённая близкими разрывами, не имея сил приподнять голову и оглядеться. Нескончаемое завывание мин наполняло сердце тоской и ужасом. Ларисе казалось, что мины ищут только её, и каждое мгновение ждала удара. Почему-то она была уверена, что мина сперва ударит в спину, переломит позвоночник, а затем уж взорвётся. И сразу всё кончится: мысли, окружающий грохот и её страх. Глупо и обидно.

Где Быстров? Сколько она пролежала так, пришибленная страхом, который всегда презирала в других, — полчаса, час? Взвод, наверно, уже далеко, удастся ли ей догнать его? Что подумают о комсорге бойцы — Быстров, Кретов, Семёнушкин? Струсила, растерялась, спряталась за чужие спины… Злые слёзы выступили на её глазах…

Стиснув зубы, Лариса поднялась, рванулась вперёд. И тотчас же увидела Быстрова — он бежал попрежнему слева от неё, стреляя на бегу. Лейтенант Чечулин, размахивая гранатой, догнал Потапову и весело, почти озорно крикнул:

— Ура, товарищи!

Лариса, обрадовавшись его голосу и тому, что она опять среди своих (значит, лежала она всего несколько секунд), тоже закричала «ура» и прибавила шагу, чувствуя во всём теле небывалую лёгкость и радостную уверенность.

Ворвавшись в окраинный переулок, Чечулин остановился в недоумении: вместо того, чтобы отступить к центру села, немцы отошли в поле и, судя по всему, сделали это преднамеренно. Что делать: идти ли на помощь Макарову, который повёл остальные взводы навстречу комбату, или преследовать вышедших из села немцев? Макаров приказал закрыть для врага дорогу на запад и задержать его, если он начнёт отступать, но как и где задержать — не сказал. Может быть, за селом у немцев тоже есть окопы? А что, если их использовать? Конечно, за окопы придется драться, зато, если удастся взять их, выход из села окажется закрытым наглухо. Да, это верная мысль. Окопы там должны быть, иначе фрицы не отступали бы в ту сторону. Однако, откуда так здорово стреляют?..

Тем временем Потапова, задержавшаяся возле раненых, которым она делала перевязку, вошла в опустевший переулок и долго не могла понять, куда девались остальные бойцы. Стреляли отовсюду, но людей нигде не было видно. Наверно, взвод залёг в огородах. Лариса бегом бросилась туда и почти столкнулась с выскочившим из-за угла Быстровым.

— Всё ясно, — запыхавшись, сказал он. — Немцы, кажется, догадались, что их хотят окружить, и на всякий случай решили приберечь для себя выход. Видите вон за этим бугром крышу? Это школа, а рядом шоссе. Так вот, по изволоку перед школой у них и вырыты окопы. Оттуда шоссе как на ладони — мышь не проскочит. Понимаете?

— Понимаю. Значит, окопы и школу надо брать немедленно?

— Вот именно, немедленно. Потом поздно будет, — ответил Быстров. — Надо собрать взвод. Где лейтенант?

— Не знаю… Постой, вот он, — сказала Лариса, показывая рукой в сторону огородов.

Чечулин, сильно прихрамывая, без фуражки, с распахнутым воротом шёл им навстречу.

— Что с вами? Ранены? — с тревогой спросила Лариса, подбегая к нему. Чечулин не успел ответить.

— Немцы отступили к школе, товарищ лейтенант, — поспешно доложил Быстров. — Пока они держат школу, шоссе нам не оседлать.

— Знаю, — кивнул Чечулин, морщась, он достал карту, долго разглядывал её, потом сказал: — Ну, да у них там вроде опорного пункта. Хитро придумали… Эх, надо бы командиру роты доложить, да времени нет. Ежели с толком будем действовать, ругать нас никто не станет. Как, по-вашему, товарищ комсорг?

— По-моему, если мы сейчас упустим время, ругать обязательно будут.

— Точно. Собирай-ка взвод, Быстров, и пойдём туда. Да поскорее, пока немцы не опамятовались.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Лариса Чечулина.

— Ничего. Порвало мякоть, ходить можно.

— Давайте, я вас перевяжу.

Немцы, отброшенные от школы внезапным ударом, в беспорядке отошли к селу. Как и ожидал Чечулин, в окопах их оказалось немного, повидимому, они не предполагали, что нападение на школу произойдёт раньше, чем начнут отход главные силы. Разумеется, противник скоро поймёт, чем грозит для него потеря школы, и непременно попытается вновь овладеть ею. Как бы там ни было, Чечулин не собирался отступать. Беспокоило его лишь одно обстоятельство: хватит ли патронов до конца боя? В людях командир взвода был уверен. Он послал за патронами двух бойцов, однако сомневался, смогут ли они вернуться во-время.

Взвод занял оборону, используя отрытые перед школой немецкие окопы. В самом здании находиться было опасно — по нему уже били из орудий. Один угол вскоре обрушился, в окнах не осталось ни стёкол, ни рам. По окопам немцы тоже били, но попаданий пока не было.

Бойцы спокойно и деловито готовились к бою — расчищали проходы, поправляли бруствер, заряжали диски. По тому, как они это делали, Лариса поняла, что выбить их отсюда немцам будет трудно. Она переходила из окопа в окоп — от левого фланга, поворачивавшего к западной окраине села, до отсечной траншеи над самым шоссе, где стоял пулемёт Черепанова. Несмотря на усталость, жажду и ноющую боль в ногах, Лариса испытывала приятное чувство удовлетворения, которое возникло в ней после разговоров с бойцами. Комсомольцы во второй атаке также шли впереди, и она уже научилась не отставать от них. Ларису радовало не то, что она участвовала в двух атаках и не получила даже царапины, а то, что бывалые фронтовики разговаривали с ней не снисходительно-вежливо, а серьёзно и душевно, как с равной и близкой им. Ясное сознание исполненного долга наполняло её великой, хотя и незаметной для других, гордостью.

У Черепанова Лариса задержалась. Он только что приготовил площадку для пулемёта и теперь заботливо маскировал травой свеженасыпанный, утрамбованный лопаткой бруствер. Его помощник, Павел Дягилев, нескладный, длинноносый, с рябинами на лице, перекладывал в коробке набитые патронами ленты.

— Сколько? — кивнула Лариса на коробку.

— Маловато, товарищ комсорг, — вздохнул Дягилев. — А может, и хватит. Смотря, какой бой будет.

— Бой тяжёлый будет, — задумчиво проговорила она. — С голыми руками останемся, а пропустить немцев не имеем права. Иначе сорвём комбату весь план, понимаешь?

— Понимаем, товарищ комсорг, а как же! — обернулся Черепанов и вытер рукавом морщинистое потное лицо. — Мы же видим, что к чему, не подведём. Ежели с толком стрелять, патронов должно хватить.

Поднявшись, Лариса выглянула за бруствер.

— У вас что же, сектор обстрела — шоссе?

— Почему шоссе? — улыбнулся Черепанов. — У меня сектор круговой, на все триста шестьдесят.

— Главное, чтоб по шоссе никто не проскочил. Вероятно, они по нему попробуют прорваться.

— Не прорвутся, — всё так же улыбаясь, сказал Черепанов; согнав с лица улыбку, строго повторил: — У меня не прорвутся, не было еще такого. Не беспокойтесь.

Разорвавшийся поблизости снаряд осыпал их сухой землёй. Черепанов, приседая, рывком потянул Ларису за рукав, и она тоже пригнулась.

Второй снаряд разорвался подальше. Небольшой осколок с глухим звоном ударился о патронную коробку и отскочил к ногам комсорга. Черепанов поднял его, выбросил из окопа и принялся тщательно отряхиваться от пыли.

— Не люблю грязным ходить, — пояснил он, усмехнувшись.

— Спасибо, Кузьма Ефимович, — поблагодарила Лариса. — Ну, я пойду. Надо ещё у Семёнушкина побывать. Он в подвале сидит, там немецкий пулемёт остался. Ежели патроны принесут, вам в первую очередь дадим.

— Уж не забудьте, товарищ комсорг. А то я с оглядкой не привык стрелять. За шоссе будьте спокойны — ни один фриц не проскользнёт. Так и лейтенанту передайте.

В тупике одного из окопов, у входа в глубокий, под шестью накатами, блиндаж, сидели Чечулин, Быстров и Кретов. У Чечулина, вместо недавнего румянца на лице — нездоровая гипсовая бледность, в измученных, потухших глазах боль и усталость. Быстров, обжигая пальцы, торопливо докуривал цыгарку. Докурив, посмотрел на Чечулина с жалостью, переживая его боль, медленно вздохнул.

Волоча за ремень потяжелевший автомат, подошла Потапова. Молча опустилась на колени рядом с Кретовым (тот глянул на неё улыбчивыми, ласковыми глазами, почему-то вдруг смутился и вытер грязной ладонью лоб). Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле — лишь губы беззвучно пошевелились.

— Ага, пить! — догадался Кретов, срывая с ремня флягу и подавая её девушке.

Лариса жадно припала к горячему от солнца горлышку, прозрачные капли стекали по её округлому подбородку, падали на песок, тотчас обволакиваясь пыльной плёнкой.

— Ну и жара! — сказал Быстров, внимательно следя за падавшими каплями и зачем-то считая их.

Чечулин, вытянув раненую ногу, опираясь на локоть, полулежал на дне окопа, ждал, когда комсорг заговорит. Прислушиваясь к разрывам, он думал о предстоящей немецкой атаке, прикидывал в уме силы взвода, проверял — всё ли сделано для того, чтобы устоять. Чечулина угнетало, что он уже не может, как прежде, обойти своих людей, дать им указания, почувствовать их настроение, их уверенность. О положении на флангах ему докладывали Быстров с Кретовым. Он нетерпеливо и придирчиво требовал от своих помощников всё новых и новых подробностей и всё-таки считал, что знает не всё. Как Черепанов? Где стоит ручной пулемёт? Нет ли немцев по ту сторону шоссе? Что делает в подвале Семёнушкин? Как он туда пробрался, обеспечен ли патронами?

Утолив жажду, Лариса рассказала о Семёнушкине. Оказывается, в подвал есть потайной вход, по нему-то Петя и проник туда, уничтожив гранатами немецких пулемётчиков, пока те стреляли через амбразуру. Сейчас Семёнушкин изрядно тревожит немцев огнём из трофейного пулемёта, патронов у него достаточно.

— Понимаете, он прикроет своим огнём весь левый фланг и не даст немцам обойти школу слева, — оживлённо говорила Лариса, вспоминая маленького Семёнушкина с гордостью и уважением. — Конечно, немцы знают о подвале и постараются его обезвредить, но это не так-то легко сделать. В помощь Пете я послала Васильева, только не знаю, удалось ли ему туда пройти. Обстрел, кажется, усиливается. Сам Петя настроен бодро. Будут, говорит, помнить меня фрицы, раз такое дело заварилось!

Первая атака, вопреки ожиданиям, оказалась слабой — её отбили легко, одним автоматным огнём. Вскоре, однако, немцы опять зашевелились. Усилился миномётный огонь, школа окуталась пылью и дымом. С запада появились немецкие самолёты. Сначала показалось, что они пройдут мимо, но уже а следующую минуту самолёты один за другим пикировали над восточной окраиной Липовцев. Тяжёлые взрывы потрясали землю, больно стало в ушах. «Как там комбат… Жив ли»? — пронеслось в голове у Потаповой, и сердце её сжалось. Неистовый грохот смешал все мысли, властно прижимал тело к земле, и Лариса на какой-то миг вновь почувствовала себя до обидного беспомощной и беззащитной. Лишь присутствие людей, которым тоже было страшно, но которые лучше её умели подавлять в себе этот страх, помогло Ларисе окончательно овладеть собой и спокойно ждать решительной минуты.

Ещё рвались последние бомбы, а немецкая цепь уже снова выползала с огородов и рассыпалась по вспаханному под зябь изволоку. Из окопов по ней долго не стреляли — берегли патроны. Семёнушкин, орудуя трофейным пулемётом, то и дело заставлял немцев ложиться. Весь третий взвод слышал его длинные очереди, настолько длинные, что бойцы невольно задерживали дыхание, выжидая, когда Петя кончит. А когда Семёнушкин умолкал, все тревожно оглядывались в его сторону: не случилось ли беды? Людям почему-то казалось, что, пока стреляет Семёнушкин, немцам не удастся приблизиться к окопам для решительного броска.

Черепанов, завидуя в душе Семёнушкнну, нетерпеливо поглядывал то на перебегающих немцев, то на коробку с лентами. Однако, когда Дягилев, поймав эти взгляды, предложил выкатить пулемёт и «всыпать фрицам», Кузьма Ефимович сердито сказал:

— Молчи уж, ежели обстановки не понимаешь. Мм теперь вроде главного резерва во взводе, а ты без патронов хочешь остаться? Пусть они поближе подойдут, тогда я полосну. Ох, и полосну — успевай только подавать!

К миномётам опять присоединились пушки. Первые же снаряды начисто снесли палисадник перед фасадом здания, в щебень раскидали кирпич, сложенный во дворе, обвалили крышу. В окопах смолкли разговоры.

Чечулин, только что вторично перевязанный Потаповой, вылез из блиндажа, прислушался. Похудевшее лицо его выражало решимость, в глазах — гневные, лихорадочные огоньки. Тяжело опираясь на палку, он приподнялся, сгорбившись, медленно пошёл по окопу. Лариса молча двигалась следом.

Обвалившаяся от взрыва стенка наполовину засыпала окоп.

Перебравшись через завал, Быстров увидел сидевшего с закрытыми глазами Кретова. Не слыша собственного голоса, Быстров крикнул:

— Ну, как здоровье, Антон? Не кашляешь?

Кретов, не вставая, взглядом показал вверх, как бы спрашивая: «Подходят, что ли?» — и полез в карман за портсигаром.

— Лейтенант передал: приготовиться! — предупредил Быстров.

— Ладно, — кивнул Кретов и, не торопясь, положил портсигар обратно.

Увидев подходивших Чечулина и Потапову, Кретов встал, прижался к стенке потной грудью, снял с головы пилотку. Душила его жара, хотелось пить, но фляга была пуста — её опорожнил Чечулин, мучимый жаждой больше других. Теперь командир взвода стоял на ногах твёрдо, даже палку выбросил за бруствер. Он держал перед глазами обшарпанный, с присохшими комочками грязи бинокль и выжидал момента для открытия огня.

А Кретов, внезапно отложив автомат, затуманившимся взглядом смотрел на Потапову, на её мягко очерченный профиль, на маленькую, выпачканную в земле руку, лежавшую на диске, и думал о том, что ей, наверно, очень тяжело здесь с непривычки, гораздо тяжелее, чем ему или Быстрову, хотя, конечно, она ни за что не признается в этом.

Ощутив невиданный прилив нежности к этой молчаливо-сдержанной, но понятной и близкой девушке, Кретов рванул автомат, выпустил по немцам короткую очередь, закричал угрожающе:

— Крови захотели, паразиты? Будет вам кровь, гады! За всё сполна получите!

Сухой, ободряющий перестук автоматов раздался изо всех окопов. Яростно, торопливо и задорно бил из подвала Семёнушкин. И вдруг он умолк… Занятая стрельбой, Лариса скорее почувствовала, чем поняла, что с Семёнушкиным что-то произошло. Возможно, она сначала заметила, что немцы стали реже ложиться, и цепь их уплотнилась, а уж потом вспомнила о Семёнушкине. Неужели погиб?.. Решение пришло сразу, теперь она прикидывала в уме, что ей необходимо. Ручной пулемёт, гранаты, несколько полных дисков. Немцы не должны пройти, они ни за что не пройдут, — только бы успеть.

— Слушай, Миша, с Семёнушкиным что-то случилось, он уже минуты две молчит, — сказала она Чечулину. — Видишь, немцы уклоняются влево. Отсюда мы их не сможем задержать. Если они обойдут школу, мы не выдержим. Надо во что бы то ни стало опередить их и проникнуть в подвал.

— Правильно, — коротко кивнул Чечулин и, выстрелив, продолжал:

— Вот что. Берите с собой Быстрова, Дергачёва с ручным пулемётом, ещё кого-нибудь — и действуйте.

— Я пойду. Разрешите? — тотчас обернулся к нему Кретов.

— А я с кем останусь? — нахмурился Чечулин, разряжая пистолетную обойму и отдавая патроны Быстрову. — Возьми, у меня еще одна обойма есть, на всякий случай… Ладно, можешь пойти, Кретов. Я думаю, обстановка понятна всем. Справа я их не пропущу, можете не сомневаться, там у меня Черепанов. Ну, а слева — это уж ваше дело. За каждого немца, которому удастся проскользнуть, придётся отвечать перед комбатом, предупреждаю. Кажется, всё. Прощаться не будем.

По разрушенному ходу сообщения с трудом удалось пробраться на школьный двор. Не раз Потаповой пришлось отлёживаться в пахнувших сгоревшим порохом воронках, — в такие минуты она чувствовала себя так же скверно, как и в первой атаке. Лишь теперь она поняла, почему ей не страшно было в окопах: там кругом были люди, а здесь она опять ощутила себя одинокой, — Быстров с Кретовым ползли позади, и Лариса не знала, далеко ли они, живы ли. Но сейчас, после всего пережитого в этот день, ей уже легче было вновь и вновь отрываться от спасительной земли и бежать вперёд, к намеченной цели.

Вот и крыльцо — раскиданные ступени, сорванная с петель дверь, расколотый, словно обрызганный кровью, кирпич. По одному, ползком, проникли сначала в раскрытый тамбур, потом в коридор. Вслед им в стену ударил снаряд. Коридор заволокло дымом. Ощупью двинулись по коридору, заглядывая в каждую комнату, опасаясь удара в спину. Ни души. Наконец, Лариса нашла знакомую низкую дверь, ударом ноги распахнула её, прислушалась.

— Сюда, — тихо позвала она остальных и осторожно стала спускаться по узкой скользкой лестнице вниз.

