— Миллиардер Хасанов. Слышала о таком?
— Нет.
— А он о тебе слышал! — мэр деревни зыркнул на меня и постучал по столу. — Требует заселение и олл инклюзив. Со всем размахом гостеприимной души русской! Так что, хозяюшка, готовься. Важный гость…
***
Я — владелица небольшого гостевого домика в живописной русской деревне.
Неожиданный визит миллиардера — как снег на голову.
И почему у него ко мне какие-то претензии и завышенные требования?
Олеся
Увидев такое сообщение в мессенджере, я только вздыхаю.
Проверяю время отправки и ахаю: я не заметила, что смс пришла давно.
Накидываю платок поверх сарафана и мчусь в мэрию.
Мэрия в деревне Торышкино — это бревенчатое здание с покосившимся крыльцом и табличкой «Администрация», которая висит на одном гвозде уже лет десять.
Внутри пахнет пирогами с капустой и валерьянкой, которую наш мэр мешает с коньяком. Называет этот напиток «лечебной микстурой» и не проводит без нее ни дня.
Мэр, Пал Саныч, грузный мужик с красным лицом и усами ёршиком, сидит за столом, заваленным бумагами. Напротив него стоит пустой стул, на который я плюхаюсь, не дожидаясь приглашения.
Свои люди, не чужие.
— Звали, Пал Саныч? Если насчет субботника, то у меня гости приезжают, мне некогда улицы мести! Я в прошлый раз одна вышла и что?!
— А ну, молчи! Завелась, как жигули! — бросает он, но как-то беззлобно, скорее для острастки. Стучит корявым пальцем по столу. — Слушай сюда, Олеська. У меня к тебе вопрос государственной важности.
Я настораживаюсь. Государственной важности?
У нас в деревне максимум — выборы старосты улицы, и то явка три человека.
Никому не хочется быть старостой, на старосту всякие обязанности вешают.
— Миллиардер Хасанов. Слышала о таком? — Пал Саныч щурится, глядя на меня испытующе.
Я честно хлопаю глазами. Хасанов? Фамилия знакомая. Кавказская. Вроде магнат, писали, что он прикупил футбольный клуб. Фамилия мелькала в новостях, которые я слушаю по радио, пока кашеварю.
Так что слышать слышала, но не знаю точно. Поэтому с чистой совестью говорю:
— Нет.
— А он о тебе слышал! — Пал Саныч снова стучит по столу, словно ставит точку. — Требует заселение и олл инклюзив. Со всем размахом гостеприимной души русской! Так что, готовься. Важный гость…
Я опешила.
— Постойте, — перебиваю, хмуря лоб. — Хасанов? Мне неделю назад пришел запрос на бронь от человека с такой фамилией. На завтра. Я отказала. У меня солд аут на ближайшие две недели.
— Какой еще солд? Какой тебе аут? — Пал Саныч багровеет еще сильнее. — Нет таких слов в нашем русском языке!
— Так вы сами про олл инклюзив сейчас сказали… — не удержалась я.
— Мне — можно! Я — власть! А ты… — он грозит пальцем, но тут же меняет гнев на милость, переходя на доверительный шепот. — Лесь, ты пойми. Я твою богадельню одобрил, я ее и прикрыть могу. Кто тебе разрешение на перепланировку и все прочие нюансы помогал выбить? Забыла уже?
Я вздыхаю. Пал Саныч — человек старой закалки: «ты — мне, я — тебе». И мой гостевой дом «У озера», который я на свои сбережения и кредиты отгрохала в заброшенном доме бабушки, до сих пор существует благодаря тому, что Пал Саныч помог, а то бы меня забросали требованиями и всякими нормами, да проверками!
— Но Пал Саныч… У меня правда всё занято. Культурная семья из Питера, двое детей. Пенсионеры-москвичи, которые хотят деревенской аутентичности. И молодая пара, у них годовщина. Я их выселить не могу, меня порвут в отзывах.
— Хасанов — это не просто деньги, Леся. Это связи. Газпром, РЖД. Если ему у нас понравится, он нам школу новую построит! Или дорогу! — Пал Саныч мечтательно закатывает глаза. — Дорогу-то когда асфальтировали, помнишь? При царе Горохе.
Я молчу, переваривая информацию. Мэр снова становится суровым.
— Задача понятна? Миллиардер должен остаться довольным! Тебе — важный гость, а мне — инвестиции и связи! Хасанов должен быть в полном восторге. Чтоб всюду потом знали, какие в Торышкино радушные люди живут.
— Если он рассчитывает на пятизвездочный сервис, а у меня все по-простому. Баня — старенькая и туалет во дворе, но добротный, — добавляю справедливости ради.
— Вот! — Пал Саныч радуется, как будто я предложила гениальный план. — Баня — это экзотика! Он в своих Дубаях такого не видел. А туалет… хм. Скажешь, что это «аутентичный вайб». Они, богатые, это любят. Лишь бы полотенца были белые и красная икра к блинам! Блины с красной икрой — это по-русски!
— Какая икра, Пал Саныч? У меня меню «завтрак включён»: каша и блинчики со сметаной.
— Ты мне голову не морочь! Сказал, икра, значит, должна быть икра!
— Да где я вам икру найду?! Не потяну, мне не по карману!
— Короче, сегодня в 16:00 машина подъедет черная, тонированная! Привезут тебе икру… — зыркнул Пал Саныч. — Учти, из бюджетных запасов. Только для Хасанова! Чтобы ни одной икринки мимо рта важного гостя! Всё. Свободна!
Выхожу из мэрии в полном раздрае.
Я же не соврала!
У меня солд аут, а какой-то толстосум решил, что ему всё можно. И Пал Саныч, конечно, на его стороне.
Приходится обзванивать гостей и с помощью скидок и обещаний «райского отдыха в следующий раз» уговаривать их перенести бронь. В итоге молодая пара с руганью все отменили и требует вернуть им деньги за бронь, а еще обещают написать самые плохие отзывы…
Всюду!
Вот беда, а мне приходится бегать по гостевому дому как угорелая: стелю новое постельное белье, отмываю полы до скрипа, меняю букеты цветов…
На следующий день, к назначенному времени я стою на крыльце, нервно теребя фартук. Деревня замерла. Даже собаки не лают, придавленные важностью момента. Бабки у окон замерли, как статуи, и наблюдают.
И вроде бы я готова была к приезду важного гостя, но все равно его появление — полная неожиданность.
Черный внедорожник, сверкая лакированными боками, замирает у моей калитки.
Машина огромная, явно стоит как половина домов на нашей улице вместе с их участками.
Дверь открывается.
Как выглядит Хасанов, я не смотрела, хотела подготовиться, но было некогда.
Зная, что он толстосум, я ожидала увидеть старого, лысого и толстого дядьку с сигарой.
Но из машины выходит… мужчина.
На виде ему даже сорок не дашь!
Появляется энергично.
Высокий, широкоплечий, в белой рубашке с закатанными рукавами.
Темные волосы, волевой подбородок и глаза… цепкие, темные, как горький шоколад.
Он окидывает взглядом мой покосившийся забор, резные наличники и, наконец, меня.
Я чувствую себя неуютно под этим взглядом. В своем простом фартуке, с растрепанными от беготни светлыми волосами и раскрасневшимся от волнения лицом.
Я вообще пышка, как говорит моя подруга Натаха — «в теле». С крутыми бедрами и высокой грудью, которую не скрывает даже этот фартук.
— Здравствуйте, — выдавливаю я. — Вы, наверное, Марат Хасанов? Добро пожаловать в Торышкино. Я Олеся, хозяйка.
Мужчина молчит. Просто смотрит на меня. Секунду, другую. Взгляд скользит по лицу, задерживается на губах, которые я от волнения прикусила, и опускается ниже. К груди. К бедрам.
По коже бегут мурашки от этого нахального взгляда.
Смотрит пристально, как-то недобро, с претензией…
Словно я ему рубль задолжала, а он ему — позарез нужен!
И тишина…
Такая, что слышно, как букашки шепчутся в траве.
— Вообще-то, я вам отказала, — вдруг ляпаю я, не выдержав тишины. — У меня солд аут был.
Темные брови Хасанова взлетают вверх. Левый уголок рта приподнимается в усмешке.
— Солд аут? — переспрашивает он.
Голос низкий, с легкой, едва уловимой хрипотцой и акцентом, который делает его еще более опасным и притягательным.
— А мне говорили, в русской деревне всегда есть место для гостя.
— Это смотря для какого гостя, — бурчу я, понимая, что веду себя как последняя хамка, но этот напор и то, как он меня разглядывает, выбивают из колеи окончательно.
Внезапно его лицо становится жестким. Он делает шаг ко мне, и я невольно отступаю назад, упираясь спиной в калитку. Он нависает надо мной, огромный, горячий, пахнущий дорогим парфюмом, разящий тестостероном.
— Слушай, хозяюшка, — произносит он тихо, почти ласково, но от этой ласки внутри всё холодеет. — У меня был тяжелый перелет, потом тряска по вашей «дороге» два часа. Я хочу есть, я хочу в баню, и я хочу, чтобы меня никто не трогал. Ты меня поняла?
Я терпеть не могу, когда на меня давят. Страх проходит мгновенно, уступая место привычной строптивости. Упираю кулаки в бока и, задрав голову, чтобы смотреть ему прямо в глаза, выпаливаю:
— Во-первых, не «хозяюшка», а Олеся. Во-вторых, в баню только через час, когда протопится как следует. В-третьих, есть будете то, что дают, борщ и блинчики. Икры нет! А в-четвертых… — перевожу дух, — вы мне за эти сутки уже всю плешь проели, между прочим, своими требованиями. Здесь гостевой деревенский дом «У озера», и комната у вас будет как у всех, ванная и туалет — общий. Словом, в тесноте, да не в обиде! Тут вам не какой-нибудь президентский люкс!
— Борщ, говоришь? — переспрашивает он.
Его взгляд снова проходится по мне так, что у меня подкашиваются колени.
— Ладно, Олеся. Давай свой борщ. И баню. А там посмотрим. Где моя комната?
Он обходит меня, едва не задев плечом, и шагает во двор. А я так и остаюсь стоять на крыльце, хватая ртом воздух и чувствуя, как бешено колотится сердце.
Влипла.
Кажется, я конкретно влипла.
Тогда я еще не знала, что этот наглый красавчик заставит меня трижды пожалеть о том, что я согласилась его поселить. И что его «там посмотрим» будет означать совсем не то, что я думаю.
Олеся
Стою посреди двора и жую травинку. Вечер, жарища несусветная. Коровы мычат, бредут домой с пастбища, поднимая пыль. Где-то вдалеке слышен голос тети Зины, которая ругает своего козла за очередной побег к чужим грядкам.
У меня в голове — ураган. Мысли скачут как блохи по уличной собаке, но толку ноль.
— Надо что-то делать! — озвучиваю свои страдания вслух. — Мэр давит! А мне что делать? У меня все по-простому, по-деревенски. Нет, были у меня постояльцы, парочку блогеров даже принимала, они в восторге были, сторис снимали, как я их в баню веником гоняю… Но это ж блогеры! Им лишь бы контент. А этот… миллиардер!
Смотрю под ноги. Борька, мой любимый поросенок, роется пятачком в луже и хрюкает. Весь в грязи, уши развесил, довольный жизнью.
— Борька, ты чего молчишь? — обращаюсь к нему. — Хоть ты посоветуй что-нибудь. Ты ж у меня мужик хозяйственный. Вот что такому солидному гостю предложить, а?
Борька поднимает голову, смотрит на меня хитрыми глазенками и снова сует пятак в лужу. Ноль реакции. Ну да, чего с него взять — поросенок.
— А ты никак с поросями уже разговариваешь? — раздается скрипучий голос за спиной. — Вот что значит, у бабы мужика нет! У порося совета спрашивает!
Подпрыгиваю на месте. Обернувшись, вижу деда Антона. Он стоит, подперев калитку, приосанившись и почесывая буденовку.
Дед Антон — мой двоюродный дед и местная достопримечательность, носит буденовку круглый год, не снимает даже в такую жару. Говорит, что в ней «мозги не спекаются».
— Дед Антон, ты чего подкрадываешься? — выдыхаю я, прижимая руку к сердцу. — Я ж думала, я да Борька — одни во дворе, а ты — тут!
— А я по делу, — важно заявляет он, тряся куцей бородкой. — У меня есть товар, у тебя спрос. Замутим бизнес, Леська?
Прикрываю глаза. Господи, дай мне сил.
— Дед Антон, ты опять? — всплескиваю руками. — Да сколько можно мне свой самогон на мухоморах предлагать? Не поставлю я на стол гостям самогон твой, и не мечтай! Иди не мешай! У меня брейнсторм!
— Какой-какой стрем?! — дед даже буденовку поправил, чтобы лучше слышать. — Давай я на стреме постою! У меня опыт… во!
— Брейнсторм. Штурм мозговой! — объясняю громко, как глухому. — Думаю я, голову ломаю!
— Штурм — это хорошо, — кивает дед одобрительно, и глаза его загораются. — Вот я на штурме был… в сорок третьем под Курском! Там такое было, Леська! Мы как дали…
— Какой сорок третий, какой Курск, дед! Ты привирай, но не перебарщивай, ты же не такой старый! И как можно такие даты перепутать? Все, дед Антон. Не мешай!
— А я по грибы сводить могу, — не унимается он. — Важный гость твой, небось, грибов не нюхал. А у меня места есть. Только я знаю где самые грибные места.
— На мухоморы? — фыркаю я. — Да ну тебя!
Отмахиваюсь от него и наклоняюсь за яблоком, которое уронила и хотела поднять, чтобы догрызть. Но не успеваю.
Борька — вот наглое рыло! — подхватывает яблоко своим мокрым пятачком и уносит в угол, довольно похрюкивая.
— Борька, зараза! — кричу ему вслед. — Это ж мое было!
Ругаюсь на поросенка, разгибаюсь и вдруг…
Жар.
Странный, обжигающий жар скользит по моей попе, по пояснице, чуть задерживается и ползет выше. Как будто кто-то погладил. Только не руками, а взглядом. Таким тяжелым, горячим, от которого кожу покалывает, а внизу живота все сжимается в тугой узел.
Оглядываюсь резко.
Никого.
Калитка закрыта, дед Антон уковылял восвояси, Борька в углу с яблоком возится. Только ветер колышет ветки старой яблони да коровы мычат вдалеке.
Показалось, наверное. С непривычки. И вообще, жара, солнце напекло, вот и мерещится всякое.
Но внутри все еще дрожит что-то, мелко-мелко, как натянутая струна.
— Совсем с ума схожу, — шепчу себе под нос. — Сердце уже глюки ловит.
Плетусь к крыльцу, сажусь на ступеньку, обхватываю голову руками
Что делать-то? Чем кормить этого Хасанова? Чем развлекать?
У меня тут максимум — удочки да баня. Может, правда к деду Антону сходить?
Ага, я его отведу, а дед Антон свой самогон предложит так, что не откажешься. Его самогон, который на мухоморах ставится, это ядреная смесь!
Гость или ослепнет, или с ума сойдет после первой стопки.
О самогоне деда Антона легенды ходят. Самые бесстрашные пьют, конечно, но потом о них такое рассказывают…
Один так нажрался этого самогона, что потом неделю жил в будке и лаял на всех, думая, что он — пёс!
Вздыхаю тяжело.
И снова этот взгляд. Чувствую его физически. Теперь уже между лопаток. Обжигает, пронизывает насквозь, заставляя выпрямить спину и замереть.
Резко оборачиваюсь.
Окно на втором этаже, где поселили Хасанова, открыто. Занавеска колышется.
Или показалось? Или…
Пальцы сами тянутся к телефону. Надо Пал Санычу отчитаться, что гость заселен, доволен, в баню сходил… А вдруг он недоволен? Вдруг сейчас спустится и устроит разнос?
Сердце колотится где-то в горле.
Глупая. Чего я боюсь? Я у себя дома. Это он у меня в гостях. Пусть у меня не пятизвездочный отель, а простой деревенский дом с петухами и поросенком, зато чисто, уютно и кормлю я от души.
И вообще, нас, торышкинских, голыми руками не возьмешь!
Но этот взгляд…
Пальцы предательски дрожат, когда я набираю сообщение Пал Санычу:
А сама смотрю на окно второго этажа и думаю: не к добру эта тишина.
Ой не к добру.
Хасанов
Я ху… дею. Вот это задница!
Опускаю бинокль и присвистываю. Потом снова подношу к глазам — оптика шикарная, местность просматривается идеально.
И не только местность…
В бинокль видно каждый волосок, каждую родинку.
Я с водителем поехал «осмотреться», но мой интерес в этой дыре заключен исключительно в хозяйке гостевого дома.
Стою на вершине холма, моя тачка спрятана за кустами, никто не видит. А я вижу всё.
И домик этой доярки. И саму доярку.
Почему — доярки, потому что в моём мире все деревенские — обязательно доярки!
Она там во дворе с поросенком разговаривает. Стоит и вещает этому рылу, как человеку. А тот хрюкает в ответ, типа понимает.
Ну и деревня.
Надо признать, вчера при первой встрече она меня взбесила. Этакая колхозница с амбициями, отказала мне, видите ли. Мне! Люди годами в приемных сидят, чтобы со мной встречу организовать, а тут какая-то доярка из Торышкино нос воротит.
Но сейчас, глядя на нее в бинокль, чувствую что угодно, только не раздражение.
Не могу сказать, что она в моем вкусе. Толстушки вообще никогда не нравились. Я люблю стройных, модельных с осиной талией. А эта… ты посмотри!
Она наклоняется за чем-то, и платье обтягивает задницу. Сочные бедра, славный изгиб. Попа — сердечком. Большим и пышным сердечком, от которого у мужика слюни текут и член встает по стойке смирно.
Нарочно нагибается провокационно!
Как будто знает, что за ней наблюдают.
Рукой всплеснула — и титьки колыхнулись под этим легким платьем.
Большая, тяжелая грудь… Такой формы, что сомнения не возникает в ее натуральности.
Обернулась, светлая коса упала на спину.
Всего в ней — с избытком.
И я всё это в ход пущу.
Попробую.
Усмехаюсь своим мыслям и опускаю бинокль. Поворачиваюсь к машине, где за рулем дремлет Али, мой водитель и по совместительству телохранитель.
— Али, ты на сеновале кувыркался? — спрашиваю в лоб.
Али открывает один глаз.
— Нэт, — тянет он сонно. — А что?
— А я буду.
Он молчит секунду, потом тянется к бардачку за сигаретами.
— Аптэчка в машине.
— Зачем? — не понимаю я.
— Там зеленка, пэрэкись, спирт. После сэновала задница может чесаться, — говорит Али с совершенно серьезным лицом.
— Откуда такие глубинные познания? А говорил, не кувыркался.
Он пожимает плечами и снова закрывает глаза.
С одной стороны, я его понимаю, атмосфера здесь такая, что в сон тянет. Я бы и сам растянулся на траве и вздремнул на свежем воздухе.
Снова смотрю в бинокль. Опоздал — ушла уже в дом. Жаль. Я бы еще посмотрел на парочку ее поз. Интересно, как она наклоняется? Как ложится? Как встает с кровати по утрам, потягиваясь и поправляя эту свою косу…
Впрочем, скоро не то, что посмотрю.
Попробую всюду!
Во всяких позах, создатель Камасутры будет рыдать от зависти…
Опускаю бинокль и откидываюсь на сиденье. В голове прокручиваю события последних дней. То, что я здесь, в этой дыре, не случайно.
И то, что я поселился именно у этой доярки, тоже не случайно.
Есть у меня к ней претензии.
Задолжала она мне.
Серьезно.
Но она об этом не знает. И не должна знать. Пока.
— Али, — говорю я, — давай круг по окрестностям, а потом обратно в деревню. Есть охота.
Она обещала борщ.
Через полчаса или чуть больше, паркуемся у ее калитки. Я выхожу, поправляю рубашку, провожу рукой по волосам. Надо выглядеть… ну, как обычно. Как миллиардер, который
Но внутри все гудит от предвкушения.
Она встречает меня на крыльце. Фартук в муке. Сразу видно, что к ужину стряпала. Волосы выбились из косы, прилипли к вискам. Грудь вздымается часто-часто.
И смотрит волком.
— Ужин через час, — бросает она. — Можете пока в саду посидеть.
— А ты чего злая? — спрашиваю я, подходя ближе.
Ближе, чем следует. Так, что чувствую запах — сдоба, яблоки и она сама, чистый женский запах без парфюма.
— Не злая. Занятая, — отрезает она и пятится.
Но я успеваю заметить, как дрогнули ее ресницы и расширился зрачок. Как пальцами сжала край фартука.
Боится? Чувствует, что все не так просто?
Правильно.
Все очень непросто, доярочка. Очень!
— Ну-ну, — говорю я и прохожу мимо нее в дом, специально чиркнув плечом.
Она вздрагивает, как от удара током.
Но пока я иду в свою комнату и ложусь на кровать, глядя в потолок.
Гостевой дом — простой, но уютный. Кружевные занавески, половички, пахнет деревом и травами. Неожиданно приятно.
И мысли мои крутятся вокруг одного: как она там, на кухне, стоит у плиты, наклоняется к плите, вытирает пот со лба…
Член упирается в джинсы.
— Твою мать, — шепчу я. — Тридцать пять лет, баб перевидал всяких, а встал на деревенскую доярку!
Олеся
Раннее утро — мое любимое время.
За окном только-только начинает светать, петухи еще не пели ни разу, даже Борька в своем загоне не хрюкает.
Тишина стоит такая, что слышно, как в соседней деревне собака от скуки брешет.
Я на кухне.
Здесь мое царство. Кухня у меня большая, светлая, с огромными окнами, выходящими в сад. Бабушка когда-то тут всю семью кормила, теперь я одна управляюсь, но места хватает.
Русская печь в углу — для антуража, современная плита — для скорости, огромный дубовый стол, за которым десять человек поместится, и полки с бабушкиными занавесками в цветочек. Винтаж… Как раз под стать атмосфере дома.
Сегодня с утра пораньше решила пирожки замесить. С яблоками. Яблоки в этом году уродились — завались, девать некуда.
Настроение умиротворенное, почти медитативное. Руки сами делают привычную работу, а мысли где-то далеко-далеко.
Насыпаю муку горкой на стол. Делаю в середине ямку, разбиваю туда яйца — они домашние, от своих кур, желтки оранжевые, как солнышки. Добавляю молоко, чуть подогретое, в котором уже разошлись дрожжи, сахар, щепотку соли. И начинаю месить.
Пальцы утопают в упругой, живой массе. Сначала тесто липнет к рукам, пытается сбежать, но я его не отпускаю. Снова и снова собираю в ком, мну, складываю, переворачиваю.
Запах... Боже, какой запах!
Пахнет молоком и мукой, дрожжи пахнут чуть терпко, по-особенному.
Где-то на подоконнике сохнут пучки мяты и зверобоя, от них тоже тянет тонким травянистым ароматом.
Я прикрываю глаза и просто дышу.
Ритмичные движения завораживают. Руки помнят эту работу с тех пор, как бабушка впервые поставила меня на табуретку к столу. Месить тесто — это как медитировать. Ни о чем не думаешь, только чувствуешь, как под ладонями рождается что-то живое и теплое.
Тесто дышит. Правда-правда. Оно живое. Сначала холодное, потом согревается от рук, становится податливым, шелковистым, перестает липнуть и превращается в упругий, гладкий шар.
Я отщипываю кусочек, пробую на вкус. Чуть сладковато, в самый раз.
Хорошо пошло.
За окном уже совсем рассвело.
