Серия «LAV. Азия»

Иллюстрация на обложке Екатерины Климовой

Дизайн обложки и полусупера Вероники Мухановой

© Си Ён Лин, текст

© В оформлении использованы материалы по лицензиям © shutterstock.com

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2025

В тени высоких, заросших мхом скал, где древние деревья шептались о давно минувших временах, встретились два могучих существа. Огромный, смертоносный дракон с завораживающе-розовой чешуей и бронированным гребнем. И девочка. Довольно миленькая, кстати.

– Тебе не победить, – из ноздрей дракона вырвался ядовитый пар. – Я не был бы Великим драконом Пещеры светлячков, если бы какая-то жалкая малявка вроде тебя могла со мной разделаться!

– Великий дракон Равнины говорил мне так же.

Девочка передернула плечами, перехватила резинкой розовые – почти тон в тон с чешуей дракона, вот совпадение-то! – волосы и вынула из ножен меч. Нет, она все же слишком устала. Надо больше себя жалеть. Решено, этот дракон – последняя ее задача на ближайшую неделю. Соберет его сокровища, продаст Ёхею – и все! Купальни, лавки с безделушками, дрема в теньке и, может быть, изредка – варка зелий.

– Я не этот слабак! Я старше на целую сотню лет!

Пещера была слишком узкой для того, чтобы у дракона получилось расправить крылья, но вот грозно топорщить их ничего не мешало. Еще бы это кого-то пугало.

– А мне девятнадцать.

– Молодые мягкие косточки! Из тебя получится нежный десерт.

Битва началась почти внезапно. Дракон рванулся вперед с неожиданной быстротой, выпустив столп ядовитого огня.

Каноко застыла на месте. Знала она этот фокус. Сам огонь ее доспехи отразят с легкостью, но стоит шевельнуться – надышится ядовитых паров. И все, пиши пропало.

Дракон замер. Из-за густой взвеси – каменная крошка и пепел – было не видно, достигла ли его атака цели. Каноко такие мелочи помешать не могли, разглядеть тушу дракона она могла и сквозь толщу камня. Мгновение стоило использовать, и она ринулась в контратаку: оттолкнулась каблуком от стены пещеры, завела меч за спину, увеличивая амплитуду, и внезапно появилась прямо перед носом дракона.

Один резкий удар – и исход битвы предрешен. Почти. Снова почти. Крокодил-переросток успел широко открыть пасть, обнажая подозрительно желтые клыки. На них-то Каноко чуть и не упала – пришлось тратить заряд телепорта и возвращаться обратно к стене пещеры.

– Куда же ты? Ведь так хотела попасть прямо в глотку!

Смех у дракона оказался грудной, низкий.

Нет, никаких больше прямых атак. Иначе она действительно станет десертом. А возрождаться потом – такое муторное дело, что челюсть сводит от одних воспоминаний. Лучше уж действовать по старинке. Измотать, запутать, дождаться, пока преимущество будет явно на ее стороне.

Дракон мощно, не сдерживаясь, хлестнул хвостом. С потолка пещеры посыпались сталактиты. Он едва не сбил ее с ног! Каноко подпрыгнула, отталкиваясь от пола столь чудесно пружинящими каблуками, и в последний момент избежала удара. Еще секунда – и контратака достигла хвоста чудища.

Дракон взвыл от боли и ярости. Хвост забился об пол и стены, крылья замерли полураскрытые, и вой перешел в надрывный рык.

Каноко приготовилась. Она была словно вода, текучая и непредсказуемая, и в то же время как огонь – неуловимая и смертельная. Магия хлынула в меч. Дракон видел это, чувствовал каждой розовой чешуйкой, но поделать ничего не мог.

– Я все равно заберу тебя с собой! И после смерти мы продолжим наш бой!

«А вот пасть открывать не стоило», – Каноко замахнулась, кончиком лезвия намечая траекторию удара.

– Извини, другие планы. Уже столик на ужин заказала.

Вскочила на морду дракона – прямо между ноздрей – и, собрав в едином ударе всю магическую силу и мастерство, погрузила меч в кристалл на лбу чудища. Морда под каблуками завибрировала в предсмертных мучениях – и истаяла, развеявшись клубами розового дыма.

Каноко, тяжело дыша, стояла посреди пещеры совершенно одна, и лишь подпалины на доспехах выдавали, что совсем недавно где-то здесь находился дракон. Ну, и гора сокровищ в дальнем углу. Куда же без нее.

– И все? – спросила она, хотя рядом не было никого, кто пожелал бы ответить.

Оглядевшись по сторонам и убедившись, что опасность окончательно миновала, Каноко самодовольно улыбнулась. Усталость никуда не делась, но как же приятно было лицезреть плод своих усилий. Это сражение станет легендой, местные будут пересказывать истории о нем из поколения в поколение, а ее имя навечно останется в анналах истории как символ несокрушимой силы и непоколебимой храбрости. «Каноко, великая победительница драконов» – так назовут ее жители близлежащей деревушки. Они обещали.

– Ты победила! – Широ даже зааплодировал, стоило ей выйти из пещеры на солнечный свет. – Или это превратившийся дракон?

– Это все еще я, не надейся.

– Да здравствует Каноко-кун, великая победительница драконов! – Он засмеялся и запрыгал как ребенок, и ей оставалось лишь не морщиться от боли в пострадавшей ноге, чтобы не портить момент собственного триумфа.

Она хотела нащупать в сумке сменную батарею для телепорта, заменить аккумулятор и наконец переместиться в город, но перед глазами вдруг потемнело.

Экран неожиданно потух. Контроллеры, до того утробно вибрировавшие и послушно отзывавшиеся на каждое ее движение, прекратили ласково подмигивать и остались лежать в руках кусками мертвого пластика.

Глаза болели от перенапряжения. Пальцы едва разгибались: сказывалась усталость от длительной игры, – а спина вспотела. Не надо было прятаться под толстым одеялом, наверно. Каноко едва-едва высунула руку, дотянулась до края заваленного хламом стола и пристроила на него консоль.

Ногу прошила резкая боль. Пришлось закрыть глаза. Руки не держали, она рухнула на подушку и накрылась одеялом с головой.

– …Ну и она, в общем, говорит ему: «Что, хочешь?»

– И он?

– Ну а ты как думаешь! – Сакура усмехнулась и посмотрела на Каноко.

По коридору мимо них пробежали Миядзава и Судзуки. Неужели уже тренировка начинается? Каноко взглянула на наручные часы. До времени, назначенного тренером, оставалось еще пять минут.

– Ладно, хватит. Сама поиграю и потом уже, – сказала Каноко, поднимаясь с лавки. – Пойдем лучше, а то снова орать будет, что мы самые последние.

– Я где-то уже это слышала. Поиграет она. Я тебе «Капризы апельсиновой улицы» месяца два назад дала и уверена, что ты вообще еще ничего не прочитала.

Продолжая ворчать, Сакура наконец забрала кофту – в ноябре в школе было прохладно – и вышла из раздевалки. Там они прятались как раз из-за мороза. Стоять в перерыв вместе со всеми вокруг обогревателя не хотелось, переодеваться из спортивной формы на пятнадцать минут – тоже. В крошечной же комнатке с лавками и крючками не было даже намека на вентиляцию, и два человека, хорошенько подышав, легко генерировали там вполне приемлемую для жизнедеятельности температуру.

– Шевелитесь быстрее, тренер уже про вас спрашивала! – крикнула из-за угла Такахаши Юзуки, однофамилица Каноко.

– Скажи – через секунду.

Каноко сунула бутылку с водой в рюкзак, прихватила ленту и наконец вошла в зал.

Там уже царила «атмосфера». Густой, настоявшийся запах пота принимал в свои объятия каждого, кто решался зайти из общеобразовательной части школы в крыло клубов – спортивных в основном. Японская спортивная старшая школа Окинавы хоть и не была настолько известна, как всякие выскочки из Йокогамы, зато специализировалась не только на бейсболе, но и на художественной гимнастике с фигурным катанием.

Каноко жила на Окинаве уже четыре года: уехала от родителей еще в средней школе, а сейчас заканчивала второй класс старшей. Где-то глубоко в груди становилось тяжело и больно, стоило подумать о приближающемся выпускном. Утешали лишь мысли о том, что впереди еще целый год. Она успеет насладиться жизнью.

– Тренер, не сердитесь, – голос Сакуры казался на тон выше, чем обычно. Магия, не иначе.

Каноко встрепенулась, отвлеклась от мыслей и тут же умильно улыбнулась.

– Мы не опоздали. – Она показала на часы. – Пять ровно, как вы и говорили, Сато-сенсей.

– Я и не говорю, что вы опоздали. – Тренер смутилась бы, если бы умела. – Каноко, я хотела с тобой поговорить до тренировки: префектура устраивает соревнования среди юниоров. Но сейчас уже времени нет, подойдешь тогда после. Надо будет документы подписать.

Каноко излишне старательно кивнула, а Сакура уже дергала ее за руку. Победный танец чемпионок они сумели исполнить за то мгновение, пока Сато-сенсей отвернулась, созывая всех к станку. Каноко чуть не прыгала от радости. Префектура устраивает соревнования! Какая безупречно отточенная формулировка, тренер! И кого вы пытаетесь обмануть? Да тут даже первоклассницы знают, что сейчас префектура только одни соревнования устраивает: Весенний чемпионат! И ее, Такахаши Каноко, туда берут!

К станку она бежала вприпрыжку. Берегитесь, мышцы, сейчас вы будете страдать во имя великого будущего вашей хозяйки!

А Сато-сенсей уже диктовала:

– Раз, два, три… И четыре, задержали в верхней точке. Судзуки, выпрямись! Должна быть как стрела, а ты вся скособочилась.

Каноко считала про себя, изо всех сил сжимая носок. Как же хорошо, что нога не болит. Эта боль уже выжала из нее все соки. Даже ходить нормально не получалось, а тут она спокойно держит ногу в верхней точке гранд батман.

Кстати, а почему не болит нога? Стоило подумать об этом, как боль тут же вернулась. Перед глазами помутилось.

Где-то впереди послышался мужской смех. «Ты такая трусиха, Каноко-тян!» В лицо хлестнул ветер – холодный, океанический. Конечно, они ведь мчались вдоль берега. «Держись крепче». Не удержалась. И он не удержался. В темноте ночи мелькали огни, кто-то что-то говорил, но она запомнила только запах. Пахло жженым мясом.

– Клянусь, я разобью эту твою игрушку.

Разлепить глаза было почти так же сложно, как в больнице после аварии. В том, почему ей снятся кошмары, маме она так и не призналась.

– Что-то случилось? – В горле пересохло, и слова вырывались нехотя, будто шуршанием наждачки о дерево.

«Ты кричала во сне».

– Ты кричала во сне. – Мама стояла совсем близко к кровати, одеяло свешивалось и касалось ее ноги. – Каноко, сколько можно? Сначала в приставку полночи играешь, а потом снятся всякие ужасы. Самой не надоело?

– Не надоело.

– Так и будешь здесь лежать?

Отвечать она не стала. Да мама уже, похоже, и не надеялась. Это вначале лекция на тему «Каноко, ты должна выходить на улицу, радоваться жизни и поступить в институт» затягивалась на полчаса минимум. Прошло не так уж и много времени – и всем почти надоело. Кажется, она уже стала привидением родного дома. Наконец-то.

– Это, – мама двумя пальцами, будто что-то давно стухшее и покрывшееся плесенью, подцепила портативную консоль, – я у тебя изымаю. Захочешь получить обратно, спустишься в гостиную. Харухи поздравишь.

– С чем? – Каноко даже приподнялась на локтях от удивления.

– У твоего брата сегодня день рождения, если ты забыла. Поэтому будь, пожалуйста, в приличном виде.

Развернувшись, мама вышла, принципиально не став выключать свет и закрывать дверь. Это была их маленькая война: стоило Каноко идеально настроить микроклимат, как мать врывалась в комнату с идеей проветрить «эту твою затхлость». Хорошо, что до выключателя и ручки удавалось дотянуться здоровой ногой и вставать с кровати не пришлось.

В комнате царила приятная душе тьма, нарушаемая лишь мерцанием огоньков на новеньком двухкассетном магнитофоне и белесом табло электронных часов. Семь вечера. Через четыре часа в их префектуре выключают фонари – можно будет открыть занавески. Каноко поправила сдвинутый мамой компьютерный стул, – на него грудой были свалены коробки от картриджей, – и нажала play на магнитофоне. Тот сначала захрипел, но все же сосредоточился на одной бесконечной сити-поп мелодии, которая, не замолкая, играла уже больше недели. Слушать ее никто и не собирался, но она отлично заглушала внешние звуки.

Иллюзия изолированного мира восстановлена.

В комнате было почти идеально: Каноко дотянулась до подоконника и отдернула занавеску. Потерла лицо, порадовалась, что больше не красится. Жжение в глазах от слишком яркого света снаружи никуда не исчезло, но появилась растерянность: какое сегодня число? Она звонила Сакуре позавчера. Хотела спросить, что говорила по поводу нее Сато-сенсей, но Сакура тогда так и не ответила. Каноко повернула голову в сторону двери: основной телефон в гостиной, еще папин у него в кабинете.

Можно было бы сходить, попробовать позвонить еще раз. Ногу обожгло болью – и Каноко уткнулась носом в подушку. Внизу тоже кто-то шумел.

А, у Харухи же день рождения. А она еще спрашивала, какое сегодня число. Уже двадцатое марта, значит, в школе скоро начнутся весенние каникулы. Получается, почти год, как она закончила учиться. И два года с аварии.

Хината был на два года старше: студент Тодая, на каникулы вернувшийся к родителям на Окинаву. Каноко готовилась к Весеннему чемпионату с утра до ночи. Еще бы, это ведь шанс войти в национальную сборную. Когда в тот вечер Сакура предложила чуть-чуть отдохнуть, она сначала отпиралась: драгоценное время можно было потратить с пользой. И согласилась, лишь узнав, что они пойдут в бар. Совсем как взрослые.

Лучше бы дома сидела.

Каноко до сих пор не знала, чем ему понравилась, но понравилась однозначно: по мальчишкам это сразу видно. Весь вечер вокруг вился, а потом предложил прокатить вдоль берега на мотоцикле. Они врезались в дорожное ограждение.

И все: ни Весеннего чемпионата, ни Тодая, ни последнего учебного года с выпускным, ни отдыха с родителями и возвращения в Токио. Когда директриса, складывая руки перед грудью, объясняла родителям, что школу Каноко лучше закончить на домашнем обучении, она чуть не плакала. Готова была на коленях стоять, вымаливая возможность остаться. А увидев поляроиды с выпускного подруг, радовалась, что вернулась в родной дом в получасе езды от столицы. Будь на Окинаве вместе со всеми, не выдержала бы собственной убогости.

Врачи оказались категоричны: со спортом придется закончить. Кости срослись, но давать на них большую нагрузку не стоило, как и на разодранные мышцы и растянутые связки. Потом, уже в родной больнице, ей рекомендовали умеренные физические нагрузки, чтобы снова привыкнуть ходить. Сами бы попробовали! Нога, с точки зрения врачей совершенно здоровая, болела так, что Каноко стоять не могла.

Вот только ей никто не верил! А последний врач вообще посоветовал посетить психолога. Как будто она какая-то сумасшедшая, чертиков видит и на людей кидается! «Резкая смена жизненных обстоятельств», видите ли.

Хотя, строго говоря, ёкаев она действительно видит.

Тишина, которая наступила после, была густой и почти осязаемой. В упавшем на комнату безмолвии звуки улицы – плеск воды в ближайшей реке и праздника: голоса брата и его друзей – казались раздражающе громкими.