Свет почти не проникал сюда, пахло сыростью и чем-то ещё, похожим на запах укропа. Дергачёв, шедший с пулемётом последним, вполголоса ругался, оскользаясь. Лариса опять остановилась, ища скобу. Но едва пальцы коснулись скобы, как всё тело её пронизала дрожь, и она невольно отшатнулась, глухо прошептав:

— Немцы!

Кретов, присев от неожиданности, явственно услышал за стенкой чужие ненавистные голоса.

— Какие ещё немцы? Откуда? — проворчал сзади Дергачёв. — А ну, дайте я посмотрю.

Кретов рывком откинул дверь, жмурясь от света, ударившего в глаза, нажал на спусковой крючок. Две очереди — одна Кретова, другая немца, стоявшего у амбразуры, — раздались одновременно. Это были неуловимо короткие и страшные, как предсмертный крик, очереди, и в эти доли секунды случилось непоправимое: Кретов упал.

Быстров, не помня себя, стрелял уже по мёртвым врагам. Очнувшись, он выпустил из рук автомат и склонился над Кретовым, с надеждой и страхом вглядываясь в его неподвижное, бледнеющее лицо. Раненый не открывал глаз и не стонал. Но он ещё дышал, и его бережно перенесли и положили на чью-то шинель, валявшуюся в углу.

Толстяк Дергачёв, сердито сопя, вытолкнул оба немецких трупа в разбитую амбразуру и установил пулемёт.

Во время перевязки Кретов открыл глаза, посмотрел на серый потолок, затем на Быстрова, попытался улыбнуться — и не мог. Взгляд его сухих, широко раскрытых глаз ясно сказал Ларисе, что жить Кретову осталось недолго.

Ощутив в горле всё растущий колючий комок, едва сдерживая слёзы, она отвернулась и только тогда заметила убитого Семёнушкина. Он лежал на цементном полу лицом вверх, вытянув по швам руки, откинув бритую, залитую кровью голову.

Рядом с ним, вольно растянувшись во весь рост, будто уснул Васильев.

Превозмогая слабость, Лариса подошла к пулемёту и стала смотреть на расстилающееся перед ней поле. Дергачёв пальцем показал на выбегавших из-за угла здания немцев. Она глядела на них, почти задыхаясь от ненависти и горя. Острое желание отомстить за всё придало ей новые силы.

Не выдержав, она взялась было за пулемёт, но Дергачёв мягко отстранил её, не торопясь, проверил прицел, вытер с диска пыль и достал из кармана кисет.

— Ты что же? Ждёшь, пока нас голыми руками возьмут? — вспыхнула она.

— Закурить захотелось, а что? — удивлённо спросил Дергачёв и улыбнулся. — Стрельнуть по ним хотите? Рано ещё. Они же не знают, что мы тут, пусть маршируют поближе.

Не отвечая, Лариса подняла автомат, однако стрелять воздержалась. Немцы миновали палисадник. Упрямый Дергачёв успел-таки свернуть цыгарку, но курить уже было некогда. Широко расставив ноги, злорадно нахмурив своё толстое круглое лицо, он с первой же очереди принудил немцев не только залечь, но и ползти назад, ибо укрыться от пуль на ровном дворе было негде. Быстров с Потаповой расстреляли по половине диска, а затем, ухватившись за прутья изломанной решётки, страшный и неузнаваемый в своей решимости, Быстров вылез из подвала. Он метнул одну за другой две гранаты и побежал за увёртливо уползавшими немцами.

Чтобы не задеть его, Дергачёв на минуту прекратил огонь, а Лариса, заметив, что немцы начинают отстреливаться, кинулась вслед за сержантом.

Вероятно, этот благородный, но несколько преждевременный порыв кончился бы для обоих печально, если бы Дергачёв не поддержал их. Так они и бежали все — Быстров впереди, за ним Лариса, а позади Дергачёв с ручным пулемётом, тоже не на шутку разозлившийся.

У разбитого палисадника Быстров упал. Дергачёв, совершенно запыхавшись, опустился на колено, но продолжал стрелять, не давая немцам бить прицельно. Лариса, напуганная падением Быстрова, подбежала к нему, схватила его за плечо.

— Всё в порядке, товарищ комсорг, — сказал Быстров хрипло. — Теперь обратно уходить надо, накроют нас тут.

Поочерёдно прикрывая друг друга, они вернулись в подвал. Быстров удивлялся, что они так дёшево отделались. Дергачёв сменил диск, но стрелять ему не пришлось — немцы куда-то скрылись. Внезапно стих и артиллерийский обстрел. Бой, очевидно, опять переместился ближе к правому флангу, откуда доносились тяжёлые взрывы. Лишь позже Лариса узнала, что немцам в это время было не до подвала. Выбитые из села, полуокружённые, они пытались, собрав оставшиеся силы в кулак, пробиться на шоссе, но теперь на их пути стоял не один взвод, а весь батальон.

Кретов протяжно стонал. Он лежал то на спине, то снова просил повернуть его на бок. Казалось, временами ему становилось лучше, на самом же деле он умирал тяжело и медленно.

Страдая от мысли, что Кретова уже не спасти, Лариса вторично принялась бинтовать его, хотя и понимала, что это бесполезно. Но видеть измученное, с проступившими на лбу капельками холодного пота, лицо раненого и ничего не делать было ещё хуже. Она старалась бинтовать как можно осторожнее, почти не касаясь руками воспалённого твёрдого живота, и ей, видимо, удалось не причинить Кретову дополнительной боли: он поблагодарил её взглядом, неожиданно спокойно и внятно произнёс:

— Теперь хорошо. — Помолчав, сурово, почти неприязненно спросил: — жалко вам меня?

— Ты потерпи немножко, Антон, — едва выговорил Быстров странно высоким, прерывающимся голосом. — Батальон подойдёт, мы тебя к врачу отправим, вылечишься… — Он взял в свою руку холодную ладонь друга, силясь улыбнуться, продолжал: — Мы ещё повоюем с тобой, Антон, вот увидишь. Ты слышишь меня?

— Слышу… Только мне уж не воевать, придётся тебе за двоих теперь… Черепанову скажи, чтоб не поминал лихом. Ссорился я с ним часто, помнишь?

— Помню. Он тебя любит.

— Знаю. А ты скажи…

Быстров, растирая пальцами схваченное тугой спазмой горло, уже не мог говорить, а Кретов, торопясь высказать всё, что берёг в душе как самое сокровенное, настойчиво старался примирить окружающих со своей смертью.

— Жалко, не пришлось после войны пожить. Немцев вы и без меня прикончите, а жаль, что без меня. У меня злости на них ещё много, думал до Берлина дойти, да вот… не привелось. Знаю, жалеете вы меня, сдружились. А мне, думаете, Петьку Семёнушкина не жалко? Ему ведь девятнадцати ещё не было. А воевал как! Вот и похороните меня с ним вместе.

Кретов вдруг тяжко застонал, поджимая к животу колени. Затем умолк и как-то сразу весь обмяк, только пальцы его бессильно и суетливо скребли грязный пол. Растерявшись, Быстров пытался зачем-то приподнять Кретова, говорил что-то ласковое и бессвязное, но Кретов уже не слышал и не понимал его. Через минуту он перестал дышать. Выпрямившись, Быстров неподвижно стоял над ним, видимо, всё ещё не сознавая, что Антон затих навечно. Подошёл от амбразуры Дергачёв, постоял, печальный и хмурый, молча вернулся к пулемёту, Лариса накрыла Кретова шинелью, взяла автомат, тронула за локоть Быстрова.

— Сергей, нам пора. Слышишь, немцы ещё стреляют.

Обернувшийся от окна Дергачёв негромко сообщил:

— Уже не стреляют, товарищ комсорг. Сюда комбат идёт.

Через минуту Лариса увидела Привалова. Он подошёл к ней, улыбаясь, затем, откинув за спину планшет, с неподдельной искренностью взял Ларису за руки.

— Чечулин мне всё рассказал. Благодарю за всё. Взвод действовал отлично.

— Да… Вот Кретов и Семёнушкин погибли.

— Знаю.

Привалов наклонился над Кретовым. Медленно вынул из кармана платок, осторожно расправил его и так же осторожно, словно боясь потревожить мёртвого, накрыл ему лицо. Он хорошо знал и любил Кретова за удаль, за весёлый нрав, за то, что с ним было пройдено немало боев и ещё больше пережито тяжёлых и радостных минут. А вот лежит Семёнушкин — его Привалов помнил меньше и теперь мысленно пожалел, что не успел узнать Семёнушкина поближе. В батальоне его как-то не замечали, а каким молодцом оказался он в бою! Сколько ещё таких героев появится завтра…

В подвал влетел возбуждённый, сияющий Курочкин. Заметив убитых, смолк на полуслове и, виновато оглядываясь, снял фуражку.

— Кухни прибыли? — поднял голову Привалов.

— Так точно, приехали. Обед уже раздают, товарищ капитан.

— Поторопите людей с обедом. Через полчаса тронемся. Потери в ротах выяснили?

— Да. Для такого боя потери небольшие, товарищ капитан. Из штаба бригады передали, что правее нас противник также отходит.

— Значит, к вечеру мы будем на переправе… Чечулина отправили в санчасть?

— Да. Но дальше он ехать не хочет, говорит, Нина Ивановна вылечит.

— Придётся ему ехать. У Нины Ивановны сейчас нет условий для длительного лечения. Макаров, наверно, у неё?

— Обедают, товарищ капитан, в санитарной машине.

— Что ж, пожалуй и нам следует перекусить. Как думаете, Лариса Михайловна?

— Если успеем — следует.

Привалов подошёл к молча стоявшему у амбразуры Быстрову.

— Знаю, тяжело тебе, Быстров. Скажу только, что за Кретова и других не ты один — весь батальон будет мстить.

— Спасибо, товарищ капитан. Разрешите отправиться в роту?

— Иди. Там Черепанов давно тебя ждёт…

Быстров с Дергачёвым, а за ними Курочкин вышли.

В последний раз взглянув на вытянувшееся тело Кретова, Привалов вполголоса произнёс:

— Вот так же умер Трубников. Его тоже в живот… — И, отгоняя непрошеные воспоминания, заторопился к выходу.

Они поднялись по скользкой лестнице. Короткой провёл их в уцелевшую, но совершенно пустую комнату. На по покойнике уже стояли дымящиеся котелки, а вскоре Коротков принёс откуда-то два исправных стула и живо принялся доставать из мешка хлеб, ложки, полотенце и мыло.

— Садитесь, — сказал Ларисе Привалов, снимая планшет и закатывая рукава рубашки. — Хотите умыться? Я весь в земле, даже на зубах хрустит. Вы выглядите не лучше. Фёдор Фёдорович, наверно, не придёт, хотя я и звал его. Он, как всегда, обедает с Кубрачковым.

— Я, пожалуй, не успею сейчас поговорить с ним, — сказала Лариса. — Как комсомольцы воевали в других ротах?

— Как обычно, — улыбнулся Привалов, намыливая руки. — Прекрасно воевали. А о вас теперь везде говорят, можете немножко погордиться. Уверен, что старшина Пряхин ещё до сих пор около кухни ораторствует: «Что мы? Вот третий взвод — это да!».

— Так и говорит? — не поверила Лариса.

— Так и говорит. Но нам тоже трудновато пришлось, пусть он не прибедняется.

— Знаете, я очень боялась за вас, — неожиданно для себя сказала она.

— За меня? — удивился Привалов, но, спохватившись, тотчас переменил тон. — Ну да, батальон мог опоздать, я понимаю. В селе пришлось драться чуть ли не за каждый дом. Авиация тоже немножко задержала, однако, как видите, мы успели. Немцам не удалось ускользнуть по шоссе. А знаете, сколько их тут было? Не менее батальона, не считая приданных средств. Одних пленных взято около полусотни.

— Если бы и дальше так было! — улыбнулась Лариса.

— А вы послушайте, что бойцы говорят, — ответил Привалов, досуха вытирая полотенцем лицо. — Тот же Пряхин, например, прямо заявил: начали хорошо, а кончим и того лучше. Теперь передохнуть немцу некогда будет… Успех окрыляет, вот что дорого, Лариса Михайловна. Уверен, что и река нас долго не задержит, завтра же на той стороне окажемся. Ну, не мы, так другие, но надо, чтобы наш батальон непременно впереди остальных был. Как по-вашему?

— Отставать кому же охота? А мне, как комсоргу, и подавно, — снова улыбнулась девушка. Хотя комбат говорил вполне серьёзно, теперь и он улыбнулся, кивнув ей. Затем произнёс раздумчиво, забыв, очевидно, в эту минуту о присутствии Потаповой:

— Эх, посмотрел бы сейчас Трубников, как мы воюем! Вот бы уж порадовался!

— Вы второй раз о нём упоминаете, а кто он был, этот Трубников, так и не сказали, — решилась, наконец, спросить Лариса. — Как его звали?

— Саша. А что? Разве вы его знали тоже? — спросил комбат.

— Н-нет, — медленно проговорила Лариса. — Того Трубникова звали Сергеем. А откуда он родом, не знаете?

— Из Минска… Постойте-ка, Лариса Михайловна, вы ведь тоже оттуда?

— Да. Но того звали Сергеем, я не оговорилась… Как странно.

— Вот именно! — Привалов пристально взглянул на девушку.

— А может, это были два брата? Хотя нет, у Сергея дома остались только мать и сестрёнка. Скорей всего, это просто однофамильцы… Он был с вами, в вашем батальоне?

— Ну, конечно! — сказал Привалов, всматриваясь в лицо Ларисы и как бы припоминая что-то. — Я встретился с ним полгода назад. Он был здесь начальником штаба и моим лучшим другом. Когда он погиб… Одну минуту! У меня же осталась после него фотография. Сейчас я её найду. Удивительно, как я не вспомнил об этом сразу? Вот…

Он достал из планшета карточку и подал Ларисе. Однако напрасно Привалов надеялся, что фотография подтвердит его догадку. На снимке была вовсе не Потапова, хотя и было в ней что-то похожее на ту девушку, которую любил Саша… Привалов был искренне огорчён, и, когда снова заговорил, прежняя нотка неприязни прозвучала в его голосе.

— Сейчас я понимаю, почему ваше лицо показалось мне знакомым вчера. Сходство с фотографией удивительное. Может, вы знали эту девушку? Я ведь дал слово её найти.

— Нет, не знала. Минск — большой город, товарищ капитан, — сказала Лариса, возвращая карточку Привалову. — Да и Сергея Трубникова я помню плохо. Помолчав, она спросила с усмешкой: — Неужели вы всерьёз подумали, что может быть такое маловероятное совпадение?

— А почему нет? На войне не такие встречи бывают. — Привалов повертел в руках фото и сунул его обратно в планшет. — Что ж, придётся после войны побывать в Минске. Слово своё я сдержу, да и интересно мне убедиться, действительно ли она заслуживает такой самозабвенной любви, о которой часто говорил Саша.

— А пока вы, кажется, в этом сомневаетесь? — спросила Лариса, не подозревая того, насколько она близка к истине.

Привалов поднял на неё глаза и тотчас же опустил их.

— Откровенно говоря — нет, — сказал он, выправляя в планшете подвернувшийся уголок карты. — Пока я верю, что Саша не мог ошибиться. А впрочем, все мы верим до тех пор, пока не убедимся воочию, что верили напрасно. Вот вы, например, верите?..

— Во что? — переспросила она, удивлённая неожиданным оборотом разговора.

— Ну, в любовь… в того, кого любите? — Привалов смущённо повернулся к ней, готовый извиниться, если бы Лариса рассердилась.

— Верила, — сказала она просто. — Он погиб при бомбёжке на третий день войны. Верила бы и теперь, если была бы хоть маленькая надежда встретиться…

Не договорив, Лариса отвернулась. Привалов с мгновение стоял неподвижно, потом бережно обнял её за плечи.

В сумерки войска подошли к реке на протяжении трёх-пяти километров. Местами бой сразу же перекинулся на ту сторону, и немцам долго не удавалось очистить западный берег от наступающих. К полуночи; канонада усилилась. Немцы явно нервничали, не зная, где будет нанесён решающий удар. Прибрежный лес, глухо гудевший от взрывов, и темнота скрывали сосредоточенные для переправы части.

Выйдя из санитарной машины, Нина Ивановна не решилась и шагу ступить дальше, пока глаза не привыкли к темноте. Но и после того, как она стала различать окружающие деревья, идти всё равно было страшно. При каждом разрыве Нина Ивановна испуганно приседала, прижимаясь к шершавому стволу сосны. За работой она обычно не обращала внимания на обстрел, а сейчас, в этом непроглядном лесу, даже далёкий разрыв казался ей угрожающе близким, но идти надо было. Лес выглядел безлюдным, хотя Нина Ивановна знала, как много машин и людей скрывается в нём. Жаль, что их не увидишь и за десять шагов, а услышать голоса и подавно невозможно: мощное эхо разрывов заглушало все другие звуки. Впрочем, иногда наступает короткая тишина — и тогда лес как бы оживает. Вот где-то совсем рядом идут бойцы, они несут к берегу брёвна, под ногами хрустит валежник. Вот впереди звякнул о лопатку котелок, раздался стук топора. Вокруг то и дело раздаются предостерегающие голоса, кто-то настойчиво зовёт: «Севастьянов! Севастьянов!». Позади, как раз за санитарной машиной, приглушённо рокочут танки. Затем снова гремят взрывы — впереди, слева, сзади…

Решившись, Нина Ивановна громко говорит:

— Назаров, я на КП схожу, отдыхайте пока.

В крытой машине послышалась возня, затем тёплый спросонья, прокуренный басок:

— Провожатого бы надо, товарищ доктор, а то и заблудиться недолго.

— Тут близко, не заблужусь.

Подходя к реке, Нина Ивановна успела разглядеть при свете ракет, что противоположный берег крут и обрывист. Каких-либо признаков присутствия немцев на берегу она не заметила. Может быть, их там вообще не было, ведь пушки могут стрелять и из глубины. Неужели немцы не отойдут к утру, и Макарову придётся переплывать реку под огнём? Сердце Нины Ивановны тревожно забилось.