Солнечные лучи пробиваются сквозь яблоневые ветки, ложатся на стол золотыми бликами.
Где-то далеко замычала корова — Марта, кажется, тети Зины.
Деревня просыпается.
Привычный утренний ритм…
Ничего не мешает. Ничто не предвещает беды.
Я так увлечена процессом, что даже не слышу шагов. Вообще ничего не слышу, только музыку в наушниках, тихонько играет что-то мелодичное…
Тесто готово, накрываю его полотенцем, чтобы отдохнуло. Поворачиваюсь к раковине, чтобы помыть руки.
И вдруг — жар.
Он обрушивается на меня внезапно, как удар током. Опаливает спину, шею, затылок. Тот самый взгляд, который я вчера чувствовала во дворе. Тяжелый, горячий, раздевающий.
Руки замирают под струей воды. Сердце пропускает удар, а потом пускается в галоп.
Медленно, очень медленно я оборачиваюсь.
— Что на завтрак, хозяюшка?
Он стоит в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку.
Миллиардер Хасанов собственной персоной.
И выглядит... неприлично.
На нем только штаны. Легкие, хлопковые, сидят низко на бедрах. Футболка переброшена через шею, болтается на спине, а торс...
Господи, торс голый!
Я пялюсь.
Не могу оторваться от созерцания его тела.
Широкие плечи, смуглая кожа, грудь с легкой темной порослью, кубики пресса — рельефные, четкие, как будто вырезанные. И эта дорожка темных волос, которая уходит вниз, под резинку штанов...
В горле пересыхает.
— Что вы здесь делаете? — голос звучит сдавленно, приходится откашляться. — До завтрака еще далеко.
— А я уже
Пауза повисает в воздухе.
— Рано встал. Без вариантов! — добавляет он.
С хрипотцой.
Эти слова звучат как-то двусмысленно.
И я думаю не о том.
Боже мой, я думаю СОВСЕМ не о том!
Щеки вспыхивают огнем. Я резко отворачиваюсь обратно к раковине, выдавливаю еще мыла, начинаю тереть ладони с остервенением, хотя они уже чистые.
Слышу шаги за спиной.
Ближе. Еще ближе.
Миллиардер останавливается прямо у меня за спиной.
Я чувствую его запах — аромат свежести, смешанный с запахом чистого мужского тела.
— Хочу блины, — раздается прямо над ухом.
Нагло.
И с такой уверенностью, что все мечтают исполнять его распоряжения по щелчку.
Пальцы сжимаются в кулаки. Вот же... нахал!
Поворачиваюсь резко, чтобы поставить его на место. И утыкаюсь взглядом прямо ему в грудь. В эту самую грудь, которая в сантиметре от меня.
Задираю голову.
Он смотрит сверху вниз, и в глазах — насмешка и не только это.
В них застыло темное, опасное выражение, от чего внутри все сжимается в тугой комок.
— Блины будут, — цежу сквозь зубы. — К завтраку. Как положено. А сейчас слишком рано! Выйдите, пожалуйста. Я работаю.
— Работай, — пожимает он плечом, но не двигается. — Я посмотрю.
— Не на что смотреть.
— О, я думаю, есть на что!
Отступив на шаг, он скользит взглядом. По моему старому фартуку, который завязан наспех и по груди, которая под этим халатом... дышит часто-часто.
Я хватаю полотенце, начинаю яростно вытирать руки, лишь бы чем-то занять себя.
— Выйдите, — повторяю тверже. — Здесь кухня, а не зоопарк. И я не экспонат.
Вдруг он делает шаг вперед.
Один шаг — и между нами почти нет расстояния.
Я отступаю, упираясь спиной в раковину. Холодный металл впивается в поясницу.
— Слушай, Леся, — говорит он тихо, и от этого тихого голоса мурашки бегут по позвоночнику. — Ты вкусно пахнешь. Сдобой и яблоками. И чем-то еще. Чем?
— Тестом, — выдавливаю я.
— Нет, — он наклоняется ближе, и его нос почти касается моей шеи. Я чувствую горячее дыхание на коже. — Другим чем-то. Теплым. Женским.
Я замираю. Воздух в легких заканчивается. Мысли путаются.
— Отойдите, — шепчу я.
— Почему? — он чуть отстраняется, но не уходит, смотрит в глаза. — Мы взрослые люди. Я гость. Ты хозяйка. Почему бы не пообщаться?
— Потому что... — я собираю всю волю в кулак. — Потому что вы мне не нравитесь. Наглые, самоуверенные... миллиардеры!
— Врешь. Я же вижу. Глаза выдают. И руки дрожат. И щеки красные.
Я прикусываю губу.
— Блины будут через час, — говорю ледяным тоном. — А пока советую одеться. В деревне — дети.
В деревне — дети!
Ничего умнее придумать не могла?!
Он усмехается, но все же делает пару шагов назад. Надевает футболку, но так медленно и демонстративно, что я снова пялюсь на то, как играют мышцы на его теле.
Господи, да что ж такое!
— Через час так через час, — кивает он, направляясь к выходу. У двери оборачивается: — Леся, а пирожки с чем?
— С яблоками.
— Люблю яблоки, — он смотрит на меня долгим взглядом. — Особенно если с пылу с жару. И с молоком.
Уходит.
А я опираюсь на раковину и хватаю ртом воздух. Сердце колотится как бешеное. В висках стучит. Внизу живота — странная, тягучая тяжесть.
— Вот же... — шепчу я. — Вот же гад!
Надо заняться блинами!
Но руки дрожат. И перед глазами стоит он — голый по пояс, наглый, красивый до неприличия.
Потом возвращаюсь к тесту на пирожки. Его как раз нужно обмять…
— Леся, соберись, — приказываю себе вслух. — Ты хозяйка. У тебя бизнес. А этот... этот просто гость. Временные неудобства. Переживем.
Отбрасываю полотенце и с начинаю мять тесто.
Только почему-то вместо теста представляю его спину. И плечи. И эти руки, которые, наверное, умеют не только на кнопки клавиатуры нажимать, уж больно мускулов много…
— Дура, — шепчу я. — Дура деревенская.
Резко одергиваю себя и шлепаю тесто ладонью. Звук получается звонкий, как пощечина.
— Вот так бы его, — шиплю я. — По наглой миллиардерской морде.
Но в глубине души понимаю: не по морде хочется. Совсем не по морде.
И от этого понимания становится еще жарче.
Хасанов
Сижу во дворе под раскидистым кленом. Лавка простая, деревянная, кое-где даже щепки торчат — не занозиться бы. Стол застелен клеенкой в цветочек. В цветочек, Карл! Я, который привык к белоснежным скатертям в мишленовских ресторанах, сейчас сижу за столом с красными розанами на клеенке.
Пахнет... даже не знаю чем, но умопомрачительно. Трава утром пахнет росой, землей, еще откуда-то тянет свежеиспеченным хлебом, а яблони — боже, эти яблони просто с ума сводят своим ароматом. Спелые яблоки валяются под ногами, и их сладкий, чуть забродивший запах мешается с утренней свежестью.
Пожалуй, здесь ничего.
Даже есть какой-то свой шарм.
А то все эти рестораны, звезды Мишлен...
Закажешь, а на тарелке и есть нечего, кусочек в центре и по периферии соусом намазано.
А тут с утра стол ломится от еды.
Смотрю, как хозяйка туда-сюда ходит, приносит, расставляет.
Добротная каша с маслицем, янтарная, рассыпчатая. Хлеб домашний, с корочкой, которая хрустит так, что в ушах отдается.
И блины. Гора блинов, тонких, кружевных, маслом политых.
Хрустальная вазочка с вареньем…
Олеся уходит еще раз.
Я не могу оторвать взгляд от ее пышной задницы, смотрю, как она скрывается в доме.
— А молоко где? — спрашиваю громко, чтобы она услышала. — Разве в деревне не положено? К блинам молоко надо!
Она выходит на крыльцо. В руках держит кувшин. Глиняный, пузатый, с синими цветочками.
— Парного? — спрашивает и смотрит с вызовом.
Я представил ее с бидонами. Коротко, ярко, как вспышку. В резиновых сапогах, в платье, которое обтягивает эту ее задницу, и с двумя тяжелыми бидонами в руках. А потом она ставит бидоны, распрямляется, и платье натягивается на груди...
В штанах моментально становится тесно.
— Парного молока! — говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Может быть, даже доить хорошенько умеешь? Надоила бы мне… То есть, кхм… для меня?
Хотя сам думаю совсем о другом.
Она сверкнула глазами. Зло так сверкнула, с вызовом. Подошла к столу, поставила кувшин — с грохотом, специально, чтобы я заметил ее недовольство.
— Парное, — буркнула. — Только что от соседки Зорьки. Удои сегодня хорошие.
Я смотрю на ее руки. Они в муке еще, в тесте. Пальцы чуть перепачканы.
— Садись, — киваю на лавку напротив. — Позавтракай со мной.
Она замерла. Глаза расширились от удивления.
— Чего? С вами? — переспросила. — Я вообще-то работаю. У меня дел по горло.
— А я сказал, садись!
Я привык, что мое слово — закон, что люди прыгают вокруг, выполняя любую прихоть.
Но она не прыгает.
Эта, деревенская, стоит, поджав губы, и смотрит на меня волком.
— Слушайте, господин Хасанов, — говорит медленно, чеканя каждое слово. — Я вам не прислуга. Я хозяйка гостиницы. У меня, кроме вас, и другие гости имеются! Есть хозяйство, огород, отчетность, в конце концов! Я не обязана с вами завтракать, обедать и ужинать. Я обязана предоставить вам сервис. Что я и делаю. Что-то вас не устраивает?
Я молчу. Просто смотрю на нее. На то, как она стоит, уперев руки в бока. На то, как грудь ходит ходуном от возмущения. На то, как коса упала на плечо, и кончик касается талии.
Все оказывается намного интереснее, чем я думал.
Есть в ней какой-то стержень, который не гнется…
Строптивая?
Тем интереснее будет ее покорить!
— Устраивает, — отвечаю спокойно. — Полностью. Лучший сервис в моей жизни.
Она моргнула. Не ожидала комплимента.
— Поэтому и прошу — посиди со мной. Я тут один, в чужой деревне, в гостях. Не с поросенком же мне твоим завтракать?
— С Борькой, — поправляет она автоматически. — Его Борька зовут.
— Тем более. С Борькой неинтересно. Он уже под забором валяется.
Она смотрит на Борьку, который действительно разлегся в тени от забора и довольно похрюкивает, и вдруг, уголки ее губ дрогнули. Чуть-чуть, на миллиметр. Но я заметил.
— Ладно, — выдыхает она и плюхается на лавку напротив. — Пять минут. У меня еще дел невпроворот!
Наливает себе молока в кружку, отпивает.
Я не любитель молока, парного точно не пробовал, просто сказал, что на ум пришло, а теперь взгляда от нее отвести не могу!
На верхней губе Олеси остается белая полоска. Я смотрю на эту полоску и чувствую, как хотел бы ее слизнуть.
— Слушай, Леся, — говорю, наливая молоко себе. — А почему ты одна? Такая красивая, хозяйственная — и одна?
Она поперхнулась. Закашлялась. Вытерла губы тыльной стороной ладони.
— А вам какое дело?
— Любопытно.
— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — буркнула она, откусывая блин.
Я усмехаюсь.
— А я не Варвара. Я Хасанов. Мне можно.
— Ешьте давайте, а то блины стынут. И молоко пейте. Парное, между прочим. Мужчинам полезно.
Я давлюсь блином.
— С чего ты взяла, что мне надо потенцию улучшать?
— А с чего вы взяли, что я о потенции?! У кого, что болит? — парирует она, покраснев. — Я вообще о здоровье в целом. Нервы, говорят, у миллиардеров шалят. Всем известно, что раньше молоко за вредность давали, а нервы — это самый затратный ресурс…
— Со здоровьем у меня полный порядок. Я в отличной форме. Видела же…
— Ага, — кивнула.
— И как… Понравилось? — ухмыляюсь.
— Чего? — она краснеет моментально, до корней волос. — Да ни капли! Я вообще не смотрела!
— Ага. Конечно. Я видел, как смотрела.
Она вскакивает, хватает пустой кувшин.
— Все, пять минут прошло. Мне работать надо. А вы... вы ешьте. И одевайтесь прилично! В деревне дети! — выпаливает и убегает в дом, сверкая пятками.
Я смотрю ей вслед. На то, как колышется эта ее аппетитная задница под легким халатиком. На то, как коса хлещет по спине.
— А ничего, что я уже одет? — кричу вдогонку. — Футболка на мне!
Из дома доносится только хлопок двери.
Усмехаюсь и откидываюсь на спинку лавки. Допиваю молоко.
Смотрю на яблони, на Борьку, на это дурацкое небо, которое здесь почему-то выше и синее, чем в Москве.
И думаю: как давно ты, Марат, не отдыхал… Все время суетился, бежал куда-то. Сделки-новые вершины-деньги, женщины вереницей…
Все, как одна, даже последняя, скрипнул зубами…
А эта — выделяется.
Надо брать, поправил стояк в штанах.
Чего тянуть, сегодня приступлю!
Олеся
Вечер.
Ноги гудят так, будто я целый день мешки с картошкой таскала. Хотя, если честно, сегодня было именно так. Ну, почти.
У меня целый день, полный беготни!
Сначала этот Хасанов со своим утренним визитом. Блины ему подавай, молоко парное, и чтобы я с ним завтракала. Сидела, как дура, краснела перед этим нахалом. До сих пор стыдно.
Потом Пал Саныч заявился. С проверкой и с огромной сумкой продуктов.
Пришлось готовить на ораву. Потому что Пал Саныч без своей свиты — никуда!
Его бухгалтерия лично накрывала на стол во дворе, он выдал скатерть парадную, итальянскую, которой его жена на всю деревню хвасталась, что она в пятьдесят тысяч ей обошлась…
Хасанов, кстати, вышел, поздоровался за руку, как с равным.
Пал Саныч аж зарделся, как девица на выданье.
Потом — прибирала за гостями.
Приличные такие, интеллигентные, женщина в очках, мужчина с бородкой, а иконку стащили! Бабушкину иконку, что над кроватью висела.
Не дорогую, конечно, но она дорога мне, как память.
И матрешек, которые на комоде стояли…
Заметила я пропажу, только когда уехали уже. Вот тебе и приличные люди.
Стащили как сувенир, бессовестные…
Потом Пал Саныч еще донимал переписками, отчет ему подавай, чем интересуется Хасанов, не спрашивал ли о том, как здесь все устроено.
Задолбал, честное слово.
Уже поздно, за окном темно, даже Борька угомонился у себя в сарайчике.
Я беру чистое белье, полотенце и иду в душ. Душ у меня летний, на улице, но стены деревянные, крыша есть, и вода после целого жаркого дня — теплая.
Для гостей у меня, конечно, водонагреватель и более цивильно, но на моей части территории все по-простому.
Люблю я этот душ. После тяжелого жаркого дня залезть под теплую воду — счастье.
Задергиваю шторку. Пластиковая, в веселенький цветочек — под стать клеенке на столе. Закрываю глаза и подставляю лицо под теплые струи.
Вода шумит, стекает по плечам, по спине, по груди. Расслабляет. Я беру мочалку, взбиваю в пену гель с запахом ромашки.
Все проблемы уходят — и Хасанов этот нахальный уходит, и Пал Саныч с его планом на инвестиции, и хлопоты, и кредиты, и даже мысли о брате, который в детском доме ждет, когда я соберу все справки...
Мысли текут медленно и лениво, как вода. Я почти засыпаю стоя.
И вдруг — по ногам тянет прохладой. Шторка дергается.
— Подвинься!
Я распахиваю глаза и открываю рот, чтобы закричать.
Но крик застревает в горле.
Рядом, под душем, стоит ОН.
Хасанов.
Обжигающе горячий, напористый.
Вода стекает по его лицу, по плечам, по груди — я снова вижу этот торс, теперь совсем близко, совсем неприлично близко.
Я прикрываюсь руками — одной грудь, второй там, ниже. Мочалка падает на пол душевой кабины.
— Вы что творите?! — голос срывается на визг. — Вы с ума сошли? Вон отсюда!
— Скажи, что не хотела, — говорит он. Спокойно так, даже голос не повышает, хотя вода шумит. — Скажи, что не смотрела на меня сегодня утром. Что не краснела. Что не думала обо мне потом, когда готовила этот дурацкий обед для мэра.
— Я... я не думала! — вру я, отворачивая лицо, потому что смотреть на него невозможно.
Он же почти голый! И я все вижу, даже через пелену воды, даже сквозь ресницы, которые я зажмурила изо всех сил.
Даже, зажмурив глаза, вижу, что шорты топорщатся так, словно там штык, а не мужской прибор.
— Врешь, — он делает шаг ближе. — Я же вижу. И сейчас вижу. Щеки красные, соски торчат... — И совсем не от холода, да?
Пошляк! Какой же пошляк!
— Нет! — кричу я. — От холода! Вода остывает!
Он смеется. Нагло, самодовольно. И вдруг его руки ложатся на мои запястья.
— Пусти! — дергаюсь я.
— Не пущу. Ты мне должна.
— Чего? Я вам должна? — я распахиваю глаза и смотрю на него в упор. — Да вы в своем уме? Я вас приютила, кормлю, пою, баню топлю, а вы...
Он разводит мои руки в стороны. Просто не оставляя выбора. Я стою перед ним открытая, мокрая, беззащитная.
И он смотрит.
Медленно скользит взглядом.
Глаза темнеют, зрачки расширяются.
— Вот это... формы. Роскошные сиськи! — выдыхает он с присвистом. — Таких пышных девочек я еще не мял! Первая будешь в таком формате, гордись… — хмыкает так, что становится ясно: я должна быть польщена, что этот богатый козел решил обратить на меня свое внимание.
Я дергаюсь, пытаюсь вырваться, но он держит крепко.
— Пусти, извращенец! Я буду кричать! Я заявление напишу! В полицию! Пал Санычу! Всем!
— Попробуй, — он склоняет голову набок, разглядывая меня, как экспонат в музее. — А я тебе выставлю претензию за миллионные убытки. По твоей вине. Отрабатывай, пышка! И, может быть, я про долги забуду!
Олеся
Я замираю. Какие убытки? О чем он вообще?
— Ты мне должна, Леся. Отрабатывать будешь. Долго и горячо.
— Ничего я не буду! — снова дергаюсь я. — Отпустите!
Но он не отпускает. Смотрит. Вниз.
И вдруг хмыкает странно, с интересом.
— Люблю гладеньких, — говорит он задумчиво. — А ты с пушком. Необычно!
Я чувствую, как краска заливает не только лицо, но и грудь, и плечи. Боже, он туда смотрит?!
— В следующий раз выбрейся хорошенько, — добавляет он и отпускает мои руки.
Но только для того, чтобы прижать меня к стенке.
Я в ловушке.
Буквально зажата в углу этого дурацкого летнего душа, спиной к холодным доскам, лицом к горячему, мокрому телу миллиардера.
Вода все еще льется, но уже совсем не теплая, все… Кончилась тепленькая, насос включился и пошел качать ту воду, что для полива, из бочки.
Прохладная!
Но миллиардеру будто плевать.
Хасанов совсем берега попутал.
— Пусти! — шиплю я, упираясь ладонями ему в грудь.
Бесполезно. Он как скала. Горячая, мокрая, наглая скала.
Его руки везде. Скользят по моей талии, сжимают бедра, зарываются в волосы. Я пытаюсь отбиваться, но он намного сильнее.
— Тише, — выдыхает он мне в шею. — Тише, дурная.
Голос низкий, хриплый, и от этого голоса у меня подкашиваются колени.
Он мнет мою грудь. Прямо так, без спроса, нагло и жадно. Как тесто, которое я сегодня месила. Сжимает в ладонях, гладит большими пальцами соски, которые и так стоят торчком от этого безумия.
— Какая же ты... — шепчет он. — Сладкая. Горячая. Вся моя.
— Я… Ничья! И уж точно не твоя! — пытаюсь выкрикнуть, но выходит какой-то писк.
Шлепок по бедру.
Звонко, обжигает! Я вздрагиваю и вскрикиваю.
— Будешь спорить? — усмехается он.
Он повсюду — горячий, жаркий и без тормозов. Его ладони на моей заднице, пальцы жадно сминают ягодицы.
Жаркое дыхание на моей шее, зубы прикусывают мочку уха.
И там, внизу, я чувствую ЭТО.
Огромное. Твердое. Горячее.
Он трется им об мои бедра.
Его член пульсирует, словно живет своей отдельной жизнью.
Громадная штуковина. Серьезно, громадная. Я таких только в порно видела, и то думала — монтаж.
А сейчас это реальность.
Кажется, он не надел трусы под шорты, бесстыжий.
Просто сдернет тряпочку…
Просто возьмет и насадит меня на этот дрын и отымеет. Прямо здесь, в моем душе, под шум воды
Он меня таким орудием до матки порвет! Я ж не резиновая!
Что же делать?!
— Какие убытки? — выдыхаю я с трудом, цепляясь за хоть какую-то мысль, чтобы не утонуть в этом безумии. — Какой ущерб?
Потому что его прикосновения заводят! Боже прости, они заводят! Тело откликается, низ живота тянет, там, между ног, уже мокро, и я ненавижу себя за это. Но ничего не могу поделать.
— Такие, — рычит он, но вдруг останавливается.
Отстраняется на секунду и сует мне в лицо телефон, который был закреплен на руке в чехле для бега. Мокрый, в каплях воды, но экран горит.
Там видео. И там я.
Сижу на лавочке во дворе, чищу яблоки на джем. Запись сделана близко, очень близко…
Слышится смех за кадром. Я на экране довольно улыбаюсь.
У меня внутри все обрывается.
— Это когда было? — шепчу я. — Я не помню этого разговора, здесь что-то не так! Я помню, как яблоки на джем чистила, но не говорила о таком! Фамилии не произносила! Это была просто болтовня, — говорю я. — С блогершей… Я просто беседу поддерживала! И говорила о другом!
— Просто беседу поддерживала, — передразнивает. — Это видео по интернету разлетелось! Бабские сплетни, — он убирает телефон обратно в чехол и снова прижимается ко мне всем телом. — Которые мне сорвали сделку! На сколько, даже называть не буду, ты в нулях запутаешься.
— Я...
— Моральный ущерб, Леся. Слышала о таком?
Я слышала. Конечно, слышала. Но чтобы миллиардер предъявлял его деревенской за болтовню у себя во дворе?!
— Я не специально! — выкрикиваю я в отчаянии.
— Не специально, — соглашается он, и его рука снова ложится на мою грудь, сжимает. — Поэтому я добрый. Не в суд подам, а обсудим… как у вас говорится? Все свои, договоримся.
— Как? — шепчу я, чувствуя, как его колено раздвигает мои ноги.
— Отрабатывать будешь. Долго и горячо.
— Я не... я не могу...
Ничего не понимаю!
Но я ж не все говорила! И не так!
Это монтаж!
«А правда, что у этих южных мужиков с этим делом проблемы?»
Я ответила, про южных мужчин не в курсе, а вот у качков… беда.
Был у меня один, вот про него я и рассказала!
А это все как-то перевернули, смонтировали.
Кому и зачем это могло понадобиться?!
Но на видео только мои слова.
Без контекста. Только я, моя лавка во дворе и слова, порочащие честь Хасанова…
— Это монтаж! — выкрикиваю я, пытаясь вырваться из его рук.
— Я такого не говорила!
— Не говорила? — он усмехается и достает телефон снова, прокручивает дальше. — А это?
На экране я хохочу и вещаю:
Я закрываю глаза. Это я тоже говорила. Черт, черт, черт!