Семья собиралась праздновать день рождения. Смех, разговоры, звон посуды – все напомнило о том, что жизнь продолжается. Правда, без нее. Каноко пыталась вспомнить, когда последний раз чувствовала радость от общения с родственниками. Она уехала из дома в двенадцать, еще три года до этого были отданы в жертву гимнастике. А сейчас ей девятнадцать. Десять лет? Неожиданно. Вот почему детские воспоминания казались такими далекими и нереальными, будто принадлежали другому человеку.

Грудь сдавило болью, и Каноко пришлось глубоко вдохнуть, чтобы не дать выплеснуться слезам. Как ее накрыло. А была бы у нее приставка, просто сидела и играла бы без всех этих дурацких мыслей.

Встать с кровати и подойти к выходу из комнаты оказалось удивительно легко: даже нога почти не болела. Оставалось еще немного.

Тело не слушалось, и каждое движение давалось с огромным трудом. Каноко обхватила себя руками, словно пытаясь защититься от неощутимого холода. Она никогда не думала, что так трудно будет сделать несколько шагов, но страх и тревога парализовывали. Нога болела настолько нестерпимо, что приходилось цепляться за ручку двери. Зачем ей выходить наружу? Этот вопрос эхом отдавался в голове Каноко, заставляя сомневаться в каждом движении. Внутри ее комнаты было безопасно. Спокойно. И зачем тогда выходить?

Каноко вздохнула. Как бы она ни умоляла всех существующих и несуществующих богов об обратном, вся жизнь была снаружи. Ее знакомые, друзья, семья. Решено: она выйдет и поздравит брата с днем рождения. Мама будет рада и обязательно отдаст ей приставку.

Каноко шагнула за порог и замерла на лестнице, желание куда-то идти неожиданно пропало. Из большого окна, занимавшего всю правую стену, было видно, как по обе стороны тротуара горят фонари. За ними, выстроившись в ряд, росли деревья. Еще дальше – видно ее не было, но Каноко знала, что она там, – текла речушка. Или канал, неважно.

В детстве она очень хотела хоть разок к нему спуститься, но так и не получилось, – может, спуститься сейчас?

Мысль была странная.

Взгляд зацепился за что-то у самой воды. Идею о том, что это просто куча водорослей или выброшенный мусор, быстро пришлось отбросить: штука зашевелилась. Поднялась на коротенькие лапки и, быстро перебирая ими, поспешила прочь от воды. Кошка? Они же не любят воду. Водоплавающая кошка?

Кожа существа была зеленой, как летняя трава, и блестела под лунным светом. Голову покрывали… нет, не листья. Водоросли. Аккуратно уложенные в подобие каре. В одной из жилистых ручонок блестел швейцарский нож.

Каппа[1]. Вот еще одна причина, почему она предпочла бы никогда не выходить из комнаты. Уж там-то никого из этих тварей не было, к счастью. А тут – стоило пересечь порог, так сразу вылез, жаба-переросток.

Каппа крутил швейцарский нож между пальцев, словно оценивая, какой инструмент выбрать. Надо было, наверное, что-то сделать: закричать или окно открыть. Но Каноко лишь растерянно замерла. Ну зачем, зачем мама забрала приставку? Сидела бы сейчас, играла, проходила квест с горным озером и даже не подозревала бы, что совсем рядом, в канале, может жить какая-то жуть. В то, что ёкаи «миленькие существа из детских сказок», Каноко давно перестала верить.

Каппа тем временем начал аккуратно, с невероятной точностью и вниманием к деталям обрезать ветви. Сцена была настолько абсурдной, что Каноко едва не расхохоталась. Наружу вырвался только один истерический смешок. Победа, можно сказать.

«Что ж, жизнь полна неожиданностей. И иногда они вылезают из каналов со швейцарским ножом в руке».

А теперь она просто вернется в комнату, включит компьютер и больше никогда не будет видеть мифических жаб, собирающих в охапку сухие веточки. Вязанка у него получилась немаленькая. Интересно, в воду с собой утащит? Они же намокнут. В печку их уже не положишь.

Каноко улыбнулась, представляя, как каппа, оказавшись в традиционном доме, задвигает сёдзи и аккуратно раскладывает по полу веточки – на просушку. А может, привязывает каждую на веревочку и вешает на веранду – пусть ветер с гор обдует их со всех сторон. А потом разводит в очаге огонь – яркий, жаркий, с блестящими оранжевыми и желтыми искрами – и греется около него долгими вечерами.

Вот только каппа, кажется, что-то перепутал. Ветки он потащил не в воду – а к ее, Каноко, дому. Аккуратно сложил костерком и начал хлопать себя по бокам, будто забыл, в какой из карманов брюк положил чрезвычайно важную и нужную ему сейчас вещь.

И тут до Каноко дошло, что дела обстоят куда серьезнее, чем казалось на первый взгляд. Каппа, видимо, предпочитал греться под котацу или вообще в онсене[2], гоблин водяной. А ветки собирал для самого настоящего костра.

И стоит ему найти в карманах несуществующих брюк зажигалку, как все, пиши пропало. Звони пожарным то есть.

«Извини, дорогуша, но я, кажется, против», – подумала Каноко и рванула к выходу из дома.

Каким чудом удалось не переломать ноги на лестнице – отдельная история, известная одному дзасики-вараси[3]. Каноко обеими руками уперлась в витраж в центре входной двери, толкнула его – безрезультатно, все осталось как было.

– Да открывайся же! – прикрикнула она, стукнув непослушную стекляшку кулаком.

Когда она была маленькой, запасные ключи лежали на полочке рядом с входной дверью. Сейчас ни ключей, ни самой полочки не было и в помине: на ее месте красовалась бесполезнейшая ваза, подарок отцу от кого-то из партнеров.

«Мама вечно забывает ключи в куртке», – мысль была почти спасительной: оставалось найти нужный карман среди полусотни находившихся сейчас в коридоре. Каноко оглядела изящную вешалку, чуть не падавшую под напором верхней одежды, и напряженно сощурилась, всматриваясь: не моргает ли откуда-нибудь большой белый глаз? Эта гадость обожала появляться именно в такие моменты.

К счастью, карманы оставались просто карманами, никаких признаков мокумокурэн[4]. Бросив опасливый взгляд на примостившиеся в углу зонтики, она принялась осматривать куртки. В карманы Каноко заглядывать не собиралась, конечно. Лишь бегло ощупывала саму ткань, – рассматривать что-то в полумраке коридора было бесполезно, – и шла дальше.

– Не знал, что существуют такие наглые и глупые воровки.

Не везет так не везет. Каноко резко выдохнула, морально готовясь к неприятной встрече. Это явно был кто-то покрупнее, чем безобидный проклятый фонарик. Голос молодой, мужской – горё?[5]

– Вообще-то, я в этом доме хозяйка, – произнесла она, даже не взглянув в его сторону. Ёкаям надо было сразу указывать их место, иначе они наглели и сами начинали диктовать условия.

– Хозяйка? Как интересно. Сейчас достану меч и посмотрим, что ты скажешь по этому поводу.

Нет, это был уже явный перебор. Каноко дотронулась до еще одной куртки – точно не мамина, у той никогда не было страсти к брелкам с Hello Kitty, – развернулась и шагнула навстречу к неизвестному, но чрезвычайно заносчивому ёкаю.

Вопреки предположению, тот носил не средневековое хаори и вакидзаси за спиной, а вполне современные майку и джинсы. И все же это был ёкай, Каноко могла поклясться. Не из-за белой, чуть серебрящейся в лунном свете кожи или больших черных глаз, а из-за мистического, ощущаемого где-то на грани восприятия потустороннего холода, волной прошедшего по коже.

«Сильный. Очень-очень сильный. И просто так явно не отступит». – Каноко закинула в самый дальний уголок сознания нытье о «чудесной приставочке, в которую она могла бы сейчас играть, сидя в комнате», и приготовилась к столкновению. Мало было каппы, еще какая-то дрянь повылезла. Или они работают в паре?

Ёкай тоже готовился к схватке. Чуть сместил назад правую ногу – хотел сделать резкий выпад, чтобы быстрее до нее добраться? – и левой рукой нащупал неряшливо брошенный в углу бамбуковый меч для кендо.

С грохотом открылась дверь в гостиную, и из нее в потоке слишком яркого для тьмы коридора света вывалился Харухи. Каноко чуть не застонала: сражаться с ёкаем и сражаться с ёкаем, защищая глупенького младшего брата, – это совершенно разные стартовые условия.

– Казуо, ты где застрял? Там Акико скоро с ума сойдет.

Ёкай растерялся. Ощущение потустороннего холода исчезло, и Каноко даже пришлось сосредоточиться, чтобы вспомнить: а было ли оно? Перед ней стоял самый обычный парень: темные волосы, темные глаза, бледная кожа, майка с принтом Dragon Ball, синие джинсы и смущенная улыбка на миленьком личике. Последнее, правда, больше соответствовало наследнику даймё периода Эдо, чем обычному подростку, но все равно оставалось вполне человеческим.

– Я уже иду, пусть не волнуется, – усмехнулся он, мгновенно забыв о существовании Каноко. Будто ее вовсе не было! – Увидел твой меч для кендо…

– Меч? А, ты про этот! Родители вчера нормальный, новый подарили, сейчас покажу…

Каноко шагнула в угол, прочь от узкой полоски лунного света. От стыда захотелось спрятаться. И почему вдруг стало так обидно? Из гостиной доносились голоса, слышался девичий смех – гости веселились. И брат специально вышел, чтобы позвать недоёкая обратно. А про нее даже не вспомнил.

Будто издеваясь, Харухи повернул голову, посмотрев прямо в тот угол, где она стояла. Даже сощурился, чтобы в темноте лучше разглядеть.

– Ты-то зачем сюда притащилась, – чуть не простонал он. – Я же говорил тебе в комнате сидеть.

– Мама попросила.

Каноко знала, насколько жалко это прозвучало, но лучшего оправдания придумать не успела: наблюдала за шокированным лицом недоёкая. Казуо, так ведь брат его назвал? Едва Харухи с ней заговорил, как тот растерянно открыл рот, будто хотел что-то спросить, а потом не менее растерянно его закрыл.

– Вы знакомы? – наконец произнес он. Бамбуковый меч, до сих пор находившийся в его руках, Казуо тщетно пытался прислонить к стене. Тот становиться ровно не желал, соскальзывал и падал.

Каноко пригляделась: на рукоятке задорно подмигивал одинокий глаз. Радужка – даже в темноте было видно – того же самого оттенка, что и бамбуковая основа меча.

– Пожалуйста, уйди в свою комнату, – прошипел Харухи, проигнорировав вопрос друга.

Казуо, впрочем, все еще ждал ответа. Смотрел он при этом почему-то на Каноко, причем так пристально, что ей даже неудобно стало.

– Мы…

Но брат, видимо, решивший возглавить, раз уж предотвратить не получалось, не дал ей договорить.

– Это моя старшая сестра, Каноко, – на одном дыхании выпалил он. – Она… сразу после войны родилась, понимаешь? В выпускном классе к нам приехала, теперь сидит круглосуточно в своей комнате, хикикомори[6].

Каноко поежилась. В изложении Харухи ее история звучала как-то совсем отвратительно. Казуо тоже нахмурился – бамбуковый меч он все-таки поставил в угол и, к удивлению Каноко, неплохо знакомой с дурным характером мокумокурэн, тот даже не пытался никуда сбежать.

– Не учится и не работает, понятно. – Казуо хмыкнул. Его лицо, до этого удивительным образом совмещавшее выражение удивления и решимости, скривилось от отвращения. – Ворует мелочь по карманам гостей.

Каноко хотела было возразить, но ей снова не дали.

– Да уж. – Харухи кивнул и тише добавил: – В приставку всегда играет… Только сейчас зачем-то выползла.

Слез не было, только в груди вдруг стало горячо-горячо, а горло перекрыл ком: ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни слова произнести. Каноко отчаянно взмахнула руками, пытаясь хоть так доказать свою невиновность, но Казуо ее уже не слушал: развернувшись, он шагнул в залитую светом гостиную, мгновенно растворившись в праздничной атмосфере.

– С днем рождения.

На большее Каноко, голос к которой внезапно вернулся, не хватило.

– Спасибо, – Харухи кивнул. – Может, наконец, пойдешь к себе? Что ты вообще в коридоре делаешь?

– Мне нужно на улицу. Где ключи?

Харухи протянул руку к двери – раздался негромкий щелчок, – и с легким шорохом створка открылась, освобождая путь наружу. Ключи все это время были в замке, – но Каноко об этом даже не подумала.

– Осторожнее будь: темно. И дождь недавно шел, – пробурчал брат перед тем, как захлопнуть дверь у нее за спиной.

Она оказалась на улице совершенно одна, что было по-своему неплохо. Все прошлые разы, когда мама пыталась выгнать ее наружу, заканчивались одинаково: Каноко представляла, как незнакомый прохожий кривится, глядя на нее, а старшеклассники из соседней школы ерничают за спиной, после чего решала, что просидеть в комнате всю оставшуюся жизнь – довольно неплохая затея.

Сейчас же, в вечерней тишине и спокойствии, находиться на улице было почти приятно. Холодный ночной ветер быстро выдул из головы все мысли: брат, гости на его дне рождения, недоёкай, презрительно крививший губы, – все перестали существовать, едва Каноко уловила запах тины. Нет, не запах. Нос улавливал скорее аромат свежей земли и влажности. Рожденные после войны – Третьей мировой, – ощущали ёкаев не обонянием, осязанием или любым другим привычным чувством.

Каноко просто знала, что он здесь и что он очень опасен: пожалуй, она раньше таких не встречала. Надо было действовать, иначе все это могло закончиться крайне плохо.

В небольшом садике, который мама отчаянно пыталась разбить, несмотря на скученность жизни в пригороде Токио, Каноко подцепила ведро с дождевой водой и, держа его обеими руками, будто оружие, потащила за собой к задней части дома.

Каппа был здесь. Все еще без брюк и карманов на них – зато с самой настоящей зажигалкой: прямоугольной, с гравировкой – на крышке даже очертания Фудзи можно было разглядеть. Каноко задумалась бы, откуда все-таки каппа успел ее добыть – тем более такую пафосную, – если бы теперь ёкай не пытался вовсю поджечь ветки. Да и Казуо задержал ее достаточно, чтобы каппа успел нырнуть на дно канала, – а там уж чего только не валяется. Нет, точно эти двое работают в паре.

Перепончатые пальцы бесполезно скользили по кнопке, вода с тельца капала на сухие ветки, делая их уже не такими сухими. Существо чуть не плакало с досады, – Каноко поджала губы, желание броситься и пожалеть несчастного было выше ее сил.

Зато исчезло сразу же, как только каппа, постоянно оглядывающийся, будто неопытный воришка, заметил Каноко. Острые зубы оскалились, лапы с длинными зелеными пальцами ощетинились когтями. Зажатая в них зажигалка перестала скользить, и по кострищу заплясали редкие искры.

Каноко хотела было подбежать ближе и опрокинуть ведро воды на ветки – вот только каппа со швейцарским ножом наперевес преградил ей дорогу. Мгновение они стояли друг напротив друга – Каноко с ведром воды в руках и сказочная жаба со швейцарским ножом в когтистой лапе.

«Тебе меня не победить!» – пытаясь убедить в этом в первую очередь саму себя, повторяла Каноко.

Каппа не двигался: лишь настороженно смотрел на Каноко и что-то шептал. Звуки походили на нечто среднее между шипением дырявого шланга, лягушачьим кваканьем и бульканьем трубы, когда выключаешь кран. Тихий горловой рокот успокаивал. Захотелось лечь в ванну с пеной, съехать с горки в аквапарке, устроить заплыв на скорость… и желательно все сразу. Ветки костра, тоже подчиняясь говору каппы, стали потихоньку тлеть, но пламя так и не вспыхнуло.