Штаб батальона поместился на эту ночь поблизости от берега, в старой полуобвалившейся землянке. Нина Ивановна нашла дверь, тихонько протиснулась между сидевшими у входа телефонистами поближе к огню. В землянке оказалось полно людей. Махорочный дым, смешанный с острым чадом коптилки, почти скрывал лица. Поперхнувшись, Нина Ивановна долго кашляла, пока кто-то не посоветовал ей присесть на пол — внизу дышать было легче. Она узнала среди присутствующих комбата, Кожевникова, Сумарокова и Курочкина. Были тут и чужие — майор Соболев, командир соседнего батальона, и офицер связи Бугров.

— Что-нибудь случилось, доктор? — спросил Сумароков.

— Нет, нет, раненых я всех отправила, не беспокойтесь, — ответила Нина Ивановна, пробираясь в угол, чтобы не мешать разговору мужчин. — Я Потапову хотела увидеть, потому и пришла.

— Что ж, увидите, пожалуй, только придётся подождать. Она сейчас в третьей роте, комсомольское собрание проводит, — сказал Фёдор Фёдорович. — Третьей роте серьёзное дело предстоит ночью, а санинструктора там нет. Подберите туда, доктор, человека знающего и расторопного.

— Хорошо, Фёдор Фёдорович, подберу.

— В каком состоянии отправлен Чечулин? — поднял от карты голову Привалов.

— В хорошем состоянии, товарищ капитан. Но ему всё-таки потребуется операция.

— Вы помните Чечулина, майор? — обратился Привалов к Соболеву. — Вот ему я поручил бы задуманное дело без всяких оговорок. Вернётся из госпиталя, я и роту не побоюсь Чечулину доверить… Да, приятно всё-таки видеть, как люди растут буквально на глазах. Смотришь на них и начинаешь верить, что и сам ты уже не тот, каким был вчера, месяц назад.

— Ещё бы! — громко рассмеялся Соболев, заметно полнеющий великан, затянутый в ремни, но с широко распахнутым воротом гимнастёрки; голубые навыкате глаза его добродушно и лукаво блеснули. — Растем, Привалов, растём! Но имей в виду, ежели не перешагнём завтра реку — грош цена нашему росту, понимаешь?

— Перешагнём, Пётр Кузьмич, не волнуйся, — заверил Привалов. — В принципе комбриг согласен с моим планом. Детали уточним на совещании… Нельзя же в самом деле начинать переправу основных сил, не имея на той стороне хотя бы маленького плацдарма. Раз мы не могли приобрести его с хода, то сделаем это сейчас, ночью. Людей я уже подобрал.

— А эта твоя диверсия не выдаст врагу наши планы? — спросил Соболев. — Место переправы, например?

— Нисколько. Ведь наши соседи уже побывали на том берегу, а кое-где ещё и сейчас удерживают «пятачки». Немцы достаточно дезориентированы, а наш внезапный налёт лишь усилит панику. Да, кроме того, они уверены, что переправа начнётся в районе железнодорожного моста, а не здесь.

— Да, ширина реки там небольшая, и берег пологий, — согласился Соболев. — Ну, а где именно ты предполагаешь атаковать?

— Комбриг уже наметил объект. — Привалов склонился над картой. — Видишь вот эту высоту? Она почти у самого берега, но может прикрывать своим огнём и мост. Короткий артиллерийский налёт поможет нашей группе незаметно подойти к высоте вплотную. В основном, конечно, всё будет зависеть от самих атакующих. Как только высота станет нашей, мы начнём переправу.

— Ясно. Но тут потребуются точный расчёт и смелые люди, — сказал Соболев, обмахивая фуражкой вспотевшее лицо. — Такие задачи обычно возлагаются на специальные разведывательные партии.

— Неважно, пусть и моя группа называется разведывательной, — улыбнулся Привалов. — Пусть это будет разведка боем, если хочешь. Для меня важно одно — чтобы высота ещё до рассвета стала нашей. Тогда мы переправим бригаду без лишних потерь и, вероятно без особых затруднений прорвёмся к станции. Учти, до неё не менее трёх километров.

— Я поговорю с комбригом, может быть, он и мне разрешит участвовать в вылазке, — с загоревшимися глазами сказал Соболев.

— По-моему, хватит одной группы, — сказал Привалов.

— Это отчаянное дело, я всё-таки буду просить комбрига.

Привалов, не отвечая, пожал плечами. Фёдор Фёдорович с трудом раскрыл смыкавшиеся от усталости веки, посмотрел на часы, встал.

— Вам пора к комбригу, товарищи начальство. Я, Николай Владимирович, в третью роту схожу. Если полковник примет наш план, позвоните сразу, я буду у Овсюка.

— Обязательно позвоню. Впрочем, я скоро вернусь. Проверьте там, Фёдор Фёдорович, готовность группы. Пусть Овсюк подтаскивает лодки к воде. Да, увидите начальника связи, спросите, как он думает держать связь с тем берегом.

Кожевников молча кивнул головой и первый вышел из землянки. Лесной воздух приятно освежил лицо, сон сразу пропал. Ракеты освещали просеку. Обстрел как будто начинал стихать.

«Обязательно надо после совещания часок поспать и комбата заставить лечь. Иначе плохие завтра из нас будут вояки, — думал Фёдор Фёдорович, хотя отлично знал, что заставить комбата лечь никак не удастся, а о себе и говорить нечего — множество дел ждало обоих. — Значит, решено — за реку пойдёт Овсюк. Люди подобраны один к одному. Справится. Самолюбие поможет Овсюку справиться. Привалов же ясно сказал ему: ежели не надеешься на себя — откажись, пошлем Макарова. Несомненно, Овсюка это задело. Что ж, при его хладнокровии ему полезно иногда погорячиться. А народ с ним пойдёт надёжный, половина — комсомольцы. Да еще пять коммунистов. С ними да не справиться? Уж их-то я знаю, каждый двоих стоит… Да, беспокойная сегодня ночка выпала. Надо постараться, чтобы она была удачной А Потаповой тоже, наверно, уснуть не придется, времени-то мало осталось. Ну, эта выдержит. Посмотришь на неё — и не догадаешься, что новичок. А ведь всего один бой прошла. Зато какой бой! Выходит, на своём месте она оказалась, зря Привалов сомневался. Да и как же иначе? По-моему, партийный человек на любом месте себя покажет, ежели он по-настоящему партийный, а не на словах только. В том-то и суть».

По-просеке шёл человек. Фёдор Фёдорович напряг зрение и замедлил шаги. Третья рота была недалеко наверно, кто-то из бойцов ходил за водой на реку. Нет, идёт прямо сюда.

— Потапова! — окликнул Фёдор Федорович, узнав комсорга. — Вы куда?

— Фу, напугали-то как! — рассмеялась Лариса, подходя вплотную. — В штаб иду, товарищ капитан, там у меня папки с делами хранятся.

— Гм… Зачем они вам понадобились, папки? — удивился парторг.

— А вот, — тряхнула она белевшими в темноте листками. — Положить надо, или лучше с собой взять, как, по-вашему?

— Что это?

— Заявления о приёме в комсомол, — не скрывая радости, ответила девушка. — После собрания ребята написали.

— Сколько?

— Семь человек.

— Очень хорошо. Они все из этой группы? Фамилии запомнили? Смотрите, не забудьте. Завтра понаблюдайте, как новые комсомольцы воевать будут, — лучшей рекомендации не найдёте. А заявления оставьте пока в штабе, так-то надёжнее. Это же ценнейшие документы, Лариса Михайловна… Значит, собрание вы успели-таки провести?

— И да, и нет, — смущённо ответила Лариса. — Собрания, как такового, не было, просто собрались все, кто на ту сторону ночью отправляется, и побеседовали.

— Значит, и протокола не было? — улыбнулся Кожевников.

— Не было, — вздохнула Лариса.

— И не надо, — весело сказал он. — Ну, и о чём же вы беседовали?

— Обо всём. Я сначала только послушать хотела, а потом и мне пришлось кое-что рассказать. На вопросы отвечала. И каких только вопросов не было! Сейчас вот иду и думаю — правильно ли я отвечала, не ошиблась ли в чём…

— Надо полагать, правильно отвечали, раз заявлений столько несёте, — успокоил её Фёдор Фёдорович. — А интересно всё-таки, о чём же вас спрашивали?

— Я же говорю — обо всём. Даже философию затронули. Вот, например, спрашивают, в чём смысл жизни? Я, знаете, сперва растерялась немного. Понимать-то я понимаю, для чего живу, а словами выразить не могу. Всё-таки рассказала, как умела, но боюсь — не упустила ли чего. А как, по-вашему, Фёдор Фёдорович, в чём же смысл жизни? Бойцы по-разному этот вопрос толкуют. Один говорит — в борьбе с фашистами, другой — чтобы всем жить зажиточно, а третий заявляет: дескать, смысл жизни в любви.

— Ишь, ты! — усмехнулся парторг. — Выходит, его полюбили, он полюбил — и на этом успокоился? А дальше что? Нет, интересно, что же вы ему ответили?

— Ну, я сказала, что жизнь это борьба, борьба за то, чтобы не было на земле слёз и горя, и что счастье ведь не только в любви, но и в труде, в служение правде, во всём, что создано нашими руками и что предстоит ещё создать. И ещё сказала, что любовь та хороша, которая помогает этой борьбе, а не мешает ей. Это и есть настоящая любовь. Что, вы не согласны?

— Нет, почему же? Согласен, — кивнул Фёдор Фёдорович. — По-моему, вы правильно ответили. Любовь к родине, например, и есть такая любовь, которая помогает нашей борьбе за светлое будущее всех трудящихся. Вот эти заявления как раз и являются наиболее ярким выражением этой любви. Мне кажется, бойцы неплохо понимают, в чём смысл жизни, Лариса Михайловна. Значит, группа готова?

— Вполне, товарищ капитан, — уверенно произнесла она. — Бойцы ждут только сигнала. Я решила также пойти с Овсюком.

— Если таково ваше желание, возражать считаю нецелесообразным, — сказал парторг. — Идите. Задание Овсюку поручено ответственное, не выполнить его нельзя. На комсомольцев мы надеемся, а если с ними будет ещё и комсорг — тем более. Коммунисты вам помогут.

— Спасибо, Фёдор Фёдорович. Побегу скорей в штаб, а то как бы не опоздать.

— Не опоздаете, я позвоню. А впрочем — бегите, я совсем забыл, что вас там Нина Ивановна ждёт — не дождётся. Соскучилась, видать.

— А я, думаете, не соскучилась? Ещё как! — рассмеялась Лариса. — Ну, бегу.

Нина Ивановна с трудом очнулась от дремоты. В землянке никого не было, лишь у входа, обхватив рукой аппарат, с закрытыми глазами сидел телефонист. Что, если позвонить Макарову? Он, наверно, не спит и, конечно, в первую минуту обрадуется её голосу, а затем произойдёт то же самое, что всегда происходило в таких случаях: Макаров рассердится. Нина Ивановна знала заранее, что он скажет. Зачем она пришла в штаб? Давно, мол, пора спать, а не ходить по лесу, когда кругом рвутся снаряды. В любой момент могут появиться раненые, а врач бегает бог знает где… Нина Ивановна, улыбнулась. Нет, не стоит ему звонить, и идти тоже, незачем, пусть Василий занимается своим делом. Пусть думает, что она спит. Интересно, знает ли он о ночной вылазке? Ну, разумеется, знает и наверняка расстроен: почему посылают не его. Бесшабашный… Когда он угомонится? Ни одной минуты нельзя быть спокойной за него. Вечное ожидание несчастья, когда счастье измерялось для неё короткими часами редких встреч. Постоянный гнёт тяжёлых предчувствий, когда так хочется покоя и радости. Проклятые немцы! Неужели они не понимают, что их всё равно разобьют? Макаров в последнее время частенько говорил: «Потерпи, Нинусь, уже недолго осталось». А ведь она никогда не жаловалась и не пожалуется, какие бы предчувствия ни томили её. Да и кому теперь легко? У каждого есть свои заботы, свои радости и заветные желания, своя любовь. И ещё неизвестно, что лучше: быть ли вместе с любимым и ежедневно тревожиться о нём, или где-нибудь в тылу с надеждой и страхом ожидать писем с фронта? А вот Лариса сказала вчера, что ей и писем ждать не от кого. Нина Ивановна сначала усомнилась, а потом поверила — столько печали и раздумья было тогда в глазах. Ларисы. Такие глаза не лгут. Но ведь это ужасно… А посмотришь на Потапову — и не подумаешь, что ей тяжело. Лицо спокойное, говорит всегда весело. С ней даже и помолчать приятно, так и кажется, что она всё до капельки о тебе знает и расспрашивает только потому, что этого хочет сама Нина Ивановна…

За дверью послышался шорох. Нина Ивановна вскочила и, не дав Ларисе войти, увлекла её на свежий воздух.

Они обнялись и сели на покрытую опавшими сосновыми иглами землю, недалеко от землянки. Однако прошло немало времени, пока они, успокоившись, начали связный разговор.

— И тебе не страшно было, Ларочка? Макаров говорил, что у тебя сперва даже автомата не было. Ведь тебя сразу убить могли. Неужели не боялась?

— Конечно, боялась. Да ещё как боялась-то! — улыбнулась Лариса, вспомнив то чувство растерянности и страха, которое она пережила в первой атаке; ей было стыдно сейчас за те унизительные секунды, но умолчать о них она не могла. — Знаешь, Нина, до сих пор мне казалось, что я не струшу в бою, ну, ни капельки не струшу, а когда попала под самый огонь — испугалась. Упала на землю, себя не помня, и дрожу, а голову будто придавил кто — ни за что не поднимешь. Сколько я так лежала — не знаю, а потом вспомнила ребят, которые рядом бежали, заставила себя подняться. Поднялась, вижу — кругом наши, свои, родные, побежала с ними, даже весело стало, как «ура» закричали. И уж не о том думаю, что убить могут, а о том, чтобы от ребят не отстать, перегнать их. Ну, разве их перегонишь!.. Я теперь поняла, Нина: страшно бывает, когда человек один, а когда рядом друзья, и ты веришь им, — никакой беды не случится.

— Да ведь случается же! — с горечью сказала Нина Ивановна. — Ты подумай, сколько хороших людей погибло за войну, а ведь каждому умирать не хотелось. Помню, Трубников — уж на что смелый был человек — перед смертью одно говорил: «Жизнь, доктор, у меня вся впереди, не хочется умирать. Хоть и знаю, что не зря прожил эти годы, а ведь мог бы ещё многое сделать…». Я, Лариса, много смертей перевидала, перед смертью люди разные слова говорят, но, по-моему, каждый о том подумает, о чём Трубников сказал, правда?

— Правда, — чуть слышно произнесла Лариса. — Скажи, он дождался Привалова, да?

— Кто? Трубников?.. Нет, — вздохнула Нина Ивановна. — Комбата тоже в тот день ранило, только легко. Они, ведь, большие друзья были, хоть и спорили часто.

— О чём же они спорили?

— Да о чём придётся, я уж не помню точно. О войне, о книгах, о Николае Островском. А то ещё как начнут горьковского «Буревестника» читать — заслушаешься: «Пускай ты умер, но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!» Это место у Трубникова самое любимое было. А вот о любви они ни разу не говорили, представь себе. Может, наедине и разговаривали, но при мне и слова о любви не проронили. Так, шуточки разные… До сих пор не понимаю — почему. Ведь оба они любили, у обоих карточки девушек хранились, а вот признаться в этом почему-то стеснялись. Ну, а что тут постыдного? Разве на войне нельзя любить? Ну, скажи, разве настоящая любовь не делает жизнь красивее, полнее, дороже? Неужели они не чувствовали этого, Ларочка?

— Как я могу ответить? Привалова я узнала недавно, а Трубникова… вовсе не пришлось увидеть. — Лариса склонила голову, затем подняла её и горячо добавила: — Конечно, чувствовали, как же иначе! Все это чувствуют, если любят по-настоящему.

— Вот и я так думаю. А почему всё-таки они молчали?

Лариса не ответила. Она рада была, что темнота скрывает её лицо, иначе Нина Ивановна и без слов догадалась бы, как волнует девушку этот разговор.

Недалеко послышались шаги, и Лариса тотчас обернулась — не комбат ли? Нет, голос не его. Который теперь час? Неужели комбриг отменил ночную вылазку? Ведь люди давно готовы и ждут только сигнала.

— Ларочка, — тихонько позвала Нина Ивановна. — Разве ты тоже идёшь с Овсюком?

— Да, конечно. В группе половина бойцов — комсомольцы, я обязана пойти.

— И ты… не боишься? — не то удивляясь, не то проверяя, спросила Нина Ивановна.

— Что значит бояться? — с досадой, которую хотела и не могла скрыть, сказала Лариса. — Ведь переправляться всё равно надо. А раз надо, о какой боязни может идти речь? Мне, Нина, теперь нельзя бояться. Только что я призывала бойцов быть храбрыми, говорила им о долге и чести, — как я могу не пойти с ними? А если я пойду, и люди заметят, что я боюсь, — разве в следующий раз они поверят моим словам? Ни за что не поверят. Когда люди перестают тебе верить, это и есть самое страшное. Скажи, что бы ты подумала обо мне, если бы я говорила одно, а поступала по-другому? Ведь тоже перестала бы верить, правда?

— Ну да… Только, знаешь, я тебе во всём верю, — серьёзно проговорила Нина Ивановна. — Мне даже кажется, что я тебе верю больше, чем себе самой. И люди тебе верят, я заметила. Ты сильная, Ларочка, намного сильнее меня, честное слово. Я, наверно, очень бы испугалась, если бы мне пришлось первой переправляться на тот берег. Может, и совсем отказалась бы.

— А ты очень хочешь, чтобы война поскорее кончилась? — улыбнулась Лариса.

— Очень!