— Ладно! — выдыхаю я, прикрывая грудь руками. Я уже замерзла. Или это от страха дрожь. — Ладно! Ущерб возместить? Чем? У меня денег нет, вы знаете. Что вы хотите?
— Сначала я тебя трахну. А ты потом запишешь еще одно видео.
— Видео? — я хлопаю ресницами, с которых капает вода.
— С публичными заявлениями и извинениями. О том, что оболгала меня. Что у Хасанова все в порядке. Более чем в порядке.
Он демонстративно смотрит вниз, на свою эрекцию, натягивающую шорты, и усмехается.
— Это бред! — выпаливаю я. — Никому нет дела до размера вашего… писюна!
— Писюном мой болт еще никто не называл!
— Как одно дурацкое видео могло принести убытки, как?! — выкрикиваю из последних сил.
Он признается отрывисто, будто выдавливая из себя слова.
— Это идиотское видео включил на сделке мой давний неприятель, Мамедов С которым я держал бизнес-отношения, но всегда начеку, чтобы не надурил. Он высмеял меня при всех! Акционеры, партнеры, совет директоров. А я ответил. Четко. Как отвечают мужчины. Дал в челюсть!
— И что?
— В ответ — судебные иски и дело о нанесении телесных повреждений. Я ему скулу сломал. И нос. И ребро вроде тоже, — задумался. — Одно? Нет, два. Или три!
Такое чувство, будто этот Хасанов не один удар нанес, а не меньше десятка.
С цепи сорвался бугай и изматерил своего противника.
Я сглатываю.
— Но в этом не я виновата. Это ваша несдержанность. Вы сами руки распустили. Вам бы на курс управления гневом, а не предъявлять деревенской бабе!
— Да-да, — он наклоняется, почти касаясь губами моих губ. — И сейчас ты эту несдержанность в себя примешь. До самых яиц!
— Я не хочу!
— Врешь, — он проводит рукой между моих ног, и я вздрагиваю, потому что там все пульсирует. — Врешь, Леся. Твое тело хочет, а разум мы уговорим.
Он входит пальцами резко, без предупреждения, всаживая на всю длину. Я вскрикиваю и вцепляюсь в его плечи, чтобы не упасть.
Ноги не держат.
Перед глазами плывут пятна.
— Вот так, — выдыхает он, начиная двигать пальцами в четком ритме. — Вот так, сладкая. Привыкай. Сейчас растяну твою дырочку под болт…
Олеся
Нужно что-то делать. Немедленно.
Мысли заметались в голове, как угорелые.
Кажется, я поняла, у миллиардера Хасанова фляга посвистывает.
Он живет в полной вседозволенности и считает, что ему можно — все!
Захотел — потребовал заселения.
Захотел — прижал хозяйку в душе…
Захотел и… вот-вот член всадит!
И до чего красивый, гад, низ живота ноет от предвкушения, от его наглых, дерзких, но таких умелых пальцев.
Но нельзя. Нельзя так! Я же не вещь, не игрушка, не способ отработки морального ущерба!
— Хорошо, — выдыхаю я, пытаясь выровнять дыхание. — Я согласна.
Он замирает. Смотрит подозрительно.
— На что согласна?
В голове мелькнула идея.
Опасная, но… Как-то надо выбираться!
— На видео. На извинения. Но я все сама сделаю.
— Сама?! — он нависает надо мной, как грозная скала, как туча перед грозой.
Роняет ладони по обе стороны от меня.
В его глазах недоверие и насмешка.
— Да, — киваю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Сама запишу. Сама скажу все, что нужно. Только не мешайте. И руки... — я сглатываю, — руки за голову.
Пауза. Он смотрит на меня долго, изучающе. Потом вдруг усмехается и медленно, очень медленно, поднимает руки и закладывает их за голову.
— Смотри, какая командирша, — хмыкает он. — Давай, удиви меня.
Я опускаюсь на колени.
Вода все еще капает с волос, стекает по лицу, по груди. Я стою перед ним на коленях, и это унизительно. Или нет? Я сама выбрала эту позицию.
— А говорила — не такая, — тянет он довольно, глядя на меня сверху вниз.
Его член под мокрыми шортами кажется еще больше!
— Я знал, что тебе мой болт понравится. Слюнки сразу пустила...
Фу, какой пошлый!
Я опустилась на колени совсем не для того, о чем он подумал.
Резко, со всей силы, я дергаю вниз шорты, бодаю его головой в солнечное сплетение.
Он сипло выдыхает, а я толкаю его изо всех сил!
Кавказец обалдел. Я вижу это по расширенным глазам за долю секунды до того, как он начинает падать.
Миллиардер Хасанов летит назад — красиво, почти кинематографично, раскинув руки. Его спина встречается с ограждением грядок, с теми самыми деревянными бортиками, которые я собственноручно сколачивала прошлой весной.
Доски жалобно скрипят.
Миллиардер врезается в них, теряет равновесие и заваливается прямо в грядки с тыквами!
Спину, наверное, стесал прилично.
Но мне не до жалости.
Я выскакиваю, хватаю полотенце, которое болтается на гвозде.
Вещи! Где мои вещи?!
Вспоминаю, что оставила чистое белье на лавке у входа в душ. Хватаю все в охапку — трусы, халат.
Даже не одеваясь, на ходу натягиваю халат на мокрое тело, прижимаю к груди остальное.
И бегу без оглядки.
В голове — ни единой мысли, только ноги сами несут.
Сзади слышен мат. Громкий, заковыристый, с кавказским акцентом.
— Леся! Стоять! Вернись, дура! Я тебя все равно найду! Отымею! Всюду! Между булок пристроюсь так, что сидеть не сможешь! — самое приличное, что он выдал.
К черту тебя, миллиардер озабоченный!
Боже, что творил?!
Как будто ему год никто секса не давал.
Я лечу через двор, перепрыгиваю через кота, который с удивленным «Мяу!» провожает меня взглядом.
Калитка — раз! — и я на деревенской улице.
Темно, фонарей нет, только луна светит.
Собаки лают где-то вдалеке. Ноги несут меня к центру, к единственному месту, где есть власть и защита.
К Пал Санычу!
Сразу за сельсоветом, зеленый забор, калитка высоченная.
Как добежала — не помню.
Ноги сами несли, сердце колотилось где-то в горле, перед глазами все плыло. Очнулась только когда поняла, что стою у ворот Пал Саныча и колочу по ним со всей дури.
— Пал Саныч! Пал Саныч, откройте! Срочно!
В одной руке — мухобойка. Та самая, длинная, пластиковая, которой я обычно половики на заборе выбиваю.
Стояла возле калитки, где я ее оставила…
Зачем я ее схватила?
Наверное, отбиваться от озабоченного миллиардера планировала. Глупо, конечно, но мозги в тот момент вообще не работали.
В другой руке — резиновый тапок. Один. Второй где-то по дороге потеряла.
Халат на голое тело накинут кое-как, пуговицы перепутаны. Волосы мокрые, растрепанные, прилипли к лицу.
Красота, нечего сказать.
Колочу в ворота, в калитку, в домофон!
— Откройте! Пал Саныч! Срочно!
Тишина. Потом динамик оживает.
— Кого черти принесли на ночь глядя? — голос недовольный, сонный и… женский.
Я замираю.
Секретарша Аня. Точно, ее голос. Та самая молоденькая фифа, которую Пал Саныч пристроил в администрацию «по-родственному».
Вот только никто из деревенских такой «родственницы» не знал.
Так и знала, что у них шуры-муры! Пока жена Пал Саныча на минеральных водах в Ессентуках, он эту шлендру тискает в их супружеской постели!
Шестьдесят лет ему и туда же — кобель!
— Аня, это Леська, — выдыхаю я. — Открой, дело срочное. К Пал Санычу надо.
— Чего? — в голосе раздражение. — Сейчас? С ума сошла?
— Открой, говорю!
Ворота пищат и приоткрываются. Я влетаю во двор, несусь к крыльцу. Дверь уже открыта, на пороге стоит Аня в коротком шелковом халатике, с растрепанными волосами и злым лицом.
— Ты чего ломишься? — шипит она. — Люди спят!
— Мне Пал Саныча надо!
— Ну надо, так заходи, раз приперлась, — она отступает, пропуская меня. — Только быстро. У нас тут... совещание! — сбрехала, дура.
— Плевать мне на ваши «совещания» в неглиже, у меня свои дела есть!
Влетаю в дом, в гостиную, и там застаю картину маслом: Пал Саныч в трусах и майке сидит на диване, на столе — недопитое вино, торт и фрукты. Невинная такая картина, если не знать, что его жена сейчас за тысячу километров.
Он поднимает на меня глаза. Сначала испуганно, потом, разглядев мой вид, начинает ухмыляться.
— Леська? Ты чего в таком виде? Мужиков пугать? Или приманивать?
Я выдыхаю и вываливаю все сразу:
— Хасанов ваш озабоченный! Домогается! В душ залез, пока я мылась! Голый! Приставал! Чуть не...
Пал Саныч моргает. Переглядывается с Аней, которая за моей спиной стоит. Потом снова смотрит на меня.
— И что? — спрашивает он спокойно.
— И что? — я дар речи теряю. — И ЧТО?!
— Ну, домогается, — пожимает он плечами. — И чего ты хочешь?
— Как чего? — я чувствую, как внутри закипает ярость. — Он преступление совершил! Домогательство! К нему ментов надо! Заявление писать!
Пал Саныч тяжело вздыхает, встает с дивана. Подходит ко мне вплотную, смотрит сверху вниз. Потом вдруг всплескивает руками и обращается к Ане, будто меня здесь нет:
— Ты посмотри на нее! Аня, ты посмотри! Меня, говорит, домогаются!
— Я вижу, — хихикает Аня из-за спины.
— Лесь, ты в зеркало давно смотрелась? — Пал Саныч обходит меня кругом, оглядывает с ног до головы. — Ну симпатичная ты, спору нет. Мордашка милая, глаза красивые. Но...
Он останавливается напротив и тычет пальцем мне в бок. Прямо туда, где под халатом угадываются складки.
— Сало на боках, — говорит он. — Во! Видишь, Аня?
— Вижу, — кивает та довольно. — Жир так и капает!
— И задница... — Пал Саныч разводит руками, показывая размер. — Во! Как у комбайна…
У меня челюсть отвисает.
— Вы вы чего?
— Правду говорю! — он смотрит на меня почти с жалостью. — Лесь, ты пойми. Тебя даже не всякий обычный мужик захочет. Ты ж у нас пышка, в теле. А мужики нынче любят худых, модельных, длинноногих, как Анечка.
Аня довольно поправляет халатик, демонстрируя свою тощую фигуру.
— А тут — миллиардер! — продолжает Пал Саныч. — Хасанов! Который таких моделей каждый день меняет! И ты хочешь сказать, что он на тебя полез? Сам? Без принуждения? Может, это ты к нему в постель сиганула, а? Чай, опоила мужика… И прыгнула к нему на причиндал. Что-то пошло не так и ты прибежала кричать: «Спасите-помогите-насилуют!»
— Я мылась, когда он зашел!
— Зашел, — передразнивает он. — Может, ты сама зазвала? Может, ты ему глазки строила?
— Да вы с ума сошли! — кричу я. — Я жаловаться пришла! На домогательства!
— А я тебе дело говорю, — он вдруг становится серьезным, злым. — И не смотри на меня так! На правду не обижаются. Никто не поверит, что миллиардер тебя захотел! Никто! Ты что-то там намутила и заднюю включила. Или фильмов насмотрелась, где таким образом мужчин на деньги разводят? Вот только здесь не кино, а реальная жизнь, и за такие выкрутасы с подставами и присесть можно.
— Нет никакой подставы, вы чего? Я бы, по-вашему, в таком виде прибежала, если бы не крайняя нужда?
Я в шоке смотрю на мэра.
— Жаловаться она прибежала... А я тебе что говорил? Важный гость должен быть доволен! Я тебя просил? Просил! А ты что? Скандалы разводишь, по ночам бегаешь, людей будишь!
— Но он...
— Цыц! — рявкает он. — Слушай сюда. Сейчас ты идешь обратно. Домой. И делаешь все, чтобы Хасанов остался доволен. ВСЕ, поняла? Чтоб улыбался, всюду потом говорили, какие в Торышкино гостеприимные жители, как там горячо и с душой принимают гостей…
Я отступаю на шаг.
— Я пойду в полицию!
— Не советую, — усмехается. — Николаенко у меня на быстром наборе, один звонок ему, как начальнику, и тебя даже на пушечный выстрел к отделению не подпустят!
— Это произвол!
— Если поднимешь шумиху, если не вернешься к нему, — он усмехается. — Тогда завтра же прикрою твою богадельню. Налоговая придет, санэпидемстанция, пожарники. У тебя там, кстати, проводка старая? А документы на перепланировку имеются? А разрешение на гостиничную деятельность? Все — филькина грамота! Я все могу отозвать одним росчерком пера. Вернее, одним нажатием клавиши.
У меня внутри все холодеет.
— Вы не посмеете.
— Еще как посмею. И про брата своего забудь. Дима, кажется? В детдоме? Без справок о доходах, без жилплощади, без всего... Если я твой бизнес прикрою, не видать тебе брата, как своих ушей. И характеристику дам, что надо…
Аня за спиной довольно хихикает.
Пал Саныч подходит к двери, распахивает ее.
— А теперь пошла вон отсюда. И делай все, как я сказал, чтобы Хасанов был доволен. Очень доволен. Прямо сейчас иди и отрабатывай. А завтра доложишь, как прошло!
Я стою, вцепившись в мухобойку, и смотрю на этого человека, который еще вчера хлопал меня по плечу и называл дочкой, который помогал с бумагами, пил чай на моей кухне, хвалил мои пирожки.
— К Хасанову иди. А я утром позвоню, проверю. Чтоб доволен был. Очень доволен.
Я вылетаю из дома. Пулей пересекаю двор, выбегаю на улицу.
Луна светит, собаки лают, ветер холодит мокрое тело под халатом.
Ноги несут меня обратно. Потому что идти больше некуда. Потому что Пал Саныч прав — без него мой бизнес рухнет. Дима останется в детдоме.
Хасанов там, в гостевом доме. Злой, с ободранной спиной, и, наверное, уже придумал, как меня наказать.
Хасанов
— Смешно? — сиплю я, глядя на Али снизу вверх.
Али поднимает меня. Молча. Но его глаза смеются. Я это вижу даже в темноте, даже сквозь боль, которая простреливает спину при каждом движении.
Я в таком унизительном положении перед водителем еще не был ни разу.
Скрюченный, голышом! Потому что когда эта ненормальная боднула меня и отправила в полет, на мне были только шорты на голое тело, которые она сдернула.
Спина горит огнем. Чувствую, как содрана кожа.
Копчик будто взорвался изнутри. Когда я падал, приложился так, что искры из глаз.
И нерв защемило. Точно. Левая нога онемела, еле шевелится.
Сам бы не встал. Минут десять провалялся в колючих зарослях, матерясь и пытаясь доползти до телефона, который вывалился из чехла. Потом кое-как перевалился на бок, нащупал мобильник и позвонил Али.
— Приезжай. Быстро. Забрать нужно.
— Что забрать? Откуда?
— К душевой. Труп, блин, забирать.
— Кого прикончили?
— Меня.
— Не понял.
— Мой труп забирать будешь, я с трудом могу пошевелиться!
Он приехал через десять минут.
Теперь я, как старая развалина, по шажочку передвигаюсь. Али поддерживает под локоть, тащит в сторону гостевого домика. До кровати бы добраться — и все, я готов.
— Врача вызвал, — докладывает Али, когда мы наконец вползаем в дом. — Местного. Обезболивающее должны дать. Со всем остальным лучше к спецам.
— К каким спецам? — рычу я, падая на кровать лицом вниз.
— В столицу, конечно. Там нормальные клиники. МРТ сделать, рентген...
— Ага. Сейчас. На вертолете меня отсюда вывозить будешь? — шиплю я, потому что даже говорить больно.
— Если надо — вывезу, — пожимает плечами Али.
Он вообще невозмутимый, как удав. Иногда бесит, но сейчас я даже рад. Хоть кто-то спокойный рядом.
Лежу и думаю.
Ненормальная баба...
Она что, совсем сдурела? Боднуть миллиардера, отправить в грядки к тыквам, сбежать...
Я усмехаюсь, и от усмешки простреливает бок.
— Али, — говорю, — где эта вредительница?!
— Мне откуда знать? Не было приказа за ней следить!
— Сам должен был догадаться. Черт... Ууу… Долго еще врача ждать?
— Фельдшер на вызове в соседней деревне. Так что придется подождать.
— Твою же мать! Все настолько серьезно?! Неужели здесь всего один врач на всю деревню?
— Я бы даже сказал, один врач на несколько деревень.
Опять матерюсь…
— Так не годится. А если что-то срочное, то, что?! Как быть? Не пойдет! Надо взять этот вопрос на вооружение! Позвони помощнику, пусть посмотрит.
— А вам зачем?
— Ты этого мэра видел? Рожа наглая, вороватая, а песни все о том же, что бюджет не выделяют… Инвестиции ему подавай, думаешь, я не понял, к чему это все было? Денег ему моих надо.
Шевельнулся, охнул.
— Может, спиртного?
— Не рекомендую. Последствия могут быть непредсказуемыми. И, кстати, девушка вернулась. Топчется возле калитки… — делает паузу. — Босиком и полуголая. Нехорошо это, — говорит он.
Али — чечен, старого воспитания, из числа тех, что отводят взгляд, когда видят неожиданную наготу.
— Что-то пошло не так.
— Все пошло не так. Пригласи! — требую.
Олеся заходит.
Глаза на пол-лица, нервно расплетает и заплетает свою косу. Останавливается у порога.
— Больно? — спрашивает тихо.
— Смешно? — отвечаю вопросом на вопрос.
Молчит. Только губы дрожат.
— Значит, так, Олеся! — говорю я, едва не скрипя зубами. — Ущерб возрос. Многократно.
— Какой ущерб? — настораживается она.
— Моральный. И физический. Копчик, нога, спина... Я теперь минимум неделю не встану. А у меня дела. Встречи. Переговоры.
— И что?
— А то, — я смотрю ей прямо в глаза. — Теперь засадить тебе по самые яйца — дело принципа. Но не сейчас. Сейчас я даже пошевелиться не могу. Так что ты в безопасности. Пока.
Она сглатывает.
— А потом?
— А потом отрабатывать будешь. По полной. Долго и горячо. За каждый день простоя — штраф!
— Я не согласна!
— А кто тебя спрашивает? — усмехаюсь я. — Ты мне спину сломала. Скажи спасибо, что я заявление в полицию придержал.
— З-з-заявление?
— Заявление, — киваю и вру. — Придержал, но могу дать ход. За причинение тяжкого вреда здоровью.
Нет никакого заявления, но ей об этом знать необязательно.
— И ничего от твоей зажопинской гостиницы не останется.
— Хорошо! — выпаливает она. — Будет вам… по самые помидоры!
Ух, как сказала, у меня аж в яйцах засвербело.
— Ненавижу!
Это она уже добавила, убежав.
Плевать.
Главное, я получу желаемое…
Теперь ты моя. Надолго.
Олеся
По Торышкино быстро пронесся слух, что я вывела из строя миллиардера Хасанова.
Соседка вдобавок наплела сплетней. Мол, я интимные услуги с такой страстью оказывала, что аж половину огорода пострадало.
Теперь местные шепчутся и слухи распускают, один другого грязнее.
Им только волю дай…
— Олесь, а Олесь… — ухмыляется местный спортсмен, Никита, подловив меня у магазина.
Тот самый, у которого вместо причиндала — маленький стручок с горошинами.
— Говорят, у тебя не гостевой дом, а дом Красных фонарей!
— Не бывает дома Красных фонарей, Никита. Только улица...
— Дом, улица… В целом, суть одна и та же. Важно другое. По сколько берешь, а?
И ведь бесполезно оправдываться, никто не поверит.
— Ты не потянешь, Никит! — огрызаюсь. — Ни материально, ни фейс-контроль не пройдешь.
— А чем тебе мой фейс… — трет бороду.
— Ой, прости. Не фейс-контроль, а дик-пик контроль. Понимаешь? — усмехаюсь.
Он мрачнеет.
— Да пошла ты… Жирная! Хасанов этот просто… извращенец! Красотки надоели, поэтому он на тебя залез! Как уедет, так мы поболтаем с тобой иначе…
Делает шаг вперед и шипит:
— Чернильница! После черного тебе не одного, а сразу двоих или троих надо за раз! Есть у меня приятели, не прочь позабавиться… — не договаривает, потому что на горизонте появляется дед Антон.
Вроде глухой, а все, что надо, услышал, заковылял быстрее, воинственно сдвинув на затылок свою буденовку.
— Эй ты, — свистнул. — Обсосов!
И зыркнул так, будто насквозь проткнуть готов.
— Обносов! — поправляет Никита. — Чего тебе, дед?
— Мне — ничего, а тебе, что, делать нечего, кроме как языком чесать? Иди, тебя на свинарнике потеряли… Там навоз некому чистить!
— Сам решу, когда идти!
— Вот и решай, начальник больно злой, надоело ему тебя вылавливать, уволит.
Никите приходится уйти. Дед провожает его пристальным взглядом.
— Чего хотел этот обалдуй? — интересуется строго.
— Того же, что и всегда!
— Чтоб его стручок от холеры отсох! — ругнулся, потом добавил. — Тут разное о тебе болтать начали!
— Дед Антон, хоть ты не начинай! — прошу. — Это все слухи.
— Слухи? И не бежала ты до председателя в исподнем? И не кричала так, что на другом конце деревни было слышно?
— Все не так, дед. Слушай, мне некогда, я только за продуктами заскочила для Димки, на автобус опаздываю уже.
— Успеешь, он сегодня на десять минут позже вышел.
Тем не менее, я благополучно ухожу под предлогом проверить документы перед поездкой в детский дом.
Пока Хасанов отлеживается, у меня есть немного времени на передышку.
Кто же знал, что он так сильно ударится?!
Нечего было лезть ко мне…
Всю дорогу до детского дома я проклинала Хасанова.
На каждом ухабе на этой разбитой дороге мысленно посылала его к черту.
На каждом повороте обещала себе, что больше никогда не попаду в такую ситуацию.
Ненавидела его за то, что он сделал, за то, что он сказал!
И, в особенности, за то, что он теперь лежит в моем доме и командует.
Но когда автобус остановился у знакомых ворот, ненависть куда-то ушла.
Ее место заняли другие эмоции, вытеснили иные мысли.
Остался только страх и тоска.
Дима.
Я не видела его два месяца.
Два долгих месяца копила деньги, собирала справки, обивала пороги.
И вот — очередной визит, очередная попытка договориться об опеке.
Директор встретил меня в своем кабинете.
Смирнов Алексей Петрович.
Ему за пятьдесят, среднего роста, полный, лысеющий, с масляными глазками и противной улыбочкой.
— Олесенька, — пропел он, разглядывая меня с ног до головы. — Снова вы? А я думал, вы уже отчаялись.
— Я не отчаиваюсь, — ответила я, садясь на стул напротив. — Я принесла новые справки. О доходах. О жилье. Все, как вы просили.
Он взял бумаги, полистал, хмыкнул.
— Хорошо. Но знаете, Олесенька, тут такое дело... — он отложил справки и сложил руки на столе. — Комиссия сомневается. Одинокая женщина, бизнесу и трех лет нет, доход нестабильный... Мальчишка, прямо скажем, не подарок. Справитесь ли?