Приятный океанический бриз – откуда он в спальном районе, в часе езды от моря? – окутал Каноко пушистым пледом, напоминая, как они играли в волейбол на пляже. На губах возник вкус клубничного лимонада и хрустящего печенья – как оно там называлось? Хината еще притащил целую коробку в больницу незадолго до выписки.

Выписка. Больница. Авария. Ногу прострелило болью, – как она вообще смогла сюда доковылять, да еще и притащить с собой тяжеленное ведро?

Каноко потрясла головой, избавляясь от остатков морока, и уставилась на каппу. Тот был шокирован и, кажется, немного обижен: даже с мерного речитатива сбился. Время на разработку коварных планов вышло: сделав шаг вперед, Каноко одним движением выплеснула воду из ведра. Попало больше на каппу, чем на костер, но цель была достигнута.

Капли шипели и улетучивались, разлетались во все стороны, попадая на горячие ветки. Каппа отшатнулся и издал разочарованно-квакающий вопль.

– Почему ты хотел сжечь мой дом? – неожиданно даже для самой себя закричала Каноко.

Каппа испуганно замер, раздумывая, стоит ли отвечать. Выражение моськи стало растерянным и почти раскаивающимся. Он вновь что-то пробормотал, мягко и грустно, словно вода, покидающая родное русло. Перед ней только что… извинились?

Нечеловечески лупоглазое лицо побелело, а потом по щекам потекли слезы. Каноко замерла было в недоумении – хотела спросить, что же случилось, но не успела: каппа рванул обратно к воде, оставляя за собой влажный след похожих на ласты лап.

Каноко растерянно опустила ведро. Будь это видеоигра, она бы уже искала в журналах заметки о глюках с модельками и кодах разработчиков, помогающих от них избавиться. Ну или про пасхалки. Хотя странный, конечно, сюрприз, – а если бы она не заметила? Если бы каппе удалось поджечь их дом?

Ночевали бы сегодня в отеле. И праздник Харухи был бы испорчен. Неожиданно, но брата оказалось жаль даже больше, чем собственную комнату. Хотя перспектива оставаться – и, возможно, не один день – в гостинице вместе со всей семьей наводила страх успешнее любого ужастика.

Каппа и его намерения остались загадкой. Кусочек пазла, который не вписывается ни в одну из картинок. На заводе коробки перепутали, не иначе. Каноко стиснула губы: решено. К ёкаям все это. И ёкая к ёкаям! Она заберет у мамы приставку, отчитается, что поздравила брата, потерпит еще пять минут нравоучений, а потом больше никогда не вспомнит ни про каких жаб.

– Почему ты кричала?

Каноко, до того всматривавшаяся в темные воды канала, резко развернулась. На крыльце у распахнутой задней двери столпились все, кто был в доме: мама, брат, гости… Выражения лиц четко свидетельствовали о том, что поджог в плане празднования обозначен не был.

– Почему ты кричала? – повторила мама. А вот брат был более проницателен:

– Ты хотела нас сжечь?

Каноко замахала было руками, чуть не физически пытаясь отвести от себя любые подозрения. Еще бы ей кто-нибудь поверил.

«…ростом около метра». Точка. Дальше надо было описать, что именно сделал «неправильный ёкай». Каппа то есть. Но слова в предложения упорно не складывались, ведь Каноко ужасно не хотелось признаваться – даже собственному дневнику. Она свернулась в кресле калачиком: подтянула колени к груди и обхватила их руками. Стиснула зубы – нога аж затряслась от боли. Пришлось ее вытянуть, голая пятка коснулась холодного пола, и Каноко поморщилась.

«Вчера около канала увидела очень странного каппу (зеленый, с лягушачьей мордой, телом ящерицы и короткими перепончатыми лапами, ростом около метра)». Растерянно добавила: «Вел себя подозрительно человечно. Огурцы, в отличие от остальных, украсть не пытался. Это радиоактивный мутант какой-то или мне пора завязывать играть в консоль?»

Внутренне морщась, Каноко поставила точку и закрыла дневник, коротко, но прочувствованно поклявшись, что никогда больше его не откроет – это грозило скоропостижной смертью от стыда.

– Бесполезное ничтожество, что ты творишь?! – брат орал так громко, что Каноко даже за него испугалась. – Неужели ты не можешь просто сидеть в своей комнате и не шляться по дому, когда у меня гости? Ну почему надо объяснять такие банальные вещи?

– Харухи, прекрати.

Мама была явно недовольна: даже когда они были детьми, она не переносила их ссор. И, как оказалось, за прошедшие годы отношения не изменила.

– Что? Она испортила мой день рождения! Опозорила меня перед всеми! И я должен молчать? Да я бы…

– Что ты бы? Каноко – твоя сестра, родной человек. Найди в себе силы общаться с ней цивилизованно.

– А она со мной тоже цивилизованно будет общаться?! Она вообще это умеет?

Раньше ей было бы обидно: ну как же, о ней говорят в третьем лице. Сейчас же Каноко больше всего хотелось спрятаться. Закрыться в комнате, залезть под одеяло, включить магнитофон и больше никогда-никогда не вылезать. Будь у нее возможность отделить свою душу от тела, записать первую на картридж – как сохранения для консольных игр записывают, – а второе деть куда-нибудь, чтобы перестало наконец мешать, она обязательно бы так и поступила. Может быть, еще несколько лет, и технологии дойдут до подобного?

– Умеет, – мама вздохнула и посмотрела на Каноко. – Не так ли?

– Умею.

– Умеет она. – Харухи, до того метавшийся по комнате и размахивавший руками, упал в кресло. – Хорошо, я успокоился.

Каноко хмыкнула бы, не чувствуй она себя так паршиво. Уж на кого-кого, а на успокоившегося человека брат был похож меньше всего на свете. Вообще по нижнему этажу дома будто стихийное бедствие прошлось: вещи не на своих местах, все перевернуто, покрыто конфетти и заставлено тарелками с остатками еды.

Ее крик: «Почему ты хотел сжечь мой дом?» услышали внутри случайно. Заори Каноко на пять минут позже – когда брат уже включил бы музыку, – никто, наверное, и не заметил бы. Ни картонные стены, ни открытое окно помешать позору не пожелали – и гости, забыв про брата и его попытки устроить домашнюю вечеринку, побежали смотреть, что случилось.

Задней дверью обычно не пользовались, но подоспевшая со второго этажа мама зачем-то решила ее отпереть.

Каноко не сердилась. Она сама понимала, что картина, которую все увидели: странная девушка в пижаме и с грязными волосами, стоящая рядом с залитым водой кострищем и кричащая что-то про пожар, – не самая располагающая. Гости были более чем впечатлены.

Она даже брата понимала: естественно, ему просто хотелось весело отметить день рождения в кругу друзей. По возможности без закидонов чудаковатой сестрицы. Вообще, за весь вечер Каноко лишь однажды почувствовала существенный укол самолюбия: когда Казуо, ёкай недоделанный, манерно отвернулся, не пожелав даже смотреть на нее.

«Я, пожалуй, пойду. Много дел еще, сам знаешь. До завтра!» – попрощался он тогда с Харухи и как ни в чем не бывало шагнул к выходу.

Причем Каноко даже не знала, за кого обиднее: за себя, раз ее так показательно презирали, или за Харухи, лицо которого после этого обрело обреченно-страдальческое выражение. «Хотел подружится с кем-то популярным, а я ему все планы сломала», – с грустной улыбкой подумала тогда она.

При ярком свете оказалось, что Казуо действительно был как со старинной гравюры: немного детское наивное лицо, волосы средней длины, большие глаза. Красивый. Как раз такой, какие нравятся Каноко. Если бы еще все его поведение не кричало: «Мне совсем-совсем все равно, что тут у вас, примитивных плебеев, происходит», – было бы вообще замечательно. Но нет в мире идеала!

Мама больше всего беспокоилась за нее. И тогда, едва заметив на заднем дворе, и сейчас.

– Каноко, – она явно подбирала слова, – ты можешь мне внятно объяснить, что произошло?

«Могу. Я заметила, что каппа хочет поджечь наш дом. Решила предотвратить. Предотвратила», – вполне внятно, логично и понятно объяснила про себя Каноко. К сожалению, прямо так матери и брату ответить было нельзя. О наличии ёкаев за двадцать лет успела узнать каждая собака, но это совсем не значит, что она с этим смирилась. Мутировавшие всегда были отдельно, нормальные люди – отдельно. И рассказывать сейчас родителям о том, что видела, а потом наблюдать их встревоженные перешептывания и слушать про «обязательно надо проконсультироваться со специалистом»? Нет уж, надоело. Да и Харухи за сегодняшний вечер уже достаточно натренировался в закатывании глаз – незачем давать ему еще один повод.

– Могу. Я вышла из комнаты, хотела спуститься вниз, как ты сказала, и из окна на лестнице увидела, что на заднем дворе сидит каппа. Решила помочь ему вернуться в канал. Ну, как в легендах. Ты помогаешь каппе, – а он тебе взамен сокровища.

– Ты правда сказала ей спуститься вниз?! – брат вскипел мгновенно.

– Харухи!

– Ты сказала Каноко спуститься вниз? – переспросил он уже более спокойно.

– Да, я сказала Каноко спуститься. – Мама вздохнула. – Хотела, чтобы сестра тоже тебя с днем рождения поздравила.

– Но я ее не приглашал!

– Харухи!

– Что «Харухи»? – Брат снова вскочил, заметавшись по комнате. – Она меня перед всеми друзьями опозорила и даже не извинилась, и я еще виноват…

– Извини. – Каноко действительно чувствовала себя виноватой. – Все получилось случайно: я больше думала про пожар и нож… Не хотела тебе помешать, в общем.

Гостиная была большая, в пастельных тонах. Ноги грел старый, но удивительно мягкий ковер. В центре комнаты стоял деревянный стол, вокруг которого теснились три глубоких кресла. У стен полки с книгами – обложки давно выцвели от времени – и семейные фотографии в рамках. Каноко была на двух из них: фотографии из роддома, вместе с молодой мамой, и из парка развлечений. Там была вся семья: мама, папа и семилетняя Каноко с Харухи за руку.

Когда год назад Каноко закончила школу, должна была появиться еще фотография с выпускного. Но в день праздника она наотрез отказалась выходить из комнаты, объявив, что нога болит совершенно невыносимо.

Казалось, что это неправильно: зачем в этом доме фотографии взрослой Каноко? Она ведь жила здесь только в детстве. А сейчас была просто чужой – инородным элементом, привидением, которого не желал видеть на дне рождения ее собственный брат.

– Пожар? Нож? – Мама была очень обеспокоена. – Про это ты ничего не говорила.

Каноко открыла рот для ответа, но не успела: запищал дверной звонок – домой вернулся отец. Уставший, в костюме и с портфелем. Мама сразу засуетилась с ужином, брат кинулся собирать остатки вечеринки, поэтому для дачи объяснений никого, кроме нее, не осталось.

– Праздник уже закончился? Что случилось? Ты почему не нарядная? – сразу завалил ее вопросами отец.

– Не хотелось наряжаться, – начала с последнего Каноко.

– Очень зря. Ты должна сразу производить на людей хорошее впечатление, поэтому лучше всего носить костюм. Допустим, ты сидишь на переговорах, перед тобой – представители фирмы-партнера, с которыми тебе надо заключить контракт. За короткий промежуток времени они должны тебе поверить, проникнуться тем, что ты их не подведешь: выполнишь все условия, и вы получите прибыль, понимаешь?

Каноко кивнула. Представила, как выходит к каппе в костюме, выставляет на дорожке у канала складной столик и садится напротив, приготовившись вести переговоры. Помотала головой. Снова кивнула, чтобы не расстраивать папу. Иногда ей казалось, что они говорят на разных языках.

– Ты меня совсем не слушаешь. – Отец был явно недоволен. – Чем ты сегодня занималась? Как проходит твоя подготовка к поступлению в университет?

Вот поэтому она не любила выходить из своей комнаты. «Когда ты поступишь в университет?», «С твоими оценками надо ходить на подготовительные курсы, иначе ты не сдашь экзамены», «Что ты думаешь делать в будущем? Тебе надо устроиться на подработку».

Каноко не знала. Ни про будущее, ни про настоящее. Одни мысли о том, как можно было бы ответить на эти вопросы, доставляли физический дискомфорт. Поэтому каждый раз и хотелось сбежать в комнату: там было тихо, темно и спокойно. Никто не спрашивал, что и зачем она собирается делать и почему она это еще не делает.

– Каноко.

Отцу следовало ответить.

– Сегодня я делала задание по алгебре – повторяла материал. Еще читала по истории…

– Алгебра и история… Куда ты собираешься поступать? Нет же факультетов с таким набором предметов. Готовишься сразу к нескольким? Лучше сосредоточься на чем-то одном.

– Никуда она не готовится! Она сегодня спала целый день, пока я не пришла ругаться, а потом… У нас далеко телефон охранной фирмы? Ты можешь им позвонить? Надо проверить отпугивающие амулеты, которые они у канала установили: сегодня к нам забрел какой-то подозрительный каппа.

Мама вернулась с кухни. Следом за ней плелся грустный брат. Каноко могла поклясться работоспособностью приставки, что все это время его ругали – настолько понурый был у Харухи вид.

– Каппа? – папа вздохнул, и Каноко поняла, что, по крайней мере, разговор о будущем откладывается.

За ужином быстро, хоть и очень эмоционально, пересказали ситуацию. Из-за этого Каноко пришлось остаться внизу – обычно она ела у себя в комнате. Сейчас же отец остановил ее одной короткой фразой: «Мы еще с тобой не договорили».

В охранной фирме не ответили – логично, было уже полдевятого, вряд ли они работали так поздно. Договорились, что мама перезвонит им завтра. Харухи еще раз повторили, что сестра важнее, чем какой-то там капитан команды по кендо. Даже если скоро соревнования, а Харухи очень хочет в команду. Каноко хмыкнула. «Недоёкай» – Сато Казуо – еще и кендо занимался. Теперь понятно, почему он так быстро схватился за меч.

На нее саму внимание, к счастью, обратили лишь к самому концу разговора.

– Что же касается тебя, – отец посмотрел на Каноко в упор, – то мы уже давно так решили, а сейчас хороший момент, чтобы озвучить. Одна ты не учишься и ни к чему не стремишься. С нового учебного года пойдешь на подготовительные курсы к университету, а по их окончании – хочешь, поступай в университет и переезжай в общежитие, хочешь – начинай работать и снимай квартиру. Но дома сидеть я тебе больше не позволю.

– …опасные пещеры Долины. Подумайте трижды, прежде чем отправиться туда, о благородные путники!

Голос у старичка хрипел, он предостерегающе вздымал узловатый пальчик и всем видом пытался отговорить отважную воительницу Каноко и ее совершенно не отважного оруженосца Широ от самоубийственной затеи.

– Не беспокойтесь за нас, Оджи-сан!

Тот лишь покачал головой, глядя им вслед. Каноко его понимала: если так бояться Ковен, действительно не стоит соваться в их логово. Хорошо, что у нее самой визит в выдолбленное в скале логово вызывал скорее любопытство, чем ужас. После стольких сражений на арене, да и на улицах, втайне от городской стражи, ужасно хотелось посмотреть, как же члены Ковена живут.

Широ плелся сзади мрачной тенью.

– Может быть, не пойдем?

– Не переживай, Широ! Я обязательно защищу тебя. – Каноко улыбнулась, надеясь, что это ему поможет.

Тот действительно чуть-чуть повеселел.