— Значит, и на тот берег пошла бы, если бы потребовалось. Знаешь, когда отбирали людей в группу, многие обижались, почему не всех берут. А ты думаешь, они не знают, что, может быть, большинству избранных суждено погибнуть? Отлично знают. Но бойцы знают и другое — погибнут они, зато уберегут завтра батальон и всю бригаду от лишних жертв.

— Я это понимаю, Ларочка, а всё-таки страшно. Наверно, я от природы такая трусиха, да?

— Вот и неправда. Не от природы, а от человека всё зависит. Да ведь я слышала, как ты с ранеными возишься. Вовсе ты не трусиха, раз своё дело с душой делаешь. Ну, а если случится такая минута, когда очень страшно станет, ты всё-таки о своём страхе никому не говори. Сама постарайся его перебороть.

— Знаешь, Ларочка, когда работы много, тогда я не боюсь, просто времени нет бояться. Даже о Васе забываю думать… Хуже всего в самом начале боя. Раненых ещё нет, кругом стрельба, а ты сидишь, ждёшь вестей, и тебе нельзя никуда уйти, и не знаешь, кого принесут первым, — вот тогда страшно. Но я никому об этом не говорю. Тебе только…

Несколько батарей, расположенных справа и слева от места переправы, вели стрельбу главным образом по району железнодорожного моста и дальше вниз по течению.

Немцы активно отвечали.

Пользуясь шумом, Овсюк в два приёма переправил свою группу на ту сторону. Вопреки ожиданиям, немцы не только не помешали ему высадиться, но и вообще ничего не заметили.

Настроение Овсюка повышалось с каждой минутой. Избежав боя за берег, ему удалось сберечь время и силы для главного — захвата высотки. Теперь у Овсюка были все шансы обеспечить внезапность нападения, а внезапность в ночное время — половина успеха. «Макаров смог бы, а Овсюк не сможет? Ну, это ещё мы посмотрим!» — весело думал он, взбираясь по крутому склону. Хотя берег был высок и обрывист, люди быстро и бесшумно выбрались наверх. Здесь густая трава скрыла их от предательского света ракет. Овсюк неохотно лёг на живот, — ползать он не любил, мучила одышка. Всё-таки пришлось лечь и ползти, ибо ракеты то и дело вспыхивали чуть ли не над головой. Высотка отчётливо вырисовывалась на фоне звёздного неба. Скоро должна быть проволока. И тут Овсюк решил, что артподготовка ему не нужна. В самом деле, массированный огонь на узком участке неизбежно встревожит немцев, атака может сорваться. Напротив, бесшумный и дерзкий налёт хорошо вооружённых и смелых бойцов наверняка принесёт победу. А когда высотка будет захвачена, Овсюк тотчас же вызовет заградогонь — и выстоит до конца.

Да, это, пожалуй, правильное решение. Сейчас всё зависит от него самого и от людей, которые шли за ним. В людях Овсюк был уверен, в себе — тоже. Удачная переправа окрылила его. Значит, главное теперь — атака. Стремительный рывок, короткая очередь, граната в окоп, верный удар прикладом — и дело сделано. А если нет? Овсюк прекрасно понимал, что в случае неудачи вся ответственность ляжет на него, но отказаться от своего решения не хотел. Впервые за много времени он решался на риск твёрдо и бесповоротно, ибо чувствовал, что малейшее сомнение может погубить всё. Да и кто знает, когда ещё выпадет такой удобный случай? Глупо было бы не рисковать, раз обстоятельства складываются в его пользу. Ночь тёмная, высотка рядом, немцы, как видно, всё ещё ни, о чём не догадывались…

Привалов, держа карту на коленях и до боли в глазах вглядываясь в противоположный берег, тщетно ждал от Овсюка условленного сигнала. Макаров, сидевший у самой воды рядом с комбатом, нетерпеливо покусывал губы. Когда вышли все сроки и, стало ясно, что сигнала не будет, Привалов свернул карту и, сцепив за спиной пальцы, молча пошёл вдоль берега. Макаров, которому уже давно хотелось высказаться, посмотрел сначала на широкую спину комбата, затем на часы и решил подождать ещё три минуты. «Люди готовы, лодки под рукой — через полчаса я буду там», — рассчитал он.

Вдруг на той стороне враз вспыхнуло пять или шесть ракет (они взлетели беспорядочно, как искры из разворошённого костра), стало светло, как днём. И тотчас же открылась стрельба, страшная стрельба в упор, издали кажущаяся бестолковой, чуть ли не панической.

Потом донеслись взрывы гранат, многократно ослабленные, похожие на звук разбитого яйца. Светящиеся трассы пуль, причудливо переплетаясь, сверлили темноту во всех направлениях. Минут через пять взорвалось несколько мин, затем на какой-то миг всё затихло.

И вдруг ярко загорелась одна единственная красная ракета.

— Ага. Овсюк просит заградогонь! — крикнул Макаров и побежал к своей роте.

Привалов немедленно связался по телефону с артиллеристами.

Вскоре на берег пришли Сумароков с Курочкиным и Кожевников.

— Пора, Николай Владимирович? — спросил парторг и, не дождавшись ответа, принялся сталкивать на воду лодку.

— Подождите, Фёдор Фёдорович! — крикнул Привалов. — Надо ещё связаться с Овсюком, узнать, сможет ли он продержаться.

— А вот я сейчас перееду и скажу Овсюку, что бригада начала переправу. Тогда он не только устоит, а ещё вперёд двинется, вот увидите, — уверенно отозвался Фёдор Фёдорович.

Немцы, почуяв недоброе, ожесточённо обстреливали и берег, и лес, и скрытую в темноте гладь реки. Снаряды всё чаще вздымали водяные столбы, обдавая брызгами суетившихся на отмели, бойцов. Близился рассвет. Овсюк стойко выдерживал и огонь, и следовавшие одна за другой контратаки. Немцы били по высотке сначала минами, потом ввязались и орудия. Трижды пытались гитлеровцы сбросить группу в реку и трижды откатывались назад, не выдержав гранатного и рукопашного боя. А через час им уже вообще стало не до Овсюка, и Овсюк немедленно перешёл в наступление…

Переправа началась одновременно в трёх местах. Немного левее переправлялся соседний батальон, и ещё левее батальон. Предполагалось, что уже через час мотопехота расширит плацдарм до трёх километров по фронту. Важно было успеть перебросить танки до появления вражеской авиации, и танкисты торопились. Но рассвет приближался неумолимо быстро.

Едва успев отплыть, два плота с боеприпасами перевернулись. Три лодки разбило на втором рейсе. Большинство, побросав сапоги и оружие на плотики, перебиралось вплавь, молодёжь азартно соревновалась — «кто быстрее». Высокий правый берег скоро заполнился людьми.

Привалов переехал со второй ротой. Удачное начало операции ободрило его. Впереди был желанный простор, та самая Белорусская земля, о которой Привалов мечтал ещё зимой. Вот оно, возмездие! Ещё недавно эта река казалась и далёкой, и неприступной, а сейчас уже кажется, что перешагнуть её было легко и просто. Сколько ещё таких рек на пути? Сколько рубежей?

«А сколько уже пройдено! — с гордостью вспоминал комбат. — Пройдём и остальные».

Привалов невольно оглянулся. Огромный красный диск солнца только что поднялся над лесом. Яркий свет с востока заливал всё вокруг и ласково согревал людей, вылезших из воды. Лодка, зашуршав дном о гальку, ткнулась носом в берег. На скупой зелени обрыва сверкали под пронизывающими лучами капельки росы. По стволу противотанковой пушки, которую снимали с плота, шаловливо бегал солнечный зайчик. Вверх — по обрыву — взвод за взводом поднимались роты.

Сумароков некоторое время оставался на левом берегу, руководя переправой. Узнав, что батальон двинулся к станции, начальник штаба вызвал Нину Ивановну.

— На высотке Овсюк оставил раненых. Переправляйтесь, доктор, туда, окажите им помощь и организуйте эвакуацию. Лодки я вам достану, а повозку пришлёт помпохоз.

— Только, пожалуйста, поторопите Мокина, без повозки будет трудно доставлять раненых к лодкам, — попросила Нина Ивановна.

— Хорошо.

Нина Ивановна переехала на первом попавшемся плоту. Пожилой, страдающий одышкой санитар Назаров нёс носилки и полмешка перевязочного материала. Едва поспевая за лёгкой в ходьбе Ниной Ивановной, Назаров всю дорогу ворчал, кашлял и сердито отплёвывался. Однако отстать и перекурить, чтобы унять кашель, не решился. Хотя Нина Ивановна и слыла добрым доктором, Назаров знал, что во время работы она бывает строгой и требовательной.

Теперь по берегу немцы стреляли редко. Бой, удаляясь, шёл где-то на подступах к станции и вдоль насыпи. Вот и высотка, за которую дрались ночью, — почерневшая от воронок, с раскиданной и спутанной проволокой, с обвалившимися, полузасыпанными окопами, Вершина всё ещё дымится, словно неведомый ночной путник разложил на привале костёр да так и ушёл, забыв потушить. Людей не видно, лишь убитый боец лежит на бруствере лицом к солнцу, свесив усталые ноги в окоп. Немного повыше, запутавшись в проволоке, сжавшись в комок и закрыв грязными ладонями лицо, валялся немец. Нина Ивановна, мельком взглянув на него, брезгливо подумала: «Как вор, которого поймали на месте преступления. Даже хуже».

С высотки хорошо были видны восточный берег, оживлённый и многолюдный, и река, по которой всё ещё плыли плоты и лодки (лодок стало гораздо больше, чем в начале переправы). Вдоль опушки выстроилась колонна танков. Один из них уже взобрался на паром. Маленький катерок отчаянно крутился на взбудораженной винтом воде, стараясь поставить грузный паром против течения. Люди в комбинезонах стояли возле своих машин, ожидая очереди.

А на западе — зелёная неоглядная степь, белые домики станции, казавшиеся отсюда игрушечными, блестящие ниточки рельсов, бегущие по высокой насыпи, редкий кустарник по обеим сторонам её. За насыпью, у пристанционных построек, на фоне скошенных трав и жёлтой ржаной стерни — почти точечные перебегающие фигурки людей, частые фонтаны взрывов, и над всем этим — голубое, чистое, сияющее небо.

Нина Ивановна не сразу разыскала блиндаж, где лежали раненые. И не удивительно: дверь блиндажа оказалась наполовину засыпанной песком, бревенчатый накат сверху был изрядно разворочен и отнюдь не напоминал крыши. Пришлось Назарову браться за лопату и расчищать вход. Нина Ивановна, услышав за дверью стон, отбрасывала песок руками.

Наконец, дверь подалась, и Назаров, отдуваясь, распахнул её до отказа.

К удивлению Нины Ивановны, ожидавшей услышать многочисленные жалобы и просьбы о помощи, раненые закидали её нетерпеливыми вопросами:

— Далеко ушли наши, доктор?

— Станцию не взяли ещё?

— Старшину нашего не встречали?

— Мост, случайно, не навели? Хотя бы кухню, что ли, сюда перебросили.

— Да, горяченького перекусить не мешало бы.

— Скажите, как там комсорг? С нашей ротой воюет, или опять во вторую ушла?

Улыбаясь и укладывая поудобнее тех, кто нуждался в покое, Нина Ивановна едва успевала отвечать: Раненые все уже были перевязаны, ей оставалось лишь поправить повязки и позаботиться о скорейшей эвакуации. Трое были с переломами, однако чувствовали себя бодро, а один из них, Герасименко, улыбаясь, рассказывал:

— Поспали мы тут на славу, товарищ доктор. Мабуть, целый час проспали. Даже совестно теперь: товарищи воюют, а мы за них отсыпаемся.

— Он бы ещё спал, да испугался, что про нас забыли, кричать принялся, — сказал сосед, лежавший на аккуратно разостланном одеяле.

— Да я не кричал, я пел, — рассмеялся Герасименко.

Тем временем Назаров вывесил над блиндажом флажок с красным крестом и принёс речной воды. Напившись, легко раненые тотчас же выбрались наружу — подышать свежим воздухом, согреться на солнце и посмотреть, что творится кругом. Ведь они дрались здесь ночью и даже не представляли, как выглядит их высотка днём. Но рассмотреть её как следует так и не удалось: в небе появились самолёты, и кто-то зло и удивлённо воскликнул:

— «Юнкерсы!».

— Чорт с ними, — сказал Герасименко. — Доктор, помогите выползти на порог. Поглядим, как их сбивать будут.

Самолётов насчитали девять. Как видно, их целью были танки, всё ещё стоявшие на лесной опушке. Однако сбросить бомбы немцам помешали наши истребители. Раненые с восхищением следили, как быстро и ловко раскололи «ястребки» строй бомбардировщиков, разметали их во все стороны, очистив небо над переправой. Танки, чувствуя надёжное прикрытие сверху, не только не пытались скрыться в лесу, но даже и переправу не подумали прервать. Маленький, выкрашенный сероватой краской катерок невозмутимо тянул огромный паром — третий по счёту.

— Ну, как, сбили? — спросил Герасименко, только что выползший за порог.

— Собьёшь их! — весело ответил круглоголовый, с оспинами на лице, боец. — Они, брат, учёные теперь стали, фрицы. Я ещё сосчитать не успел, сколько их прилетело, а их уж и след простыл.

— И не догнали наши? — удивился Герасименко.

— Догонят ещё. Палочку наверняка сшибут.

Уложив Герасименко на траву, Нина Ивановна спустилась к берегу, надеясь встретить помпохоза с повозкой. И правда, у подножья высотки пня увидела она потного, запыхавшегося, с непокрытой головой, вымокшего до пояса. Пара крупных артиллерийских лошадей бодро пофыркивала ему в спину, блестя мокрой тёмно-коричневой шерстью.

— А я вас жду, у меня тяжело раненые, — сердито заговорила Нина Ивановна, хотя и понимала, что раньше прибыть помпохоз никак не мог.

— Знаю, душенька, знаю, — извиняюще развёл Мокин руками. — Лошади плыть не хотели, едва спихнули в воду. А тут ещё эти самолёты, как на грех.

— Да ведь они и не бомбили вовсе, — рассмеялась Нина Ивановна.

— Что ж из этого, что не бомбили, всё равно боязно, — улыбнулся и Мокин; он с трудом поспевал за Ниной Ивановной вверх по склону. — А что, доктор, раненых оттуда ещё нет?

— Пока нет. Наши ведь далеко, наверно, станцию уже взяли.

— Да ну? — радостно взметнул густыми бровями Мокин. — Вот дела! Этак мы, пожалуй, скоро у границы будем. По карте до неё совсем близко, я смотрел.

— А если границу перейдём, кончится война, Ерофей Петрович?

— Ну, это едва ли, — покачал он головой. Бороться немец будет до последнего, уж я знаю. Кому же охота самому в петлю лезть? В Берлине конец наступит, не раньше.

Нина Ивановна промолчала.

А ведь ежели так будем шагать, то скоро и до Берлина дойдём, — отвечая собственным мыслям, медленно проговорил Мокин.

Троих тяжело раненых погрузили на повозку, остальные пошли к лодкам пешком. Прощаясь с Ниной Ивановной, Герасименко сказал:

— Увидите комсорга, доктор, передайте ей наше спасибо. Это ведь она нас перевязала, санитара-то у нас сразу убило. А со мной, кроме того, особый случай произошёл. Когда высотку брали, я в проволоке запутался, а фриц же рядом, ракету пустил и гранатой прямо в башку метит, а я как связанный. Хорошо, комсорг выручила, свалила немца из автомата, а то бы не жить мне. Видите, как оно бывает. Даром, что женщина, а в атаке не всякий мужчина её перегонит. Я это своими глазами видел, не совру…

Отправив повозку, Мокин заторопился.

— Я к комбату пойду, — сказал он озабоченно. — Посмотрю, какие там дела, может, совет какой подам. Ежели найду около станции подходящее место для санчасти, пришлю за вами. Макарова-то видели сегодня?

— Не пришлось. Даже позвонить не успела, — ответила Нина Ивановна.

— Ну-ну… ничего. Всё ладно будет. Что ж, пойду. — Он, видимо, ещё что-то хотел сказать, но не сказал, повернулся и зашагал торопливо, сутулясь, почти не размахивая руками. Нине Ивановне почему-то стало жаль его: то ли потому, что его могли убить там, куда он шёл, то ли оттого, что ей хотелось ещё поговорить с ним о Макарове. Но остановить Мокина она не решилась.

Вскоре прибыли от станции первые раненые.

— Ранило нас у насыпи, вон у тех домиков, куда танки подходят, видите? — рассказывал высокий узколицый автоматчик, прикуривая от спички Назарова. — Не поверишь, Назарыч, как переправился на эту сторону, и закурить некогда было… Ну, из орудий немец бьёт крепко, однако наши идут хорошо, задержки не должно быть. Обойдут, ежели фриц заупрямится, артиллерией да танками раздавят. Там водокачка стояла, так её штурмовщики с одного захода свалили, сам видал.

— Раненых-то много? — допытывалась Нина Ивановна.

— Да нет, откуда же много? Вот только нас двоих пометило, да вон третьего ещё несут. Черепанов это, Кузьма Иванович.

Нина Ивановна отправилась ему навстречу. Ещё издали заметила запятнанную кровью, безвольно свисавшую с плащпалатки голову Черепанова. Бойцы, нёсшие раненого, заметив врача, опустили Кузьму Ефимовича на землю, устало присели рядом.

— Что, братцы, далеко ещё до реки? — очнувшись, спросил Черепанов и приподнялся на локте.

— Донесли до места, Кузьма, не беспокойся. Вон доктор сюда идёт, видишь?

— Ну? Спасибо вам, товарищи, вовек не забуду, как от смерти выручили.

— Какой может быть разговор! — махнул рукой один из носильщиков. — Не мы — другие донесли бы.

Нину Ивановну Черепанов встретил смущённой улыбкой, словно извиняясь перед ней за свою беспомощность.

— Как же так, Кузьма Ефимович? Вот уж не ожидала. Тебя ведь неистребимым пулемётчиком звали, помнишь? — Пальцы Нины Ивановны быстро и осторожно ощупывали его правую ногу.