— Справлюсь, — твердо сказала я. — Я Диму с рождения знаю. Мы с ним родные. Я его не брошу.
И врет он все, Дима — хороший!
— Родные, родные, — покивал он. — Но закон есть закон. Условия должны быть идеальные. А у вас... — он поморщился, — гостевой дом в деревне. Сами-то где жить будете? Вы, кажется, в летней кухне сейчас ютитесь? А мальчишку куда? В вашу это, прости-господи, гостиницу? В место, куда съезжаются лица с низкой социальной ответственностью? А где учиться? У вас там, в Торышкино, и школа только до четвертого класса, а ему…
— В районном центре школа есть, — перебила я. — Автобус ходит. Я возить буду.
— Ах, возить, — он улыбнулся. — Это ж сколько времени? А если заболеет? А если вы на работе? Вы же работаете, Олеся! ИП у вас без сотрудников зарегистрировано…
Да он нарочно!
Я сжала кулаки под столом.
— Я справлюсь.
— Подумать нужно… Комиссия такие заявки разворачивает сразу же… — качает головой.
Вдруг подался вперед и понизил голос.
— Есть, конечно, вариант ускорить процесс. Но... — он многозначительно посмотрел на меня. — вы же понимаете, что просто так ничего не делается. Одних красивых глаз… — скользнул по моему лицу. — Мало…
Я замерла.
Неужели мне не показалось?!
— Что вы имеете в виду?
— Вы же, взрослая девочка, — он плотоядно улыбнулся и скользнул взглядом по моей груди. — Могли бы и догадаться. Я человек небогатый, но должность имею. Связи в наличии… — делает паузу. — Кое-что могу. Например, поспособствовать, чтобы ваша заявка не потерялась и была рассмотрена более благосклонно. Если вы, конечно, будете сговорчивее... — пригладил проплешину с редкими волосами ладонью.
Меня замутило.
— Вы предлагаете, чтобы я с вами переспала?
— Я ничего не предлагаю и ничего не требую, — он откинулся на спинку кресла. — Инициатива должна исходить от вас. Вы уж сами решите. Надо ли вам это или нет... Дима ждет, время идет. И, знаете ли, всегда найдутся желающие на хорошеньких мальчиков... Разные люди приходят. С разными намерениями.
Угроза.
Прямая, грязная угроза.
Я встала.
— Я подумаю, — сказала ровно.
— Думайте, Олесенька, думайте, — кивнул он. — Только недолго. А то знаете, всякое случается...
Я вылетела из кабинета, не попрощавшись.
Обратная дорога была еще хуже.
Я сидела в автобусе, смотрела в окно и чувствовала, как внутри все кипит.
Ненависть к директору, ненависть к этому миру, где все решают деньги и связи. Где те, у кого есть хотя бы небольшая, но власть, могут творить беспредел.
А еще я кипела от ненависти к Хасанову.
Потому что он такой же.
Потому что он сейчас лежит в моем доме и ждет, когда я приду и «отрабатывать» моральный ущерб буду.
Но когда автобус подъехал к Торышкино, когда я вышла на остановке и побрела к своему дому, ненависть вдруг... трансформировалась. Во что-то холодное, но расчетливое.
У Хасанова есть власть, деньги и связи.
Он может позвонить и надавить так, что этот мерзкий директор мигом подобреет.
Я остановилась перед калиткой. Постояла, глядя на окна бабушкиного двухэтажного дома, который я превратила в небольшую гостиницу.
В одном горел свет, в комнате, где остановился Хасанов.
Значит, не спит. Работает, наверное.
У него же там, что ни день, то переговорный пункт!
Или ждет.
Медленно, очень медленно я вошла во двор. Борька ткнулся пятачком в ногу, но я даже не почухала его за ухом.
— Не до тебя, Борь, потом!..
Прошла к крыльцу, поднялась на второй этаж. Остановилась перед его дверью.
Рука замерла в воздухе.
Стучать или не стучать?
А есть ли у меня выбор?
Постучала.
— Войдите, — раздалось изнутри.
Я вошла.
Он лежал на кровати.
Уже не на животе, а на спине, значит, полегчало. В руках — ноутбук, на носу — очки для чтения. Странно, он в очках... Миллиардер, блин, а как простой смертный.
Перед ним на тумбочке — чайник и чашка чая, какие-то бумаги, телефон.
— Чего тебе? — спросил он, не отрываясь от экрана.
Я сделала шаг вперед. Еще один. Остановилась у кровати.
— Я готова, — сказала тихо.
Он поднял глаза. Снял очки. Посмотрел внимательно, изучающе.
— Что?
— Я готова. Отдаться. Но в обмен на услугу.
Пауза. Он отложил ноутбук.
— Какую услугу?
— Не скажу.
— Вдруг ты президента убить хочешь, — усмехнулся он.
— Это не криминал, — я сглотнула. — И не миллиарды. Всего лишь позвонить кое-куда. Надавить.
Он смотрел на меня долго. Очень долго. Я уже думала, что сейчас пошлет меня куда подальше.
Но он кивнул.
— Хорошо. А теперь приступай.
Я сделала шаг к нему. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Я понятия не имела, как это делается — вот так, по заказу.
Пальцы метнулись под горлышко блузки.
Но он цыкнул.
— Нет, доярочка. Так не пойдет.
Я замерла.
— Я хочу олл инклюзив, — сказал он, и в глазах заплясали чертики. — Переоденься.
— Во что?
— Чтобы было красиво. Для меня.
Я сглотнула.
— Переоденься и начинай.
— Я переоденусь. А что делать потом?
— Трахаться, — он усмехнулся. — Трахни себя для меня. Прямо здесь. Прямо сейчас. А я посмотрю.
Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Вы серьезно?
— Абсолютно. Хочу посмотреть, какая ты, когда сама себя ублажаешь. Считай, это задатком… Разогревом!
— Это извращение какое-то!
— Это условие, — он откинулся на подушку, снова надел очки, будто ничего не случилось. — Не нравится — дверь открыта. Но тогда и разговора не будет.
Я стояла посреди комнаты и чувствовала, как горят щеки. Как пульсирует кровь в висках, а внизу, все сжимается от одной мысли о том, что он предлагает.
— Я не знаю как, — прошептала я.
— Да не звезди ты… — фыркает.
— Но я не знаю! — повторяю упрямо.
— Научишься, — он пожал плечами, не глядя на меня. — Выход есть всегда. Или делаешь, как я сказал, или проваливаешь. И забудь про свою услугу.
Я смотрела на этого наглого, самоуверенного, невозможного мужчину, который лежал на моей кровати и ставил мне такие пошлые условия.
Да чтоб ему пусто было!
И вдруг понимаю: выбора нет. Совсем нет.
— Хорошо, — выдохнула я. — Я сделаю.
— Тогда иди переоденься. Я подожду.
Я вышла. В своей комнате долго стояла перед шкафом, перебирая вещи. Что надеть? Что считается красивым? У меня же ничего такого нет... одни халаты да сарафаны.
Взгляд упал на ночную рубашку. Длинная, до пят, кружевная, белая. Я купила ее на распродаже, когда открывала гостевой дом — для антуража, для старины. Ни разу не надевала.
Медленно стянула с себя одежду. Надела сорочку. Посмотрела в зеркало.
Из отражения смотрела незнакомка. Белое кружево обтекало тело, подчеркивало грудь, талию, бедра. Сквозь ткань просвечивала кожа. Волосы распустила, они упали на плечи тяжелой русой волной.
— Боже, — шепнула я. — Неужели я на это согласилась?!
Но выхода нет, иду…
Хасанов
Сначала — робкий стук.
Мое приглашение «Входи!» — так будто, я здесь всему хозяин, а не Олеся.
И вот… она уже стоит посреди комнаты в кружевной сорочке — длинном, белом, почти невесомом одеянии. Сквозь ткань просвечивает каждая линия, каждый изгиб тела. Грудь тяжело вздымается, соски угадываются двумя темными точками. Волосы распущены, падают на плечи и закрываю всю ее спину, до самой задницы.
Как горят ее глаза. Наверное, ненавистью горят. Или страхом.
А может, чем-то еще, чего она сама боится признать.
Мне плевать.
Член дымится. Серьезно, я чувствую, как пульсирует кровь, каменеет плоть и штаны становятся тесными. И плевать, что спина горит огнем. Плевать, что копчик еще простреливает при неосторожном движении.
Плевать, что врачи предупредили: не напрягаться.
Оказывается, есть вещи поважнее копчика.
— Покрутись.
На плечах сорочка держится на завязках. Если потянуть за узелок, ткань скользнет вниз.
— Разденься красиво, — прошу хрипло, опустив ладонь на член.
Когда руки Олеси тянутся к завязкам платья, на все становится плевать окончательно.
Я хочу ее.
Смертельно.
Жадно наблюдаю за каждым движением.
Она медленно, очень медленно развязывает ленту на плече. Платье сползает, открывая ключицу. Потом второе плечо. Ткань скользит вниз, и я вижу грудь — тяжелую, полную, с темными сосками, которые уже сжались от напряжения.
Она придерживает ткань руками, не позволяя ей скатиться вниз.
— Продолжай, — сиплю я. — Смочи пальчики и покрути соски, сделай им приятное.
Она замирает. Смотрит на меня расширенными глазами. Дышит часто-часто, грудь вздымается.
— Закрой глаза, — командую тихо. — Подойди ближе. Меня нет. Забудь, что я здесь. Ты одна. Ты просто наслаждаешься собой…
Она делает шаг. Еще один. Останавливается в полуметре от кровати.
Закрывает глаза.
И начинает.
Пальцы дрожат, когда она касается груди. Проводит по коже, очерчивает окружность, задевает сосок. Вздрагивает.
— Да, — шепчу я. — Оближи пальцы хорошенько, пусть они блестят от твоих слюнок… И начинай ласкать себя.
Я включаю музыку на телефоне — легкий трек, ненавязчивый, просто фон. Она не открывает глаз, но ритм музыки подхватывает, начинает двигаться.
Чуть-чуть, едва заметно раскачивается на месте.
Так незатейливо… Но, черт, это самое горячее, что я видел в жизни.
То, как она раскачивается в такт музыке. Как гладит себя, сначала робко, потом смелее.
Как играет с грудью — сжимает, отпускает, проводит пальцами по соскам, и те становятся твердыми, острыми.
Позволяет ткани скользнуть вниз, задержавшись на бедрах.
— Спусти ткань, — шепчу.
Исполняет.
На ней теперь только белые трусы.
Она гладит живот. Медленно, чувственно, обводя пальцем пупок, спускаясь ниже.
Вдыхает глубоко, и я вижу, как рука ныряет под резинку трусов.
— Ласкай себя, трогай…
Она содрогается от первого касания. Губы приоткрываются, из груди вырывается тихий, протяжный выдох.
— Ааааах... — стонет еле слышно.
Бедра начинают мелко дрожать.
У меня сносит крышу.
— Снимай трусы, — хриплю. — Видеть хочу.
Она открывает глаза на секунду, смотрит на меня потемневшим взглядом. Потом снова закрывает глаза и медленно, очень медленно стягивает трусы вниз.
Белые, хлопковые, обычные. Они скользят по бедрам, падают на пол.
Олеся переступает через них и остается передо мной абсолютно голая.
— Ближе… Поставь ногу на кровать…
Исполняет.
Делает все, что я ей говорю!
Мокрая. Я вижу, как блестит кожа там, между ног. Как капельки стекают по внутренней стороне бедра.
— Боже, — выдыхаю я. — Какая же ты...
Пальцы раздвигают складки все смелее и смелее, гладят, дразнят.
Она стонет. Тихо, протяжно, и этот звук прошивает меня насквозь.
Я сжимаю член через штаны.
Пока всего лишь сжимаю, но, клянусь, уже хочу сдернуть с себя эти тряпки и обхватить член покрепче.
Олеся раскачивается сильнее, пальцы двигаются быстрее, дыхание сбивается, становится рваным.
— Хочешь! Скажи, что хочешь! — требую я. — Признайся, что хочешь кончить! Но без приказа не смей этого делать!
— Хочу... — сдавшись, шепчет она. — Я хочу...
Она уже готова. Я вижу это по тому, как разошлись ее бедра, как пальцы порхают вокруг клитора, как грудь вздымается все чаще.
Но она медлит. Дразнит себя. И меня заодно.
Член пульсирует в такт сердцебиению. Я сжимаю простыню, чтобы не сорваться.
Мы договорились, она делает все сама, я только смотрю. Уговор есть уговор.
Но как же хочется нарушить!
Вижу, как ее пальцы скользят по влажным складкам, как раздвигают их, как приближаются к самому главному. И изнываю от желания увидеть, как она вонзает их в свою щелочку!
Хочу сделать так же. Сам хочу сделать! Войти в нее пальцами, почувствовать этот жар, эту тесноту, эту влагу.
Потом войти членом. Глубоко, до упора, чтобы закричала.
Умопомрачительно хочу!
Она ближе. Быстрее. Пальцы двигаются активнее, дыхание сбивается, грудь ходит ходуном.
Я, не скрываясь, спускаю трусы. Обхватываю стояк рукой. Надрачиваю в такт ее движениям, глядя, как она играет с собой.
— Быстрее, — хриплю. — Еще быстрее, давай же!
Она стонет. Громче, откровеннее. Пальцы мелькают между ног, влага течет по руке, по бедрам. Запах стоит такой, что голова кругом.
Не выдерживаю.
Я, тот, кто обладает железной волей, тот, кто намерен довести задуманное до конца, сдаюсь желанию, которое крушит мою волю!
Притягиваю ее к себе резко.
Копчик вспыхивает болью, но это ерунда по сравнению с тем, что я получаю взамен. В конце концов ради такого и потерпеть можно! Целую грудь, соски, провожу языком по животу, спускаюсь ниже. Олеся вскрикивает, пытается отстраниться, но я держу крепко.
— Марат, у нас был уговор... — лопочет. — Я сама…
— К черту уговор.
Я немного сползаю вниз по кровати, притягивая к себе Олесю еще ближе.
Она ахает и ерзает.
— Марат, это слишком… — бормочет она, покраснев так, что аж до самой киски проняло жаром.
Я полулежу на подушке, она надо мной. Я перебрасываю ее ногу через себя и прижимаю так, что она оказывается совсем-совсем близко.
Целую грудь, дернув сорочку пониже. Ткань трещит, мой язык порхает вокруг напряженных сосков.
Сначала один, затем второй.
Вбираю их в рот глубоко, жадно.
Тереблю языком так, чтобы она познала всю сладость.
Олеся выгибается, вцепляется в мои волосы, стонет, уже не сдерживаясь.
— Такое чувство, будто у тебя год мужика не было, — хриплю я.
Она что-то неразборчиво стонет в ответ.
Что-то среднее между «да-да, еще!» и «ненавижу!»
У меня в голове не укладывается, как это можно соединить и получить среднее, но ей это удается.
— Еще немного, — шепчу между поцелуями. — Еще чуть-чуть, и можно насадить тебя хорошенько.
Наплевав на все, я хочу ее сверху.
— Да... да... — она уже не соображает, что говорит.
Я вхожу в нее пальцами. Двумя сразу. Она мокрая, горячая, готовая. Сжимается вокруг пальцев, пульсирует.
Елозит киской над моей ладонь.
Тугая, узкая дырочка тискает меня жадно и крепко.
Хочет…
И, чем больше я всаживаю в нее пальцы, тем быстрее и быстрее она сжимается.
Вот-вот выдаст оргазм!
Надо же, какая покладистая, а гонору сколько было в начале.
Вот с этого и надо было начинать. С этих моментов…
Я на миг отрываюсь от ее роскошных сисек, на которые хочется кончить, словно выстрелив из пушки.
Но сначала — это.
То, что есть сейчас.
— Кончай, — приказываю. — Смотри на меня и кончай.
Она открывает глаза. Смотрит прямо на меня.
Взгляд затуманенный.
— Что ты видишь? — почти стону сам. — Видишь, как ты вихляешь бедрами надо мной, как вымаливаешь киской дать тебе кончить?
— Нет… Нет, это не я! — хныкает.
— Не ты? А кто же… Хм, странно. Ладно, если это не ты, то и кончать тебе совсем необязательно.
Я замедляюсь. Нарочно.
Просто все на стоп ставлю.
Мои пальцы, сразу два, по самый корень в жерле ее киски, словно в самом пекле вулкана.
Олеся застывает, но только телом, ее киска живет отдельной жизнью.
Она продолжает течь смазкой и пульсировать в ритме «еще-еще-еще!» и, безусловно, она выпрашивает «дай-дай-дай!»
Я и подарил бы ей оргазм без всяких выкрутасов, если бы она перестала корчить из себя не такую.
Олеся застыла.
Уверен, именно сейчас она, наконец, ощутила, что ее киска требует, хочет…
Ерзает.
Сначала несмело, потом все резче и резче.
Дрожит и трется…
— В чем дело, Олеся? Кажется, кто-то хочет кончить? — рычу, прижав пальцы к стеночкам ее киски.
Она стонет, извивается.
— Да или нет? Все просто!
— Да, черт побери! Ненавижу тебя! Ненавижу! — почти кричит она. — Хочу, да я хочу!
— Как скажешь, красивая.
Мне понадобилось всего несколько касаний, чтобы довести ее до пика.
Высший пилотаж…
И она взрывается.
Оргазм накрывает ее волной — я вижу, как темнеют зрачки, как открывается рот в беззвучном крике, как тело выгибается дугой.
А потом ее голос прорывается, крушит все планы быть сдержанной.
Она кричит — громко, отчаянно, счастливо.
И я следом действую быстро, почти молниеносно стягиваю штаны с трусами.
Болт стоит по стойке смирно, течет смазкой.
Мне понадобилось всего несколько проходов туда-сюда.
Буквально за пять-семь секунд успел передернуть, а потом накрывает валом оргазма.
Выстреливаю прямо на ее живот, на грудь, чувствуя, как сперма брызгает горячими толчками.
Никогда так сильно не кончал. Никогда.
Все, больше нет сил! Я не держу Олесю. Она рухнула рядом с улыбкой на лице.
Видеть удовлетворенное, счастливое выражение лица для меня — лучшая из наград.
Мы лежим, тяжело дыша. Я прижимаю ее к себе, чувствуя, как бьется ее сердце. Как дрожит тело в затихающих отголосках оргазма.
— Это был лишь пробный... заезд, — хриплю я в ее волосы, чувствуя, как член снова твердеет.
Прошло лишь несколько минут, а я хочу её снова!
— Пробный?
Олеся
Ноги дрожат, колени подкашиваются, в голове туман. Выпила для храбрости — грамм пятьдесят самогона, который все же пришлось взять у деда Антона. Зачем? Чтобы решиться на этот разговор. Чтобы не сбежать.
Но теперь хочется упасть. Прямо здесь, на пол, и лежать.
А этот Хасанов будто взбодрился. Лежит на кровати, смотрит на меня голодными глазами, и в них — предвкушение. Спина у него, видите ли, болит, копчик стреляет, а член — во! Стоит, как солдат на посту.
— Иди сюда, — тянет он руку.
— Я... я не могу, — шепчу я. — Мне пора. Дела...
— Какие дела? — усмехается. — Ночь на дворе. Борька спит. Гостей нет. Иди сюда.
Хватает за запястье, тянет к себе. Я падаю на кровать рядом, и он сразу прижимается, целует шею, лижет грудь, втягивает сосок.
— Марат... — выдыхаю я.
— Еще один заезд, — шепчет он между поцелуями. — Только теперь — сверху. Ты сверху. Хочу видеть, как ты скачешь на мне.
— Мы не договаривались...
— А мы вообще ни о чем не договаривались, — перебивает он. — Просто делай.
Его пальцы уже там. В моей щелочке. Двигаются, долбят, разводят в стороны. Я мокрая, снова готовая, снова хочу, и это бесит больше всего.
— Сейчас... подожди... — пытаюсь отстраниться.
Но он держит крепко. Пальцы внутри, большой палец давит на клитор, и тело само откликается, прогибается, раздвигает ноги шире.
— Вот так, — довольно выдыхает он. — Давай, малышка.
Я закрываю глаза и позволяю себе случиться этому. Снова.
О последствиях буду думать потом. Сейчас есть только его руки, его пальцы, его дыхание на моей груди. И этот нарастающий жар внизу живота.
Он утыкается лбом в мою грудь, продолжая работать пальцами. Я уже близко, уже лечу, уже...
— Полное прощение после... полноценного секса, — вдруг говорит он.
Я замираю.
— Что?
— Прощение. За копчик, за спину, за все. После того, как мы займемся сексом по-настоящему. Долгим. Полноценным. Всеми способами.
— Мы о таком не договаривались! — я пытаюсь отодвинуться, но он держит.
— О том, чтобы мне вредить, мы тоже не договаривались, — его голос спокойный, но глаза смеются. — А ты вредила. Боднула. Сбросила в грядки. Спину сломала. Так что условия новые.
— Мерзавец! — выдыхаю я. — Ненавижу...
— Ненавидь, — кивает он. — А пока — присядь. Давай же. Я хочу тебя. Сверху.
Он выпускает меня, откидывается на подушку. Член стоит торчком — огромный, твердый, пульсирующий. Ждет.
Я смотрю на него и понимаю: не могу. Не потому что не хочу — хочу, сил нет как хочу. А потому что... потому что если сделаю это сейчас, по-настоящему, то пропаду окончательно. Утону в нем, в этом безумии, в этом мужчине.
Нельзя ему знать.
Нельзя показывать, что я уже готова на все.
— Считайте это... авансом, — говорю я.
И медленно, глядя ему в глаза, провожу пальцами между своих ног. Собираю влагу — много, горячо, скользко. И этими же пальцами, блестящими от моих соков, провожу по его губам.
Шалея от собственной дерзости.
Взгляд миллиардера дурнеет. Мгновенно. Зрачки расширяются, челюсть сжимается, он облизывает губы, пробуя меня на вкус.
— Ты... — выдыхает он хрипло.
— Аванс, — повторяю я, вставая с кровати. — За то, что терпеливый. За то, что ждешь. За то, что не давишь.
— Леся...
— Сначала — спина! — перебиваю я, пятясь к двери. — Поправитесь — тогда поговорим. А пока... спите, миллиардер.
Выскальзываю в коридор, захлопываю дверь и прижимаюсь к ней спиной.
Сердце колотится так, что ребра трещат. Между ног все пульсирует, требует продолжения. Губы горят.
— Что я творю? — шепчу в пустоту.
Из-за двери доносится глухой рык и звук удара кулаком по подушке.
— Леся! — орет Хасанов. — Я тебя запомню! Когда восстановлюсь, ты сидеть не сможешь после секса! Неделю! Месяц! Сидеть не сможешь вообще!
Я улыбаюсь в темноте.
— Посмотрим, — шепчу.
И иду к себе. Спать. Или не спать. Или мечтать о том, что будет, когда он восстановится.
Потому что это будет.
Я знаю.
И боюсь. И хочу.
Олеся
Прошло несколько дней.
Несколько сумасшедших дней, наполненных флиртом, горячими, играми на грани и множественными оргазмами — моими и его. Но без полноценного секса… У меня создавалось впечатление, что я — его добыча, что он охотится за мной, несмотря на то, что пока ограничен в возможностях передвижения.
Он — охотится, а я отбиваюсь и убегаю.
Правда, с каждым разом отбиваюсь всё слабее и, может быть, скоро совсем не захочу говорить ему: «Нет!»
А потом всё изменилось.
Резко…
Я отправилась за покупками, планировала на часа два, но из-за поломки автобуса поездка затянулась.
Вернулась лишь поздно вечером.