– Ты самая лучшая, Каноко! Мне кажется, для тебя нет ничего невозможного!

«Ага-ага, я такая», – слова грели душу. Они как раз дошли до начала каменного лабиринта: запутанные коридоры – одинаковые с виду и совершенно хаотично расположенные – образовывали ловушку, в которую попалась не одна сотня незваных гостей Ковена.

Каноко рубанула мечом воздух: ее такими глупостями было не испугать. Она покажет, кто здесь настоящий воин. И… что это за противный звон?

В голове звенело. Перед глазами мелькали красные, оранжевые и черные круги, а виски готовы были лопнуть от сковавшей их боли. Левая нога затекла от долгого лежания в неудобной позе и жутко вспотела из-за одеяла. Правая, наоборот, примерзла к ледяной стене – и почему ночью всегда так холодно?

– Тебе пора привыкать к режиму дня.

Сфокусировать взгляд удалось со второго раза – успех. Перед кроватью, держа в руках будильник, стоял отец, и это была крайне неожиданная ситуация. Она жила в доме родителей уже второй год, и за все это время ее убежище посещали лишь сама Каноко, мама, пытавшаяся расшевелить дочь и разворошить комнату, и Харухи, которого присылали с какими-нибудь поручениями. Отец оставался персонажем незнакомым и среди разбросанных книг и кассет для видеомагнитофона смотрелся крайне инородно. Издевательски-белоснежная рубашка и черный, без единой полосочки, костюм казались недоделанным фрагментом раскраски на фоне буйства фиолетового, синего и фуксии, царившего в комнате. Хотелось хоть гирлянду из голубеньких дораэмонов[7] ему на плечи накинуть, чтоб не так сильно контрастировал.

– Зачем?

Первой идеей было спросить: «Что?», но память вовремя подсказала, что это, вероятно, последствия вчерашнего разговора. Отец явно не удовлетворился словами «В комнате ты сидеть не будешь» и решил действовать.

– Потому что люди так живут.

Отлично, она нелюдь. Каноко такое уже говорили, но раньше хоть связывали со способностью видеть ёкаев.

– Я встала.

Заявление было спорное – технически Каноко сидела. Но на то, чтобы сделать последний рывок и подняться с кровати, воли не хватило. Голова кружилась от недосыпа, и комната плясала перед глазами в сумасшедшем танце, посыпанная сверху крошкой телевизионных помех. Интересно, это у всех так или только у нее из-за плохого зрения?

Отец наблюдал за ней без вполне ожидаемого для Каноко скептицизма. И без осуждения, нравоучений или жалости. Строго говоря, вообще без эмоций. И это почему-то бесило еще больше: она ведь знала, насколько бестолковая, так почему не заявить громогласное: «Как жаль, что ты – не Харухи!»

– Мы ждем тебя на кухне, приходи завтракать, – произнес отец, когда убедился, что Каноко окончательно проснулась.

«Мы» оказались, к счастью, самим отцом, мамой, расстроенным Харухи и телевизором, грузно возлежавшим на специальной тумбочке. Диктор, подозрительно бодрый для такого раннего утра, рассказывал что-то о каких-то гражданах Японии, попавших в неприятности в Китае. Или о гражданах Китая в Японии? Каноко слишком хотелось спать, чтобы сосредоточиться на таких мелочах.

– О, кто решил почтить нас своим обществом, – Харухи мигом встрепенулся и из унылого превратился в ехидного. Решил сорвать раздражение из-за собственных проблем на сестре?

– Харухи, – одернула его мама. – Садись, Каноко, доброе утро.

Она перенесла на подоконник стопку книг, стоявшую на четвертом стуле все те два года, что Каноко жила с родителями, и убрала висевшие на спинке полотенца. Без этого убранства несчастная мебель, да и вся кухня, приобрела совсем потерянный и непривычный вид.

– …замечены в префектуре Сайтама, – диктор, не обращая внимания на такие перемены, продолжал вещать о чем-то своем. – …трассе E6, местные жители видели их на мосту через реку Аракава и озеро Сай. Мэр города Тода так прокомментировал произошедшее…

Экран переключился, мужчина в костюме и с залысинами клятвенно пообещал бороться с хулиганами и поддерживать порядок на вверенной ему территории, поклонился – слишком глубоко, на взгляд Каноко, – и исчез с экрана, сменившись тем самым мостом.

– Все повторяется, – отец покачал головой. – Как будто в детство вернулся.

– Босодзоку просто на мотоциклах гоняют, чего все вдруг с ума посходили? – хмыкнул в ответ Харухи.

Каноко, до этого поглощенная размазыванием мисо-супа по краям тарелки, прислушалась. Она достаточно потеряла связь с реальностью, чтобы не понимать, о чем говорят в новостях, но слово «босодзоку» казалось подозрительно знакомым. На Окинаве так называли байкеров, украшающих мотоциклы. Но в Токио, похоже, даже босодзоку были ненормальные.

– Босодзоку – не болезнь, а симптом. Молодежная безработица, отсутствие социальных лифтов и бытовая неустроенность подталкивают ваших с Каноко сверстников к вступлению в банды. – Отец внимательно смотрел на Харухи и тем самым в корне подавлял его порывы сбежать куда глаза глядят. – Они не получают образование, не находят нормальную работу…

– Как будто на «Гражданском образовании» сижу.

– А там вам об этом не рассказывали? Надо поговорить с вашим преподавателем.

Ложка, которую Каноко пристроила прямо по центру тарелки, соскользнула с края и нырнула в суп. «Плюх» был совсем негромким, но заметили все. Харухи закатил глаза, отец прервался на полуслове, а мама вскочила, чтобы протянуть ей салфетки и новую ложку. Каноко же наконец вынырнула из мыслей.

– А что потом?

Она растерянно посмотрела на отца.

– Что потом?

– Ну, они не получают образование, не находят работу. А что потом?

– Потом маленькие хулиганы вырастают и становятся взрослыми бандитами. – Отец вздохнул. – После Второй мировой войны было точно так же: много оружия, сироты, калеки, бездомные. Я помню…

– А теперь к спортивным новостям. О них вам подробнее расскажет мой коллега, Минато-сан…

– Так-так-так, стоп. Все воспоминания потом: сейчас уже пора выходить. – Мама вновь вскочила, за ней поднялся брат.

– Да, вечером поговорим, – кивнул отец. – А сейчас, если хочешь узнать подробнее: в моем кабинете есть мемуары премьер-министра Судзуки, почитай их[8].

В кабинет отца Каноко, конечно, идти не собиралась – пока через пять минут не обнаружила, что из ее комнаты магическим образом исчезли не только портативная приставка, но и провод от телевизора, магнитофон и даже миниатюрная радиоточка в виде кодамы[9]. Последнее было особенно обидно: ведь радио Каноко терпеть не могла и поставила на стол фигурку лишь из-за того, что та была милой.

Ну и лапочки кодамы, в отличие от остальных ёкаев, не сводили ее с ума выходками: просто духи, которые просто сидели на деревьях. Не кривлялись, не передразнивали, не брызгались водой и не лезли обниматься. Тихое счастье одной маленькой Каноко, а не духи!

Для проформы Каноко еще полчаса одиноко побродила по дому: стянула манго с кухни, нехотя покрутила старенький йо-йо, потрогала четки, лежащие перед буцуданом[10], выглянула в окно и тут же нырнула обратно – на улице было по-утреннему многолюдно.

За завтраком она почти засыпала, сейчас же полудрема куда-то исчезла, и Каноко впервые за долгое время оказалась днем не в постели. Брат в школе, отец на работе, мама уехала за покупками в Токио: дома стало тихо, пусто и совсем не страшно. Никто не будет доставать тебя вопросами или упрекать, если ты один. А сидеть одной в гостиной было почти так же приятно, как и закутаться в одеяло на собственной кровати. Нехотя Каноко даже признала, что мама была права – жить здесь не так уж и плохо.

Как и тысячи других в пригородах Токио, дом семьи Такахаши имел два этажа, чердак, узкую веранду сзади и малюсенький, полметра на два, садик спереди. Крохотные окна, высокий забор, сплошь оплетенный не то виноградом, не то маракуйей, и гордая табличка о том, что это был, собственно, дом семьи Такахаши.

Он ни капельки не походил ни на заваленные хламом комнатки студенческого общежития, ни на традиционную матию[11], в которой далеко в горах жили бабушка и дедушка Каноко. Да и от двухкомнатной квартиры из их с Харухи детства, где входная дверь вела на длинную галерею, он разительно отличался.

Ей было одиннадцать, когда родители решили переехать в пригород. Впервые оказавшись за витражной дверью, Каноко была счастлива. Даже сейчас она помнила, как громогласно поучала тогда Харухи, объясняла ему что-то совсем уж несуразное о правильных и неправильных цветах игрушек и необходимости учить уроки непременно в своей комнате.

Захлопнув за спиной дверь после возвращения из больницы, Каноко отмахнулась от родителей, зыркнула на Харухи и молча поплелась наверх, руководствуясь полузабытыми воспоминаниями. Той же ночью она попыталась сбежать. План был так себе: добраться до станции, сесть на синкансен[12] до Токио, а там – на самолет до Окинавы. Вот только доковыляла она лишь до угла улицы, после этого нога разболелась настолько нестерпимо, что сил хватило лишь опуститься на асфальт у угла здания. Врачи рекомендовали сократить нагрузки, и после побега мама тщательно за этим следила. А еще спустя месяц Каноко привыкла не выходить из комнаты.

Потому в кабинете за прошедшее время была считаные разы, а днем так и вообще – впервые. Массивный стол в окружении тяжелых книжных шкафов угнетал одним своим видом. Сейчас она смотрелась здесь дико и инородно: казалось, даже ворсинки на ковре были возмущены, что Каноко, в фиолетовой пижаме с розовыми звездочками, посмела переступить порог. Ходят тут всякие, нарушают покой и пыльную тишину!

Биографии премьер-министра Судзуки нигде видно не было. Корешки с полустертыми названиями вообще не упрощали процесс поиска. Вот когда пригодилась бы помощь какого-нибудь не слишком вредного ёкая. Каноко прошлась вдоль полок еще раз и заметила в самом углу, у стола, стопку из жалкой пары томов. Они лежали отдельно от всех, не походили друг на друга ни по внешнему виду, ни, как быстро оказалось, по теме.

Недолго думая, Каноко залезла в отцовское кресло с ногами, стянула одну из книг и приготовилась к чтению. Решение было опрометчивым, ей с большим трудом удалось не швырнуть том о ближайшую стену. Фотоальбом. Нет, даже не так. Семейный фотоальбом со всеми пупсами в чепчиках и первыми учебными днями. Каноко не глядя перелистывала страницы, пока не наткнулась на черно-белую фотографию девушки в военной форме. За спиной у нее висел автомат, а из-под фуражки выбивалась кудрявая челка.

«Какие у меня интересные троюродные тетушки. Или это какая-то сводная сестра по линии бывшего соседа?»

Подпись была категорична: Ито (Такахаши) Масако.

И вот этого никак не могло быть. Каноко слишком хорошо знала маму: изящную домохозяйку с выглаженными полотенцами, миллионом средств для дезинфекции и вечной понимающей улыбкой, чтобы поверить, что хищно скалящаяся на снимке девица имеет к ней хоть какое-то отношение.

Но нет. Это была семнадцатилетняя мама на выпускном средней школы с военным уклоном. Рядом, на соседней странице, в фетровой шляпе набекрень красовался папа. Ниже – сама Каноко с ногой в «свечке», а в другом углу – брат с друзьями.

Каноко вгляделась в лица и удивленно подняла брови: она знала всех на фото, но… недоёкая не было. Он фотографировал? Нет, это невозможно. Фотографирует всегда самый бесполезный член компании, которого не особо-то и хочется видеть на снимке, но никак не ее лидер. Тогда куда он успел деться?

Не пришел на выпускной? Разругался со всеми? Или просто учился в другой средней школе? Гадать бесполезно, тем более – ни один из вариантов не казался хоть сколько-то состоятельным. Каноко еще пару минут вглядывалась в неровный ряд друзей брата и хотела уже закрыть книгу, когда услышала подозрительный шорох.

До боли знакомое чувство вопило: оглядись. Но даже этого делать не пришлось, она просто подняла взгляд на ту самую стопку, из которой выудила фотоальбом. На ней, болтая ножками, восседала кодама: молочно-белая, в платьишке из мха и с рожками-веточками. Совсем как радиостанция, только живая и любопытная. Рядом с ней, отдельно от остальных, валялись еще две книги: справочник по ёкаям и – мемуары премьер-министра Судзуки, чтобы он воскрес и напугал маленькую поганку!

– Ты в лесах должна жить, понимаешь?

Кодама в ответ пожала плечами и похлопала по обложке тома, на котором сидела.

– Да, я знаю, книги тоже дерево, а книг здесь много. – Каноко нахмурилась. – Но неужели тебе не хочется на волю? Природа, погода, птички поют.

Кодама закатила глаза, переместилась на стол, в импровизированный гамак из носового платка, и спряталась в нем. В воздухе повисла фраза: «Ну, ты тоже что-то на волю не рвешься».

– Кодама – прорицательница.

Каноко отчаянно пыталась сползти под сиденье так, чтобы этого никто не заметил. Поворот в судьбе был настолько внезапный, что она даже план экстренного отступления придумать не успела. Отец, после полудня неожиданно появившийся дома, просто и безапелляционно объявил, что через пятнадцать минут их ждут в старшей школе города Кавагути, той самой, где учился Харухи. Обрадовавшаяся мама выудила откуда-то белую блузку, юбку в складку, школьные чулки и овальные очки, которые Каноко тут же поклялась разбить.

А через мгновение она уже сидела в машине и отчаянно желала, чтобы школа переместилась на другой конец Японии.

– Что ты говоришь?

– Не-не, ничего. – Каноко посмотрела направо, на сидящего за рулем отца.

– Волнуешься?

– Все в порядке.

Каноко неохотно выглянула в окно. На остановке выстроились дедушка, мама с дочерью и компания студентов. Парень обнимал девушку, что-то нашептывая ей на ушко. Та смеялась в ответ и, кажется, слишком громко – дедушка недовольно косился на невоспитанную молодежь. На мгновение Каноко показалось, что ее шеи тоже кто-то коснулся. «Когда ты последний раз была в Токио? Кажется, я тебя где-то видел». «Учусь в Тодае, на юриста. Неплохо. Лучше, чем я думал». Она представила, как все могло бы быть: она окончила школу, переехала в Токио – не в дом к родителям, а в отдельную комнатку на шесть татами. Училась бы в Тодае, а по вечерам шла до станции под одним зонтиком с Хинатой. Они стояли бы вместе на остановке, и он что-то нашептывал ей на ухо.

Машина остановилась, заставив Каноко подскочить на месте.

– Приехали! Выходи быстрее, директор нас уже ждет.

К счастью, директор ждала исключительно отца. От Каноко хватило лишь глубокого поклона, короткого «Меня зовут Такахаши Каноко» и согласия чуть-чуть подождать, пока они все обсудят. Разговор затянулся уже на полчаса, и рассматривать стену в школьном коридоре окончательно наскучило.

Каноко подвинулась к огромной старой раме. На стекле виднелись капли от недавнего дождя, школьники быстро наполняли двор – видимо, занятия только закончились. Каноко они видеть не могли: свет в коридоре не горел, – а вот у нее вполне получалось их разглядеть. И Каноко лишь усмехнулась, увидев брата в форме для кендо. Рядом шел недоёкай Сато Казуо.