— Я и есть неистребимый, — полушутя-полусерьёзно сказал Черепанов. — Уж как они хотели меня ухлопать, а не вышло. И не выйдет, доктор. Вот вернусь, ещё не такого огонька давать буду. Похлеще!

— Придётся тебе шину накладывать, — вздохнула Нина Ивановна. — Ты уж потерпи, я тихонько.

У него был перелом бедра и несколько осколков в голени. Кровь на виске была чужая.

— С Девяткиным вместе в яму хоронились, обоих и накрыло, — пояснил он.

Около двух километров Черепанова несли на плащпалатке, и Нина Ивановна только удивлялась, что он до сих пор сохранил и бодрость и былое спокойствие.

— Что ж, шину, так шину, вам видней, — говорил он, не переставая улыбаться. — Лишь бы толк был. А где же земляк мой, Назаров-то? На той стороне, что ли?

Назаров, позабыв об одышке, уже бежал по склону, спотыкаясь и размахивая руками. Даже возвращавшиеся на бреющем полёте штурмовики не могли привлечь его внимания. А ведь в другое время Назаров непременно проводил бы их отечески-восхищённым взглядом: его единственный сын был лётчиком.

Черепанов, после наложения шины почувствовавший сильную слабость, уже не улыбался и не пытался приподняться на локте. Уходивших в роту бойцов он просил:

— Пашке передайте — пусть бережёт пулемёт, как самого себя. Вернусь — всыплю ему, ежели что… Эх, не во-время меня подкосило, не во-время! — с горечью вырвалось у него.

Назаров подал ему пить, сочувственно сказал:

— На войне время не выберешь, Кузьма. Когда бы ни ранило, всё будет не во-время. Такая уж судьба солдатская. А ты не горюй, выздоровеешь, может, ещё догонишь нас. Пулемёт твой целый будет, я Дягилеву твои слова передам, да ещё от себя кое-что прибавлю. Не думай, я в прошлую войну тоже при пулемёте находился, дело знакомое. Найду, что сказать.

Потом он убежал за повозкой, и Нина Ивановна, видя, что Черепанов снова открыл глаза, решилась наконец, спросить.

— Как рота, Кузьма Ефимович? Макаров-то цел?

— А чего ему сделается? — усмехнулся Черепанов. — Такой-то командир и роту зря в трату не даст, и сам нигде не пропадёт, даром что отчаянный с виду. Подходим мы к станции, а комбат Макарова догнал и говорит: ворвёшься, дескать, первым — считай орден Красного Знамени за мной.

— И ворвались?

— Ворвались. Только без меня.

И Кузьма Ефимович опять закрыл глаза. Через минуту он спросил:

— Как думаете, доктор, скоро я на ноги встану? С точки зрения медицины, а?

— Право, трудно сейчас сказать. Во всяком случае, через полгода наверняка ходить будешь.

— Ну, нет, это для меня срок неподходящий. Раньше встану, — твёрдо произнёс Черепанов. — Мне, доктор, к шапочному разбору неинтересно являться. Мне ещё до неметчины хочется дойти, там бы я с них, живодёров, за всё спросил. И спрошу, вот увидите. Через три месяца в батальон вернусь.

— Вернётесь — вам все будут рады, — улыбнулась Нина Ивановна.

Тарахтя и позванивая колёсами, подкатила повозка. Черепанов, морщась, сам перевалился на поставленные носилки, уже с повозки сказал Назарову:

— Будь здоров, Егор, пиши о своей службе. Адрес я скоро пришлю. Может, из дому будет какая весточка, сообщи.

— Сообщу, Кузьма. И ты сообщай, ежели что получишь. Прощай пока.

— Счастливо оставаться…

Неудержимым весенним разливом двигался на запад фронт. Оставались позади нескончаемые квадраты неубранных хлебов, нескошенные луга, расцвеченные белой ромашкой и жёлтыми кругами «куриной слепоты», ожившие после двухлетней оккупации хутора и деревни, отягощенные плодами яблоневые и вишнёвые сады.

Дни, несмотря на близость осени, стояли на редкость жаркие, ночи — душные и тёмные. Над бесчисленными дорогами, по которым шли войска, даже и ночью не опадала тёплая удушливая пыль, ибо и по ночам не прекращалось невиданное движение тысяч людей, машин, орудий, танков. В полдень пыль затмевала солнце, лучи его не в силах были пробиться к земле сквозь густые клубящиеся жёлтые тучи.

Многие деревни, благодаря быстрому наступлению, не были затронуты ни огнём, ни шальным снарядом, и жители с раннего утра стояли у околицы, встречая своих освободителей. И надо было видеть, с каким искренним радушием и благодарностью угощали счастливые женщины запылённых бойцов, делавших короткий привал возле какого-нибудь колодца! Напившись, бойцы едва успевали отвечать на многочисленные вопросы: о войне, конец которой уже совсем казался близок, о сыновьях, наступавших где-то в стороне от родных мест, о Сталине, шедшем, по слову одной пожилой колхозницы, впереди наших войск и ведущем их по прямой дороге на Берлин. «Ты сама его видела, мать?» — спросил кто-то, и колхозница, вздохнув, ответила: «Мне-то не пришлось, сынок, он ночью мимо нас проехал, а видели его верные люди, партизаны наши, которые деревню от германского пожара уберегли».

Но там, где немцам удавалось зацепиться, от деревень оставались лишь пепел и трупы. Дрались за перекрёстки, за высотки, за водные рубежи, за каждую улицу и дом. И тогда на месте боя поднималась уже не пыль, а земля, чёрная, пахнущая порохом и тротилом… Сбив противника, люди устремлялись дальше. За неделю непрерывного марша и коротких ожесточённых схваток Лариса почти не смыкала глаз, даже переобуться удавалось не на всякой стоянке. Впрочем, в те горячие дни все спали урывками — в дороге, когда роты совершали марш на машинах, перед обедом, пока повара доваривали кашу, перед боем, ожидая сигнала к атаке. К этому привыкли, и никому не приходило в голову жаловаться на усталость. Напротив, чем меньше было остановок, тем бодрее выглядели бойцы. Как видно, каждый пройденный километр не убавлял, а прибавлял им новые силы. И всё-таки многим ещё казалось, что продвигаются они медленнее, чем могли бы; радостные вести с других фронтов окрыляли людей, наполняя их поистине неиссякаемой энергией.

Как-то довелось батальону Привалова остановиться на берегу озера. Подъехали кухни, возле них тотчас столпились бойцы. Многие, прежде чем пообедать, побежали к озеру, на ходу стягивая с себя пропотевшие гимнастёрки. Прибрежный луг наполнился обычной сутолокой короткого привала, смехом и шутками перебивающих друг друга голосов.

Лариса, решив также сначала выкупаться, а уж потом с аппетитом поесть, быстро пошла вдоль берега, за низкорослой корявой ветлой разделась и осторожно, словно боясь, что разучилась плавать, окунулась в прозрачную воду. И когда поплыла, легко и уверенно взмахивая руками, чувствуя во всём теле прежнюю силу и ловкость, засмеялась озорно и счастливо, как уже давно не смеялась. «Как хорошо! — думала она, повернувшись лицом к солнцу. — Будто гора с плеч свалилась, а я-то думала, что нисколько не устала. А ну-ка, доплыву я до середины или не доплыву?». Она доплыла до середины озера, вернулась, опять поплыла, но, вспомнив, что сюда могут прийти мужчины, торопливо выбралась на берег и оделась. Однако сразу возвращаться к кухням не хотелось. Она медленно пошла по траве, наклоняясь за ромашками и машинально обрывая с них лепестки. С озера доносились весёлые крики, хохот, звучный плеск. Где-то за озером приглушённо погромыхивали орудия.

«Хорошо, — повторила она понравившееся ей слово. — Наступление продолжается. Сколько мы уже прошли? Ой, много! Но главное даже не в этом. Главное в том, что теперь мы уже не остановимся до конца».

Белые лепестки густо облепили гимнастёрку. Лариса отряхнула их, сорвала новый цветок и медленно, словно боясь ошибиться, начала сосчитывать каждый лепесток, приговаривая вполголоса: «Любит… не любит… к чорту пошлёт…». Не кончив считать, тряхнув головой, улыбнулась: «Смешно, в самом деле! Как будто цветок может знать, что у человека на сердце. Как посмеялся бы Привалов, узнай он, что я гадала на него!».

Лариса искренне удивилась внезапному обороту своих мыслей. До сих пор она думала о Привалове не иначе как с уважением и признательностью за помощь, которую он оказывал ей, как комсоргу.

Он был с ней попрежнему сдержан, даже суховат, особенно когда они оставались наедине. Однако эта сдержанность не смущала Ларису, ибо она видела по его глазам, что он ждёт только момента, чтобы заговорить с ней о себе. Она и желала и в то же время почему-то боялась такого разговора. И вот сегодня, неожиданно для себя, Лариса подумала о том, что Привалов мог бы полюбить её. Правда, она до сих пор не знала его прошлого, да и теперь ей не удалось ещё изучить Привалова так, как хотелось бы, несмотря на постоянную близость к нему. И, как только она попробовала связно припомнить все события этих дней, целый рой сомнений тут же охватил её… Давно ли он смотрел на Ларису с неприязнью и недоверием? Всё ли она сделала, чтобы полностью устранить ту черту официальности, которая установилась между ними с первого дня? Быть может, Привалов всё ещё думает, что она белоручка?..

Она задавала себе десятки подобных вопросов, и всё-таки хорошее настроение не покидало её. Купанье освежило Ларису, мысли о Привалове, несмотря на всю их неопределённость, наполнили её ощущением тихой, но глубокой радости. Что бы ни случилось в будущем, одно было несомненно: Привалов всегда будет рядом, и она каждый день может видеть его.

Сентябрьская ночь застала батальон на окраине большого, ещё вчера многолюдного и оживлённого, а теперь разрушенного и полусожжённого местечка. Полдня батальон вёл уличный бой, к вечеру немцы из местечка были выбиты, но дальнейшее продвижение сорвалось. Сопротивление противника усилилось. Немцы, очевидно, подбросили свежие части. На соседних участках наступление также затормозилось. Внеочередная разведсводка ясно давала понять, что немцы готовятся, а может быть уже готовы к контрудару.

Привалов, опираясь о кривой берёзовый сук, выпрыгнул из окопа, негромко сказал Кожевникову:

— Что-то уж больно глубоко в землю врываемся, как бы в самом деле не пришлось тут застрять. Как думаешь, Фёдор Фёдорович?

— Думаю, что застревать нам не из-за чего, а лишняя предосторожность никогда не мешает. — также негромко ответил тот. — Да и люди в глубоких окопах переспят спокойнее.

— Устал народ, что и говорить, — пробасил Овсюк и шумно вздохнул. — Шутка — около трёхсот километров с боем прошли.

— По-твоему, много? Нам ещё тысячи пройти надо и как можно быстрей, понял? — сказал Фёдор Фёдорович. — Что устал народ, это я знаю, а вот разговоров об этом я ещё не слыхал. От тебя первого слышу, Игнат Карпович.

— Я-то не устал, товарищ парторг, что это вы! — обиделся Овсюк. — И рота моя, если на то пошло, ещё триста километров без отдыха протопает. Я же к тому сказал, чтобы…

— О деле сейчас говорить надо, об отдыхе всегда успеем, — перебил Привалов. — Земляные работы можно прекратить, пусть люди ложатся спать, пока спокойно. За флангом своим следи в оба глаза, оттуда всего можно ожидать. Выставь туда ещё ружья два противотанковых, я пришлю.

— Вот за это спасибо, — обрадованно произнёс Овсюк. — У меня там ручной пулемёт стоит, да уж очень местность подозрительная, смотреть крепко придётся.

— Утром пехота подойдёт, прикроет твой фланг, а пока ты за него отвечаешь. Лес от тебя ближе всего советую разведать, что на опушке делается. Может, там незащищённые места обнаружатся, так ты подумай, как их лучше завтра использовать.

— Хорошо. Значит, вы прямо пойдёте, а я в обход махну? — улыбнулся Овсюк.

— Вот именно. Часа через два-три доложишь мне свои соображения.

— Слушаюсь. У меня, товарищ комбат, уже имеется планчик, я его уточню и представлю вам. Только… как же быть, ежели немцы первыми сунутся?

— Сдаётся мне, что непременно сунутся. Так ты и это обстоятельство включи в свой план, понял?

— Ясно. — Немного подумав, Овсюк добавил: — Лучше бы они совсем не совались, всё равно толку не будет.

— А это уж от нас зависит, — улыбнулся Федор Фёдорович. — У нас, Игнат Карпович, наступление по твёрдому плану идёт, сорвать мы его никак не можем. Слыхал, что комбриг утром сказал? Пусть, говорит, немцы сто танков против бригады выставят, а грейдер по ту сторону леса мы обязаны завтра захватить. Ты как смотришь на это?

— Конечно, захватим. Ведь до грейдера-то каких-нибудь пять километров. Ежели бы не лес, мы бы сегодня-туда вырвались, ей-богу.

— Кто — мы? Третья рота, что ли? — оживляясь, спросил комбат.

— А что ж такого? — заносчиво ответил Овсюк. — Может, скажете, что моя рота позади других шла?

— Нет, не скажу — посмеиваясь, продолжал Привалов — Однако, Макарова ты всё-таки не смог обогнать, верно? Да и Кубрачков два раза вперёд выскакивал, забыл?

— Пусть выскакивал, не спорю. А только завтра я всё равно первым на грейдер вырвусь.

— Гляди, не промахнись, Игнат, — предостерёг разгорячившегося Овсюка парторг.

— Не промахнусь. Не в первый раз.

— Верю, верю. Тебе промахиваться неудобно, твою хватку немцы ещё с переправы помнят. А вырвешься вперёд, всем батальоном тебя поддержим, будь уверен.

Простившись с Овсюком, комбат и Кожевников двинулись дальше. Шли молча, внимательно вглядываясь под ноги, обходя воронки и мотки изорванной колючей проволоки. Звук железных лопат, царапавших о камни казался особенно громким в темноте и почему-то раздражал Привалова. «Вот, врывается, хоть и знает, что завтра снова вперёд идти. Так и должно быть: завоёванного никому больше не уступим. Ни теперь. Ни позже… Очистим завтра лес, а там опять ровные места пойдут, зацепиться немцу негде будет. Погоним аж до самой границы, а там и до Германии недалеко», — размышлял он. Прервав свои мысли, комбат спросил парторга:

— В штаб теперь, Фёдор Фёдорович?

— Думал туда, да, наверно, не придётся, — озабоченно сказал Кожевников. — Сейчас шёл и вспомнил, что в первой роте у меня земляк появился, со вчерашним пополнением прибыл. Ещё с утра собирался порасспросить его о родном селе, да всё некогда было. Может он вести какие имеет, интересно узнать.

— Писем всё нет?

— Скоро должны быть. Понимаешь, как вычитал в газете, что моё село освободили, всё время о семье думаю. И некогда бы думать, а вот, поди ж ты, не могу не думать. Главное, чтоб детишки были живы-здоровы.

— Вот, не сказал бы сейчас, я бы так и не знал, что у тебя дети не были эвакуированы, — с упрёком произнёс Привалов. — Помнится, ты о матери всё беспокоился, да и об этом я через людей услышал. Что же, чужим меня считаешь, Фёдор Фёдорович?

— Ну, вот ещё! Не знаю, как ты, а я тебя, как брата, люблю. У меня младший брат был хороший парень, в авиационном институте учился. Под Москвой в сорок первом погиб… А ты говоришь — чужим считаю. Надо же такое сказать! — Фёдор Фёдорович, скрывая смущение, с нарочитой непринуждённостью хлопнул Привалова по плечу, шутливо продолжал: — ежели посчитать, сколько мы с тобой соли вместе съели, сапог по одним дорожкам износили, страху и радости пережили, то нам давно бы породниться пора. А о детях я потому молчал, что не люблю своими печалями чужие раны бередить. Мало ли люди горя за войну приняли, их ободрять надо, а вздыхать да жаловаться — невесёлая штука. Вот получу о сыновьях весточку, тогда уж и расскажу всем, какие они у меня молодцы.

«Думаешь, живы?» — хотел спросить Привалов, но промолчал, почувствовав неуместность вопроса. Некоторое время они молчали, думая каждый о своём. Потом Фёдор Фёдорович убеждённо сказал:

— Если немцы с утра упредят нас контратакой, им не поздоровится. Знаешь, о чём бойцы говорят? Ещё денёк-два, ну, может быть, чуть подольше, — и на границе будем. Иду я недавно мимо второй роты, слышу в окопе разговор. Подсел, закурил за компанию. О чём, спрашиваю, у вас речь? Да вот, отвечают, получили от земляка письмо с Первого Украинского, пишет, что две благодарности от товарища Сталина заслужил. Просит отписать, значит, как тут у нас дела идут. Ну, мы и советуемся, как лучше ответить, потому как благодарности мы ещё не имеем, и земляк, чего доброго, подумает, что мы тут спустя рукава воюем. Понимаете, товарищ парторг, какая история?.. Выходит, и погордиться нам перед земляком нечем, хотя и бьём немца как будто неплохо. Как, по-вашему?.. Очень даже неплохо, говорю, раз немец перед нами бежит. А насчёт письмеца вот мой совет: подождите дня три, на границу выйдем — непременно от товарища Сталина благодарность получим. Вот тогда и напишете. Только вот загвоздка: упираются фрицы, не хотят, видно, на границу нас пускать…

Фёдор Фёдорович улыбнулся, вспоминая свой разговор с саратовскими земляками, а Привалов нетерпеливо спросил:

— Ну, а дальше? Что же они ответили?

— Пусть, говорят, товарищ Сталин не сомневается: не подведём. У них, брат, сейчас такое настроение — любое препятствие сметут.

— Да, успех окрыляет, по себе знаю, — сказал Привалов. — Я ведь, Фёдор Фёдорович, тоже о сталинской благодарности мечтаю, хотя и понимаю, что мы ещё мало сделали, чтобы её заслужить.