Вернулась, гадая, сильно ли «рассердится» миллиардер, что пропустил ужин и не накажет ли меня за это — так же горячо и сладко, как наказывал все эти несколько сумасшедших дней подряд…
Войдя во двор, я остановилась… от странной, непривычной тишины. Даже Борька не хрюкал и куры все были в курятнике. Я почему-то сразу посмотрела на окно второго этажа.
Окно было открыто. Занавеска колыхалась.
— Хасанов? — позвала я на всякий случай.
Тишина.
Поднялась наверх, постучала. Никто не ответил. Толкнула дверь — открыто.
Комната пуста.
Кровать заправлена идеально. Ноутбука нет, бумаг нет, его дорожной сумки — тоже.
Такое чувство, будто его здесь никогда и не было: остались только деньги, внесённые им за проживание.
— Вот так, — сказала я пустой комнате. — Просто уехал. Без предупреждения. Не попрощавшись.
И странно — внутри что-то кольнуло. Обида? Разочарование? Или облегчение?
Решила, что облегчение. Конечно, облегчение. Теперь можно жить спокойно, без этого наглого миллиардера, без его требований и ласк, от которых подкашиваются колени.
Спокойно. Да.
Я спустилась вниз, налила себе чай, села на крыльце. Смотрела на пустое окно и пыталась убедить себя, что мне плевать.
Телефон зазвонил через час.
Номер незнакомый, но я ответила — вдруг будущие клиенты.
— Олеся? — голос детский, испуганный. — Олеся, это Дима!
Я подскочила на месте.
— Дима! Малыш, что случилось? Ты звонишь?
У Димы не было телефона. Факт, что он звонит, сам по себе — событие.
— Я... я в медпункте, — голос дрожал. — Мне руку... руку сломали.
— Что?! — закричала я. — Кто? Как?
— Старшаки... — всхлипнул он. — Сказали, что я выскочка, что хвастаюсь, что меня сестра заберет... А я не хвастался! Я просто сказал, что ты приедешь скоро!
Я зажала рот рукой, чтобы не закричать.
— Дима, я приеду. Завтра же приеду, слышишь? Ты держись, малыш. Я люблю тебя.
— Я знаю, — шепнул он и разревелся. — Забери меня отсюда, мне плохо! Я хочу домой, я больше не могу здесь!
Я слушала его слёзы и всхлипывала в ответ. Что я могла ему ответить? Только обещание, с размытым сроком!
Связь прервалась. Просто прервалась.
Я перезвонила, мне не ответили.
Я сидела на крыльце, сжимая телефон, и чувствовала, как внутри закипает черная, страшная ярость. Старшаки, значит. Просто так. Ни за что.
Или не просто так?
Телефон зазвонил снова. Другой номер. Этот номер я уже знала.
— Олесенька, — слащавый голос директора детдома. — Наверняка вам уже сообщили? Случилась досадная неприятность...
— Я знаю, — перебила я. — Знаю и приеду завтра же! Утром!..
— Ах, едете, — протянул он. — Ну-ну. Только учтите, Олесенька, просто так сюда не пускают. И вообще, мальчику нужен покой. А вы... нервная какая-то. Может, не стоит?
— Я приеду, — повторила я, чеканя слова.
— Как знаете, только вас всё равно не пустят к нему. Лимит на посещения исчерпан, а он ещё и при травме… Не могу допустить, к сожалению… — вздохнул он.
Подлец! Это было сделано нарочно.
— Что вы хотите?!
Он добавляет тише, почти шепотом.
Сразу перейдя на «ты»:
— У тебя времени до конца месяца, красавица. Подумай над моим предложением. А то мальчик может и не только руку повредить. Места у нас опасные, старшаки злые... не любят, когда кто-то выпендривается.
И сбросил вызов.
Я сидела, глядя в одну точку. В ушах звенело.
Совсем немного времени, чтобы решить. Или отдаться этому старому развратнику, или... или что?
Что я могу одна?
Хасанов уехал. Пал Саныч — последний, к кому я пойду после того, как он меня вчера выгнал. Денег нет. Связей нет.
Я закрыла лицо руками и разрыдалась.
День прошел как в тумане. Я собрала вещи, хотела ехать, но автобус был только утром. Сидела, смотрела в стену, не могла ни есть, ни пить.
А на следующий день заявился Пал Саныч.
Влетел во двор без стука, красный, злой, размахивая руками.
— Леська! — заорал с порога. — Ты что натворила?!
Я вышла на крыльцо.
— Чего вам, Пал Саныч?
— Чего? Чего? — он подбежал, ткнул пальцем мне в грудь. — Хасанов уехал! Сбежал! И теперь меня снять хотят!
— Я здесь при чем?
— При чем?! — он аж подпрыгнул. — Я тебе четкие указания давал! Ублажить гостя! Чтоб доволен был! Чтоб инвестиции в район пошли! А ты что? Неделю мужика мурыжила! Дразнила! Не давала! Он и сбежал! Сбежал и решил отыграться на мне! Под меня копают, все отчёты ворошат.
Я отшатнулась.
— Вы с ума сошли? Я ему не...
— Молчать! — рявкнул он. — Думаешь, я не знаю, как ты перед ним крутилась, как дразнил, а как до дела — сразу в кусты!
— Это неправда! — закричала я. — Это он ко мне приставал!
— А мне плевать! — Пал Саныч шагнул ближе, навис надо мной. — Ты пойми, Леська. Дала бы ему — ничего б от тебя не отвалилось. Подумаешь, переспала с миллиардером. Многие бабы мечтают. А ты... нос воротила. Из себя строила. Либо ты ему не дала, либо дала, но без огонька! Иначе бы он довольным остался, иначе бы у меня проблем не прибавилось.
— Да как вы смеете...
— Я? — он вдруг ухмыльнулся, зло, мерз. — А вот как ты ко мне прибежала жаловаться, помнишь? Так и я к тебе сейчас пришел.
Он вытащил из-за пазухи бумагу, тряхнул перед моим лицом. Потом достал ещё одну и ещё…
— ЗАПРЕТ! — рявкнул. — Деятельности твоей гостиничной. Штраф. И конфискация.
У меня ноги подкосились. Я схватилась за косяк.
— Что? За что?
— А за то, что бизнес у тебя оформлен не как положено! — он ткнул пальцем в бумагу. — Дополнительная проверка выявила нарушения. Незаконной деятельностью занимаешься. Налоги не так платишь! Да ты, Леська, мошенница!
— Это неправда! Вы сами помогали мне все оформлять!
— Я помогал? — он изобразил удивление. — А где документы? Где подписи? Нет ничего.
— Это произвол!
— Это — власть. Моё слово — закон. И слово моё такое: закрывай лавочку, Леська.
Я смотрела на него и видела — он не шутит. Он реально это сделает. Потому что зол, потому что Хасанов уехал, потому что его карьера под угрозой.
— Пал Саныч... — начала я.
— Поздно, — отрезал он. — Неделя тебе. Собери вещи и вали. Дом пойдет с молотка. За долги.
— А Дима? — выдохнула я. — Брат мой? Он в детдоме, я его забрать должна...
— А это уже не мои проблемы, — он развернулся и пошел к калитке. — Сама виновата. Надо было думать раньше.
— Но мой братик…
— А вот теперь поздно, Леся. Поздно! Надо было о брате думать, прежде чем миллиардера отшивать.
Я рухнула на крыльцо.
Бумага выпала из рук, улетела в траву. Борька подошел, ткнулся мокрым пятачком в ногу, захрюкал, будто спрашивая: что случилось, хозяйка?
А я не могла говорить.
Потому что все рухнуло. В один день. Хасанов уехал, Дима в больнице, бизнес закрывают, дом отбирают.
И неделя. Всего неделя.
Я сидела на крыльце и смотрела, как солнце садится за яблони. Красиво. Как в последний раз.
— Дима, — шепнула я. — Я сделаю все. Все, что угодно. Только держись, малыш.
Олеся
Время утекает как вода сквозь пальцы.
Не верится, но Пал Саныч сдержал слово. Уже на следующий день после его визита в деревню въехал целый кортеж: налоговики на старенькой «Ниве», ментовский УАЗик с мигалкой, пожарная машина и даже какие-то люди из санэпидемстанции.
Я стояла на крыльце и смотрела, как они выгружаются, как достают бумаги, как проходят в мой дом с видом завоевателей.
Три дня ада.
Они перерыли всё. Каждый угол, каждый шкаф, каждую бумажку. Составляли протоколы, выписывали штрафы, фотографировали.
— Проводка старая! — вещал пожарный, тыча пальцем в розетку.
— Вода не соответствует нормам! — подхватывал санэпидемщик, набирая пробы отовсюду: из крана, из колодца.
— Документы оформлены ненадлежащим образом! — вторил налоговик, раскладывая передо мной пачки бумаг.
А Пал Саныч стоял в сторонке, скрестив руки на груди, и довольно улыбался.
Пачка штрафов выросла до толщины с телефонный справочник. Я смотрела на эти цифры и понимала — это конец. У меня нет таких денег. Никогда не было и не будет.
— Подпиши, — протянули мне последнюю бумагу.
— Что это?
— Уведомление о прекращении деятельности, уведомление о запрете заниматься деятельностью в сфере гостиничных услуги. Уведомление о конфискации имущества. Вы, Олеся, не имели права строить бизнес в доме и на участке, который вам не принадлежит. Государственная собственность! Не заплатите штрафы, дело будет передано в суд! Принудительным взысканием долгов займутся судебные приставы-исполнители!
Это ужасно, но меня… могут посадить. За мошенничество, за неуплату налогов, за все сразу.
Мой дом. Моя гордость. Моё дело. Всё, что я строила трудом и потом. Забрали.
Мне даже жить негде — помещение нужно было освободить в течение суток.
Я стояла посреди двора с одной сумкой, в которой уместилось всё моё.
Борька жалобно хрюкал из загона. Его тоже забрали — в счет долгов. Сказали, продадут на мясо.
Я разревелась прямо при всех. Плевать. Уже ничего не жалко.
— Пал Саныч, это не по-людски!
— Раньше думать надо было. А теперь, что… Пошла вон отсюда, — бросил Пал Саныч, проходя мимо. — Чтобы духу твоего не было.
И плюнул мне вслед.
Я пошла.
Куда? Не знала. Просто шла по деревне, таща сумку, вытирая слезы, и думала: вот и всё. Конец. Дима останется в детдоме, меня посадят или просто выгонят, и...
— Леська! — оклик знакомый. — Стой, кому говорю!
Дед Антон догнал меня у сельмага, схватил за руку.
— Ты куда на ночь глядя? В поле ночевать собралась?
— А где мне ночевать, дед Антон? — всхлипнула я. — Дома нет.
— Ко мне пойдем, — сказал он решительно. — У меня изба, правда, старая, но крыша есть. Иди за мной. Надо было сразу ко мне, чай, не чужие!
Я пошла.
Изба у деда Антона и правда старая. Бревенчатая, с печкой, с половиками, с запахом сухой травы и... самогона. Конечно, самогона. Куда ж без него.
— Садись, — он усадил меня за стол, налил в кружку мутноватой жидкости. — Выпей маленько. Полегчает.
— Дед, у тебя одно лекарство от всех болезней! — выдохнула я, отодвигая кружку.
— Спирт любую бактерию лечит, — наставительно поднял палец дед. — А хандра в нем просто не задерживается. Испаряется.
Я засмеялась сквозь слезы.
— Твоему, кстати, пару бутылок продал, — сказал дед, усаживаясь напротив. — Наичистейший. Сам гнал, по всем правилам.
— Моему? — я не поняла. — Кому?
— Ну этому... миллиардеру твоему. Хасанову. Водитель у меня перед отъездом купил. Сказал, для подарка. А я сразу смекнул, это миллиардер твой захотел отведать знаменитый самогон!
Я замерла.
— Ты ему свой яд продал?
— Чего? — дед аж поперхнулся. — Какой яд? Я чистый продукт гоню, без примесей! Он захотел купить, я продал. У меня бизнес! Да ты не смотри так, выпей маленько… Тяпни, на один палец тебе налил! Осилишь!
— Нет, дед. Пить точно не буду. Я устала, спать пойду, наверное, а завтра…
Дед вздохнул и сам глотнул, дыхнул в сторону и зажевал веточкой укропа с солью.
— Зря отказываешься, продукт — ангельская слеза, во! С другой сторон, правильно, переспи с этой мыслью. И не сдавайся, слышишь? Ни за что не сдавайся. Проиграл только тот, кто первым опустил руки.
А ведь он прав.
Я не сдамся!
Время поджимает. Директор дал совсем немного времени. Хасанов уехал, не попрощавшись.
Пал Саныч закрыл бизнес. Дома нет.
Но есть я. И есть цель.
Забрать Диму. Во что бы то ни стало.
И, если надо, я найду этого Хасанова из-под земли. Он меня хотел? Он меня получит! Но сначала пусть поможет с братом, а я за ценой не постою.
Хасанов
За окном столица шумит, как всегда, но внутри всё кипит по-другому. Я откидываюсь в кресле, пальцы сжимают подлокотники так, что кожа скрипит.
Сижу во главе длинного стола в конференц-зале нашего главного офиса. Стены из тёмного стекла, приглушённый свет ламп, воздух тяжёлый от напряжения и запаха дорогого кофе.
— Мы выступили с опровержением, — говорит мой директор по PR, голос чуть дрожит. — Видео с экспертизой, заявления ветеринаров, всё по протоколу. Но этого недостаточно. Убытки уже сейчас на тридцать процентов выше нормы! Соцсети в огне, поставщики нервничают, ритейлеры начинают возвращать партии.
Я медленно выдыхаю сквозь зубы.
— Сделайте ещё! — рычу я, и мой голос разносится по залу, как удар. — Ещё ролики, ещё эксперты, ещё чёртова реклама. Я не собираюсь терять мясной бизнес из-за какой-то гнилой сплетни.
В комнате повисает тишина. Все смотрят в свои планшеты, боятся поднять глаза. А я уже знаю, чья это рука. Этот Мамедов. Чувствую его везде. Он вцепился в меня, как клещ.
Драка с ним на разлетелась по всему интернету — кулаки, кровь, вспышки камер. Теперь ещё и это: якобы в нашем мясе нашли инфекцию. Совпадение? Черта с два.
Я провожу ладонью по лицу, пытаюсь собраться. Почему он так в меня вцепился? Из-за бабы? Альбина, эта блогерша с миллионами подписчиков. Я её даже не уводил по-настоящему. Просто поманил пальцем на той презентации — она сама побежала. Побежала, как собачонка, и трахалась так же, догги-стайл. Кинула его без раздумий!
Он взбесился.
Не думаю, что она для него важна по-настоящему.
Просто повод.
Последняя капля.
Я всегда был впереди — деньги, власть, женщины, всё. А ему надоело быть вечно вторым.
Я откидываюсь глубже в кресло, и в этот момент в голове всплывает она. Не Альбина. Не эти гламурные куклы из столицы. Деревенская.
Олеся.
Её кожа, которая светится даже в полумраке комнаты. Как она сидела на мне сверху, выгибаясь, как стонала мне в губы, когда я входил в неё пальцами. Её полные груди в моих ладонях, её тугая, горячая киска, которая сжималась вокруг пальцев так, будто не хотела отпускать.
В штанах мгновенно становится тесно. Член напрягается, тяжелеет, прижимается к ткани брюк.
Сегодня мне приснился сон, как будто мы трахаемся на сеновале.
Яркий, подробный сон, я даже запах сена чувствовал — пряный, сухой, пыльный.
Я незаметно перекладываю ногу, чтобы никто не заметил, но внутри уже всё горит. Чёрт, я так хорошо помню, как её ногти впиваются мне в спину, как она кричит «да-а-а», когда я трахаю её сильнее. Этот дождь за крышей, её мокрые бёдра, шлёпающие по мне… Как будто это было по-настоящему.
Фантазия, всего лишь сон!
Но такой, сука, реальный…
Внезапно понимаю, что я отвлёкся.
Мне что-то говорят, я не слышу, не понимаю.
Это… несвойственно мне.
Так нельзя! Нужно срочно это прекратить.
Я резко встаю, чтобы прервать свои мысли. Кресло отъезжает назад с громким скрипом.
— Совещание окончено, — бросаю я жёстко. — Через час жду новые варианты. Или ваши туши… будут красоваться на витрине свободных вакансий с такой дерьмовой характеристикой, что вас возьмут только мыть вокзальные туалеты! Все свободны.
Они выскакивают из зала, как по команде.
Я остаюсь один в огромном конференц-зале. Дверь за последним из сотрудников тихо щёлкает, и тишина сразу наваливается тяжёлой, плотной волной. Только тихий гул кондиционера и далёкий, приглушённый шум города за панорамными стёклами. Свет ламп отражается в тёмном полированном столе, на котором всё ещё лежат планшеты, папки и полупустые чашки кофе. Воздух пропитан напряжением — запах дорогого парфюма, пота и страха подчинённых.
Я медленно выдыхаю, провожу ладонью по лицу и чувствую, как щетина уже слегка колется. Сердце всё ещё стучит тяжело, в висках пульсирует злость. Этот Мамедов… сукин сын. Я знаю, что это его работа.
Я отхожу от стола, подхожу к окну и смотрю вниз, на поток машин. В штанах до сих пор тесно. Член напряжён, тяжело прижимается к ткани, и я невольно переступаю с ноги на ногу. Достаточно было просто вспомнить её — и тело сразу реагирует, как у голодного зверя.
Олеся. Деревенская девчонка с глазами, в которых целый космос. Её улыбка, когда она стоит босиком на траве, запах теста и яблок в волосах, её смех, который звучит так искренне, что у меня внутри всё переворачивается.
Я достаю телефон из внутреннего кармана пиджака. Тяжёлый, холодный корпус ложится в ладонь. Экран загорается мягким светом. Ищу её контакт. Номер сохранен, записан просто «Олеся».
Палец зависает над зелёной кнопкой вызова.
Позвонить ей сейчас? Услышать её низкий, чуть бархатистый голос, сказать, чтобы ждала меня? Представляю, как она ответит — сначала немного удивлённо, а потом в голосе появится та самая искра, от которой у меня сразу кровь закипает. И неважно, что она скажет, я уже знаю, что сорвусь с места, как подросток.
Я уже почти нажимаю…
Но останавливаюсь. Кладу большой палец на край телефона и сжимаю челюсти так, что зубы скрипят.
Я только о ней и думаю в эти дни.
Только о ней — как одержимый!
Пришлось с места сорваться, когда узнал о глобальных проблемах.
Уехал, но ощущение такое, будто я часть себя оставил там, в этом селе с дурацким названием — Торышкино.
Что это со мной? Неужели… я что-то чувствую к ней?
Не просто похоть. Притяжение.
Тоска, сука, да, это она!
Чувства делают меня слабым. Зависимым. Эмоции — это для дураков, которые забывают обо всём, тонут в страстях. Они в итоге теряют капиталы, империю и всё, что строили годами.
Я не хочу потерять всё. Не хочу!
Я и так много упускаю. Из-за неё, довольно.
Мне просто нужна другая баба. Горячая, покладистая, без этих деревенских глаз и запаха сена, который лезет в голову и мешает думать. А эту… Олесю… нужно забыть. Выкинуть из головы, как вчерашний отчёт. Иначе можно потерять всё. Всё, что я заработал кровью и потом. Один неверный шаг — и Мамедов, конкуренты, рынок разорвут меня на куски, пока я буду думать о какой-то девчонке и мечтать потрахаться с ней на сеновале.
Я убираю телефон обратно в карман. Резко. Решительно. Холодно.
Нельзя сейчас расслабляться. Нельзя позволять этой слабости взять верх. Сначала я разберусь с Мамедовым, с убытками, с этим гнилым куском дерьма. Сделаю так, чтобы никто больше не посмел даже подумать меня тронуть. А она… она останется в прошлом.
Просто новизны захотелось, бывает.
Просто ещё одна баба, которую я перешагнул.
Я разворачиваюсь, беру со стола планшет и выхожу из зала. Шаги гулко отдаются по коридору. В голове уже крутятся новые приказы, новые удары, которые я нанесу сегодня.
Ни одной мысли о ней. Ни одной.
Я сильнее этого.
Остаток дня езжу по делам, время от времени обновляя обезбол.
Водитель, Али, помалкивает.
Я пытаюсь сосредоточиться, но мысли об Олесе не покидают.
Что-то съедает изнутри: как будто не стоило так уезжать, без предупреждения.
Обрываю себя: она мне — кто?
Никто!
Какого чёрта я так много думаю о ней? Постоянно!
Наверное, всё дело в том, что я её так и не трахнул. Не отымел хорошенько, лишь подразнил зверя, но оставил его голодным.
Член в штанах распух до неприличных размеров…
Мне просто нужна другая баба.
Потрахаться. Но без головняков.
Без проблем.
Звоню помощнику.
— Мне нужна женщина на вечер… Сделай.
— Предпочтения?
— Лишь бы не блондинка и не полная.
Пауза.
— … Что?
— Не бери в голову.
Всё, опускаю телефон в карман.
Сегодня оторвусь, сегодня поставлю раком какую-нибудь крошку и выдолблю…
— Кхе-кхе! — со стороны водителя.
— Ты сказал что-то?
— Ничего.
— Нет, ты что-то сказал.
— Плохая затея.
— Что именно?
— Шлюха.
Сердито смотрю на затылок Али: того, кто стал свидетелем моего падения и позора!
— Чем же она плоха?
— Может быть, тем, что к вашей фигуре сейчас слишком много пристального внимания? Кто-то очень старается.
— Кто-то? Мы и так знаем, кто это. Мамедов, завистливый сукин сын с маленьким, кривым членом!
— И, понимая это, вы всё равно хотите снять шлюху? Шлюху, которая потом будет рассказывать о ваших… необыкновенных пристрастиях?
— Каких еще… что ты несёшь?!
— Не знаю, о каких. Это не моя работа, думать за вас. Но на этой работе я повидал многое, ещё когда работал на вашего отца.
— И что же ты такого повидал?
— Есть люди, которые не погнушаются ничем. Вы просто развлечётесь со шлюхой, а завтра она, размазывая слёзы, будет показывать синяки и удары или рассказывать мерзкие вещи о вас. Это будет ложь, но на фоне вашей пошатнувшейся репутации в это поверят охотнее, чем в то, что шлюха врёт. Нужно ли это вам?
— С чего ты вообще решил, что шлюха соврёт? Павел закажет мне у проверенного агентства.
— С чего я это взял? Может быть, с того, что за нами следят? За вами, если быть точным, я-то не представляю из себя ничего необычного!
— Следят?!
— Да.
— И ты только сейчас мне об этом говоришь?
— Я меньше минуты назад убедился, что это слежка. Ведут аккуратно, действуют профессионалы.
Значит, придётся отменить шлюху. Значит, я сегодня не потрахаюсь, а буду… надрачивать член!
Набираю номер начальника СБ. Я отказался в своё время передвигаться с охраной, думал, это перебор в настоящее время.
Теперь уверен: в самый раз.
— Усилить меры безопасности. Всюду!
Олеся
Высоченный бизнес-центра подавляет. Где-то здесь целый этаж под империю «Хасанов», и ноги у меня дрожат. Столица такая огромная, шумная и холодная — совсем не как дома.
Я приехала сюда из-за него. Из-за Хасанова. Я надеюсь, что он всё ещё думает обо мне. Что не забыл. Потому что мне больше не к кому обратиться.
Или просто надеюсь, что он всё ещё хочет меня.
Надеюсь, что мне есть что ему предложить — себя. Только себя.