Красивый и популярный – пара девочек уже несколько минут поджидали около площадки и, едва завидев его, начали отчаянно махать руками. Казуо перехватил меч и помахал им в ответ. Что произошло дальше, Каноко не поняла – и не удивительно, разговора ей было совсем не слышно, – но брат вдруг подскочил к одному из парней, а Казуо властно отстранил его. Все поспешно рассыпались по площадке, и лишь недоёкай с обидчиком остались в самом центре.

Дальнейшее Каноко могла охарактеризовать лишь излишней нервозностью от переизбытка впечатлений и полной собственной некомпетентностью в кендо. Было красиво. Казуо точно ёкай – не из-за ощущений. Люди просто физически не могут быть настолько плавно-грациозными. Как не вытягивается у человеческой гейши шея на три метра, сколько ни старайся!

Казуо же творил что-то совершенно невероятное. Сколько соперник ни метался по площадке, сколько ни напирал, пытаясь победить за счет большей массы и длины конечностей, все бесполезно. Казалось, Казуо был рожден для кендо, и именно с мечом в руках обретал завершенную форму.

Подсечка, тычок в плечо – нет, это блеф! Настоящий удар будет слева – блок, и Казуо аккуратно отвел чужой меч в сторону, одновременно готовясь к контратаке.

Где-то на периферии сознания Каноко отмечала, что школьников во дворе стало еще больше и что все они сгрудились вокруг площадки. Что из спортивного зала уже бежит тренер, а Харухи что-то экспрессивно доказывает дежурному. Но интересовал ее лишь бой.

– …не беспокоиться, наша школа – одна из лучших в Сайтама. Скандалов, травли и драк у нас не бывает.

– Слышишь, Каноко? – голос отца заставил ее резко повернуться. – Тебе не о чем беспокоиться.

Каноко резко отвернулась от окна и дергано поклонилась. Подумала – и еще кивнула на всякий случай.

– Рада приветствовать тебя в нашей школе, Каноко-тян. – Директор улыбнулась. – Надеюсь, дополнительные занятия помогут тебе подготовиться к поступлению в университет.

– Уверена в этом, тренер! – Каноко вздрогнула. – То есть… учитель. Благодарю вас за возможность учиться… Ну, я имела в виду… подготовиться к экзаменам.

И директриса, и отец оказались достаточно деликатными, чтобы проигнорировать заминку. Каноко даже успела перевести дыхание, когда директриса поймала пробегавшего по лестнице первокурсника и, походя отчитав его, велела отвести «новенькую» в кабинет, где сейчас проходило дополнительное занятие по истории.

– Твой отец говорил, ты интересовалась периодом премьер-министра Судзуки? Очень повезло, сегодня, насколько я знаю, как раз эта тема.

Возразить Каноко не успела. Да даже если бы успела, не смогла бы объяснить, что один невинный вопрос – совсем не готовность написать научную работу на эту тему. Потому лишь бросила взгляд на отца. Вдруг тот передумает? Но папа лишь улыбнулся и одобрительно кивнул.

Первокурсник был младше Каноко на четыре года и, как она подозревала, сейчас отчаянно соображал, зачем ей, взрослой, потребовалось возвращаться в школу. Мысли его наверняка были не слишком радужные, – и что-то внутри Каноко сдулось, не успев наполниться. А чего она ожидала? Типичная хикикомори, некрасивая, неуспешная, не умеющая общаться с людьми, да еще и ёкаев видит. Комбо непопулярности.

– Кабинет здесь.

Каноко кивнула в ответ и замерла, собираясь с силами, чтобы постучать. Знала директор плохо – даже сквозь дверь было слышно, что темой занятия была не Вторая, а Третья мировая война. Первокурскник явно не понял, почему она не проходит внутрь, и сам отворил дверь.

– Накамура-сенсей, добрый день! Извините, что прерываю: Мори-сенсей велела проводить новую ученицу!

– Новенькая? Заходи, садись, занятие уже началось, поэтому представишься в конце.

Каноко замерла было в ступоре, но первокурсник не слишком почтительно ткнул ее в плечо, а когда она пошатнулась, переступила ногами, чтобы не потерять равновесие, и оказалась внутри класса, захлопнул сзади дверь. Лучше бы в мышеловку попалась, было бы не так больно.

Двадцать пар глаз смотрели на Каноко, а та отчаянно уговаривала себя, что разреветься – вообще не лучшая идея. Вся сила воли ушла на то, чтобы ноги не совсем уж подгибались и она смогла добрести до первого попавшегося свободного места. На контроль выражения лица – наверняка абсолютно нелепого, – рук, мнущих краешек кофты, и направления движения уже не хватало вычислительных мощностей.

Рухнув на стул, Каноко сгорбилась было, но вбитая тяжелой рукой тренера осанка сама вылезла наружу. Пришлось поднять взгляд на доску: там красовалась огромная схема театров военных действий. Заполнен был только 1962 год, но учитель, все это время что-то сверявший в журнале, уже зажал в пальцах мел и приготовился писать дальше.

Совсем молодой, он, наверно, был ровесником Каноко, может на пару лет старше. А вот, уже окончил университет, преподает. И когда только успел? Сенсей наконец повернулся лицом к студентам, и Каноко пропустила вдох.

«Куда ты потом? Ну, когда выпишут?»

«Попрошу остаться здесь. Но… скорее всего, в Токио, к родителям».

«Отлично! То есть… Я знаю, что тебе здесь нравится гораздо больше. Но в Токио мы можем встретиться, если захочешь».

Кажется, встретились. Сенсей приветливо улыбнулся, и Каноко вспомнила эту улыбку.

А Хината уже рассказывал про следующий, 1963-й, год.

– …на этом фронте японская авиация существенно продвинулась, – Хината продолжал писать на доске, и Каноко, буква в букву, черточка в черточку, копировала все в тетрадь.

«Продвижения на фронте» вместе с «положением в международных отношениях» и «особенностями сложившейся в регионе гуманитарной ситуации» казались густым цветистым лесом, слишком грязным и разросшимся от бесконечных бестолковых слов и избыточных формулировок. Каноко пряталась в нем не хуже каппы или кодамы, лишь бы не видеть чужой лукавой улыбки.

Неизвестно откуда взявшаяся внутри традиционалистская ханжа поджимала губы и недовольно морщилась. «Как он смеет улыбаться, будучи учителем? Неужели он не понимает, что…»

«Что провоцирует безвольных учениц? Конечно, лучше бы ходил надменный и безразличный. Это Хината-то», – отвечала ей уже сама Каноко, а потом сжималась, пыталась снова взять себя в руки и, не преуспев, продолжала слушать сенсея.

Хината был хорошим, правильным парнем. В том самом смысле, который обычно подразумевают матери, наставляя дочерей относительно выбора жениха. Из приличной семьи, воспитанный, образованный, студент Тодая, – а значит, в будущем еще и хорошо зарабатывающий. Добрый, спокойный и без вредных привычек.

Проблема была в том, что семнадцатилетняя Каноко его отшила. После аварии, когда жизнь казалась оконченной, неуместные нелепые ухаживания бесили. Она это и не скрывала, особенно когда Хинату, пострадавшего чуть меньше, выписали из больницы. Он тогда чуть не каждый день таскался к ней то со сладостями, то с томами манги, то еще с какой-нибудь дребеденью.

Каноко, хоть сама себе в этом и не признавалась, винила Хинату в аварии. «Если бы он не был за рулем, если бы не предложил, если бы не пытался впечатлить, я бы продолжала жить как жила».

Зажмурившись, Каноко заставила себя вынырнуть из мыслей. Она слишком хорошо знала, к чему приводят приступы жалости к себе. Надо было пережить еще совсем чуть-чуть, и кошмар закончится – ее вместе с остальными учениками выпустят в коридор.

Вот только Хината, кажется, все еще был обижен на нее за давний отказ. И оказался более мстительным, чем Каноко предполагала: в конце занятия он широко улыбнулся, сказал, что на этом урок окончен и…

– Нам осталось лишь поприветствовать нашу новенькую. Выйди сюда и представься, пожалуйста.

Паника внутри Каноко исчезла почти бесследно – слегка покусанный ноготь на правой руке не в счет. Она знала, что это будет позор, и понимала, что физически не способна нормально даже собственное имя произнести. Так зачем переживать? Пять минут кошмара – и ты свободна.

– Такахаши Каноко, девятнадцать лет. Решила вернуться в школу, чтобы подготовиться к университету. Буду рада учиться с вами. – Она поклонилась, отчаянно стараясь не смотреть на лица одноклассников.

Хината тепло улыбался. Поднимать взгляд, чтобы в этом убедиться, не требовалось: она буквально кожей чувствовала его спокойную уверенность.

– Все свободны. – Хината улыбнулся чуть шире, дождался, пока поднимется гул: ученики начинали собираться и выходить из класса, – и тихо продолжил: – Нам нужно поговорить, Каноко.

– Да, конечно.

А что еще она могла сказать? «Извини, но единственное мое желание сейчас – сбежать от тебя так далеко, как только получится»?

– …тогда. Именно поэтому я все это время хотел увидеться с тобой, понимаешь, Каноко-тян?

Она кивнула. «Он хотел со мной увидеться?!» – Грудь заболела от бушевавшей внутри паники.

– Накамура-сенсей, извините, пожалуйста!

Разговор прервали, Хината отвлекся на ученицу, поспешив на помощь, а Каноко поняла, что это ее шанс сбежать куда-нибудь прочь.

Новоявленные одноклассники разбредались по коридорам, и она лишь надеялась, что найдет тихое спокойное место. Идти на следующий урок Каноко не собиралась. Хватило и пятидесяти минут ужаса.

Нужную дверь она нашла быстро – в конце длинной лестницы. Дернула ручку, даже не думая, что выход может быть закрыт. Струя холодного воздуха ударила в лицо. Стало чуть-чуть легче, достаточно для того, чтобы расслабиться и дальше идти уже спокойно, а не перескакивая с шага на бег.

В школе было всего три этажа, но то ли из-за высоких потолков, то ли – чердака она возвышалась над всеми окрестными домишками. Можно было попытаться даже родительский найти. Но Каноко вместо этого лишь рухнула у стенки, закрыв лицо руками. Что за дурацкий день?

Вопреки обыкновению, одиночество не помогало. Раньше, стоило очутиться в каком-нибудь тихом месте, как бестолковые мысли немедленно исчезали и она могла выдохнуть. Сейчас же какие-то жалкие пара часов успели впитать в себя столько, что отвлечься не получалось. С чего все началось? Казуо и его кендо. Нет, это, наверно, случилось еще вчера – не может быть, что прошло так мало времени.

А потом был Хината. Она будто вернулась в прошлое, причем сразу дважды, в те несчастно-счастливые месяцы в больнице и в ночь перед аварией. Казалось, достаточно чуть-чуть отойти от школы – и окажешься на набережной. Запахнет печеньем, Сакура крикнет, чтобы она, Каноко, пошевеливалась, а знакомый продавец помашет рукой. Как же болела нога! Почти нестерпимо. Каноко вытянула ее – пусть хотя бы это поможет.

– Ты забыла сумку в кабинете.

Хината материализовался прямо перед ней.

– Первый раз вижу учителей, таскающих ученицам сумки, – слова вырвались из горла прежде, чем Каноко успела сообразить, что произносит их вслух.

– И ни капельки не изменилась.

– Такая же бестолковая дурында?

– Такая же язвительная вредина. Хоть и очень грустная.

Сумка рухнула рядом с Каноко, что-то нехорошо брякнуло у нее на дне. Хината приземлился следом.

– Уже нет.

– Что?

– Не язвительная вредина. Просто очень грустная. – Каноко прикусила губу: нога все еще болела. – А вот ты очень изменился за эти два года.

– Я знаю. – Он вздохнул и, Каноко почувствовала, пошевелился. Наверно, запрокинул голову.

– Точно изменился. Прошлый ты сказал бы: «В худшую или в лучшую сторону?»

Хината молчал не меньше минуты.

– Что с тобой случилось?

– Ты первый. – Каноко помотала головой. Не готова она была так сразу выворачивать душу наизнанку. Даже Хинате.

– Вернулся в Токио, закончил лечение, пытался и дальше учиться в Тодае, как до этого всего. Но знаешь, волноваться из-за несданной домашки сложнее, если только что волновался из-за чуть не закончившейся жизни.

– Ты постиг дзен?

– Язва.

– Говорю же, нет! – Каноко всплеснула руками и повернулась к нему.

– Я решил, что если вдруг завтра мне предстоит умереть, сегодняшний день должен быть счастливым.

– И?

– Понял, что не в восторге от профессии, и решил учиться на фольклориста. Правда, на факультет окружающей среды меня не взяли, пришлось идти на гуманитарный. Зато обнаружил, что мне нравится преподавать, и пошел практиковаться – допы в школе вести.

Настырный ветер промораживал каждую клеточку тела. Каноко пыталась его игнорировать, но вдруг поняла, что Хината рядом кутается в куртку.

– Вау.

– И это все?

– Да тут по-другому и не скажешь!

Она замолчала, не зная, что еще говорить. Как можно было столько всего успеть? Ей казалось, все эти два года – один миг. Раз, и пролетел. Каноко только упиралась и цеплялась за прошлое, пока рядом кто-то… жил. Учился, решал, чего ему по-настоящему хочется, старался сделать свой мир хоть чуточку более счастливым.

– Ну а ты? – Хината поднялся на ноги.

– Прошла до конца «Драгон слеера», «Хидлид» и «Блэк Оникс». В последнем, правда, чуть контроллеры не сломала.

– А сейчас во что играешь?

Он подал Каноко руку, и ей ничего не оставалось, как тоже встать.

– «Кишихиме», это…

– Знаю, слышал. Розововолосая девица бродит по волшебной стране, побеждает всех подряд и игнорирует оруженосца.

Плоская, как блин, школьная крыша с гигантской жестяной бочкой для воды и решеткой по краям нисколько не защищала от посторонних взглядов. Каноко думала – начнет паниковать. Но… так не хотелось.

И когда Хината потянул ее за руку к краю крыши, она не стала противиться.

– Что, не будешь возмущаться: «Ты все эти два года только в консоль играла?!» – она улыбалась. Почти как раньше.

– Ну, во-первых, очевидно, что да. Ты очень упорная…

– Упертая.

Хината засмеялся и вдруг резко дернул за руку, заставляя Каноко повернуться. Можно было, наверно, вырвать запястье из чужой ладони. Но зачем? Чтобы вновь спрятаться?

– Ну, если тебе так больше нравится. Если бы ты хотела, уж в институт как-нибудь поступила бы. А тебя даже сегодня, кажется, родители в школу притащили.

– И тебе не противно? Ну, со мной общаться? – Каноко замерла. Воздух вокруг стал слишком колючим, горло отказывалось пропускать его в легкие.

– А должно быть?

– Не знаю.

Уходить не хотелось. И вырывать руку не хотелось. Она была эгоисткой уже слишком долго, так почему не побыть еще чуть-чуть и не продлить этот краткий миг?

– Расскажи что-нибудь. – Каноко отвернулась и не уследила, когда Хината подхватил и вторую ее руку. Правда, уже за пальцы, а не за запястье.

– Третья мировая война началась 27 октября 1962 года… – Он смотрел прямо на Каноко.

– Это что?

– Материал моего сегодняшнего урока, который ты благополучно прослушала.

– Я записывала! Слово в слово, как на диктофон!

– Понимания было столько же, как у диктофона.

Хината сделал шаг назад – но не резко, чтобы закружить по крыше, а плавно, давая Каноко возможность ступить следом.

– Ее причиной стал Карибский кризис. Холодная война превратилась в горячую, стороны обменялись серией ядерных ударов…

Каноко задумалась. Отец рассказывал, что когда-то, в далеком прошлом, после Второй мировой войны, когда ядерное оружие только изобрели, были популярны истории о постапокалипсисе. Мир, разрушенный ядерной войной, тогда представляли как безбрежную пустыню, в которой люди вечно строили из ржавого железного хлама другой ржавый железный хлам, а потом усиленно выпендривались друг перед другом результатами.