— Что ж, если мы пока мало сделали, зато, по-моему, никто и ничто не может нам помешать сделать больше, — убеждённо проговорил Фёдор Фёдорович. — А так как о сталинской благодарности мечтаем не только мы с тобой, то наверняка сделаем всё, что надо.

— Обязательно сделаем, — ответил Привалов.

Вскоре они расстались. Кожевников свернул в первую роту, комбат пошёл к Макарову.

В местечке всё ещё рвались снаряды, но реже и глуше. Понемногу гасли огненные языки пожаров, ночь становилась тёмной. За просёлком назойливо постукивал невидимый немецкий пулемёт, — казалось, он стрелял совсем рядом, настолько отчётливо-резкими были его частые очереди.

Макаров, пряча в рукаве цыгарку, сидел на куске дерна, вполголоса ворчал:

— Ну, вот, врылись, а дальше что? Не сидеть же мы тут собрались, в самом деле!

— Но ведь пока сидим, как видишь, — заметил Привалов. — И неплохо сидим, в случае чего — не выковырнешь.

— Уж не фрицы ли думают нас отсюда выковыривать? — иронически проговорил Макаров. — Мало им ещё поломали зубов? Поломаем и остальные.

— Овсюк тоже так думает. Кулак у него здоровый, побольше твоего. Однако и у тебя на немцев рука тяжёлая, Вася. Устоим, я думаю… Охранение не выслал ещё?

— Сейчас высылаю, товарищ капитан.

— Кто пойдёт?

— Быстрова придётся. Его взвод самый боеспособный, хотя людей и маловато.

— Правильно, высылай Быстрова. Пойдём, я сам с ним поговорю.

Старшина Пряхин, ротный комсорг, провожал Ларису с собрания. Он шёл впереди, безошибочно обходя в темноте рытвины, то и дело предостерегая Ларису о препятствиях. Она знала, что Пряхин ещё днём облазил на животе весь этот истерзанный участок земли, и теперь не удивлялась тому, что он ориентировался посреди окопов и воронок, как в собственной комнате. В руке Пряхин держал свёрнутые в трубочку анкеты для поступающих в комсомол, которые передала ему Потапова.

— Вы знаете, тут ещё старая проволока цела, с сорок первого года осталась. Видать, наши крепко тогда защищались, земля здесь ещё до нас была изрыта. Даже трава плохо отросла. А нынче фрицы и полчаса в рощице не продержались. Чем это объяснить?

— Тебе, Пряхин, лучше знать, — улыбнулась Лариса. — Ты ведь с первого дня на фронте.

— В общем-то я, конечно, знаю, да мне до самого корня хотелось бы добраться. Чтоб с двух слов каждому было ясно, в чём тут суть.

— Суть, по-моему, в том, что мы с первого дня верили в победу и твёрдо знали, что победим. Помнишь, товарищ Сталин сказал: социалистическое государство, в котором власть принадлежит народу, — непобедимо, потому что народ, столько лет проживший полным хозяином родной земли, никогда не позволит фашистам поработить себя.

— Верно! — обрадованно подтвердил Пряхин. — Вот откуда и герои у нас берутся. И ведь не один, не два, а тысячи, вот что главное. Прямо-таки не успеваешь всех похвалить. Пока одного возьмёшь на заметку, глядь, уж другой из-под фрица землю рвёт. Я, товарищ младший лейтенант, так скажу: были и в сорок первом году славные дела, но такой дерзости в народе ещё не замечал. Я так думаю, что от силы всё это. Сильными мы очень стали, вот и просится смелость у каждого наружу.

— От силы — да, но не только от силы. — Лариса запнулась, не зная, какими словами выразить то, что она чувствовала и о чём немало передумала за эти дни — Разве вера в победу не рождала настоящих героев во время отступления? Ведь это их мужественная борьба воодушевляет нас теперь. А кровь и страдания народа разве же не зовут нас вперёд? А светлая память погибших товарищей наших… Да что говорить, ты знаешь это лучше меня. Ведь они, павшие в бою, так же мечтали о победе и о радостях жизни, как и мы с тобой. Тем мы и сильны, Пряхин, что знаем, за что бьёмся, к чему идём. На этом пути нас никакой враг не сможет остановить, каким бы секретным оружием он ни угрожал.

— Знаем мы эти секреты! — насмешливо проговорил Пряхин. — Пусть ими Гитлер своих фрицев утешает, а мы их секреты быстро раскусили. «Тиграми» хотели запугать, а что на деле получилось? Горят не хуже, чем всякое прочее зверьё. Ведь вот какие люди, эти капиталисты, — знают, что на свой народ у них надежда плоха, так на секреты разные надеются. А что они без народа могут? По-моему, после этой войны не так-то просто капиталистам будет свой народ одурачить. Небось, рабочие сразу поймут, чем буржуйские секреты пахнут.

— Разумеется, поймут. А кое-где уже давно поняли… Ну, отсюда я сама до штаба доберусь, спасибо. Иди, отдыхай, пока время есть. Да не забудь, пожалуйста, как придёт Морозенко с поста, передай ему, что бюро хочет рекомендовать его в партию. Пусть готовится. Он рад будет, я знаю.

— Ещё бы! — улыбнулся Пряхин, останавливаясь, — Морозенко смело можете рекомендовать, я за него головой отвечаю. Вместе под Тулой дрались, побратимы с ним, можно сказать.

— Слыхала про вашу дружбу, парторг рассказывал. Он тоже Морозенко рекомендует, просил с оформлением документов не тянуть.

— Эх, сколько я людей в партию передал, многих уж и в батальоне нет, а всех по имени-отчеству помню. Ни за одного ещё краснеть не пришлось. И не придётся, я думаю.

— А сам почему не вступаешь?

— Молод ещё, подрасти надо… Вот проверю себя как следует, тогда и подам Фёдору Фёдоровичу свою просьбу. — Помолчав, Пряхин добавил: — Я, товарищ младший лейтенант, когда отступал в сорок первом, зарок себе дал: как вернусь снова на государственную границу, так и в партию попрошусь. Тогда уж не совестно будет партбилет носить.

— Почему? Разве ты теперь плохо воюешь? — удивилась Лариса.

— Может, и неплохо, — тихо сказал Пряхин, — а только ещё лучше бы надо. Когда мы от границы отходили, жители меня в каждой деревне спрашивали: вернётесь ли, мол, и когда вас, примерно, ждать? Я им, конечно, срок указал, да ошибся малость, через это и неспокойно на душе. Выходит, не так-то уж хорошо я воевал, раз не поспел заданному сроку. Небось, жители не добром эти годы меня вспоминали, как, по-вашему?

— Напрасно ты, Пряхин, беспокоишься, — мягко заговорила Лариса. — Таких, как ты, народ всегда добрым словом помянет, всюду встретит с радостью. И в партию тебе давно бы надо вступить, за тебя любой коммунист поручится. Дела твои у всех на виду, и совесть у тебя перед народом чистая, можно в этом не сомневаться.

— Оно, может, и так, а всё-таки надо еще с Федором Фёдоровичем посоветоваться. Тем более, до границы уж немного осталось.

— Конечно, посоветуйся. Можно даже сейчас к нему пойти, он не откажется поговорить, — предложила Лариса.

— Нет уж, завтра поговорю, не стоит беспокоить его ночью. Да и как-то удобнее о таком деле после боя разговаривать, правда?

— После удачного боя, ты хочешь сказать?

— Ну, конечно! — рассмеялся Пряхин. — Когда повоюешь хорошо, тогда и разговаривать проще: факты за человека скажут, не дадут соврать.

— Да уж тебе-то Фёдор Фёдорович в любое время поверит, зря ты скромничаешь, сказала Лариса и протянула Пряхину руку.

Выйдя на опушку рощи, Лариса прислушалась. Среди множества звуков, наполнявших ночь и уже давно ей знакомых, она тотчас различила нечто постороннее — то был шелест листвы над головой. Она подошла к ближней берёзе и, прислонившись к стволу щекой, долго гладила ладонью её шероховатую, исцарапанную осколками кору. Берёзка была молодая, тонкая она легко раскачивалась от ветра, и Лариса до тех пор не выпускала ствола из рук, пока не убедилась, что берёзка стояла и будет стоять без чужой помощи. Шелест листьев был совсем слабым, но, странно он заглушил для Ларисы все остальные звуки. Задумавшись, она присела на землю и только тогда почувствовала, как сильно она устала. Однако усталость не обременяла её, напротив, была приятна, напомнив о недавнем. Вытянув ноги и опершись ладонями о прохладный дерн, она закрыла глаза. И тотчас услужливая память воскресила перед ней самые неожиданные подробности дневных событий. Вновь Лариса увидела и улицы местечка, кривые и узкие, с выбитым асфальтом, и огонь, языкасто вырывавшийся из окон кирпичного углового дома, и людей, стрелявших по этим окнам.

Затем, стоило лишь Ларисе вспомнить о нём она увидела и Привалова, — он стоял на перекрёстке, не замечая рвавшихся неподалёку мин, и говорил что-то насупившемуся Овсюку.

И вновь, как и тогда, днём, острое чувство тревоги за него охватило Ларису. Она невольно открыла глаза словно испугавшись, что следующая мина непременно должна задеть комбата.

Опять ночь окружила Ларису, но теперь уже не слышно было шепчущейся листвы. Она медленно поднялась, шагнула в темноту, ища ногой тропинку, и почти столкнулась с проходившим мимо Приваловым Он кажется, не сразу узнал её, занятый мыслями о предстоящем бое.

— Это ты, Лариса? Вот так встреча! — воскликнул он взяв ее за руку. — Так и напугать друг друга недолго. Я уж за пистолет схватился.

— Думал — немец? — спросила она, в душе подивившись тому, что называет его на «ты» и при этом не чувствует никакой неловкости.

Привалов в знак благодарности легонько сжал ей пальцы.

— Ну, на немца я, положим, не рассчитывал, но всё же ходить тут одному не безопасно. Где же ты была до сих пор?

— Собрание проводила. Меня Пряхин провожал, мы с ним хорошо поговорили. А потом я отдохнуть решила. — И, снизив голос, добавила: — Я как чувствовала, что ты по этой тропинке пойдёшь.

Сердце Привалова забилось: он не ожидал такого признания. Сдерживаемая до этой минуты нежность к этой девушке с неодолимой силой потребовала выхода, однако Привалов, боясь неосторожным жестом оскорбить Ларису, так и не решился её обнять. Глубоко взволнованный, он некоторое время молчал; он был рад, что темнота скрывает его лицо, но вместе с тем как хотелось ему сейчас видеть её глаза! Ведь он уже давно научился читать её мысли по выражению глаз и не сомневался, что они и теперь сказали бы ему больше, чем слова.

Овладев собой, Привалов неожиданно ровным голосом проговорил:

— Знаешь я решил пустить завтра Овсюка в обход, вон той лощиной. Пока немцы контратакуют, он выдвинется на опушку леса и ударит по ним сбоку. Если проделать это умеючи, выигрыш во времени будет огромный. Я думаю, Овсюк не подведёт.

— Конечно, не подведёт. Уж не такой он медлительный, как кажется сначала.

— Да. Я его хорошо узнал на переправе, ну, и он научился понимать меня с полуслова.

Ларисе вовсе не хотелось сейчас говорить об Овсюке. Но так как Привалов опять умолк, она спросила:

— Ты сейчас не от Макарова идёшь?

— От него. Отправлял Быстрова в боевое охранение. Вон туда, за бугор возле дороги, километра за полтора отсюда.

— Почему охранение? Думаешь, немцы в самом деле собираются атаковать?

— На войне, Лариса, всегда нужно быть готовым к худшему.

— Как же тогда быть? — обеспокоенно сказала она. — Я обещала Быстрову побывать в третьем взводе рано утром. Придётся, видно, пойти сейчас, пока тихо.

— Едва ли есть смысл идти сейчас, — торопливо произнёс Привалов. — Они недавно ушли и теперь, конечно, изо всех сил окапываются. Да и заблудиться в темноте недолго. А утром, если хочешь, можешь отправиться туда вместе со старшиной, который понесёт Быстрову завтрак.

— Пожалуй, я так и сделаю, — согласилась Лариса. — Надеюсь, утром обстановка выяснится, и я рада буду сообщить Быстрову хорошие новости. Уж он-то, конечно, только и ждёт, когда ему дадут команду наступать.

— Знаю. И всё-таки сначала ему придётся крепко обороняться. Ладно, идём-ка в штаб.

Они молча пошли по узкой тропинке в глубь рощи, тесно прижавшись друг к другу. Привалов досадовал на себя за то, что не смог сразу заговорить с Ларисой о том, о чём столько передумал наедине, а вновь начинать разговор было ещё хуже. Да и станет ли она теперь слушать его?

Внезапно остановившись, Лариса спросила:

— О чём ты сейчас думаешь, Николай?

Привалов облегчённо улыбнулся.

— О тебе, конечно, — просто сказал он. — Чорт возьми, странная у меня натура! Понимаешь, Лариса, мне хочется тебя на руках нести, а я иду и молчу, как пень. Помнишь нашу первую встречу? Так вот, тогда я ещё сомневался, что твоё пребывание в батальоне необходимо и полезно, а теперь понял, что ты имеешь на это такое же право, как и все остальные. Потому что находиться на переднем крае я всегда считал высокой для себя честью. Ты сама, своими руками борешься за своё счастье в будущем, и вот за это я полюбил тебя… После войны я обязательно побываю в этих местах, пройду по этой вот тропинке и вспомню, как мы шли и молчали. Знаешь, на опушке одна берёзка есть, молодая, кудрявая, а верхушку у неё миной срезало. К тому времени берёзка отрастёт и ещё красивее станет, приятно посмотреть. Сяду неподалёку и полюбуюсь. А кругом, наверно, хлеба будут в человеческий рост стоять, окопов, какие мы вырыли, ни за что не найдёшь. Хорошо!

— Когда же это будет, Коля? Скорей бы!

— Скоро, — сказал он негромко и затем твёрдо повторил: — Теперь уж скоро. Как кончим войну, первым долгом в Москву поеду. Ты не была в Москве? Ну, значит, вместе поедем. Макарова с Ниной Ивановной захватим и заявимся туда всей компанией. Кремль по-смотрим. Жаль только, что салютов тогда уже не будет, вот бы взглянуть! Зато Сталина непременно увидим.

— Как же это? — улыбнулась недоверчиво Лариса.

— А на параде, — уверенно ответил Привалов. — На первомайском, например. Что ж такого? Приедем к празднику и увидим. — Он обнял её за плечи и тем же проникновенным голосом продолжал: — А ты знаешь, почему я о Москве заговорил? Ведь она скоро будет салютовать нам. Сталин следит за нами, ему известно, как мы тут воюем. Вот как выйдем на границу, он обязательно прикажет дать салют. Я так и Быстрову сказал: обороняться, может, и придётся, но задерживаться надолго мы никак не можем.

— Конечно, — кивнула Лариса. — Ведь этого салюта вся страна ждёт.

— В том-то и дело, — озабоченно произнёс Привалов. — Вот что, Ларочка, идём-ка побыстрей, возможно, есть свежие новости. Немцы что-то подозрительно притихли, даже по местечку больше не бьют.

— А может, они ушли?

— Ну, нет, — покачал он головой. — Их можно только заставить уйти. Тебе не холодно? Ночь становится прохладной.

— Что ты! — рассмеялась она. — С тобой мне всюду тепло.

Для штаба раскинули ту самую брезентовую палатку, в которой Ларисе довелось спать в ночь перед наступлением. Только тогда она стояла вся на виду, а теперь почти по крышу спряталась в глубоком котловане.

Невдалеке, укрытый ветвями, чёрным пятном возвышался штабной автобус. Возле него, позванивая ключами, возился шофёр — очевидно, исправлял неполадки после большого пробега. Отсюда тёмные силуэты разрушенных зданий местечка вырисовывались на фоне звёздного неба особенно отчётливо. Казалось, они были совеем рядом, и в то же время, если долго смотреть на них, развалины представлялись бесконечно далёкими. Белый мертвенный свет ракет, изредка вспыхивавших где-то за рощей, причудливо менял очертания окружающих предметов, словно передвигая их со своих мест.

Сумароков с Курочкиным сидели за столом, склонившись над развёрнутой картой. Когда они подняли головы при входе комбата, Лариса увидела их глаза, сухие и покрасневшие от бессонницы. «Неужели и у меня такие? — подумалось ей. — А у Привалова глаза нисколько не изменились, хотя он-то уж наверняка спал меньше моего».

— Фёдор Фёдорович не приходил? — спросил Привалов, присаживаясь к столу. — Значит остался ночевать у Кубрачкова. И правильно сделал, — там над головой полтора метра земли, а здесь одна парусина.

— Землянку для штаба заканчивают, — сообщил Сумароков.

— Давно бы надо. Какие новости, Павел Васильевич?

— Новости в основном те же. Первый батальон занял северо-восточный угол леса, но на грейдер не вышел и вынужден закрепляться. Вот последняя разведсводка с данными о противнике.

Подав комбату листок, Сумароков набил табаку в ещё горячую трубку.

— Добре, — усмехнулся Привалов, пробежав глазами сводку. — Значит, с танками придётся иметь дело, Павел Васильевич? Что ж, к этому нам не привыкать. Пушки я передвинул за дорогу, вот сюда. Слева, на участке Овсюка, немцев, кажется, нет, вот оттуда мы и ударим.

— Я тоже так думаю, — сказал Сумароков.

К столу подошёл ефрейтор Коротков с вещевым мешком, и Курочкин, взглянув на него, тотчас убрал карту. Коротков достал из мешка хлеб, баночку с сахаром, три кружки и затем, как бы извиняясь, произнёс:

— Чай совсем остыл, товарищ капитан. Подогреть, может?

— Не стоит. Давай, какой есть, и ложись спать, — сказал Привалов. — Имей в виду, воевать завтра придётся всерьёз, похуже, чем в местечке.

— Уж куда серьёзнее — скоро Пруссию в бинокль будет видно, — усмехнулся Коротков.