Гостиничный домик, который я сама отремонтировала и открыла для гостей, отобрали. Брат в детдоме, а тот директор каждый вечер звонит и шепчет гадости в трубку: «Приезжай ко мне, Олеся, поговорим по-хорошему, иначе брата вообще не увидишь»
Напоминает о сроках, которые тают!
Время на исходе…
У меня от этих звонков руки леденеют. Я не могу так жить. Поэтому собрала последние деньги на билет и поехала в столицу. Думала, найду Хасанова, а дальше, как пойдёт.
Метро меня чуть не сломало. Я заплутала сразу, как только спустилась под землю. Все эти линии, стрелки, толпа, которая толкает тебя со всех сторон… Я спрашивала дорогу у людей, а они смотрели мимо меня, как будто я пустое место. Один раз чуть не заплакала прямо в вагоне — просто от усталости и страха. Но всё-таки нашла выход. Вышла, спросила у доброй бабушки с цветами, где центральный офис Хасанов-корп, и она показала на эту высоченную башню: «Вон туда, милая, там вся их империя».
Теперь я здесь. Подхожу к вертящимся дверям, сердце стучит в горле. Делаю шаг — и сразу охранник в чёрной форме вытягивает руку.
— Записывались? — спрашивает он строго.
— Нет… я просто… к Хасанову. Мы знакомы. Он меня ждёт… наверное.
— Пропуска нет?
Я качаю головой. Щёки горят от стыда. Я в своей лучшей блузке, которую гладила полчаса, но она всё равно помялась и подмышками стало влажно. А здесь все такие важные, в роскошных костюмах и с дорогими сумками таких брендов, о которых я только по фильмам знаю.
— Тогда не могу пропустить. Идите записывайтесь через сайт или звоните в приёмную.
Я пытаюсь объяснить, голос дрожит, но становится громче:
— Пожалуйста… это очень важно. Скажите ему, что Олеся приехала! Он поймёт, я уверена!
— Не положено.
Люди оборачиваются. Кто-то усмехается. Я стою перед этими дверями, как дворняжка у чужого дома, и слёзы уже жгут глаза. Не хочу плакать здесь. Не хочу, чтобы все видели.
И вдруг рядом останавливается мужчина. Лет сорока, очень ухоженный — дорогой костюм, чистая причёска, но на лице ещё заметны желтоватые следы синяков. Он смотрит на меня внимательно, чуть прищурившись, и я сразу чувствую, что он не просто так подошёл.
Есть такое ощущение, против которого спорить бесполезно.
— Извините… — говорит он. — Это вы? Олеся?
Я киваю, крепче сжимаю ремешок сумки.
— Да… я Олеся. Но откуда вы меня знаете?
Он улыбается вежливо, но улыбка какая-то холодная.
— Я вас сразу узнал. По тому видео, где вы рассказываете, что у Хасанова не всё такое огромное и величественное, как эта башня! — смешок. — У него, кстати, офис на одном из самых верхних этажей. Есть в этом что-то такое… Чем меньше эго, тем больше понтов! — усмехается.
— Это видео — липа! — злюсь. — Я такого не говорила.
— Верю, — кивает. — Но не все поверили, не так ли?!
— Что? Кто вы… Откуда вы всё…
— У меня к вам дело. На миллион. Или больше.
Сердце у меня замирает, внутри всё сжимается от недоверия. Кто он такой? Почему подошёл именно ко мне? Почему знает моё имя? Я делаю маленький шаг назад.
— Я… я не понимаю. Какое дело?
Он кивает в сторону чёрного автомобиля, который стоит у тротуара.
— Давайте сядем в машину. Здесь не очень удобно разговаривать.
Я уже открываю рот, чтобы отказаться — нет, спасибо, я лучше подожду здесь, — но он вдруг говорит тихо, почти шёпотом, глядя мне прямо в глаза:
— Хасанов и вас лишил всего? А ещё он не умеет слушать, не так ли? Берёт, что пожелает, живёт по принципу: есть только одна правда — его, есть только одни интересы — его, а всё остальное — пыль…
Я замираю. Эти слова бьют прямо в сердце. Как будто он знает. Знает про домик, про брата, про то, как всё рушится. Я стою и не могу пошевелиться. В голове крутится: «Может, он правду говорит? Может, это шанс?» Но внутри всё кричит: «Не доверяй ему, Олеся, не садись в эту машину!»
Я сглатываю, руки дрожат. Сердце разрывается между страхом и ощущением, что есть часть правды в словах этого мужчины.
— Послушайте, давайте так, — говорит он. — Я знаю ту девушку, которая записала этот ролик с вами. Она просто хотела отомстить Хасанову за то, что он её бросил. Маленькая, тупая бабская месть! Я имел неосторожность пошутить на эту тему и поплатился… — вздыхает мужчина, коснувшись лица. — Всего лишь шутка, но Хасанов обошёлся со мной жёстко и крушит мой бизнес. Потому что есть только его жизнь и приоритеты, а всё остальное не имеет значения. Он не терпит насмешек и не слышит, когда ему говоришь, что не желал ничего дурного. Он просто делает, что ему вздумается. Без ограничений.
Его слова отзываются во мне: всё так и есть!
Хасанов именно такой: я сразу говорила, что это монтаж, он не поверил, он хотел повесить на меня убытки и вынудил… Пусть мне понравилось, но он вынудил меня быть пошлой.
— И кто знает, к каким ещё методам он может прибегнуть, чтобы получить желаемое? Что ж… Если вам интересно, как мы можем друг другу помочь, то прошу… — показывает в сторону автомобиля. — Я буду стоять на парковке ещё пять минут, потом уеду.
Он уходит, я смотрю ему в спину: колеблюсь!
А потом смотрю на башню из стекла: я уже несколько дней пытаюсь пробиться, дозвониться — ничего!
Может быть, нарочно?
А время идёт.
Тик-так, тик-так…
Время на исходе. Над моим братишкой нависла угроза.
Нет времени…
Почти не осталось!
И я делаю шаг — вперёд.
— Постойте!
Олеся
Слова про Хасанова, который «лишил всего», цепляют меня за самое больное место.
Может, он правда знает? Может, это не случайность? Я киваю, хотя внутри всё кричит «не садись», и сажусь в его чёрную машину. Кожа сиденья такая мягкая, что я сразу чувствую себя не на месте.
Машина тихо трогается, и мы едем по столице, я смотрю в окно и пытаюсь не дрожать. Руки сжимают ремешок сумки так сильно, что пальцы белеют.
Мамедов спрашивает:
— Часто бываете в столице?
— Третий раз в жизни, — признаюсь честно.
— Тогда вам есть на что посмотреть, сделаем круг, покажу вам тут всё.
Он очень галантный, из него получился хороший рассказчик… Но мы так и не приблизились к теме нашей беседы, и я все время ловила себя на мысли, что этот… Мамедов Руслан, «просто Руслан», как он сам себя назвал, потихоньку вытянул из меня вопросами немало сведений…
— Предлагаю пообедать, на пустой желудок нехорошо обсуждать важные дела.
Машина останавливается у небольшого, но очень красивого здания в центре. Над входом золотые буквы, а внутри через стекло видно мягкий свет и белые скатерти.
— Кафе «Эдем», — говорит Руслан, открывая мне дверь. — Здесь спокойно, никто не помешает поговорить.
Я захожу и сразу замираю. Такое я видела только на фото у известных блогеров или звёзд.
Стены в тёплом бежевом цвете, люстры из хрусталя, которые переливаются, как капли дождя на солнце. Столики маленькие, с живыми цветами в вазочках. Официанты в белых рубашках и чёрных жилетках ходят бесшумно, будто плывут. А запах… кофе, свежей выпечки и чего-то дорогого, чего у меня в деревне никогда не было.
Мы садимся за столик у окна. Я опускаюсь на мягкий стул, остро ощущая, как чужеродно я здесь смотрюсь. Руслан улыбается и заказывает:
— Два латте с трюфелем и круассаны с кремом.
Я даже не успеваю сказать «нет», а официант уже уходит. В меню я мельком вижу цены — пять тысяч за чашку кофе!
У меня в кошельке осталось меньше, чем стоит этот один напиток.
Руслан смотрит на меня внимательно. Он откидывается на спинку стула и говорит тихо, почти ласково:
— Вы верите в судьбу, Олеся? Я вот поверил недавно. Ещё месяц назад думал, что всё в жизни зависит только от меня. А потом… бац — и всё изменилось.
Я киваю, потому что не знаю, что ответить. Сердце всё ещё стучит. Официант приносит кофе, и я беру чашку обеими руками, чтобы не дрожали. Кофе пахнет необычно, с пряной горчинкой.
Круассан даже трогать страшно: перед подачей официант с важным видом потёр над ним сыр и посыпал золотой крошкой, реально золотой!
— Я знаю, кто вы, — продолжает Руслан Мамедов. — И знаю, что Хасанов с вами сделал. Этот эгоистичный мерзавец. Он же такой, правда? Приезжает в деревню, как к себе домой, и все перед ним стелются. Творит произвол. И никто ему не указ. Вы думаете… сложности с братом произошли просто так? — качает головой.
А я ругаю себя: за эту поездку Мамедов хитро выведал, что у меня сложности, никак не могу забрать брата из детского дома!
— Он думает, что ему позволено всё. Вплоть до слепой, глупой мести. Его эго не позволит ему оставить кого-то безнаказанным. Понимаете? Он мнит себя богом! А вы остаётесь с разрушенной жизнью. Гостиничный домик отобрали, брат в детдоме, директор этот… шантажирует…
Я вздрагиваю. Слёзы подступают к глазам, но я их прогоняю. Руслан наклоняется ближе, голос становится ещё мягче, но в нём появляется другая нотка.
— Хасанов — он только о себе думает. Миллиарды, власть, женщины… Ему всё равно, кого он раздавит по дороге. Вы для него были просто средством, чтобы потешить эго. И теперь вы одна. Без дома. Без будущего. А он думает, что поставил всех на место…
Каждое слово бьёт меня в самое сердце.
Потому что отчасти он прав: Хасанов ведет себя как наглый захватчик…
Но в то же время я не могу забыть его прикосновения, а слова о том, как хорошо в деревне, и при этом смотрел на меня.
В последний раз вообще признался, что даже уезжать не хочет… Сказал, что душой отдохнул.
Может, он просто врал? Внутри становится больно и пусто. Руслан видит это и продолжает:
— Но вы можете отомстить. От вас требуется совсем немного. Просто рассказать, какой он на самом деле ублюдок. Как использовал вас, шантажировал, склонял к близости... Есть свидетели, всё подтвердится.
— Вряд ли. Даже председатель…
— Председателя я беру на себя! — заявляет Мамедов. — Хасанов и на нём сорвался, а я предложу ему помощь, и он быстро переобуется. Такие люди всегда переобуваются, когда перед носом запахло деньгами. Есть и другие девушки, которых Хасанов точно так же обманул, издевался. Ваш голос станет одним из многих. Мы соберём всё вместе — и ему конец.
— Что именно вы предлагаете?
— У меня скоро состоится интервью с Есенией Колчак. Знаете такую?
— Да, знаю, — киваю. — Эту скандальную диву-интервьюера знает каждый в стране!
— Она обожает скандальные темы, разоблачения. Хасанов у неё на карандаше давно. Я дам интервью, это будет в прямой трансляции, и вам тоже предоставят слово. Разрыв обеспечен! Репутация, бизнес… всё рухнет.
— Рухнет ли его бизнес? — спрашиваю с сомнением.
— Дорогая Олеся, мы живем в век информации. Похороны бизнеса начинаются с похорон репутации его владельца, а дальше, как домино — падает одна костяшка за другой.
— Вот как…
— Да. А я помогу вам с братом.
Сердце забилось надеждой, я едва не выкрикнула: «Согласна!»
Мамедов продолжает.
— И вы получите миллион. Или больше. На новый домик в деревне хватит.
— Не хватит, — автоматически поправила я.
— Три? Пять? Скажите, сколько. Я обеспечу! Хватит и на домик, и на нормальную жизнь. Без шантажа и страха.
Я сижу и не могу пошевелиться.
В голове крутится:
«Миллионы… брат… домик…»
Но что-то внутри шепчет:
«Это неправильно. Хасанов не такой… или такой?»
И как-то подозрительно легко Мамедов сулит миллионы, неужели у него денег — куры не клюют?
Я смотрю на чашку с кофе, который уже остыл.
Я сделала один глоток и, честно, мне этот латте с трюфелем совсем не понравился… Какой-то вонючий, вкус странный! Не гурман я, мне бы чая… с блинами! А не этот круассан с кофе, который пахнет, как грязные и потные мужские носки!
Сердце разрывается.
Я всегда верила в людей. В добро. Но сейчас всё так запутано.
— Мне нужно подумать, — шепчу я наконец. Голос дрожит. — Я не могу вот так сразу ответить. Простите.
Я встаю резко, стул скрипит. Руслан кивает, улыбается понимающе:
— Конечно, Олеся. Подумайте. Вызвать вам такси?
— Нет, я лучше пешком. Когда пешком, думается хорошо!
— И то правда, полюбуетесь столицей. Я буду ждать вашего звонка. Вот моя визитка.
Я беру визитку дрожащими пальцами и почти выбегаю из кафе. На улице воздух кажется свежее, хотя столица всё такая же шумная
«Что же делать? — думаю я. — Если Хасанов правда такой… Да, он такой! Он меня вынуждал, заставлял! Почему я сомневаюсь? Я должна согласиться! Я должна…»
Телефон в сумке оживает: достаю, на нем почти пустая батарея. Опять разрядился, совсем не держит заряд. Я ныряю в сумку за накопителем и вдруг понимаю, что его нет. Сумка! Я впопыхах взяла сумку с кресла и, помню, мелькнул ярко-оранжевый провод, как на моем накопителе!
Вот растяпа… У меня переносной аккумулятор выпал, а я и не заметила.
Я разворачиваюсь и почти бегом возвращаюсь.
До кафе минут десять пешком… Я просто хочу взять своё и уйти.
И вдруг слышу его голос.
За углом здания. Мамедов!
Он стоит спиной ко мне, говорит по телефону, курит.
— Дело почти в шляпе. Представь, судьба сама подкидывает возможность разделаться с Хасановым. Я думал, разыграть карту с толстухой позднее, но наткнулся на неё возле офиса Хасанова. Вид у неё был, как у побитой собаки. То есть, свиньи! — смеется своей шутке. — И я решил не откладывать на потом… Взять её тёпленькой! Толстуха тупая как валенок, поверила! Сказал ей про деньги, у неё слюни до колен повисли.
В его голосе — такая гадкая ухмылка, какой я никогда не слышала
Слова обрушились на меня, как ледяной душ. Я замираю.
Руки леденеют.
«Толстуха…»
Это он обо мне? Я? Поверила? Всё это — игра? Миллион, судьба, «Хасанов лишил» — всё подстроено?
Где правда, а где ложь?
Кому из них верить?
Может быть, никому!
У них — разборки богатеев, а я попала просто случайно, как пылинка, на жернова. Они и не заметят, если раздавят…
Стою и не могу дышать. Сердце разбивается на мелкие кусочки. Мне уже плевать накопитель, я ухожу, пока Мамедов меня не заметил. Ноги несут меня вперёд, а в голове крутится только одно:
«Что же я наделала… Кому теперь верить?»
Боже, как сложно!
Хасанов
Стеклянные стены, вид на столицу — весь город у моих ног, как всегда. Я в кабинете, передо мной — планшет.
На экране свежие отчёты по одной из отраслей, по мясному бизнесу. Убытки множатся. Мамедов продолжает давить, сукин сын. Я только что отдал приказ: удвоить рекламу, запустить новый ролик с независимыми экспертами и надавить на поставщиков, чтобы не дёргались. Всё под контролем.
Я справлюсь: тупые сплетни и подставы не должны рушить то, что я строил годами. И пусть мясной бизнес — лишь одна из отраслей, но суки покусились на святое!
Дверь кабинета распахивается без стука. Врывается старший охранник, лицо красное, форма чуть съехала. За его спиной — Али, мой водитель. Молчит, но смотрит на меня так, будто знает что-то, больше, чем мне сейчас доложат.
— Господин Хасанов, — выпаливает охранник, пытаясь отдышаться. — Ваша машина. Испорчена. Мы её задержали… она требует вас.
— Кого задержали? Машину?
— Нет, девушку! Девушка испортила вам машину!
Я медленно поднимаю взгляд. Машина? Мой чёрный Maybach, который стоит прямо у входа? Испорчена? В голове сразу вспыхивает картинка: разбитое стекло, царапины, может, даже кровь.
Мамедов дошёл до этого?
Подослал кого-то?! Может, экоактивистов или агрессивных веганов? У этих вообще с головой проблемы…
— Кто? — рычу я, вставая.
Али делает шаг вперёд, смотрит мне прямо в глаза, будто напоминает.
— Олеся, — говорит он тихо, но чётко. — Это была она. Олеся из села Торышкино, — уточняет он.
Проклятье.
Имя бьёт, как удар под дых. Я не хотел думать о ней. Ни вчера, ни сегодня утром.
Ни все эти дни!
Деревенская девчонка, которая отравила мне мысли. Я приказал себе забыть. Эмоции — это слабость. Для кретинов. Мне просто нужно развлечься, а эту — выкинуть из головы.
Но сначала — бизнес.
Бизнес — всегда важнее!
И одержать верх над Мамедовым, конечно.
Но, проклятье!
Олеся…
Здесь. В моём городе. У моей машины.
Зачем она здесь?
Я сжимаю челюсти так, что зубы скрипят. Охранник продолжает:
— Она подбежала к машине и ударила по ней, фары разбила, нацарапала… Много не успела, только большую букву «Х..» Задержали. Говорит, есть что-то важное. Очень просит вас.
Али снова зыркает на меня. Этот взгляд я знаю. Он видел меня в деревне. Знает больше, чем должен.
Я справлюсь. Я скала. Никак не отреагирую. Ни один мускул на лице не дрогнет. Я миллиардер, а не мальчишка, которого можно вывести из себя какой-то девчонкой из села!
— Приведите, — говорю я спокойно, но внутри всё кипит. — И быстро.
Что она себе позволяет?
Охранник кивает и исчезает.
Я поворачиваюсь к окну. Сердце стучит сильнее, чем должно. Чёрт возьми, я же решил. Решил забыть. Она — просто развлечение, которое пошло не по плану. Ничего больше. Я не позволю ей сломать мне планы.
Дверь открывается снова. Сначала заходят двое охранников, потом — она.
Олеся.
Фак.
Один взгляд…
Я весь горю.
Волосы растрёпаны, щёки красные от бега или слёз — не разберёшь. Джинсы и простая блузка выглядят здесь так же чуждо, как и она сама. Глаза огромные, в них — надежда и отчаянная решимость, от чего у меня внутри всё сжимается. Я чувствую запах ее духов и её самой. Тот самый, который я пытался выкинуть из головы. Тело реагирует мгновенно: в штанах становится тесно, кровь приливает к члену, жар расходится по груди. Я хочу шагнуть к ней, схватить за плечи, спросить, какого чёрта она здесь. Но не делаю ни шагу.
Стою как скала. Руки за спиной, лицо каменное.
В голове вспыхивают воспоминания, которые я запретил себе. Помню, как прижимался к ней, когда она тесто катала на кухне в том деревенском доме. Её спина тёплая, мягкая, она возмущалась, а мне нравилось видеть искры в её глазах. А потом был завтрак на свежем воздухе, самый вкусный в моей жизни…
Помню её дрожь… Мягкую талию и широкие, сладкие бёдра, которые можно мять и шлёпать! Помню я и её оргазмы на моих пальцах — как она выгибалась, стонала мне в шею, сжимаясь так сильно, что я едва мог дышать.
Я отгоняю всё это.
Быстро, волной!
Она смотрит на меня. Губы дрожат.
— Хасанов… — голос тихий, но в нём вся её искренность, вся её наивность. — Я… я приехала.
— Зачем?
Знаком отсылаю охранника.
— У нас был уговор… Ты хотел…
— Больше не хочу, — отрезаю. — Перегорело. Забудь!
Она отшатывается, в глазах — боль.
Но я стою.
Я держусь, хотя внутри у самого будто что-то разбилось.
— Мне больше не к кому идти. Домик отобрали, брат… директор этот… я думала, ты поможешь.
— Зря ты так думала.
Каждое слово — как нож.
Я помню, что говорил. Помню, как хотел её. Но сейчас я не тот человек. Сейчас я тот, кто не может позволить себе слабость быть зависимым.
Я медленно выдыхаю через нос. Ни одной эмоции наружу.
— Как ты здесь оказалась? — спрашиваю я холодно. — И что ты сделала с моей машиной?
Она моргает, слёзы уже на ресницах.
— Мне нужно было тебя увидеть.
Я скрещиваю руки на груди. Внутри всё кипит.
Но я не имею права терять хватку.
Довольно, и так многое упустил!..
Репутация, бизнес, всё, что я строил годами, — рухнет из-за одной деревенской девчонки, которая заставляет меня чувствовать себя живым.
Я смотрю на неё и понимаю: я весь горю. Но наружу — ни одного огонька.
Ни одного.
— Считай, ты меня увидела. Дальше что?
Намеренно бью словами, да, я та ещё сволочь, знаю.
— Это не всё.
— Говори, — произношу я спокойно. — Что у тебя важного.
Она стоит, смотрит мне в глаза, и вдруг её голос меняется. Становится твёрже, с горечью, которой я от неё не ждал:
— Я не знаю, кто из вас хуже. Ты или Мамедов. Возможно, вы оба… Одинаковые!
Слова повисают в воздухе, как удар. Я не двигаюсь. Лицо остаётся каменным. Но внутри — взрыв.
Я сжимаю кулаки за спиной так, что ногти впиваются в ладони.
— К чему это было сказано?
— К тому, что я встретила его возле офиса. Случайно.
— Случайно, — хмыкаю.
— Да! Когда хотела пробраться к тебе, но тебя не так-то просто… поймать даже для разговора!
— Дальше!
Не хочу на неё смотреть, потому что глаза обжигает.
Намеренно перевожу взгляд на часы.
— У меня встреча через пять минут.
Вру.
Но ей не зачем об этом знать.
— Мамедов предложил тебе отомстить.
Охренеть…
Она только что разбила мне всю броню одним предложением.
Хасанов
Олеся только что сказала это. «Я не знаю, кто из вас хуже. Ты или Мамедов. Возможно, оба… Одинаковые!»
Шок — острый, как удар под дых.
А потом она начинает говорить и рассказывает всё.
Я бы не поверил.
Да, другой Хасанов, тот, кем я был до поездки в это чёртово село, где со мной, очевидно, что-то произошло, не поверил бы!
Он бы сказал: какого хрена, девочка? Слишком много совпадений!
Просто пришла и сразу наткнулась на моего врага?
Просто забыла чертов накопитель и услышала гнусные планы?
А не врешь ли ты мне? Не затягиваешь ли в ловушку меня?!
Но потом она говорит фразу…
Которую я слышал от Мамедова.
Фразу, которую он прохрипел мне после того, как вывел из себя.
Ублюдок даже под мои кулаки подставился, чтобы всё закрутилось.
Я замираю. Недоверие сразу следует за ним, жжёт внутри, как кислота. Эта девчонка, которая ещё недавно смотрела на меня так доверчиво, теперь стоит здесь и бросает мне в лицо обвинение. Прямо в лицо. Без слёз, без мольбы. Просто говорит правду, какой она её видит.
А под этим шоком и недоверием — болезненное, почти злобное восхищение. Чёрт, она не изменилась, та же простая деревенская, но сколько в ней… какой-то силы и простоты. Той, от которой просто не знаешь, как быть! Стоит здесь, растрёпанная, в простой блузке и джинсах, щёки горят, глаза блестят, и в них нет ни капли той прежней наивной покорности.