В реальности мир после ядерной войны представлял собой гигантский муравейник. Отстраивали разрушенные города, искали потерянных родственников, латали дыры в рассыпавшейся на куски экономике. Мир вошел в свою колею. Просто теперь в некоторые области ходить было нельзя, потому что там радиационный фон зашкаливал.

– Ты снова не слушаешь, – Хината не возмущался, просто констатировал факт.

Он опять шагнул назад, и Каноко наконец поняла, что от нее требовалось. Глупо, конечно, но, заново поймав его взгляд, она уже не могла сдержаться. Пусть не играла музыка – значит, это будет особый, тихий вальс.

Они молчали долго. Не тяжело, когда от тишины сбежать хочется, а как когда-то в больнице. Только ветра в Токио, конечно, гораздо холоднее. Каноко было почти неправдоподобно хорошо. Знать бы почему. Как так получилось, что Хината ворвался в ее жизнь и два прошедших года будто перестали существовать?

– Расскажи что-нибудь более интересное.

– Еще полчаса назад ты была менее привередливой. – Хината отпустил ее, дал сделать оборот – уже знал, что через мгновение она схватит его руку сама. – Чего хочешь-то?

– На твой вкус.

– Тогда про ёкаев.

Каноко поморщилась было – только этой гадости ей не хватало, но решила больше не возмущаться. Сама же сказала: «На твой вкус». Тем более, усилившийся ветер надежно опустошал голову, сдувал лишние мысли так же, как уносил бумаги с подоконника. И оставался лишь разговор и неловкий танец на крыше.

– Ты знаешь, что первые сведения о ёкаях появились еще…

– В древности.

– Нет, это легенды. А точно узнали лишь в 45-м, после ядерных ударов по Хиросиме и Нагасаки.

– Бред! – Каноко даже руками попыталась всплеснуть, но получилось, что налетела на Хинату, чуть не сбив его с ног. – Первая, кто начал видеть ёкаев, – Мария Фогель, это все знают. Она родилась в июле 1965-го, через пять месяцев после окончания Третьей мировой. Во время беременности ее мать подверглась воздействию радиации, произошли мутации, и у Марии изменился спектр зрения.

Хината не дал отстраниться: лишь удивленно и заинтересованно смотрел. «Я знаю, что ты знаешь, а ты знаешь, что я знаю. А теперь попробуй доказать обратное». Или просто признайся?

Каноко понимала, что ей надо заткнуться, но больная тема заставляла рассуждать дальше, все больше выдавая себя.

– У-у, какие познания. Мне прямо стало интересно. – Он повернулся к Каноко и удивленно осмотрел ее. – И даже все почти правильно. А про доклад американской оккупационной администрации «О радиационном поле в зоне поражения» от 45-го маленьким детям с интересными мутациями, видимо, не рассказывают.

Каноко замерла – как была, с открытым ртом. Что ж, она никогда не старалась скрыть, что видит ёкаев. И теперь надо было сказать очевидное, хотя очень не хотелось. Люди недолюбливали тех, кто от них отличался. «Мутировавшие» отличались очень сильно. Дело не только в ёкаях: у Каноко иначе работали органы чувств, она была сильнее и проворнее сверстников, легче переносила физические нагрузки. Обычный человек после той аварии вряд ли выжил бы. Хорошо для гимнастики, плохо для интеграции в социуме.

Но Хината не требовал ответа, лишь продолжал кружить ее в танце. И все же Каноко решилась. Так было просто честнее.

– Я вижу ёкаев.

– Я думал, вы обычно говорите «чувствую». – Он усмехнулся. – И почему так потерянно?

Каноко остановилась. Потом вдруг спохватилась, сама шагнула первой навстречу, – и Хината не стал сопротивляться, вновь утаскивая ее в самую глубину вальса.

– Почему? Ну, знаешь, не сильно хочется быть мутантом.

– Не льсти себе. Мутанты – зеленые монстры из комиксов, а ты человек.

Каноко поежилась, ветер становился все холоднее. Где она куртку оставила, кстати?

– Зеленые человечки, к сожалению, существуют лишь в комиксах. По сравнению с обычными людьми я самый настоящий монстр. – Она бы постаралась плотнее закутаться в легкую блузку, имей это хоть какой-то смысл. – Если в мире нет никого, кто более «нелюдь» и «монстр», чем ты, то ты…

Хината рассмеялся и вдруг дернул ее к перилам.

– Чего? – Каноко стало безумно обидно. Она тут в самых сокровенных вещах признавалась, а он решил над ней посмеяться.

– Проблема в том, что настоящие «нелюди» и «монстры» существуют. Даже в Японии, я молчу про мир.

Сотни домиков теснились внизу. Между ними плелись по узким улицам машины, скрипели велосипеды. Люди начинали прятаться по домам, готовились ужинать. И Каноко лишь надеялась, что никому из них не придет идея задрать голову, чтобы посмотреть, кто же кричит на крыше школы.

– Нет, я же искала!

– Дай угадаю, ты купила пару книжек с названиями, – Хината замер, пытаясь придумать что-то глупое и пафосное, – «„Мутировавшие“: кто они, пришельцы из мира духов или обычные дети?».

– Ну не настолько…

– Но с общей идеей я угадал, да? – Он тоже поежился, посмотрел на давно продрогшую Каноко и махнул рукой. – Идем!

Каноко поплелась следом за Хинатой к выходу с крыши. Лишь на секунду замешкалась – надо было подобрать многострадальную сумку.

– В любом случае ни про какие другие мутации там не писали.

Хината уже успел спуститься с крыши и вновь растянуть губы в понимающую «учительскую» улыбку.

– Да это даже и не мутация по сути, – его слова эхом разнесло по школьному коридору. Он огляделся и заговорил тише. – А что-то вроде договора, подкрепленного крайне неестественным отбором.

– Чего? – Каноко удивленно замерла.

– Ты как домой должна идти?

«Харухи тебя найдет и проводит» – так сказал отец перед тем, как они вышли из машины. Школьный двор, да и сама школа, давно опустели. И Каноко очень сомневалась, что младший брат где-то трудолюбиво корпел над домашкой – скорее, уж давно ушел с друзьями и забыл, что в школе осталась сестра.

Она представила, как идет по улице с Хинатой: почти как парочка студентов после занятий. Окружающие бы оглядывались, девушки смотрели бы на нее с завистью. А потом у нее разболелась бы нога, Каноко упала бы и… Думать дальше было слишком мучительно.

– Так что там с договором?

– Ходят слухи, в древности сёгуны просили ёкаев о защите для своих детей. – Хината нахмурился, подбирая слова. – И даже были готовы на крайне сомнительные практики.

– Какие еще практики?

– Свадьбы, например.

Каноко замерла, понимая, что ничего не понимает.

– Им надо было добавить гены ёкаев к своим собственным, – попытался объяснить Хината.

– Они с ними скрещивались, что ли?

Каноко обернулась на угол школьного коридора. Там, из-за двери в школьный туалет, выглядывал аканамэ[13]. Жирные пряди в пыли и паутине свисали до самой земли, а нос подрагивал, вынюхивая запах плесени. Длинный ярко-алый язык вылизывал засохшее пятно от йогурта на полу. Ёкай чуть не урчал от удовольствия. Каноко поежилась.

– Ну, не с аканамэ, конечно. С теми, что умеют превращаться в людей, – кицунэ[14], например.

Каноко резко остановилась.

– Ты тоже видишь ёкаев?

Аканамэ в углу, напуганный ее воплем, прикусил длиннющий язык и возмущенно зашипел. Пришлось обернуться еще раз и грозно на него зыркнуть.

– Нет, конечно. – Хината расхохотался. – Ты думаешь, почему мне в университете ёкаев только в теории разрешили изучать? Но догадаться было несложно. Эти грязнули часто в туалетах прячутся.

Каноко поморщилась. «Грязнули»! Говори уж правду: помойные крысы.

– Зачем их изучать?

– Хочу понять, как они влияют на наш мир. Представляешь, еще пятьдесят лет назад человечество лишь догадывалось об их существовании, а сейчас на Хоккайдо тридцать процентов электричества с помощью райдзю[15] вырабатывают! – на последних словах Хината всплеснул руками и чуть не схватил ее за плечи. Каноко никогда не видела его настолько воодушевленным.

И это Хината со всем его вселенским умиротворением! Не зря он сменил факультет. Каноко помнила их разговоры на Окинаве:

– …юристом. – Он приосанился.

Она подумала бы: выпендривается, но ей самой родители и учителя уже не первый месяц в унисон рассказывали, как важно выбрать подходящую профессию: стабильную, высокооплачиваемую и обязательно престижную. «Юрист» соответствовал всем параметрам, кроме одного – она физически не могла им стать. Просто другой склад характера! Сидеть целыми днями, разбираться в мельчайших детальках и зубрить километры текста казалось смерти подобным.

– Молодец, – звучало явно неискренне. – И как тебе?

– Очень познавательно. – Неискренность, видимо, была заразна. Воздушно-капельным путем передавалась, не иначе. – Я так рад, что туда поступил. Может, сменим тему?..

– …Каноко!

– Что?

Она настороженно подняла взгляд. Отвлеклась ведь всего на секундочку, что еще успело случиться? Прямо перед ней стоял отец. На дорогом костюме расплывались мелкие темные пятнышки – видимо, снаружи накрапывал дождь. На лице отпечатался испуг.

– Почему ты не позвонила?

– Позвонила? Куда? – Сначала она совсем растерялась. – Откуда? Это же школа, а не телефонная станция.

– Попросила бы воспользоваться телефоном… – отец взмахнул рукой, – учителя или директора.

– Внизу есть телефон-автомат, мы как раз шли туда.

Хината вклинился в разговор достаточно резко, чтобы обратить на себя внимание. Отец замер, вглядываясь в лицо. Узнал или нет? Когда Каноко лежала в больнице на Окинаве, мама приехала туда на целый месяц – и каждый день навещала ее, частенько пересекаясь с Хинатой. А вот отец появлялся всего пару раз: они вместе с Харухи остались дома, в пригороде Токио.

– Накамура Хината, мы дружим с Каноко. Я учусь в Тодае и, в качестве практики, веду занятия по истории у старшеклассников, – не стал дожидаться вопросов Хината.

Отец кивнул.

– Я вас помню. Еще удивился, почему вы не в университете.

Каноко выдохнула от неожиданности – она думала, папа даже стандартный тест «Сколько лет? В каком классе?» не мог пройти.

– Нам надо торопиться: еще Харухи забрать, он хотя бы отзвонился.

– Да, я поняла. – Каноко кивнула, как-то неуверенно махнула рукой Хинате и еще раз зыркнула на дверь туалета: аканамэ разделался с пятном и активно подбирался к вендинговому автомату в коридоре. Грозить кулаком было бесполезно: ёкай прекрасно понимал, что она уже уходит. Зато Хината быстро сообразил, в чем проблема. Каноко оставалось надеяться, что тот догадается предупредить дежурных: все, чего касался аканамэ, необходимо было продезинфицировать.

Каноко поскребла пальцем стекло машины. Была бы ребенком – точно услышала бы возмущенный окрик: «Не пачкай окна!» Но своя прелесть была даже в ее положении: никто не мог заподозрить взрослую девушку в желании потрогать капли на стекле. Находились они, правда, с другой стороны, но какая, в сущности, разница? Главное, что красивые.

Стекло под пальцами неожиданно поехало вниз, и резинка бесцеремонно смела все капли прочь.

Каноко очнулась от мыслей и удивленно огляделась. Она давно не была в Токио – лет пять, не меньше, – и сейчас не могла даже предположить, в каком районе находится.

Многоэтажные здания, сверкающие на солнце, возвышались над дорогами как гигантские стражи, наблюдающие за суетой внизу. Из детства вспоминались лишь эскалаторы в метро и мама, которая тащила ее за руку по бесконечным тротуарам. Каноко не успевала переставлять ногами, а мама повторяла: «Тренер сказал прийти к восьми, сейчас уже без пятнадцати семь. Надо поспешить, а то до соревнований не успеем тебя накрасить и волосы уложить».

Теперь же перед ней раскинулся настоящий мегаполис с широкими проспектами, тысячами магазинов и бесконечными толпами людей. Совсем не Окинава.

– Извините, вы не подскажете, как проехать к… – Отец разочарованно выдохнул. – К «Королеве вкусностей».

Мужчина, у которого он собирался уточнить путь, лишь пожал плечами. Открыл было рот – наверно, чтобы извиниться и сообщить, что, к сожалению, ничем не может помочь. Но проходивший мимо и явно уже злоупотребивший сегодня алкоголем парень вдруг заорал, привлекая внимание всей улицы:

– Прямо едьте и потом налево. – Он заржал и ухватился рукой за фонарный столб, чтобы не упасть. – Ни вы, ни девчонка ваша не пожалеете.

– Благодарю.

Отец кивнул и закрыл окно. Каноко скосила на него взгляд и поняла, что, будь она на месте брата, уже паковала бы вещички и торопилась в сторону Нариты, ближе к аэропорту.

Брат, впрочем, никуда бежать не собирался: они едва успели запарковаться в захламленном тупичке около входа в «Королеву вкусностей», как заметили за стеклом его силуэт – Харухи сидел за столиком, помешивал коктейль и самозабвенно хохотал.

Отец, и до этого настроенный не слишком позитивно, и вовсе перешел в состояние «Я работаю инженером в Sony, а теперь попробуйте сделать мне хоть что-нибудь».

Насколько поняла Каноко, за пару часов ее отсутствия мама успела сожрать себя заживо от беспокойства, а потому принялась названивать знакомой преподавательнице в школе Харухи, чтобы та нашла если не саму Каноко, так хотя бы брата, и немедленно убедилась, что с ними все хорошо. Проблема была в том, что Каноко к тому времени добросовестно прогуливала занятия и отсиживалась на крыше вместе с Хинатой, а Харухи успел куда-то испариться.

Впрочем, не бесследно, – видимо, преподавательница подвергла пыткам фразами «вызовем в учительскую» и «будут проблемы со студсоветом» одного из его друзей. И тот, решив не добавлять себе неприятностей, быстренько сдал братца.

Пока учительница бегала туда-сюда по школе и отзванивалась маме, брату успели сообщить, что на него готовится облава. Тот нашел неподалеку телефон-автомат и попытался успокоить взволнованную маму. Вот только рабочий день уже близился к концу и, вопреки обыкновению, отец вернулся домой не к ночи, а всего лишь в семь. Так что прятаться и Каноко, и Харухи было уже поздно.

– Посидишь в машине?

Каноко огляделась. Парочка неприятных типов у стены активно корчила рожи и что-то орала. По всей видимости, ей.

– Нет, можно с тобой? – сказала она раньше, чем успела прикусить язык.

Дыра в обшарпанной стене, прикрытая цветастой занавеской, и мутные стекла не добавляли ни капли респектабельности образу «Королевы вкусностей». Невыразительная, но отчаянно благоухающая публика, рассыпавшаяся по проулку, тоже вызывала лишь крайне смешанные чувства. Нет, Каноко одинаково не хотела как оставаться в машине в гордом одиночестве, так и идти внутрь. Впрочем, выбирать уже не приходилось.

Отец открыл дверь, выпуская наружу густой сигаретный дым. Каноко подавила желание закашляться. Понятно было, что приветливого «Окяку-сама!» здесь можно не ждать, но тяжелый запах прогорклого масла чуть не заставил Каноко немедленно развернуться и сбежать.