Допив вторую кружку, Привалов снова развернул карту, сделал на ней несколько отметок карандашом, в раздумье потёр ладонью лоб. Потом, словно вспомнив, что он не один, сказал:

— Давайте спать, товарищи… Лариса Михайловна, ложитесь, у вас уже давно глаза сами закрываются. — Он оглядел помещение, подыскивая место, где можно бы прилечь. — Однако тут не очень-то просторно. Может, вам к Нине Ивановне пойти? У неё вы чудесно бы отдохнули.

— Ну, нет, туда я не пойду. Там и проспать можно, а мне ведь к Быстрову, чуть свет, идти надо. Лариса прошла в задний угол палатки, расстегнула ремень. Курочкин вытащил чью-то шинель, разостлал её в углу, в головы положил свою сумку.

Привалов, улыбаясь, стоял тут же, держа в руках плащпалатку.

И когда Лариса легла, услышала, как Привалов, наклонясь, тихо произнёс:

— Спокойной ночи…

Спустя минут пять Сумароков вполголоса говорил Привалову:

— Помните наш первый разговор о Потаповой? Насчёт того, может ли девушка быть комсоргом? Признайтесь, что вы были тогда неправы.

Привалов, поднял от стола отяжелевшую голову, спокойно ответил:

— Я уже признался, Павел Васильевич. Мы с ней вместе шли сюда, и я прямо сказал, какого я сейчас о ней мнения. Думаю, что на этот раз я не ошибся.

Привалов сказал это, припомнив свою первую неудачную любовь.

— А я ещё тогда был уверен, что Потапова окажется на своём месте. Но всё-таки ей тяжелее, чем нам, мужчинам.

— Тяжело было в первые дни. Она сознательно искала трудностей, чтобы проверить себя. Теперь ей будет легче.

— Конечно. Вы знаете, что она ответила Фёдору Фёдоровичу, когда тот упрекнул её за излишний риск? Мы, говорит, должны с вами так воевать, чтобы каждый боец в трудную минуту чувствовал: партия, комсомол — с нами… Фёдор Фёдорович только руками развёл, потому что это его собственные слова были, из его доклада. Потом рассмеялся и говорит: «Правильно поняли задачу, товарищ комсорг. Но учтите, выдержка нужна коммунисту не меньше, чем смелость…».

За ночь, обследовав впереди, лежащую местность, Быстров успел лишь примерно определить, где проходил передний край немцев. Ему важно было точно выяснить, как далеко отстоят пулемёты и боевое охранение противника, а что делалось за их спиной в глубине леса — об этом Быстров мог лишь догадываться. Правда, комбат предупредил, что немцы спешно перегруппировывают свои части, готовясь к контрудару, однако Быстров непоколебимо верил, что наступать утром будут не немцы, а наши.

Тем не менее, окопался он прочно. Позиция Быстрову нравилась: заросший высокой травой бугор, прикрывая дорогу, имел прекрасный обзор, находился в достаточной удалённости от батальона и, главное, не был у врага на подозрении. Задача взводу ставилась одна: затормозить первый удар немцев, если они попытаются его нанести — утром или ночью. И Быстров, прикидывая в уме свои возможности, до тех пор не смыкал глаз, пока все бойцы не зарылись в землю.

За час до рассвета, наказав Дергачёву и Матюшкину зорко смотреть и чутко слушать, Быстров прилёг. Легли и остальные бойцы, разместившись в своих тесных окопчиках.

Дергачёв, широколицый, губастый, добродушный увалень, и Матюшкин, невысокий, беловолосый, мечтательный паренёк, расположились на хребте бугра, ближе к дороге. Трава здесь росла особенно густо, хотя и начинала уже местами увядать. Предутренняя роса только что выпала, пахло зеленью и вскопанной землёй, как в саду. Дергачёв прижимался к траве разгорячённым лицом, искал языком прохладные капельки росы, приглушённо фыркал и мотал головой, стараясь прогнать сон.

Матюшкин лежал на спине, смотрел на знакомое с детства созвездие Большой Медведицы, неторопливо думал. Шелест травы и звёзды напоминали ему родные северные луга, сенокос, страшные сказки в «ночном», солнечную и весёлую явь на рассвете, заставлявшую тотчас забыть все страхи. Он вспоминал сейчас те далёкие дни с умилением и грустью, словно навсегда прощался с ними…

Вскоре старшина Хлебников принёс в термосе завтрак. С ним пришла и Лариса, освежённая сном и утренней прохладой. Пробираясь со старшиной по исковерканному снарядами полю, она думала о вчерашнем разговоре с комбатом и всё время, незаметно для себя, улыбалась. Лариса очень жалела, что, проснувшись, уже не застала Привалова в штабе, — его вызвали к командиру бригады. Однако она была уверена, что он также помнит и думает о вчерашнем. И ещё одна мысль радовала Ларису: что бы ни произошло сегодня на их участке, фронт продолжает наступление. Так сказал ей Сумароков. «Не отстанем и мы», — мысленно говорила она и опять вспоминала о Привалове.

Быстров вылез из окопа невыспавшийся, охрипший и злой. Шея и ноги от неудобного лежания болезненно ныли, насыпавшийся за воротник песок колол кожу. В голове всё ещё держалась сонная тяжесть, и прошло несколько минут, пока Быстров окончательно пришёл в себя. Но едва он обрёл прежнее ощущение действительности, как сразу же понял, что рассвет уже близок, что тишина, которой он не заметил вначале, — подозрительна, что время подготовить себя и людей к жестокому бою.

Около старшины, орудовавшего черпаком, раздавалось нечаянное звяканье котелков, негромкая, лениво-беззлобная перебранка.

— Попозднее ты не мог явиться, чорт усатый? Самый сладкий сон перебил, — ворчал Дягилев, растирая ладонью опухшее остроносое лицо, заразительно зевая.

— Глаза протри, соня. Не видишь — светает, — невозмутимо отвечал старшина. — Получай живей, ребята, не задерживай.

— А ты не торопись, до боя ещё далеко, успеешь убраться, — язвительно заметил пожилой автоматчик Серебров, старательно вытиравший котелок пучком травы. — Еда — это, брат, серьёзное дело, торопиться тут для здоровья вредно. Слыхал поговорку: как поешь, так и поработаешь. Понял?

— Вот солнышко взойдёт, начнётся наша работа. Как по расписанию.

— А может, раньше двинемся? Ждать нам расчёта нет.

— Оглядись сперва, куда двигаться.

— А чего оглядываться? Шагай, знай, на запад — не ошибёшься.

— А тихо как, замечаете? — сказал Серебряков. — Ни пулемётов, ни ракет. Может, убрались немцы от греха, а?

— Уберутся, как же! Недавно танки в лесу тарахтели, это к чему, по-твоему? И пулемёт новый появился. Вон там. — Дергачёв ложкой показал туда, где чёрной полосой проступал в мутном рассвете лес. — Ежели бы думали уходить, знаешь, какой шум подняли бы! То-то и оно.

— Ясно, добром они не уйдут, — подтвердил Дягилев. — А только зря они, ей-богу, упрямятся. Фрицы, может, думают, что мы уже выдохлись, а того не поймут, что нам это наступление ещё больше сил прибавляет. Мы, к примеру, всё время передними идём, и вот, бывает, оглянешься на марше назад, а там — видимо-невидимо войск, конца-краю им нет. А техники сколько! Будто весь народ в поход двинулся, за тобой идёт, и думаешь про себя: ну, кто против нашей силы устоит? Да никто!

— О чём разговор! — вскинул голову смешливый и задиристый украинец Зубченко. — Вот вышибем фрицев за государственную границу, тогда они, может, понятливее будут. А уж до Германии доберёмся — и подавно разберутся, что к чему. А нет — ещё научим. Нам не привыкать.

Переговорив с Быстровым, Лариса вместе с ним подошла к бойцам.

— Товарищи, нашему взводу письмо есть, хотите послушать? — сказал Быстров, садясь на пустой термос.

— Письмо? От кого же это? — изумился Зубченко.

— Ты что ли получил, Сергей? — спросил Серебров.

— Комбат получил. Кузьма Ефимович пишет.

— Да ну? Жив, значит? — радостно воскликнул Дягилев, вскакивая на ноги. — Его же тяжёлым снарядом шкарябнуло, я уж думал — не выживет. Не забыл-таки про нас старик. Ну-ка читай, Сергей, там мне привет обязательно должен быть.

Оживившись, бойцы плотнее сбились вокруг термоса, на котором сидел Быстров. Но он вдруг встал, уступая место комсоргу.

Лариса достала из грудного кармана смятый конверт, расправила исписанный карандашом тетрадный лист, перевела дыхание.

«Дорогие товарищи…» — медленно, прочитала она и оглядела людей заблестевшими глазами; темнота ещё не рассеялась окончательно, но это не затрудняло комсорга: прочитав письмо ещё в штабе, она помнила его почти наизусть.

Помолчав, Лариса продолжала:

Пока Лариса читала, никто не проронил ни слова. Да и после того, как она умолкла, бойцы разговорились не сразу. Все хорошо знали и помнили Кузьму Ефимовича, уважали за воинское умение, за трезвый ум и честность и теперь гордились его похвалой, ещё стесняясь признаться в этом открыто. Лариса видела эту гордость на всех лицах, думала о предстоящем бое и мысленно благодарила Черепанова за сердечное напутствие, глубоко тронувшее каждого. И хотя бойцы всё ещё молчали, она понимала, что они думали не только о Черепанове, но и о всех своих знакомых и близких, оставшихся в тылу, которые так же, как и Кузьма Ефимович, радовались успехам на фронте и жили теми же мыслями о скорой победе. Идя сюда, Лариса собиралась напоминать людям о их долге, но сейчас ей уже представлялось это лишним. Несмотря на то, что ей не терпелось услышать от бойцов их мнение о письме, она нарочно не начинала разговора, давая возможность каждому обдумать свой ответ. Быстров заговорил первым.

— Я думаю, что это письмо мы оставим на хранение товарищу комсоргу, а ответим на него после боя. Как, по-вашему?

— О чём разговор! — сказал Зубченко. — Само собой, после боя. О чём же сейчас напишешь?

— Ну, нашлось бы чего, — заметил Дергачёв. — Только после боя, конечно, лучше.

— Что о старом-то писать? Ему, ясно, свежие факты интересно узнать, — высказал общую мысль Серебров.

Сухотелый, высокий Дягилев, оживлённо шмыгая длинным носом, сказал Ларисе:

— Вот ведь он какой, Кузьма. Об одной ноге остался, а — не побежден. Воюй, пишет, как я учил. Ну, а если у меня таланта нет так воевать? Он-то хитёр да терпелив был, а мне вот сроду терпения нехватало. По мне, чтоб сразу на всю ленту очередь, а там что бог даст.

Зубченко, мечтательно улыбаясь, говорил своему дружку Матюшкину:

— Видал, Кузьму Ефимовича в Казань собираются везти. Весёлый город, я бывал там. — Прижмуривая озорные глаза, внезапно предложил: — Поедем, Сеня, после войны в Казань, а? У меня там знакомая девушка живёт, а у неё подруга есть — познакомлю с ней, потом благодарить меня будешь.

— Ну тебя! — досадливо отмахнулся Матюшкин, оглядываясь на Ларису. — Меня дома ждут — не дождутся, — на что мне Казань?

— А меня, думаешь, не ждут? — спросил Зубченко.

— Ну, а если я с этой девушкой уже два года переписываюсь, люблю её, — что же, по-твоему, можно и не заезжать к ней? Другую искать? Тоже, умник нашёлся!

— Да заезжай, мне-то какое дело? — улыбнулся Матюшкин.

Дягилев, наклонившись к Ларисе, доверительна сообщил:

— Зубченко этот — озорной, ему бы песни петь да шутки шутить, на это он мастер. Ну, однако, воюет неплохо, с душой. А отчего? Видите, он а Казань торопится да ещё среднюю школу мечтает окончить. И у каждого так. Одному в колхоз надо, у него там свои дела, другому — на завод, он спит и свой станок видит, а мне, к примеру, на агронома хочется получиться. Практику-то я знаю, а вот в теории ещё слабоват. Выходит, война всем мешает. Вот и спешат люди с этой нуждой покончить, с войной то-есть. Да и то сказать, товарищ комсорг, воюешь, а у самого из головы не лезет: как там дома, не развалили ли бабы колхозное хозяйство? Черепанов, тот, бывало, на этот счёт по-своему судил. Раз, говорит, мы тут ни в чём недостатка не терпим, сыты и одеты, значит, хорошо работают бабы, понимают, что от них требуется. А ежели промышленность взять, так всякий видит: техники теперь у нас столько, что на фрицев с избытком хватит. Ну, а всё-таки, как вернёмся домой, многое придётся заново налаживать, такое моё мнение.

— Придётся, Павел, — сказала Лариса. — И разрушенное восстанавливать, и новое строить — на всё наши руки будут нужны.

— За нарушенное мы Гитлеру не простим, пусть не думает, — жёстко проговорил Дягилев. — До моей области, к примеру, он не добрался, не успел напакостить, да ведь и эта земля, — он широко повёл рукой вокруг, — всё равно моя!

Едва рассвело, как над бугром мягко, словно крадучись, прошелестел первый снаряд. Второй снаряд, казалось, пролетел чуть ниже (Лариса пригнула голову), но разрывы доносились издали. Видимо, немцы били по дорогам. Ждали третьего выстрела, однако его не последовало. Снова наступила тишина, теперь уже явно временная и недобрая.

Стоя в окопе, Быстров внимательно рассматривал окрестность, затем спокойно сказал Ларисе:

— Ясно. Они всё-таки хотят попробовать. Что ж, мимо нас не пройдут. Встретим.

Лариса старательно вытирала рукавом пыль с автомата, хотя и понимала, что это лишнее и что Быстров, наверное, думает про неё, что она сильно волнуется. Наконец, Лариса положила автомат на бруствер. Вскоре началась артподготовка. Быстров к этому времени успел обойти людей и предупредить каждого о своём плане действий.

Спрыгивая в окоп, он весело объявил Ларисе:

— Словом, действовать будем по-черепановски, товарищ комсорг. Люди готовы. — Он хотел ещё добавить, что ей следовало бы вернуться в батальон, но, увидев её просиявшие глаза, умолк.

Немцы ожесточённо долбили наш передний край в течение получаса. Над бугром гудели, визжали, сверлили воздух десятки, сотни снарядов. Под конец разрывы приблизились настолько, что уже опасно было высовывать из окопа голову. Шальные осколки то и дело зарывались в траву. Однако Быстров ни на минуту не терял из виду опушки леса, где скапливалась немецкая пехота и, ещё невидимые, рокотали танки. Потом он перестал слышать этот рокот и ещё более насторожился, не зная, откуда танки выскочат. Быстров всё-таки терпеливо ждал их, хотя беспокойство за взвод и не покидало его. Тревожили бывалого солдата, главным образом, приданные взводу бронебойщики, которых он знал хуже, чем своих ребят. Выдержат ли? Правда, когда Быстров недавно беседовал с ними, он не заметил ни суетливости в их движениях, ни страха в глазах, ни дрожи в голосе, — но ведь он беседовал с ними, когда танков ещё не было. Как-то они поведут себя непосредственно в бою?..

Лариса не знала, о чём думает Быстров, но она видела его лицо, нахмуренное и чуть побледневшее, с тугим ремешком каски, надвинутой на зло прищуренные глаза, — и была готова подчиниться ему во всём, что бы он ни нашёл нужным приказать ей. Она уже определила мысленно свою роль в этом бою, как определяла её и раньше: она будет стрелять, как все, но место её должно быть там, где возникнет наибольшая опасность, и рядом с теми, кто ослабеет или поникнет духом хотя бы на мгновение.

Как и ожидал Быстров, танки выскочили из леса внезапно, ещё до окончания артподготовки. Взревели дружно, покрывая окружающий грохот, и помчались вперёд, ныряя на ухабах, белея бортовыми крестами.

С наблюдательного пункта батальона, повидимому их не могли ещё заметить, а с бугра Лариса различала чуть ли не каждую заклёпку на броне. А может быть, ей только казалось, что она видит эти заклёпки? Все чувства были у неё напряжены до предела.

Быстров, не отрывая взгляда от танков, крикнул: «Ну, ребята, держись!» — и помахал над головой сжатым кулаком. Ларисе он сказал:

— Жаль, если мимо бугра пройдут, мы бы их задержали, пока наши приготовляются. Но уж пехоту мы приземлим, ей богу, приземлим.

Танки, разворачиваясь в линию, обходили бугор с правой стороны. Зато пехота, рассыпавшись по всему полю, неминуемо захватывала бугор своим флангом. Нацеленные на дорогу бронебойные ружья открыли стрельбу по двум крайним машинам и сразу же привлекли на себя их огонь. Тем временем Дягилев, с нетерпением выжидавший удобного момента, заставил залечь приблизившуюся слева пехоту. Быстров, отложив автомат, прислушивался к выстрелам бронебойщиков. Танки, повернув в их сторону стволы пушек, сначала не замедляли хода, но уже через минуту, резко развернувшись, помчались к бугру. Пехота, ободрённая их натиском, снова рванулась вперёд.

Быстров решил действовать.

Не предупредив Ларису, он птицей вылетел из окопа, упал, опять вскочил, побежал, петляя и спотыкаясь, к бронебойщикам.

— Что же вы, в самом деле! — закричал он, задыхаясь, бешено вращая серыми округлившимися глазами. — Патронов нехватает, что ли?

Двое бойцов, сидевших в узком, но глубоком окопе, испуганно обернулись на сержанта. Узнав его, один из них, наводчик, зло крикнул:

— Пять пуль всадил — не горит! Что я могу сделать?

— Значит, не туда бьёшь, — уже спокойнее, но всё ещё сердито сказал Быстров. — Ладно, продолжай. Постарайся заклинить ему башню. Сейчас мы его встретим.