Она бесхитростная или слишком умная. Не знаю, но меня заводит. Сильно.
Я медленно выдыхаю сквозь зубы, стараясь сохранить контроль.
— Если всё, что ты сказала, правда… — произношу я низким, ровным голосом.
Она замирает. Ждёт. Грудь поднимается и опускается часто-часто, пальцы нервно сжимают ремешок сумки. Она смотрит мне в глаза и не отводит взгляд. Это сводит меня с ума.
Покусывает губы.
Пухлые губы, между которых я хочу пристроить свой член.
И это меня заставляет действовать.
Я делаю шаг ближе. Ещё один. Воздух между нами густеет.
— А теперь скажи, зачем ты здесь. По-настоящему!
Олеся сглатывает, набирает воздух и говорит тихо, но твёрдо:
— Я приехала, потому что мне некого было просить о помощи. Домик отобрали, брат в детдоме, директор этот… шантажирует меня. Признаю, что я открывала гостиничный домик с нарушениями, как и все прочие, мне председатель помог… Да, грешна. Но разве я настолько плоха, чтобы на меня всё это свалилось? Разве я хуже всех прочих? Разве я — дрянь последняя?!
Сколько горечи в её словах.
Она смахивает слезинки, настолько чистые, что я удивлён: разве слёзы — это не соль, разве они не должны быть мутными?
— Я приехала к тебе. За помощью! Мне нечего было предложить, кроме себя.
Проклятье…
Она приехала отдаться. Готовая на всё.
Быть подо мной?
— Хотела лечь под меня? — спрашиваю хрипло, мысленно уже ставя её в одну из красивых и откровенных поз, в которой её задница будет вся — моя, я буду шлёпать по ней, буду тискать бёдра до синяков и грызть, кусать её всю!
— Отвечай!
— Я хотела предложить тебе — себя. В обмен на помощь. Но теперь я… поторговаться хочу. Я не помогаю этому человеку — Мамедову. А ты… поможешь с братом.
Она торгуется. Со мной.
Торгуется, как дитя!
Эта мысль вызывает у меня одновременно ярость и острое, почти болезненное желание.
Хлопаю в ладоши.
— Браво! Какая большая, сладкая мышка.
Она вздрагивает.
Я делаю шаг.
— Глупая, пышная мышка, которая сама забежала в клетку голодному коту и теперь пытается ставить условия.
Я медленно подхожу к ней, шаг за шагом, как к добыче. Она не отступает, хотя я вижу, как её зрачки расширяются. Я нависаю над ней. Чувствую тепло её тела, её запах — тот самый, чистый, деревенский, от которого у меня сразу кровь закипает. В голове вспыхивают воспоминания, которые я запрещал себе: как я прижимался к ней сзади, когда она катала тесто на кухне, её спина тёплая, мягкая, её тихий смех, когда я целовал её в шею. Как она выгибалась на моих пальцах, как стонала, кончая снова и снова, сжимаясь вокруг меня так сильно, что я едва мог дышать.
— Глупая, — говорю я тихо, почти ласково, но с тёмной усмешкой. — Кто же так торгуется? Где твой козырь, который нужно держать припрятанным в рукаве до самого последнего момента?
Она открывает рот, чтобы ответить, но я больше не могу сдерживаться.
Я хватаю её за лицо обеими ладонями и целую.
Жёстко. Глубоко. Жадно.
Мой язык — сразу до глотки.
Внутри меня мгновенно начинается война.
Я впиваюсь в её губы, словно голодный зверь. Они такие мягкие, тёплые, чуть дрожат под моими. Я чувствую, как она ахает мне в рот, и этот звук будто вспышка, сигнал члену стать ещё твёрже. Я углубляю поцелуй, вхожу языком, захватываю, требую. Она отвечает — сначала неуверенно, потом всё смелее, и это только сильнее разжигает меня.
Я покусываю её нижнюю губу, потом снова врываюсь языком, трахаю её рот, показывая, кто здесь главный. Её вкус — сладкий, чуть солоноватый от слёз — сводит меня с ума. Я прижимаю её к себе сильнее, чувствуя, как её полная грудь упирается мне в грудную клетку, как её бёдра прижимаются к моим.
Член стоит колом, болезненно напряжённый, и я намеренно прижимаюсь к ней бёдрами, давая ей почувствовать, что она со мной делает.
Мои пальцы скользят в её волосы, сжимают их у корней. Я помню, как она выглядела, когда кончала на моих пальцах, — запрокинутая голова, приоткрытый рот, дрожь во всём теле. Сейчас мне хочется сорвать с неё всю одежду и взять прямо здесь, на столе, жёстко и глубоко, чтобы она кричала моё имя. Хочу её. Хочу, чтобы она была моей. Только моей.
Хочу забыть про Мамедова, про убытки, про всё это дерьмо и просто утонуть в ней.
Просто войти и обкончать её всю, до самой матки залить семенем!
Борюсь сам с собой.
Твою мать, как я хочу её трахнуть. Нагнуть раком или поднять на руки у стены, отыметь её ротик и взять в рот сладкую, мокрую киску…
Нельзя. Ты не можешь себе этого позволить. Она — слабость. Там, где слабость, всегда опасность. Один неверный шаг — и ты потеряешь всё.
Но я не могу оторваться.
Поцелуй становится ещё глубже, почти яростным. Я рычу ей в губы, покусываю, сосу, трахаю её рот языком снова и снова. Её стоны приглушённые, дрожащие, они проходят прямо сквозь меня. Руки спускаются ниже — по спине, по талии, обхватывают её пышные бёдра и резко притягивают к себе.
Шлёпаю по сочной заднице. Да… Вот так! Впиваюсь пальцами в сочные половины, мну, как тесто!
Её — можно… Её — нужно.
Шлёпать, долбиться бёдрами…
Вонзаться до хлюпающей киски.
Так, чтобы мошонка билась о её промежность…
Она вся дрожит в моих руках.
Такая живая и настоящая.
А не врёт ли она?!
Никому нельзя верить…
Ни-ко-му!
Хочу. Хочу прямо сейчас. Хочу, чтобы она никогда не уходила.
Должен отпустить. Должен выгнать. Должен быть главным!
Я отрываюсь от её губ всего на секунду, чтобы вдохнуть, и сразу же снова накрываю её рот своим. Поцелуй уже не просто поцелуй — это война. Война между тем, кем я должен быть, и тем, кем я хочу быть с ней. Я целую её так, будто пытаюсь наказать и одновременно спастись через этот поцелуй. Жадно. Глубоко. Почти злобно.
Язык переплетается с её языком, я пью её дыхание, её растерянность, её желание. Одна рука лежит у неё на затылке, вторая крепко держит за талию. Я чувствую, как её тело тает подо мной, как она подаётся ближе, и это почти ломает меня.
Я отрываю одну руку и провожу ладонью по её груди, сжимаю через блузку. Тяжёлая, полная, идеальная в моей ладони. Сосок уже твёрдый. Я рычу ей в губы и продолжаю целовать, уже не контролируя силу.
Моя броня не просто дала трещину, её просто снесло взрывной волной.
Эта волна, взрыв и есть — она.
Олеся.
Я целую её, понимая, что уже не хочу останавливаться.
Олеся
Его губы накрывают мои, и мир вокруг исчезает.
Хасанов целует меня так, будто он умирает от жажды, а я — единственный источник воды на всём земном шаре. Целует так, что у меня подкашиваются колени. Я отвечаю. Не могу не ответить. Мои руки сами поднимаются и ложатся ему на грудь, пальцы вцепляются в дорогую ткань костюма. Его язык входит в мой рот, требует, играет, и я таю. Я отвечаю так, будто очень сильно соскучилась. Хотя… разве это правда? Мы ведь не были близки по-настоящему. Только взгляды, только прикосновения, только то короткое, сладкое безумие в деревне. Но сейчас я целую его так, словно всё это время ждала именно его губ, рук и этого огня.
Он рычит мне прямо в рот, низко, по-звериному:
— Съем тебя… Мышка-Пышка… Как всё закончится — съем!
От этих слов по моему телу пробегает горячая волна. Я вздрагиваю в его объятиях, а он прижимает меня ещё сильнее, одной рукой держит за затылок, другой — за талию, словно боится, что я исчезну. Его тело — горячее, мощное. Я чувствую, как он возбуждён — твёрдый, тяжёлый, прижатый ко мне через ткань. Это сводит меня с ума. Я стону ему в губы, тихо, но не могу остановиться. Его поцелуй становится глубже, медленнее, почти мучительно нежным.
Он покусывает мою нижнюю губу, потом снова врывается языком, и я полностью растворяюсь в нём. Вкус его языка, запах кожи. Сила его рук. Я чувствую себя маленькой, мягкой и совершенно беззащитной в этих объятиях… и мне это безумно нравится.
Вдруг он отстраняется.
Резко. Тяжело дыша. Его глаза тёмные, почти чёрные, зрачки расширены. Губы влажные от нашего поцелуя. Он смотрит на меня так, будто хочет проглотить целиком прямо сейчас.
Я стою, пошатываясь. Губы горят, щёки пылают, внизу живота сладко ноет. Я не знаю, что сказать. Что сделать. Руки дрожат. Хочется снова притянуть его к себе, хочется убежать, хочется плакать и смеяться одновременно.
— Дай мне пять минут, — говорит он хрипло, проводя большим пальцем по моей нижней губе. — Подумать.
Я киваю, не в силах выговорить ни слова. Он отходит к столу, но не садится. Стоит, опираясь на него руками, и смотрит в окно. Я вижу, как напряжена его спина. Как он пытается взять себя в руки. А я стою посреди его огромного кабинета, вся дрожа, и внутри меня — буря.
— Ты мне не веришь? — тихо спрашиваю я.
Он поворачивается. Взгляд смягчается, хотя и остаётся тяжёлым.
— Верю, — отвечает он. — Но нужно подумать, как это лучше сделать. Чтобы не подставить тебя и вывести Мамедова на чистую воду. Раз и навсегда.
Он верит мне и хочет защитить. Эта мысль тёплой волной разливается по груди.
Мы говорим ещё несколько минут. Он спрашивает подробности: что именно говорил Мамедов, что обещал, как мы встретились. Я рассказываю всё, как было, стараясь не пропустить ни одной детали. Он слушает внимательно, иногда кивает, иногда хмурится. А я смотрю на него и думаю, какой он красивый, когда вот так сосредоточен.
Сильный. Опасный. Сексуальный.
Власть ему к лицу…
Когда мы заканчиваем, Хасанов подходит ко мне снова. Берёт меня за подбородок, поднимает лицо и целует — теперь мягче, почти нежно. Коротко, но так глубоко, что у меня снова кружится голова.
— Иди, — говорит он тихо. — Позвони ему и скажи, что согласна. Как станут известны детали, я со своими людьми возьмусь за это. Не волнуйся, я буду рядом. Невидимым. Но рядом. И ещё одно, я разберусь с вопросом оформления опеки. Ни тебе, ни твоему братишке ничего не угрожает.
Я выхожу из его кабинета на ватных ногах. Охранники провожают меня до лифта, но я почти не замечаю их. В голове — только его голос, поцелуй и обещание, что всё наладится.
Позднее, успокоившись, я набираю номер Мамедова.
Тесно переплетаю пальцы, чтобы не нервничать напрасно.
Гудки. Один. Второй.
Вдруг не ответит?
Сердце колотится так, что мне кажется, его слышно даже по телефону.
И вот… щелчок.
— Олеся? — отвечает он, и в голосе слышится довольная ухмылка. — Как дела? Вы подумали над моим предложением?
— Да. Я… согласна, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал не слишком уверенно. — Я сделаю, как вы сказали. Но я не знаю, что мне говорить и как…
— Об этом не беспокойтесь, вам дадут заранее список вопросов и ответов на них. Интервьюер будет на нашей стороне, я обо всём договорюсь. От вас требуется только одно — быть самой собой.
— Хорошо, я попытаюсь. А ещё… мне нужны гарантии, что…
— Понимаю, — почти мурлычет он. — Всё будет сделано в лучшем виде. Я обсужу с юристом и подготовлю договор. Пока просто отдыхай и ни о чём не думай.
Я заканчиваю разговор и долго стою, прижимая телефон к груди. Я чувствую себя самой маленькой и невероятно смелой одновременно.
План был готов.
Я позвонила Мамедову и согласилась.
А дальше… остаётся уповать только на Хасанова.
Безумие?
Да. Полное безумие. Я, простая деревенская девушка, которая никогда в жизни не играла в такие опасные игры, теперь стою посреди чужого города и ввязываюсь в войну двух сильных мужчин.
Один хочет меня использовать.
Второй целует так, что я забываю, как дышать.
Не могу назвать Хасанова хорошим парнем, совсем нет, у него есть свои тёмные стороны, но если выбирать среди них двоих, то… я верю ему. Верю всем своим большим, глупым, наивным сердцем.
Олеся
Я сижу в большом мягком кресле под ослепительно яркими софитами, и сердце готово выпрыгнуть из груди.
Прошла неделя, когда всё крутилось как в вихре. Мамедов сам всё организовал. Он позвонил Есении Колчак — той самой известной интервьюерше, которая обожает скандалы, и договорился об эксклюзиве. Он лично привёз меня в студию, улыбался, пожимал мне руку и повторял:
— Ты всё делаешь правильно, милая. Сегодня мы его уничтожим.
Он до сих пор не подозревает, что я рассказала Хасанову абсолютно всё.
Колчак сидит напротив меня — ухоженная светская львица с хищным блеском в глазах. Мамедов, наверное, хорошо заплатил за заказное интервью. Она смотрит на меня почти с жалостью, но я вижу в её взгляде азарт. Для неё это просто очередной громкий материал.
Хасанов сказал, что у Колчак есть претензии лично к нему, к его семье. В своё время семья Хасановых перехватила у состоятельной семьи Колчак выгодный проект на строительство дороги... Так что она будет рада уничтожить репутацию Хасанова и вопросы подготовила самые провокационные, а команда Мамедова постаралась над тем, чтобы и ответы соответствовали. Мы уже несколько раз прогнали интервью на репетициях.
Теперь всё по-настоящему в прямой трансляции на подписчиков Колчак. Тема горящая, поэтому зрителей онлайн немало и становится всё больше с каждой минутой.
— Готова? — спрашивает она мягко, но в голосе уже слышится предвкушение грязных подробностей.
Я киваю. Руки лежат на коленях, пальцы крепко сплетены. Я ужасно нервничаю. Платье на мне самое простое — светлое, чуть ниже колен, без всяких украшений. Минимум макияжа, как и просил Мамедов. Я выгляжу именно так, как он хотел: обычной деревенской девушкой, которая запуталась в больших играх богатых мужчин.
Искренней. Наивной. Беззащитной.
Мамедов уже «прогрел» аудиторию. Последние десять минут Есения Колчак рассказывала зрителям, какой Хасанов редкостный мерзавец. Судя по всему, аудитория стриминга кипела от возмущения. Теперь камера медленно наезжает на меня.
— Олеся, здравствуйте, — начинает Колчак бархатным голосом. — Расскажите нашим зрителям вашу историю. Как простая девушка из деревни вдруг оказалась жертвой одного из самых влиятельных людей страны?
Я набираю воздух и начинаю говорить. Тихо. Искренне. С дрожью в голосе, которую не нужно изображать, потому что я волнуюсь.
— У меня был маленький гостиничный домик… я сама его отремонтировала. Брат в детдоме. Потом директор начал меня шантажировать. Примерно в это же время в нашем селе Торышкино появился важный гость, миллиардер Хасанов, и мэр деревни распорядился, чтобы я обслужила его по высшему разряду. Несмотря на то, что все места были распроданы, пришлось уступить.
Колчак подаётся вперёд, глаза горят. Она явно довольна — материал получается именно таким, как надо.
— То есть вы подтверждаете, что Хасанов — беспринципный человек даже в мелочах?
— Хасанов… — голос слегка дрожит, — редкостный ублюдок.
В студии повисает напряжённая тишина. Колчак подаётся вперёд, глаза блестят. Она ждёт продолжения удара, сейчас я должна начать рассказывать, какой Хасанов подлец: рассказать о домогательствах и угрозах, дав понять, будто это он меня шантажировал братом. Где-то совсем рядом Мамедов сейчас улыбается, думая, что его план сработал идеально.
Я делаю длинную паузу. Смотрю прямо в камеру.
— Именно так я должна была сказать сейчас. Должна была, — подчёркиваю я. — Однако в реальности всё обстоит иначе.
И в этот самый момент тяжёлая дверь студии с громким стуком распахивается.
Все оборачиваются, даже операторы.
Хасанов входит твёрдой, уверенной походкой. Высокий, в идеально сидящем тёмном костюме, он выглядит так, будто это его студия, его эфир и его правила. В воздухе мгновенно повисает напряжение.
Колчак замирает с приоткрытым ртом. Операторы растерянно переглядываются. Я слышу, как кто-то из них тихо выругался.
Хасанов идёт прямо ко мне. Останавливается рядом, кладёт тяжёлую тёплую ладонь мне на плечо. От этого прикосновения по всему телу разливается спокойствие. Я поднимаю на него глаза и вижу в них тихую, уверенную силу, а потом я достаю телефон из кармана платья. Руки немного дрожат, но я справляюсь. Открываю переписку с Мамедовым и поворачиваю экран к камере.
— Я расскажу, как всё было на самом деле, — говорю я уже громче, и голос больше не дрожит. — Вот эти сообщения Мамедов написал мне их сам. Вот вопросы, которые мне должны была задать… и вот точные ответы, которые он мне прислал, чтобы я выучила. Точные и чёткие инструкции, как и что говорить, чтобы очернить Хасанова.
На экране отчётливо видно:
«Говори именно так: Хасанов — редкостный ублюдок!»
«После этого сделай паузу, чтобы камера поймала твоё лицо» «Потом добавь про то, как он тебя использовал…»
«Тебе не нужно держать всё в голове, интервью будет построено так, что тебя будут вести по теме, просто говори как можно больше грязи! Приукрасишь, так будет даже лучше, никто не запоминает детали. Все помнят лишь фон, а наша задача — очернить его как можно больше…»
Зрители, наверное, сейчас в шоке. Колчак пытается взять ситуацию под контроль, но видно, что она растеряна. Она не ожидала такого поворота.
— Олеся, хотите сказать, что вас… использовали? — пытается она спасти интервью. — Кто же это был?
Её голос срывается на фальцет. Колчак судорожно прикидывает варианты: ей не хочется, чтобы о ней пошла слава, как о заказном интервьюере!
Она именно сейчас решает: за кого выступить и как выкрутиться, чтобы не обгадиться!
Я киваю и смотрю прямо в камеру. Теперь я говорю от чистого сердца, без заготовок:
— Да. Меня действительно использовали. Но не Хасанов. Руслан Мамедов.
Я замолкаю. В студии стоит оглушительная тишина.
Хасанов всё ещё стоит рядом, рука лежит на моём плече. Он не вмешивается. Даёт мне возможность сказать всё самой. И от этого я чувствую себя сильнее.
— Я приехала в столицу, потому что мне было страшно и не к кому обратиться, кроме Хасанова! Меня перехватил Мамедов и начал сразу же очернять Хасанова, предложил помощь и миллион рублей за ложь, потом сумма быстро увеличилась. Он сказал, что я должна уничтожить репутацию Хасанова! — продолжаю я тихо, но твёрдо. — Он хотел меня использовать. А я не хочу жить с ложью и точно не хочу очернять того, кто не виноват.
Я поднимаю взгляд на Хасанова. Он смотрит на меня, и в его глазах — гордость. На секунду мне кажется, что весь мир исчез, и остались только мы вдвоём.
Колчак пытается задать следующий вопрос, но Хасанов спокойно поднимает руку, и она замолкает. Он наклоняется чуть ближе к микрофону и говорит низким, уверенным голосом, обращаясь прямо в зал:
— Руслан, если ты не трус, то выходи. Но знай, игра окончена.
Слёзы подступают к глазам. Не от страха. От облегчения. Я сделала это. Я не предала себя, и он рядом.
Простая деревенская девушка в дешёвом платье только что разрушила чужой план на глазах у всей страны. И впервые за долгое время я чувствую, что поступила правильно.
Сердце всё ещё колотится, но теперь уже не от страха.
А от надежды.
Колчак быстро приходит в себя и решает спасать свою репутацию. Она поворачивается и говорит твёрдым, профессиональным голосом:
— Господин Мамедов, вы согласились дать интервью, напоминаю, вы обещали быть честным. Что вы теперь скажете?
В этот момент из зала вскакивает сам Мамедов. Он сидел в стороне после того, как дал свою часть интервью. Лицо красное, глаза выпучены, он буквально выбегает в проход и начинает кричать:
— Это провокация! Всё подстроено, вырвано из контекста!
Голос у него срывается.
— Утверждаете, что Олеся врёт? — Колчак больше не колеблется.
Она выбрала сторону, и это не Мамедов.
— Врёт! Ради денег врёт. Хасанов заплатил ей больше!
— То есть, больше, чем вы обещали Олесе заплатить за ложь? — подловила его Колчак. — А что вы скажете о ваших собственных сообщениях с чёткими инструкциями. Это тоже «вырвано из контекста»? На мой взгляд контекст более, чем явный.
Она забирает у меня телефон и нажимает «позвонить»: звонок раздаётся в кармане у Мамедова.
Операторы всё снимают.
— Телефон всё-таки ваш, как я понимаю. Руслан, вы предлагали девушке деньги за ложь? — жёстко спрашивает она. — Вы использовали её тяжёлую ситуацию — отобранный домик, брата в детдоме, шантаж директора — чтобы уничтожить репутацию конкурента?
Мамедов выглядит так, будто его сейчас стошнит. Он открывает рот, но слова не выходят. Только бессвязное бормотание. Зрители в зале начинают перешёптываться, кто-то даже свистит.
Колчак задаёт ещё несколько точных вопросов, и каждый новый вопрос расплетает всю историю: как Мамедов подошёл ко мне у офиса, как давал готовый сценарий, как хотел уничтожить Хасанова руками «бедной деревенской девушки». Зал реагирует всё громче.
Хасанов всё это время стоит рядом, рука лежит на моём плече. Он молчит, давая мне возможность сказать всё самой. А потом делает шаг вперёд, смотрит прямо в камеру и произносит:
— Руслан, ты говорил, что похороны бизнеса начинаются с похорон репутации. Будем считать, что твои похороны уже начались.
В студии раздаются аплодисменты. Громкие, настоящие.
Я сижу и чувствую, как по щекам текут горячие слёзы облегчения. Хасанов наклоняется, очень нежно вытирает слезинку большим пальцем и тихо говорит только мне:
— Всё. Теперь ты в безопасности.
А я просто киваю и улыбаюсь сквозь слёзы.
Простая деревенская девушка в дешёвом платье только что разрушила чужой план на глазах у всей страны.
Впервые за очень долгое время я чувствую, что поступила правильно.
— Марат Аязович, вам явно есть что сказать, не так ли? — сразу же вооружается Колчак. — По поводу конфликта и не только.
— Есть, конечно!