К сожалению, не только «мутировавшие» остро реагировали на ёкаев, некоторые из духов активно отвечали им взаимностью.

– Госпожа! Как я рад вас видеть!

Сначала Каноко услышала лишь этот голос, тяжелое «плюх-плюх-плюх» и звук отчаянно скрипевших досок пола, и лишь потом увидела его, местного красавца: огромного и круглого нуппеэппо[16]. Молочно-белое, оплывшее, как свеча, тело на две головы возвышалось над сухонькой старушонкой с длинной трубкой в зубах – хозяйкой заведения.

– Доброго денечка! – поприветствовала она отца. – Вы к нам с проверкой? Я уже Хикари-кун ситуацию обрисовала.

– Добрый день. Нет, я ищу кое-кого.

Отец посмотрел Харухи прямо в глаза, и тот, даже не пытаясь спрятаться в крохотном зальчике забегаловки, растерянно кивнул. Скосил было глаза куда-то в сторону кухни, потом снова посмотрел на отца – и все же направился к нему.

– Пап, привет…

– Дома.

– Но пап!..

– Дома все обсудим.

Спор мог длиться долго, а у Каноко были проблемы пострашнее. Хозяйка осознала, что это не к ней, и куда-то удалилась, шепча себе под нос, что так никаких нервов не хватит. А вот нуппеэппо направился прямо к Каноко, решив, видимо, что без его компании она непременно заскучает.

– Приветствую в моем ресторане! Сегодня у нас в меню суп из гнилой рыбы, сэндвичи с протухшей якисобой[17] и, конечно же, большой выбор натто[18]! – торжественно объявил он.

Каноко чуть не вырвало.

– Что вы желаете попробовать?

Она желала исчезнуть оттуда как можно быстрее, но, к сожалению, ее мнение не особо учитывали. Нуппеэппо ждал, требовательно глядя на нее. Зеленая накидка колыхалась у него за спиной.

– Ты здесь самый главный? – Каноко наконец нашла, как перевести тему.

– Я – хозяин «Королевы вкусностей»! – Ёкай гордо подбоченился и поправил покрывавщую плечи зеленую кожаную накидку.

– Да нет, просто за кассой стою… – растерянно выдал долговязый парень с дурацкими усами. Каноко стояла всего в метре, ёкаев он не видел и, кажется, подумал, что она обращалась к нему.

Нуппеэппо нехорошо скосил глаза на парня, притопнул расплывающейся ногой и огромной белой лапой с кривыми пальцами поймал что-то, промелькнувшее внизу. При ближайшем рассмотрении это оказался худой и заморенный аканамэ. С длинного языка капала заразная слюна.

Каноко едва остановила себя от того, чтобы попятиться. Нуппеэппо явно обладал хотя бы минимальным разумом и вдобавок казался жутко обидчивым. Если бы она сейчас выразила неуважение, дело легко могло дойти до драки. А сражаться с ёкаями в тесном маленьком баре в присутствии отца, брата и еще дюжины людей Каноко не привлекало.

– Мне нужно здесь остаться, понимаешь? – шипел Харухи на отца. – Иначе мне не выплатят деньги за сегодня.

Каноко заинтересовалась. Хотела прислушаться, но нуппеэппо не терпел не только пренебрежения, но и невнимания. Подняв бешено стрелявшего взглядом аканамэ еще выше, он посадил его на стойку, совсем близко к грустному усатому парню. Тот опасности, естественно, не заметил и лишь удивленно разглядывал калейдоскоп эмоций на лице Каноко.

– …не смогу получить деньги, мне нечем будет заплатить за концерт, – Харухи уже почти шептал.

– И кто предложил идею? – решил поинтересоваться отец.

Харухи поник.

– Казуо. Он давно здесь работает.

Осмыслять, что же заставило красавчика недоёкая пойти на подработку в такое мрачное заведение, Каноко было некогда. Она спешно соображала, как же намекнуть усатому кассиру о необходимости срочного побега и при этом, желательно, не разозлить нуппеэппо.

– Какой замечательный у тебя… питомец? – насчет последнего слова она была не уверена, пойди разбери, какие там между ёкаями внутренние отношения. – Только очень уж худой. Я думала, здесь достаточно грязи.

Каноко, плюнув на осторожность, потянулась рукой к аканамэ, будто хотела погладить.

«Ну же, давай, соображай! Я хочу погладить что-то, что ты не видишь. Возраст у меня как раз подходящий, так что наверняка это не сумасшествие, а ёкай. Ёкай, который питается грязью, – аканамэ, вредная опасная зеленая крыса», – вопила она про себя, но усатый кассир лишь пожал плечами и занялся своими делами.

Зато нуппеэппо отреагировал слишком уж бурно: грузно прошлепал к двери на кухню и торжественно распахнул ее.

– На одного – даже много, но у меня здесь целая ферма!

Стены крохотной комнаты, по ошибке названной кухней, давно покрылись плесенью и жирными отпечатками рук, некогда белая плита превратилась в серую с щегольскими коричневыми разводами. Рабочий стол в липком налете и с застарелыми пятнами от соуса и масла и хаотично разбросанные проржавевшие ножи и длинные кулинарные палочки заставили Каноко нервно сглотнуть. Лампочка, тускло мерцавшая под слоем грязи, придавала кухне еще более зловещий вид.

Но больше всего радовал, конечно, совершенно невозмутимый недоёкай Сато Казуо, бодро сновавший между лежбищами аканамэ.

– Все мои красавцы здесь! – Нуппеэппо вынул из помойного ведра яичную скорлупку и кинул ее в гущу зеленых морд.

Сразу несколько ёкаев потянулось, чтобы поймать мусор, но самый проворный, с языком вдвое длиннее, чем, как казалось Каноко, был положен аканамэ, перехватил его еще в воздухе.

– Когда я здесь только появился, мы воевали. – Нуппеэппо подбоченился. – Аканамэ все время хотели откусить мне ногу или руку, а то и целиком сожрать. Но здесь такое хорошее место, столько прогорклого масла и пригоревшего жира, что я решил не сдаваться. И однажды сам сожрал предводителя аканамэ!

Он потряс накидкой, и теперь Каноко поняла, что ее так смущало: странная зеленая материя не была тканью вовсе. Она оказалась криво – явно неловкими пальцами нуппеэппо – сшита из зеленых шкурок аканамэ.

– С тех пор они, – нуппеэппо указал на разлегшихся на кухонном полу ёкаев, – мои пленные. Я их на мясо развожу. Люди зачем-то постоянно привозят откуда-то мясо. Но в этом смысла никакого нет, ведь оно само тут растет! Лучше на те деньги еще масла купить, гораздо будет приятнее!

Каноко выдохнула. Следующую фразу она могла предсказать.

– Ты только это яма-убе[19] человеческой скажи! А то она меня не слышит. – Нуппеэппо обиженно сложил руки на груди. Ну или по крайней мере попытался. Чтобы действительно их сложить, не хватало длины.

Ёкаи вечно просили «мутировавших» передать что-то остальным людям. А человеческая яма-уба – это наверняка бабушка-хозяйка.

Отец и брат не видели ни нуппеэппо, ни засилия – штук двадцать, не меньше – аканамэ. Они даже вряд ли поняли, почему вдруг открылась дверь на кухню: люди обычно списывали все на порыв ветра или сломавшийся доводчик. Но и они остались под впечатлением. Братец особенно косился на швабру в углу. Каноко тоже перевела на нее взгляд: та казалась больше пригодной для создания грязи, чем для ее уборки.

– И вот в этом месте ты работаешь?

Звук отцовского голоса заставил всех обернуться – в том числе и Казуо.

– Только подработать устроился перед концертом – здесь какая-то странная инфекция бродит среди персонала и постоянных посетителей. – Харухи сначала замялся, но под требовательным взглядом отца все же присел и закатал штанину.

Каноко чуть не взвыла: лодыжку брата сплошь покрывали укусы аканамэ.

– Ты об этом знал, но продолжил? – Отец оставался серьезен и безэмоционален – верный признак, что внутри он на последней стадии бешенства.

– Хотел накопить на концерт, говорил же. Казуо не заболел, я думал, меня тоже пронесет.

– Надо обязательно смазать антисептиком. – Казуо подкрался внезапно. Для отца и брата, конечно. Каноко же с удивлением наблюдала, как тот лихо выбрался из самой гущи аканамэ, грациозно обогнув всех до единого. Когда же какой-то особенно юркий, из молодых, собрался прикусить ему лодыжку, аккуратно и незаметно пнул его в самый центр морды, причем так сильно, что тот стрелой отлетел в сторону и шмякнулся о стенку.

«Он их… видит, – осознание пришло внезапно и заставило спину похолодеть. – Но не признает, что видит».

– Да, я помню. – Харухи еще больше погрустнел.

– Добрый вечер, Такахаши-сан. – Казуо поклонился и перевел взгляд на Каноко. – И Такахаши… тян.

Вопить было бы неуместно, но очень хотелось. Какая она ему Такахаши-тян? Это даже звучит нелепо. Будь они близко знакомы, тогда Каноко-тян. А так она, вообще-то, старше! Пусть «семпай» обращается.

– Добрый вечер, Казуо-кун. – Отец в ответ лишь обозначил поклон. – Передай, пожалуйста, хозяйке, что мы уходим.

– И что мясо нам больше не нужно – тоже! – заорал нуппеэппо.

Каноко в ответ вынужденно кивнула, а вот Казуо будто даже не услышал, что кто-то там что-то говорил.

– Да, конечно, Такахаши-сан. – Он еще раз поклонился – ну идеальный «молодой господин». Или как там было в той сёдзё-манге?

– Казуо… – прошептал брат, пытаясь напоследок привлечь внимание.

– Иди, я тебя прикрою. Деньги за смену отдам перед концертом, – ответил тот, и Харухи, быстро закивав, выскочил прочь. Каноко хотела последовать его примеру, но из-за вопля нуппеэппо на мгновение обернулась.

Обычному человеку могло показаться, что Казуо просто подкинул нож – так уличные торговцы на фестивалях красовались перед посетителями. И как ни в чем не бывало продолжил нарезать рыбу. Вот только Каноко прекрасно видела, как лезвие лихо прошило рыхлое тело нуппеэппо. Тот отчаянно заорал, пытаясь привлечь внимание, а еще спустя секунду расплылся на полу лужей старого масла. Изголодавшиеся аканамэ всей стаей набросились на остатки былого предводителя.

Каноко застыла в дверях, слова замерли в горле. Казуо, как ни в чем не бывало, поднял взгляд от витрины и посмотрел ей прямо в глаза.

– Спасибо большое, что пришли. Ждем вас снова.

Идти в каверны Широ всегда боялся: предпочитал оставаться неподалеку, в конюшне. Каноко же собирала миниатюрный воздушный шар с горелкой в виде головы дракона, привязывала к нему железную платформу и медленно планировала в бесконечную мглу.

Страшно было каждый раз – понимание, что под землей можно выжить, помогало уже там, на месте, но нисколько не защищало от всепоглощающего ужаса во время полета. И все равно Каноко раз за разом спускалась в каверны – сама не знала почему.

– Добрый день! Не знал, что здесь есть еще люди, кроме меня.

Благообразный дедушка стоял рядом с небольшим лагерем и приветливо махал рукой. Он выглядел чужеродно среди бесконечных камней и одним своим присутствием вызывал подозрения. Как он оказался под землей? Неужели сумел выжить в этом аду? Каноко не стала дожидаться, пока воздушный шар приземлится, – спрыгнула вниз так. Магия все равно не дала бы ей разбиться.

– Вот ты и попалась, убийца драконов!

Каблуки едва коснулись земли, как дедок вынул из ножен меч и напал на нее. Что ж, стоило предполагать. Каноко превратила банальный уворот в картинное сальто и обнажила собственный клинок.

Разбирательства отец начал, вопреки обещанию, не дома, а еще в машине. И Каноко наконец поняла, что случилось. Какая-то очередная группа, разодетая как Сейлор Мун в постапокалипсисе, – кажется, брат называл их Mötley Crüe, – приехала в Японию с концертами. Харухи вслед за друзьями загорелся идеей обязательно сходить на их выступление. С трудом достал билеты и даже взял у кого-то деньги, чтобы их выкупить.

Проблемы появились, когда стало понятно, что долг надо бы вернуть. Родители такую сумму на какой-то там концерт точно не дали бы, это брат понимал. И спустя пару дней раздумий вдруг вспомнил, что лучший друг Казуо подрабатывал в забегаловке в Токио. Вот и напросился к нему на месяц.

– Находиться там опасно для здоровья, понимаешь? Еще неизвестно, что это за инфекция. Сейчас надо заехать в больницу, пусть посмотрят… – Отец вздохнул и перехватил руль.

Каноко закуталась в куртку – та, как оказалось, все это время валялась скомканная в сумке, – и вжалась в сиденье. Вмешиваться ужасно не хотелось, но, казалось, без нее не разберутся. В конце безумного дня единственным желанием было скорее вернуться домой, а не просидеть еще пару часов в больнице.

– Это аканамэ, их в той кафешке целый рассадник.

Она сидела сзади, и лиц отца и брата не видела. Каноко надеялась лишь, что ей поверили. Пусть она и знала на сто процентов, что права, да и поведение проклятого недоёкая все косвенно подтверждало, спорить и что-то доказывать было выше ее сил.

– Ты их видела? Я тоже подумал об аканамэ, но хотел убедиться. – Отец кивнул. – Значит, действительно достаточно просто продезинфицировать.

Брат погрустнел, заикнулся было что-то спросить, но потом передумал. А через мгновение снова открыл рот, указывая на стеклянную коробку на левой стороне улицы.

– Вот концертный зал, где они сегодня будут выступать.

Машина встала на светофоре, и Каноко невольно оглянулась. Зал был совершенно обычный. Прямо-таки потрясающе заурядный, если не считать гигантского зеленого дракона, уютно устроившегося прямо на крыше.

И без того промерзшие руки покрылись гусиной кожей. Драконы были одними из самых больших ёкаев и, по мнению Каноко, самыми опасными. Тот же умибодзу[20] жутко выглядел, но спастись от него не составляло труда, достаточно напоить его саке, а не водой, вот и весь секрет. Драконы же отличались не только силой, физической и магической, но и чрезвычайно высоким интеллектом.

«И что он здесь забыл? Откуда вообще дракон в Токио?»

До этого Каноко видела дракона – к ее бесконечному счастью – всего лишь дважды. Один раз – в глубоком детстве, во время праздника Хинамацури[21]. Тогда он промелькнул высоко в небе над Токийским заливом. Каноко помнила, как вопила и тыкала в дракона пальцем, пытаясь показать его родителям, а те лишь улыбались и успокаивали хнычущего Харухи, которому «дракошу не дали посмотре-е-еть!».

Второй раз оказался гораздо менее безобидным. Ей едва исполнилось тринадцать, когда тренер на каникулах решила отвезти их на экскурсию в храм в горах. Отдых получился своеобразный, в стиле средневековых монахов – они целыми днями работали, а по вечерам слушали от старших страшилки про ёкаев, обитавших в соседних горах. Среди гимнасток много «мутировавших», и истории, в основе своей, были вполне реальными. Вот они и решили один раз проверить, живет ли у одинокого дерева дракон. Шрам через все левое предплечье до сих пор напоминал Каноко, что живет.

Она поморщилась, вспоминая. После того случая тренер заставила выучить параграф про драконов из энциклопедии наизусть.

«…особо опасны, селиться предпочитают в отдаленной местности. Неконтактны. При встрече с людьми…»

Этот дракон предпочел поселиться прямо на крыше здания концертного зала, в Сибуе, одном из самых шумных районов Токио. Или он просто жареной человечиной питался?