Расчёт второго ружья, находившегося метрах в двадцати отсюда, как видно, стрелял не лучше, — танки приближались. Быстров понял, что первый танк держит направление прямо на их окоп, — и это радовало сержанта. «Дальше этого места он не уйдёт, — пронеслось в голове. — А тот остановят и без меня».

Он с силой метнул гранату — и чёрный столб взрыва скрыл на минуту приземистый корпус танка. Но мотор ещё работал, и Быстров тотчас размахнулся вторично. Мотор заглох. Ободрённый наводчик выстрелил ещё раз и весело закричал:

— Врёте, гады, теперь вы у меня будете гореть!

Второй танк круто повернул вправо и двинулся мимо окопа Ларисы, намереваясь, очевидно, помочь своей пехоте. Занятые стрельбой по остальным машинам, Быстров с бронебойщиками не могли задержать его. Желание во что бы то ни стало сорвать немецкую атаку целиком захватило Быстрова, и он не думал о том, что происходит у него за спиной. Сержант знал своих людей и не сомневался, что они сумеют обезвредить прорвавшийся танк своими силами.

Лариса приготовила гранату, но тут же поняла, что цель слишком далека от неё, чтобы ударить наверняка. С мгновение она раздумывала над тем, что делать дальше, а потом легко, не хуже, чем Быстров перед этим, выпрыгнула из окопа и быстро поползла наперерез танку. Она не знала, правильно ли поступила, оставив окоп и рискуя попасть под пули своих, — ей просто не оставалось уже времени подумать об этом. Немцев нужно было остановить, а как и чем — не всё ли равно?.. Она ползла в высокой траве, зажав занемевшими пальцами гранату и не спуская глаз с подпрыгивающего на рытвинах танка, — и только боязнь попасть под пулю раньше срока удерживала её от желания вскочить на ноги и бежать во весь рост.

Неожиданно танк повернул к окопам, и Лариса невольно затаила дыхание, приготовившись к встрече. Теперь, когда эта встреча стала неизбежной, она не торопилась. Лариса хотела ударить так, чтобы после неё уже никому из бойцов не пришлось тратить лишнюю гранату. Несколько секунд ожидания показались девушке вечностью… Когда танк подошёл к ней метров на двадцать, сильнейший взрыв сначала попятил, а затем словно пригвоздил бронированную махину к месту. Воздушная волна прижала Ларису к земле, она больно ударилась головой, в глазах потемнело, а уши как будто заложило ватой. Тем не менее ясное ощущение действительности ни на секунду не покинуло комсорга, и она тотчас схватилась за автомат, висевший до этого на левом плече. Из танка выскочили три немца. Двух, попытавшихся убежать, Лариса сразила длинной очередью, третий, прячась за башню, начал отстреливаться. Его обезоружил Дергачёв, незаметно подползший к танку с другой стороны и навалившийся на упрямого танкиста сзади. Как узнала Лариса позднее, Дергачёв спешил ей на помощь (на случай, если бы ей не удалось остановить танк), но дело уже было сделано. Обрадованная появлением товарища, Лариса ползком добралась до подбитого танка и укрылась за ним.

Дергачёв оглушил немца прикладом и за шиворот перетащил его к Ларисе. Тяжело отдуваясь, присел на корточки и широкой ладонью смахнул с покрасневшего толстого лица пот.

— Где твой пулемёт, Дергачёв? — спросила она.

— Повредило мой пулемёт. Да я и с автоматом с этими паразитами справлюсь, — сказал он сердито, и Лариса поняла, что ему стыдно перед ней за потерю пулемёта.

Она выглянула из-за танка, опасаясь, как бы их не застигли тут врасплох, но немцы перебегали вяло и были пока далеко.

Отдышавшись, Дергачёв спросил:

— Фрицёнка этого куда девать? Он, гад, дышит ещё, не охрану же возле него выставлять. И тащить некуда. — Он брезгливо тронул носком сапога лежавшего навзничь немца; тот не шевельнулся. Дергачёв внимательно взглянул на его посиневшее лицо и удивлённо произнёс:

— Готов! Значит, чересчур я его стукнул, потише бы надо. Комбату, небось, «язык» бы сейчас пригодился.

Расстреляв имевшиеся под руками диски, они отползли в ближайший окоп, отрытый ночью самим Дергачёвым. Лариса в первую минуту пожалела, что не вернулась к Быстрову, но теперь уже было невозможно пробраться к нему — немцы наседали. Взбешённые неожиданным сопротивлением, они лезли на третий взвод, не считаясь с потерями. Вскоре бугор был окружён с трёх сторон, однако горстка людей, засевших на нём, продолжала упрямо драться. Огонь с бугра не только не ослабевал, но становился всё плотнее.

Погиб Матюшкин. Пуля ударила ему в голову, он выронил из рук автомат и осел на дно окопа, не издав ни звука. Дягилев в горячке даже не сразу заметил, что Матюшкина уже нет рядом. Он обнаружил это, когда кончилась очередная лента и надо было, не мешкая, вставлять новую. Вытерев с лица пот, Дягилев сам вставил ленту и продолжал стрелять, поворачивая пулемёт с такой ловкостью, что немцы, казалось, не могли бы уцелеть и за его спиной. Быть может, потому, что Дягилев слишком горячился, он не смог уберечь до сих пор безотказно работавший пулемёт: пуля пробила кожух, и нагревшаяся до кипения вода вытекла на песок. Теперь взвод оборонялся одними автоматами.

Ларису дважды спасала от смерти каска. Дергачёв, стоя от нее в трёх шагах, изредка бросал на комсорга восхищённый взгляд и одобрительно кивал головой. Он не думал в эти минуты ни о смерти, ни о том, что его могут ранить, он бил врагов и радовался, что у него и Ларисы это здорово получается.

Немцы осыпали окоп пулями, трижды пытались вскочить в него и трижды откатывались, отброшенные огнём в упор. Несколько залетевших в окоп гранат Дергачёв с неожиданной для него ловкостью успел выбросить обратно, — они разорвались тут же за бруствером. Лариса, наблюдая за Дергачёвым, окончательно уверилась в том, что взвод выдержит, что, пока жив хоть один человек, немцы не пройдут.

Улучив момент, она сказала:

— Наши подоспеют, Дергачёв, вот увидишь. По-моему, Овсюк где-то близко. Недолго уж осталось.

Дергачёв кивнул, коротко улыбнувшись. И вдруг закричал изо всей силы так, как, наверно, кричали в разгаре жестокой сечи старые запорожцы:

— Ребята, слышите! Наши идут! Бей гадов!

И бойцы услышали его. Огонь стал ещё ожесточённее. Как видно, услышали Дергачёва и немцы: их натиск ослабел, пехота начала отползать за укрытия, притихла в ожидании. А может немцы готовились к последнему прыжку, стягивая силы в кулак?.. Не снимая пальца со спускового крючка, Дергачёв сказал Ларисе:

— А здорово вы тогда! Ей богу! Ведь это же танк, а вы — человек. В нём одного весу, небось, тонн тридцать. Я бы, пожалуй, сробел, честное слово.

— Сробел? А зачем же тогда ты полз? Ведь если бы я не подбила, ты всё равно не дал бы ему уйти.

— Конечно, не дал бы. А всё-таки страшновато.

— Я ведь сгоряча за танком поползла, думала, он пехоту свою поднимет. Да и Быстров, по-моему, рассчитывал на нас. Иначе он сам бы пополз.

— Точно, пополз бы. Нервный парень. Его уж сколько раз, бывало, в окопе заваливало, а он всё живёт. Выкарабкается и опять за гранату. С таким сержантом нигде не пропадёшь. Выглянув за бруствер, сообщил:

— Ну, опять идут. Отдохнули, видать. Дураки эти фрицы, ей-богу. Бьёшь их, бьёшь, а они всё-таки лезут.

На этот раз атака немцев сорвалась в самом начале: по ним ударили батальонные миномёты. Разрывы опоясали сперва подножье бугра, затем постепенно, видимо, спасаясь задеть своих, стали подниматься всё выше. Одновременно на немецкую пехоту обрушился откуда-то слева пулемётный ливень. Немцы отхлынули от окопов столь поспешно, что Лариса, да и не только она, не сразу догадалась, что же произошло. Но в следующий момент, словно выброшенная на поверхность неведомой силой, торжествующе крикнув одно слово «Вперёд!», она бежала вниз по склону и когда падала, ощутив резкий удар в плечо, успела заметить, что весь взвод догоняет её.

Дергачёв, подоспевший первым, опустился перед комсоргом на колени, уже достал было перевязочный пакет, но Лариса посмотрела на него таким гневным взглядом, что он тотчас же стремглав побежал дальше…

Некоторое время Лариса лежала одна. Бугор опустел, вокруг стало невероятно тихо, бой перекинулся на опушку лесного массива. И хотя это было совсем недалеко, бугор показался Ларисе глубоким тылом: Лариса надеялась, что ещё сумеет встать на ноги и пойти за батальоном. Надо лишь немного передохнуть, ибо сильнейшая слабость вдруг охватила всё её тело. Отчего бы это? Ведь голова и ноги, кажется, совершенно целы. Боли также никакой не было, хотя кровяное пятно на правом плече быстро увеличивалось. Невидимому, пуля прошла насквозь, не задев кости. Значит, ничего страшного не произошло, нужно лишь сделать перевязку. Не попробовать ли сначала забинтовать рану без посторонней помощи? Вот и пакет, оставленный Дергачёвым. Всё обойдётся без докторов, незачем будет и в госпиталь ехать.

Но едва Лариса попыталась двинуть правой рукой, чтобы приподняться, как острая боль невольно заставила её вскрикнуть. И тогда она заплакала — не от боли, а от мысли, что батальон уйдёт без неё.

«Что же делать теперь? Отправят, наверно, в госпиталь, сколько ни упирайся. Как нелепо всё это вышло! Ведь немцы убегали, значит, это была случайная пуля. Наши снова двинулись вперёд, а я отстала… Что подумает Привалов? А Фёдор Фёдорович? Вот, скажет, я предупреждал её, что надо быть осторожной. Я и была осторожной, Фёдор Фёдорович. Мы выстояли до конца, и взвод продолжает наступление… Пусть бы ранило не теперь — завтра… Нет, послезавтра… До чего же обидно! А как дрались люди! Где уж там было думать об осторожности. Ведь я комсорг, и я обязана быть рядом со своими комсомольцами. Нет, не рядом, а впереди них. Вот когда вернусь, непременно постараюсь всегда быть впереди. А Привалов, конечно, ещё ни о чём не знает. И хорошо, что не знает, это его расстроило бы. Хотя нет, он не такой. Просто стиснет зубы и станет продолжать делать то, что нужно. А всё-таки как хотелось бы сейчас увидеть его! Мне бы только сказать, что я скоро вернусь, больше ничего…». Вскоре Потапову подобрали санитары.

Привалов узнал о ранении комсорга, уже будучи со второй ротой на опушке леса. Батальон, выстояв и отбросив танки под пушки истребительного дивизиона, немедленно перешел в наступление и углубился в лес километра на полтора. Овсюк, выполняя данное комбату слово, настойчиво пробивался сквозь чащу к грейдеру. Несмотря на радостное, ни с чем не сравнимое предчувствие успеха, Привалов не мог подавить в себе тревоги за Ларису.

Он чувствовал, что до тех пор не сможет успокоиться, пока сам не увидит, в каком она состоянии. Но как это сделать? Развернувшийся ожесточённый бой за выход из леса неумолимо требовал его присутствия, и комбат сейчас отчётливее, чем когда-либо, понимал, что выпустить из своих рук нити управления он не только не имеет права, но и не согласился бы на это, если бы ему предоставили такое право. Именно сегодня, как никогда раньше, ему хотелось большой и решительной победы, а исход боя был ещё далеко не решён.

В раздумье он простоял на опушке несколько минут. Но едва лишь зазвонил телефон и послышался в трубке густой голос Овсюка, как тотчас его сомнения кончились. Требовалось срочно направить Макарова на помощь третьей роте, иначе выход из леса по главной просеке немцы успеют надолго закупорить. Ещё не отняв трубку от уха, Привалов принял решение: собрать роты в один кулак и прорываться прямо на грейдер. Судя по выстрелам слева, соседний батальон уже опередил их. Ещё левее наступали танки, а они, разумеется, не станут ждать, пока немцы соберутся с силами. Возможно, танкисты уже перерезали грейдер.

Привалов положил трубку, выпрямился и твёрдым шагом направился туда, где кипел бой.

«А всё-таки, оказывается, ранение Потаповой расстроило меня. Ну, вот этого я не ожидал! Теперь мы уже не можем не встретиться, — не здесь, так в другом месте, всё равно войне скоро конец. О выходе наших войск на границу Лариса узнает из газет. И тогда она поймёт, почему я не мог навестить её перед отъездом», — размышлял он, ускоряя шаги.

Лес кончился внезапно, и впереди открылась широкая, залитая ярким солнечным светом лента грейдера, протянувшаяся прямо в ту сторону, куда шли войска, — на запад.

Ещё рвались на опушке последние немецкие снаряды, ещё вспыхивали в не по-осеннему чистом небе чёрные облачка шрапнели, а бойцы уже открыто выбегали на дорогу и, не задерживаясь, устремлялись дальше. Через какие-нибудь полчаса грейдер превратился в обыкновенную фронтовую магистраль, запруженную людскими и автомобильными колоннами. Это было величественное зрелище, и тот, кто ещё недавно, отбившись в пылу схватки от своего взвода, в одиночку пробирался сквозь лес, воочию убеждался, какая великая и грозная сила стояла за ним, поддерживая и направляя каждый его шаг вперёд. Это горделивое ощущение себя, как необходимой и важной частички единого целого, именуемого Советской Родиной, испытывали все, и потому, может быть, никто не говорил об этом вслух. Лишь глаза, неудержимо светившиеся радостью, и весёлые шутки, доносившиеся отовсюду, обнаруживали то уверенно бодрое настроение, которое переживали сейчас бойцы. И Привалов, шедший вместе с ротами, удовлетворённо думал: «Чорта с два удастся фашистам задержать нас! Прошло то время, когда мы считали отвоёванное у них метрами. Теперь мы пойдём, не останавливаясь. И пусть Гитлер не надеется, что мы окажемся забывчивыми. Не для того наши люди проливают кровь, чтобы позволить каким-нибудь фашистским последышам снова развязать войну».

Он замедлил шаг и, поровнявшись с прихрамывающим после контузии парторгом, сказал:

— Отдохни, Фёдор Фёдорович. Скоро пойдут машины, сядешь в кабину, и поедем дальше.

— И далеко ты думаешь на машинах ехать? — спросил Фёдор Фёдорович, пристально вглядываясь в едва различимый отсюда перелесок, очевидно, примыкавший вплотную к грейдеру. — Скоро, по-моему, придётся опять развернуть роты в боевой порядок.

— С этим успеем, — улыбнулся Привалов, заслышав в воздухе знакомый рокот штурмовиков. — Вот кто расчистит нам путь.

Фёдор Фёдорович живо поднял голову и с минуту смотрел, как восьмёрка «Илов» стремительно уплывала в сторону подозрительного перелеска.

— Ну, эти расчистят, можно не беспокоиться, — проговорил парторг и, проводив штурмовики восхищённым взглядом, внезапно сказал: — Как думаешь, товарищ комбат, за этим перелеском Берлин видно будет, а?

И он рассмеялся столь заразительно весело, что Привалов и шедшие позади бойцы не могли удержаться от смеха.

Во второй роте, замыкавшей колонну, царило такое же оживление. Узнав о шутливом вопросе парторга, бойцы оживились ещё более.

— За этим перелеском ещё наша земля, а вот чуть подальше пройдём, — Пруссия эта самая и начнётся, — уверенно сказал Серебров.

— А на юге слыхать, наши уж к Днепру подходят.

— Эх, жалко, комсорга нет, она бы нам всю обстановку в точности разъяснила, — вздохнул Дергачёв и, видно вспомнив недавнее, широко улыбнулся. — Ох, и здорово она тогда! Как, скажи, всю жизнь училась танки подрывать, ей богу.

— Не в том суть, Ваня, — серьёзно сказал Дягилев. — Я вот, к примеру, всю жизнь учился хороший хлеб выращивать, а потребовалось — и пулемётчиком стал. Так и она… Оторвали нас немцы от нужного дела, потому и приходится без промаха бить. Сам-то ты что будешь после войны делать?

— Известно, — усмехнулся Дергачёв. — Что и до войны делал: дома строить. Каменщик я.

В это время сзади кто-то предостерегающе крикнул:

— Принять вправо! Пропустить танки!

Оказалось, это были не свои танки, как предполагали бойцы, а свежая танковая бригада, недавно прибывшая на фронт. Дергачёв первый разглядел сквозь поднятую гусеницами пыль незнакомые номера на башнях и восторженно закричал:

— Пашка! Гляди, это же твои земляки едут! Ей-богу! Да не туда смотришь, ты читай, что на машинах написано.

Но Дягилев и без него уже заметил размашисто выведенные на броне слова — «Вологодский колхозник». Сердце его радостно забилось, он перепрыгнул кювет и, сдёрнув с головы пилотку, крикнул танкистам:

— Значит, с нами, товарищи? Не подведите моих земляков, я им письмо писать буду, расскажу, как вы на их машинах немцев бьёте. Газуйте покрепче, а уж мы не отстанем, будьте спокойны!

И хотя танкисты не расслышали в окружающем грохоте его слов, они догадались, о чём он говорил. Широкоплечий лейтенант в чёрном, сдвинутом на затылок шлеме, перегнувшись через борт, пальцем показал на белевшую на броне надпись и понимающе улыбнулся. Затем выпрямился и выразительно махнул рукой по направлению дальнего перелеска.

— Вот, вот, и мы туда же! — обрадованно сказал Дягилев, любовным взглядом провожая широкоплечего танкиста. — Эх, и дадут жару эти ребята фрицам! Будет что землякам написать.

Танки прошли, но Дягилев долго ещё смотрел им вслед и приветственно размахивал пилоткой пока не услышал знакомый голос командира роты:

— Разобраться по взводам! Шире шаг!

Наступление продолжалось…