Хасанов занимает диван рядом: уверенный, красивый, привлекательный…
— Более того, у меня есть новые данные, которые покажут, насколько Мамедов не гнушается любыми способами…
Хасанов
Интервью Колчак вышло разгромным, и это ещё слабо сказано. На интервью я пришёл не с пустыми руками. Во-первых, рассказал о подставах, с показаниями свидетелей о том, кто стоял за подлогом и распространением слуха о заражённом мясе, из-за которого я терпел убытки. Плюс слова Олеся, но были и другие доказательства того, какими методами Мамедов решил действовать. Грязно и низко. Дошли и до той записи, с которой всё началось — тот самый разговор Олеси, фальсификация чистой воды, и за её распространением стоял никто иной, как Мамедов. Буквально на следующий день после выхода интервью был проведён обыск в доме и офисе Мамедова, нашлось много чего интересного. В том числе записи и фото, которыми он шантажировал тех, кого хотел использовать против меня. Он выстроил целую систему, которая рухнула в один день. Следом и Альбина, которая выложила тот ролик, выступила со словами, что Мамедов её заставил…
Скандальное интервью стало бомбой, разорвавшей интернет. Все только о нём и говорили.
Я получил то, что хотел: конкурент устранен и разбирается с проблемами с законом, моя репутация восстановлена.
Олесю сразу же после выхода интервью, на следующий день пригласили для решения вопросов. Их было немало: опека над братишкой, возвращение дома в собственность, правильное оформление деятельности…
Мы с ней виделись мельком: она посмотрела на меня благодарным взглядом и сказала:
Я получил, что хотел: проблемы решаются, девушка уехала.
Та девушка, которая всколыхнула во мне ураган эмоций.
Наивная, но смелая.
Красивая, но не пустышка.
Полная, и это не про комплекцию её тела. Она полна особенной внутренней красотой, душевными качествами.
По сути, мы получили желаемое.
Она — решение проблем, я — устранение конкурента, отравляющего мне жизнь.
Теперь Олеся — на расстоянии, как я того и хотел: чувствам нет места, но они всё равно прорастают.
Почти два месяца я жду от неё хоть какой-то весточки.
По факту я знаю всё. Мои люди докладывают регулярно — я же контролирую процесс, я запустил эту машину и хочу знать, что всё сделано правильно. Мои юристы на подхвате, чтобы помогать Олесе с оформлением.
Директора детского дома пнули под зад. Лихо. С кучей нарушений обнаружили воровство, превышение полномочий, поняли, что он закрывал глаза на домогательства — много всего до кучи. Сидит сейчас в СИЗО, плачет, ждёт суда.
Дело получило настолько громкий резонанс, что все нюансы утрясли быстро.
Мэра Торышкино, этого Пал Саныча, тоже «попросили» уйти. Пришли люди с проверкой, и он сам заявление написал — по собственному желанию, ага. А потом ещё и уголовное дело на него завели — хищение бюджетных денег, взятки... Теперь тоже фигурант.
За дом и гостиницу Олеси взялись мои спецы. Привели всё в порядок по бумагам. Нашли старые документы, восстановили, оформили как надо. Теперь у неё всё легально, всё чисто. Ни один проверяющий не докопается.
Мальчишку отдали Олесе. Я даже фотку видел — светловолосый, с её глазами. Стоит рядом с ней, улыбается. Олеся крепко-крепко обнимает его и плачет.
И я жду.
Хотя бы простого «Всё получилось!» или «Как дела?» — просто так, без повода.
Даже не «спасибо». Просто знак, что она помнит. Что я для неё что-то значу, что это время, которое я провёл, разгребая свои дела и параллельно решая её проблемы, не прошло даром.
Она не пишет.
Ни смс, ни звонка. Ноль.
Что ж...
Сижу в кабинете, смотрю в одну точку. Перед глазами — она.
В мыслях — она.
В сердце — тоже она.
Не избавиться!
Я всегда считал чувства и привязанности — слабостью, кормом для дураков. Всегда придерживался мнения, что у таких, как я, не должно быть ни слабых мест, ни глубоких привязанностей — ничего того, что может быть из колеи и лишить равновесия.
Но я упускал физ виду, то, из-за чего всё работает.
Чувства не только делают нас уязвимыми, они становятся топливом для достижения целей, мечт… Именно чувства становятся единственной поддержкой, когда нет иных возможностей решить проблему. Когда ситуация кажется безвыходной, именно чувства заставляют прыгнуть выше головы.
Я хотел избавиться от мыслей об этой девушке, но после того, как она пришла ко мне попытать счастья вместо того, чтобы потопить меня, когда она выбрала путь правды вместо низкой мести, я понял, что впервые в жизни столкнулся с чем-то по-настоящему искренним и дорогим. Тем, о потери которого будешь жалеть, если упустишь…
Неужели я стану болваном, который лишится такого бриллианта?
— Шеф, — Али заглядывает в кабинет. — Всё готово. Едем?
— Я не сказал, куда мы едем.
— Сам знаю, в село, к Олесе, — он улыбается. — Вы десять раз на себя в зеркало посмотрели. Раньше, когда к другим бабам ездили, никогда не смотрели… так.
— Как именно?
— С сомнением, что вас ждут и хотят видеть.
Я усмехаюсь.
И то правда. Волнуюсь. Как пацан перед первым свиданием.
— Едем.
Дорога пролетела незаметно. Я смотрел в окно, вспоминал. Как она боднула меня в душе, как убегала в одном тапке. Как стояла передо мной в длинном кружевном платье. Как дрожала, когда я...
— Приехали, — Али тормозит у знакомых ворот.
Машина замирает. Я смотрю.
Она во дворе. Развешивает бельё. В том самом халатике, в котором я впервые увидел её на кухне. Волосы собраны в небрежный пучок, выбившиеся пряди падают на лицо. Движения плавные, хозяйственные — берёт простыню, встряхивает, вешает на верёвку, расправляет.
Солнце, выглянувшее из-за пышного облака, освещает её фигурку. Ладную, манкую, безумно желанную.
Пах потяжелел, а в груди теплеет.
Выхожу из машины. Подхожу к калитке. Она замечает, замирает. Смотрит.
— Есть место на постой, хозяюшка? — спрашиваю я.
Сталкиваемся взглядами.
Али за моей спиной тихо отгоняет машину подальше.
Мы остаёмся одни. Только я, она и этот знакомый двор с яблонями и Борькой, который вернулся в свои владения.
Подхожу ближе.
Олеся вытирает руки о передник. Медленно, не спеша. Смотрит на меня, и в глазах — смешинки, отчего сердце пропускает удар.
Подходит. Останавливается по ту сторону забора.
— Какие гости к нам пожаловали! — говорит с улыбкой. — Место свободное? Дайте-ка посмотрю план рассадки.
Она достаёт телефон, начинает листать. Долго, мучительно долго. Смотрит в экран, водит пальцем.
Нарочно! Издевается!
Я терплю. Стою, смотрю на неё. На эти ямочки на щеках, когда она улыбается. На грудь, которая колышется под халатом.
— Кажется, есть одно, — говорит она наконец, поднимая глаза.
Я делаю шаг. Ещё один. Почти вплотную.
— А в сердце? — спрашиваю тихо.
Она застыла без движения. Я открываю калитку, вхожу.
— В сердце? — переспрашивает. — Это намного серьёзнее и дороже обойдётся.
— Сколько?
— Цена места в сердце — любовь, — говорит тихо, но так проникновенно, что меня, взрослого тридцатипятилетнего мужика покрывает мурашками с головы до ног.
Впервые ощущаю такой ураган эмоций.
— Я готов, — говорю я. — Если дашь шанс начать с начала. Правильно. Без наездов. С открытой душой.
Она замирает. Смотрит долго-долго.
— А нужно ли тебе это? Или, что, все столичные штучки закончились и ты решил для разнообразия и с деревенской простушкой попробовать?
— Какие, на хрен, штучки столичные?!
— А я видела! — говорит запальчиво. — У той Альбины в блоге гора дорогих подарков и намёки на отношения с миллиардером, цитирую, скандально известным!
— И ты решила, что это я?!
— А что я должна была подумать? Ты не звонишь, не пишешь, не появляешься!
— Твою мать! Ты… — сжимаю пальцы в кулак. — Я выделил людей, я контролировал ситуацию и знаю все нюансы. Все! Кроме одного…
Делаю паузу.
— Нужен ли я тебе?
Говорю отрывисто, сухо.
— Нужен ли… после всего! Несправедливые обвинения, шантаж, требование отработать в постели, близость нахрапом.
— То есть, ты сомневался?
— Сомневался.
— Так спросил бы! — всплёскивает руками. — Или твоя миллиардерская задница так привыкла, что на тебя сами вешаются, и ты забыл, как ухаживать за девушками?!
— Видимо, так и есть, — признаюсь. — Прости, дурак.
Её губы дрожат, и она вдруг бросается мне на шею.
— Дурак! Я думала, что всё… — всхлипывает. — Думала, это было игрой!
— Сам знаю, что дурак. И нет… Это не было игрой. Это было по-настоящему. Настолько, что даже стало страшно.
Я обхватываю её лицо ладонями.
Она слушает, замерев.
— Страшно? — удивляется. — Тебе было страшно?
— Да. Впервые. Чувствовать такое… Так много и сильно. Понимать, что не всё зависит от меня, что я не контролирую то, что кажется, самым важным и нужным… Это был удар для меня, в самое сердце. Я будто повзрослел, только когда влюбился по-настоящему — в тебя.
Она тихо ахает и улыбается, смотря на меня сквозь слёзы.
Легко целую её и, не сдержавшись, углубляю поцелуй, через несколько секунд разрываю его.
— Так, что, примешь меня?
— Приму.
Я подхватываю её на руки. Она тёплая, пахнет сдобой и немного стиральным порошком.
— Веди, — говорю. — Показывай, где тут у тебя свободное место.
— А договор? — смеётся она. — Услуга за услугу?
— Я расплачусь натурой.
Она показывает на дом. Я несу её через двор, мимо Борьки, который провожает нас понимающим хрюканьем, мимо яблонь, мимо той самой лавки, где мы завтракали.
В доме пахнет пирогами. Уютно, тепло, по-настоящему.
— Дима где? — спрашиваю.
— У деда Антона в гостях, дед в нём души не чает, они рыбачить пошли.
Я ставлю её на пол в комнате. В моей комнате. Где я лежал с разбитой спиной и смотрел, как она танцует для меня.
— Скучала? — спрашиваю.
— Безумно.
Она тянется ко мне сама. Целует — нежно, робко, будто в первый раз. Я отвечаю — жадно, долго, смакуя каждый миг.
— Марат, — шепчет она.
— Что?
— Спасибо тебе. За всё.
— Не за что.
— Нет, есть за что. За Диму, за дом, за меня.
— Ты себя сама сделала, — говорю я. — Я просто помог.
— Ты спас меня.
— Ты сама себя спасла и меня заодно, когда рискнула и пришла ко мне, открыто выложив всё. Я вёл себя, как заносчивый козёл, но ты настояла на своём. А ведь могла бы согласиться на месть, у тебя были все основания, потому что в начале я был тем ещё мудаком.
— Ты вёл себя, как засранец миллиардер.
— И много ты их знаешь?
— Целых двух. Тебя и… ещё одного, говорят, он попал в яму, которую рыл другому.
— И кто тебе нравится больше?
Она смеётся. Заливисто, счастливо.
— Шутишь, что ли? Ты, конечно.
Новый поцелуй…
Я чувствую, ещё немного, и мы будем ломать кровать.
В щепки!
— Лесь, — говорю тихо.
— М?
— Мне как-то сон приснился, ты, я, дождь и сеновал…
— Оу…
И в этот миг, как по заказу, за окном грянул гром.
— Прогулка под дождём?
— Ну вот, а я только бельё настирала. Дай перевешу и… пойдём.
— Точно? — уточняю я, поправляя ширинку.
— Точнее не бывает!
Олеся
Прогулка состоялась, но быстрая, потому что я не знаю, как Хасанов это делает, но…
Словно по заказу миллиардера, пошёл дождь!
Благо, я взяла зонт и, прячась под ним, добежали до сеновала.
Дождь шепчет за стеной. Мягко, ласково, ритмично. Капли стучат по крыше, скатываются по стенам, и этот звук смешивается с нашим дыханием, с шелестом сена, с тихими стонами.
Место, где в детстве мы прятались с подружками, где пахло сухой травой и свободой. А сейчас...
Сейчас здесь пахнет парфюмом Марата. Впервые я думаю о нём вот так — по имени — не Хасанов, не миллиардер, корону которого хочется поправить лопатой.
В сеновале вкусно пахнет его кожей и желанием, а в воздухе тают звуки наших поцелуев, мы ласкаемся всё жарче...
Миллиардер лежит на спине, раскинув руки, и потирает задницу.
— Ууу... Точно, колется! — морщится он. — Леся, это сено реально колючее. У меня скоро вся задница будет в отметинах.
Я смеюсь, сидя на нём сверху.
— Ты хотел свидания на природе. Хотел романтики. Получай.
— Я думал, ты предложишь в постель пойти, — ворчит он, но глаза смеются. — А ты — на сеновал. Как в кино про колхоз.
— Так я и есть колхозница, — наклоняюсь, целую его в губы. — Доярочка, помнишь?
— Помню, — выдыхает он, и его руки ложатся на мои бёдра. — И доярочка, и хозяюшка, и... самая красивая.
— И потом, ты сам просил. Хочу на сеновал. Вот, пожалуйста… Исполнила твоё желание.
— Исполни ещё одно.
Он расстёгивает брюки и смотрит на меня горячим взглядом.
— Сними трусики.
Меня даже не нужно просить дважды. Я разгорячённая от поцелуев и ласк его пальцев, которыми он довёл меня почти до оргазма, сделав трусики мокрыми, как никогда.
Уже через миг я сижу сверху.
Мои полные груди тяжело вздымаются, соски стоят твёрдыми и очень чувствительными. Колени утопают в колючем сене, а между ног уже так мокро, что внутренняя сторона бёдер блестит от моей влаги.
Хасанов лежит подо мной — высокий, сильный, с широкой грудью и рельефным прессом, который напрягается при каждом движении. Его кожа горячая, слегка загорелая, мышцы перекатываются под моими ладонями. Он жадно сжимает мои ягодицы большими ладонями, разомкнув их, и медленно потирает, разминая мягкую плоть.
Марат хрипло усмехается, проводя ладонью по моей заднице.
— Тебе хочется как можно скорее, да? Изнываешь от нетерпения.
— Не знала, что миллиардеры такие болтливые.
— А как тебе это?
Он чуть приподнимает меня за талию, направляет свой толстый, пульсирующий член и резко входит в меня снизу одним мощным толчком. Я только громко стону в ответ, выгибаясь дугой. Он — большой, растягивает меня до приятной жгучей полноты, заполняя полностью, упираясь глубоко внутри.
— О-о-ох… да-а-а… — протяжно стону я, чувствуя, как мои внутренние стенки жадно обхватывают его.
— Нравится, что ты сверху? — рыкнул Хасанов, глядя мне в глаза снизу вверх. Его голос низкий, полный желания. — Что можно вот так… глубоко насаживаться на меня? Знала бы ты, как долго я этого ждал.
Он резко толкается вверх, вгоняя себя до самого основания. Я кричу от удовольствия, тело дёргается. Я начинаю двигаться сама — сначала медленно, потом всё быстрее и жёстче, поднимаясь и опускаясь, чувствуя, как он скользит внутри меня, касаясь каждой чувствительной точки. Мои груди качаются в такт движениям, соски трутся о лиф, посылая новые вспышки удовольствия по всему телу.
Хасанов приподнимается на локтях и жадно дёргает лиф платья в сторону, обхватывает грудь ртом. Его горячие губы обхватывают сосок, он сильно посасывает, покусывает зубами, тянет, пока я не начинаю стонать ещё громче, запрокидывая голову.
— Вот так… — рычит он между поцелуями. — Чувствуешь, как глубоко я в тебе?
Его рука скользит вниз по моей спине, сжимая ягодицы и задавая темп.
— Да… о боже, да-а-а… — вырывается у меня высоким, дрожащим стоном.
Я уже не могу сдерживаться. Двигаюсь быстрее, жёстче, шлёпая мокрыми бёдрами по его телу. Внутри меня всё сжимается, пульсирует, клитор трётся о его лобок при каждом движении, посылая волны острого удовольствия.
Оргазм накрывает меня внезапно и мощно. Тело сводит сладкой судорогой, я громко кричу, запрокидывая голову: «А-а-а-ах! Да-а-а!» Мои внутренние мышцы сильно, ритмично сжимаются вокруг него, выдавливая из меня горячую влагу. Хасанов рычит от удовольствия, не останавливаясь, вбивается в меня снизу ещё жёстче, продлевая мой оргазм, пока я дрожу и всхлипываю, полностью теряя контроль над голосом.
— Кончай для меня… — рычит он, продолжая мощно трахать меня сквозь спазмы.
Когда первая волна чуть отпускает, он резко переворачивает нас одним сильным движением. Я оказываюсь на спине, сено колет мою кожу, а он нависает сверху, его мускулистое тело блестит от пота. Не выходя из меня ни на секунду, он закидывает мои ноги себе на плечи и начинает трахать по-настоящему глубоко — длинными, мощными толчками, каждый из которых достаёт до самого дна, заставляя меня стонать без остановки.
— Не знаю, куда это нас заведёт… — выдыхает он хрипло, не прекращая двигаться, его глаза горят тёмным огнём. — Но, чёрт возьми, Олеся… Выходи за меня.
Я ещё дрожу от недавнего оргазма, а он продолжает медленно, но сильно входить в меня, растягивая каждое движение, давая мне чувствовать каждую венку на его члене.
— Я не смогу жить в городе, — шепчу я, задыхаясь между стонами, пока его толстый член снова и снова заполняет меня до отказа. — Мне простор нужен… воздух… вот это всё… сеновал, дождь, свобода…
Он наклоняется, целует меня жёстко, глубоко, почти кусая губы, и продолжает трахать меня, постепенно ускоряясь.
— А я не смогу вечно жить за городом, — отвечает он хрипло, вгоняя себя так глубоко, что у меня глаза закатываются от восторга. — Но я уверен… вместе мы найдём решение. Я куплю тебе целый лес, если захочешь. Только будь моей.
Его движения становятся быстрее, жёстче. Я впиваюсь ногтями в его широкую, мускулистую спину, чувствуя, как второй оргазм уже подкатывает, горячий и неизбежный. Дождь снаружи льёт всё сильнее, а внутри сеновала жарко, мокро и совершенно безумно.
— Хочешь, чтобы я кончил в тебя? Залью…
— Кончай… — выдыхаю я ему в губы дрожащим голосом. — Да, да, прямо сейча-а-а-ас.
Хасанов рычит, как дикий зверь, его тело напрягается. Я чувствую, как он начинает пульсировать внутри меня, заполняя горячими, густыми толчками. Это наконец срывает меня во второй раз.
Мы кончаем почти одновременно, дрожа и стоная в обнимку на колючем сене под тихий шёпот дождя.
Через минуту он тянется к брюкам и достаёт телефон, снимает нас на видео.
— Что ты делаешь?
— Просто для истории… — отзывается хрипло, переводя дыхание. — Мы на сеновале, я сделал тебе предложение, и ты ответила мне «да!». Было такое?
— Да, было. Да, я ответила согласием.
— Это для того, чтобы потом у тебя не было шанса отвертеться!
— Знаешь, Хасанов, это работает и в обратную сторону. Но, если честно, я хочу, чтобы ты был со мной по зову души и сердца.
— Так и есть, Олеся. Так и есть.
Смотрю на него: ещё не сказала вслух, но обязательно скажу: люблю.
Хасанов
Стою на веранде нашего деревенского дома. Большого, светлого, с панорамными окнами, выходящими на яблоневый сад. Тот самый сад, который когда-то был просто деревьями за покосившимся забором, а теперь — цветущий рай.
Участок теперь больше, чем был: выкупили соседние, возвели новый дом.
Наша загородная резиденция, куда мы ездим каждую неделю, на выходные.
Утро только начинается, солнце золотит верхушки деревьев, роса блестит на траве. Где-то вдалеке мычат коровы.
У Олеси — свой бизнес. Сыры, творог, йогурты — её продукцию теперь в столичные рестораны поставляют. Она сама управляет, контролирует, сама ездит на переговоры, я помог ресурсами и не лезу, она сама в этом разбирается получше многих. Когда я впервые увидел её на совещании в деловом костюме — чуть не лопнул от гордости. Моя доярочка, мать её, стала бизнес-вумен, подтянула местных.
Недоброжелатели получили по заслугам. Роман Альбины с очередным толстосумом закончился печально: в порыве ревности он выбил ей челюсть, Пал Саныч получил конфискацию имущества и три года условно, Мамедов лишился бизнеса и поддержки семьи, сейчас сидит в тюрьме по делу о крупном мошенничестве…
У меня всё в гору. Бизнес растёт, сделки закрываются, конкуренты кусают локти. Но теперь я знаю, ради чего всё это. Не ради денег и статуса, а ради Олеси и наших детей.
Мы с Олесей женаты.
Восемь лет. Восемь лет счастья, ссор, примирений, безумной страсти и тихого уюта. Она до сих пор заводит меня с полувзгляда. От наших споров у меня сносит крышу. До сих пор её запах сводит с ума.
У нас двое. Мальчик и девочка. Марат-младший — копия меня, такой же упрямый, наглый, но при этом нежный, как мама, когда надо, ему пять. И Анечка — ангел с русыми косичками и характером Олеси, ей семь. Упрямая, но справедливая. Командует братом и даже мной!
Дима растёт. Ему уже шестнадцать. Занимается футболом, ездит на соревнования, привозит медали. Олеся плачет на каждом его матче. Внутри всё переворачивается от гордости за пацана. Он называет меня «дядь Марат», но по сути — я заменил ему отца, он сам так сказал Олесе, а она потом шёпотом мне рассказала.
Мы счастливы.
Я смотрю на просыпающуюся деревню: как же мне повезло.
Та дурацкая поездка в Торышкино была на эмоциях, и вот к чему это привело!
— Пап! — Анечка выбегает на веранду, сонная, взлохмаченная, тянет ручки. — Пап, доброе утро!
Подхватываю её, целую в макушку, пахнущую сном.
— Доброе, зайка. Мама где?
— Мама блины печёт. Сказала, чтоб ты шёл есть, а то остынет.
Усмехаюсь. Блины. Каждое утро, когда мы здесь. И каждый раз — как в первый.
Иду на кухню. Там Олеся — в фартуке поверх ночной сорочки, растрёпанная, раскрасневшаяся у плиты, напевает что-то. Увидев меня, улыбается.
— Садись, миллиардер. Блины, как заказывал, с пылу, с жару.
— А молоко? — спрашиваю, как тогда. — Разве к блинам молоко не положено?
Она смеётся. Тот же смех, от которого у меня сердце заходится.
— Парное, — подмигивает. — Специально для тебя.
Сажусь за стол. Рядом Марат возится с кашей, Анечка уже лезет к блинам. Дима заходит — спортивная форма, бутылка с водой, вечно торопится.
— Лесь, я на пробежку. Марат, не съешь все блины! Мне оставь!
— Всё съем! — дразнится младший.
— Мальчики, — Олеся строго смотрит. — За столом не ссориться.
Тишина. Сопение. Довольные рожицы.
Я смотрю на них, потом перевожу взгляд на Олесю.
В этой сладкой пышке, которая когда-то назвала меня нахалом и боднула в душ, я получил то, о чём и мечтать не мог.
Любовь и семью.
— Лесь, — говорю тихо.
— Что?
— Я люблю тебя.
Она улыбается. Подходит, целует меня.
— И я тебя, миллиардер. Кстати, говорят, сегодня дождь собирается… — красноречиво смотрит на меня.
— После первой прогулки на сеновал у нас появилась Анечка, после второй — Марат. Какой-то плодовитый сеновал получается. Заколдованный на потомство! За третьим пойдём?
— Если ты будешь убедительным…
Загораюсь от одних только её слов.
— Я буду очень убедительным.