Светофор переключился на зеленый, машина тронулась с места. Каноко вытянула шею, чтобы получше разглядеть неправильного ёкая, и поняла, что ей стало очень-очень страшно, хотя куда уж больше.

Хвост дракона – то есть, по сути, все, кроме рогатой морды, – был накрыт брезентом, а под головой уютно примостилась связка кабеля. Ёкай спал, выдыхая из ноздрей струйки сизого дыма.

Каноко отвернулась, лишь когда блестящий вывесками торговый комплекс полностью закрыл собой здание концертного зала. Дракон спал на крыше в Токио. Картинка была настолько неправильная, что даже стратег эпохи Троецарствия, заделавшийся айдолом, выглядел логичнее.

Что-то не давало Каноко покоя. Вчера сумасшедший каппа, сегодня – крайне подозрительный дракон. Причем нуппеэппо, – который тоже добавил проблем, – у нее таких эмоций не вызывал. Чем тогда отличались первые двое?

– Каноко, а твой день как прошел? Как учеба? – Они уже выехали из Синдзюку, до дома оставалось примерно половина пути, как отец решил переключиться на нее.

– В порядке.

Что еще сказать, Каноко даже не представляла. Но, видимо, отца такой ответ не устроил.

– Ты впервые за два года сходила на настоящие уроки – неужели никаких новых впечатлений, эмоций?

О, эмоций было полно: смятение, злость, растерянность, один разговор с Хинатой вызвал их столько, что отцу и не снилось. Да даже каппа и дракон, о которых она так усиленно размышляла: ну не могли быть ёкаи такими человечными! Они всегда вели себя странно и наводили на совершенно дурацкие логические выводы.

Каноко замерла, пораженная собственной догадкой. Вот что ее так смущало: и каппа, и дракон вели себя как люди. Один заранее принес с собой зажигалку, другой – раз уж пришлось ждать – решил накрыться одеялом и прикорнуть.

– Каноко?

– Да, что?

– Хватит витать в облаках, я тебе, вообще-то, вопрос задал! – отец не повышал голос, но говорил достаточно серьезно, чтобы стало понятно – ответить придется.

Вопрос? Какой вопрос? Каноко попыталась откопать в каких-то неизведанных слоях мозга, что ей говорили, и, не преуспев, решила, что речь все еще идет о том, как она провела день.

– Я очень рада вернуться в школу.

– И в чем заключается радость?

– Ну, очень интересные уроки.

– Понятно. – Отца было не обмануть, Каноко могла даже не пытаться. И она сосредоточилась на ёкаях.

Итак, они оба слишком человечны. Что это нам дает? Если они человечны, значит, оба появились в жизни Каноко не просто так: у людей обычно есть мотив. Какой у них? Подоставать Каноко? Вряд ли, тем более, на концерт она не собиралась идти. И на дне рождения было еще очень много людей, кроме нее. Тот же недоёкай, например, выглядел в тысячу раз подозрительнее.

Они вполне могли охотиться именно за Казуо. И если вчера вечером ёкаи не остановились перед настоящим поджогом – что же будет сегодня? Дракон во много раз сильнее каппы, на него ведро воды не выльешь.

Каноко накинула капюшон от куртки, хотя в машине в этом не было никакого смысла. Ей просто хотелось хоть куда-то деться от ясно представившейся жуткой картины: драконьей морды, со всей силы таранящей несчастное стеклянное здание.

– Он должен быть где-то здесь, смотрите внимательнее!

Фудзивара всегда хотела быть лидером их маленькой компании и сегодня превзошла сама себя. Каноко хмыкнула: она знала, что на самом деле Юмико – жутко неуверенная в себе дурында, которая хочет казаться лучше, чем есть на самом деле. Глупости, конечно. Она сама никогда не стала бы притворяться другим человеком.

– Может, прячется? – Сакура простецки пожала плечами. Она единственная из всех не была «мутировавшей» и даже не представляла густого засасывающего ощущения близости ёкая. Крохотная лесная полянка была им буквально пропитана.

– Здесь негде прятаться.

Они вышли из храма через час после отбоя и еще примерно полтора шли по влажному темному летнему лесу на вершину соседнего холма.

После такого усталость накатит на кого угодно – будь ты хоть самая профессиональная из всех профессиональных спортсменок. Сейчас развернуться и уйти казалось немыслимым: Каноко со злостью стукнула ствол единственного на полянке дерева. Она всегда добивалась своих целей, чего бы ей это ни стоило!

Дерево завибрировало. Каноко отдернула руку и даже отступила на шаг, ругая себя за трусость.

– Эй, что такое, Такахаши? Испугалась?

Ответить Каноко не смогла: опустив взгляд, она заметила в корнях дерева, ровно там, где только что стояла, два огромных желтых глаза. Он действительно от них прятался – прямо в холме, а у подножия дерева располагался выход из логова. Черные зрачки сузились – хотя куда уж больше, – и взгляд сконцентрировался прямо на ней. Из-под корней вылетела струйка горячего пара.

Развернувшись, Каноко бросилась прочь. Хорошо, что бежать надо было с горы. Хорошо, что лето и влажно – сырая древесина отвратительно горит. Плохо, что левую руку обожгло резкой внезапной болью, настолько сильной, что бежать она уже не могла – просто кубарем покатилась вниз.

Зазвенел будильник. Еще вчера именно с него начался бы новый день. Но сегодняшний, видимо, был кем-то проклят. К вечеру силы на то, чтобы скакать по школе, болтать с кодамами и возмущаться недоёкаем бесследно исчезли, оставив после себя лишь усталость и апатию.

Какой кошмар! Ну почему это все просто не могло закончиться? Но время тянулось настолько долго, что впору было заподозрить подлость. Еще раз взглянув на размытые пиксели, Каноко выключила консоль. В кавернах опасно, а она никак не могла успокоиться. Только зря расходники потратила бы, и все.

Просто так лежать на кровати – в темноте и тишине – было скучно даже ей, и, сама того не заметив, Каноко свалилась в самое ненавистное занятие на всем белом свете: в самокопание.

«Он прекрасно справится сам. Ты же видела его сегодня – он самостоятельный и независимый, в помощи бестолковых девиц не нуждается».

«Он может недооценивать опасность. Он почти коснулся аканамэ! Ни один человек в здравом уме не стал бы этого делать, они же заразные».

«А Харухи? Не в здравом уме?»

«Братик всегда был слегка дурачком. – Каноко нахмурилась. – Но здесь надо действовать!»

«И что ты предлагаешь сделать? Приехать туда, подойти к милашечке Казуо и торжественно объявить: „Я, Такахаши Каноко, теперь буду защищать тебя! Смирись со своей участью“. Так, да?» – внутренний голос сложил руки на груди. Откуда у голоса руки, Каноко предпочитала не думать. Она переспорить-то его не могла, а если тот еще руками обзавелся – точно ничего хорошего не жди.

«Просто… приехать. А там посмотреть на месте. Будет нужна моя помощь – тогда помочь».

«Ну-ну, езжай. Спорим, ты даже из своей комнаты выйти не сможешь?»

Будто вторя внутреннему голосу, разболелась нога. Ну правда, чего Каноко так уперлась? Неужели Казуо сам не справится со своей защитой? Справится. О том, что недоёкай явно предпочитал не афишировать собственные умения, можно было не задумываться. Не хочет пострадать – придется забыть о гордости. В конце концов, своя или чужая жизнь точно важнее, чем положение в обществе или шепотки за спиной.

Каноко замерла. Ну, точнее, как замерла – она и так лежала на кровати без движения, но сейчас что-то внутри сжалось, не давая шевелиться. Своя жизнь – да. Но чужая? Будет ли Казуо защищать других людей?

«Такая самовлюбленная сволочь, как он, ни за что не станет никому помогать. Это я, Такахаши Каноко, самая лучшая и благород…»

От бесконечной претенциозности внутреннего голоса почти тошнило. Но в сути Каноко была согласна: подстраховаться стоило. Шансов, что все останутся целы и невредимы, если она тоже придет, было явно больше.

«Ну, ты уж себя с главной героиней видеоигр не путай, – стоило Каноко признать его правоту, как внутренний голос вновь сменил сторону. – Это она может и в каверны спуститься, и темный ковен победить. А ты кто такая?»

«Неудачница и бестолковая сестрица».

Свернувшись на постели клубочком, Каноко вновь взялась за консоль. И без нее справятся, ничего им не будет.

За дверью слышались взволнованные шорохи – брат собирался на концерт. Подозрительно рано: родители еще не успели лечь спать. Этому проклятому концерту, «замечательная группа, всего два дня в Токио!», был посвящен весь вечер. Когда все вскрылось, мама сначала строго-настрого запретила Харухи ходить на любые концерты. Тот поднял в ответ визг: «Неужели все было зря?!» Дальше Каноко слушать не стала – ушла в свою комнату.

Сейчас же от удивления она чуть консоль не выронила: он их уговорил! Отключив звук, Каноко прислушалась: мама советовала Харухи, что взять с собой, и просила ехать домой сразу, как закончится последняя песня. Родители отпустили брата, и теперь он законно едет на свой шабаш. Даже несмотря на то, что ему завтра рано в школу, подумать только.

Каноко представила, как утром Харухи выползает из своей комнаты: сонный, но радостный до безумия. И мама вздыхает и говорит, что больше никогда, а отец лишь включает телевизор, извечные утренние новости.

«…совершено нападение ёкаев. Количество пострадавших продолжает расти, на данный момент четыре человека убиты, еще тринадцать доставлены в токийские больницы. Наш корреспондент, Минато-сан, с репортажем с места событий…»

Бррррр. Совесть ела Каноко живьем, заставляя прятаться под одеялом.

«У тебя просто слишком богатое воображение».

Шорохи за дверью прекратились: брат наконец уехал. Выйди она сейчас, времени должно было хватить, чтобы быстро добежать до станции и приехать в Токио.

Преодолевая боль в ноге, Каноко подошла к шкафу. Вещи лежали аккуратными стопками: ровно так, как мама положила их два года назад. Обтягивающие платья, гольфы, короткие юбки – совсем не балахонистая домашняя одежда, к которой она привыкла в последнее время. И в это надо будет одеться. Каноко растерянно перебирала вещь за вещью – и резко хлопнула ящиком. Нет уж, в этом она из дома не выйдет. Ни за что!

Ей хватило того, как бестолково и унизительно она выглядела сегодня днем. В девятнадцать лет в школьной форме! Всего пара лет до совершеннолетия, – а она в гольфах и юбке в складку, как маленький ребенок.

«Ты идешь или нет? Или теперь одежда виновата?»

Когда компромисс был почти найден, электронные часы неумолимо мигали, показывая, что на сборы осталось минут десять в лучшем случае. Джинсы плюс топик, плюс осенняя кожаная куртка, чтобы скрыть дурацкий топик. Каноко застегнула неподатливую, вечно расходящуюся молнию и скосила глаза. В углу комнаты висело оно. Зеркало.

«Люди смотрятся в зеркало перед тем, как выходить на улицу».

«Я уже собралась. И времени нет. Пора выходить».

«Просто подойди и посмотрись».

«Просто!»

Каноко перевела взгляд на дверь – та пугала ничуть не меньше, чем зеркало.

«В этом нет ничего опасного. От одного взгляда мне ничего не будет».

Увещевать себя было просто, а вот действительно взять и хотя бы подойти к тому самому углу – почти невозможно. Зачем она вообще куда-то собралась? Знала же, что так будет. Лучше бы сидела в приставку играла. И милашечка Широ говорил бы ей: «Мне кажется, для тебя нет ничего невозможного!» Захотелось плакать. До чего же она бестолковая, если не могла взять и сделать простейшую вещь.

Каноко-персонаж – великолепная воительница, побеждающая магических тварей направо и налево. Каноко реальная – круглосуточно сидящая под одеялом, чтобы спрятаться от неприятных вопросов. Как же ей хотелось быть первой и не быть второй.

«Я справлюсь. Справилась же с драконом». Ноги не гнулись, боль заставляла морщиться и хвататься за все подряд, лишь бы удержать равновесие. Сложнее всего было поднять взгляд и наконец узреть собственное отражение.

«Я никуда не пойду». Хотелось расцарапать лицо, выдрать глаза и сломать себе нос. Это кошмар. Она же раньше была симпатичной, так что случилось? Торчащее в разные стороны каре, блеклые, будто выцветшие, брови и ресницы, искусанные губы.

Часы светились издевательским неоном и показывали семь пятнадцать. Синкансен только что уехал – она опоздала. А брат и Сато Казуо успели. Надо было сосредоточиться и понять, что же делать. Что бы сделала Каноко-персонаж? Вот бы она была ею!

Мысль оказалась настолько дурацкая, что стало почти смешно. Но… Месяц назад Каноко услышала по телевизору репортаж про очередной Comiket – ярмарку для любителей манги и аниме. Хотела прийти, даже провела целую спецоперацию: через журнал заказала по почте костюм.

А в день Х разболелась нога, и она осталась дома. Костюм – длинный розовый парик с двумя хвостиками и тяжелые берцы – остались валяться в шкафу. Может быть, настал их час?

Теперь смотреть в зеркало стало намного легче. Во-первых, потому что хуже, чем в первый раз, выглядеть было физически невозможно. Во-вторых, потому что выглядела она неплохо – и на саму себя была ни капельки не похожа, скорее уж, действительно, на главную героиню RPG. Правда, не на каблуках – это исчадие ада годилось только для игр. А так да, в таком виде даже можно было действительно поехать.

«Дайдзёбу!»[22] – в кои-то веки внутренний голос не бесил, а поддерживал.

И Каноко выдохнула и приоткрыла дверь.

Брат уехал, родители пошли спать – дома было тихо. Да и путь никто не преграждал, а она все равно замерла на пороге в нерешительности. Еще был шанс развернуться, раздеться и притвориться, что все это было нелепой случайностью. Никто даже не узнал бы: в конце концов, это ее дело, в какой одежде сидеть в собственной комнате.

Она могла сдаться и потерять последние крупицы уважения к себе.

Дверь кабинета приоткрылась, и оттуда на цыпочках выступила кодама. Остроконечная шляпа из газетного листа и «походное» платье с фурнитурой из канцелярских скрепок наводили на определенные мысли, но Каноко боялась их озвучить. Ровно до того момента, пока кодама не замерла прямо посреди коридора и не протянула ей крохотную лапку.

– Лучше вот так, – шепнула Каноко и посадила кодаму в нагрудный карман куртки.

Теперь ноги сами вынесли ее на улицу. Даже входная дверь не стала помехой – ключи по-прежнему болтались в замке. Вот только что делать, оказавшись снаружи? Что сделала бы Каноко-персонаж, если бы ей надо было добраться до Токио, а на поезд она опоздала?

«Просто поехала бы».

«Но на чем? Не на велосипеде же! А машину я водить не умею».

«Зато я умею водить мотоцикл».

Каноко кивнула – да, с мотоциклом никаких проблем, на юге без него никуда. Это Харухи все время боялся и нервничал – уговорил родителей подарить ему самую новую модель, а после первого же раза поставил великолепную игрушку в подвал.

«Ты действительно предлагаешь поехать на мотоцикле? Мне? На мотоцикле? А если я снова попаду в аварию?»

Вытащить его на улицу проблемой не было. Бензин нашелся в канистре, ключи лежали на полочке рядом. Валявшуюся в углу старенькую биту для бейсбола Каноко тоже прихватила – и сама себе не хотела признаваться зачем.

«Просто поднимешься и поедешь дальше. Сколько раз мы падали, когда на руках учились ходить? И ничего. Просто пробовали еще раз».

«Меня узнают по мотоциклу! Харухи точно поймет, и недоёкай этот учует… Сдадут меня родителям с потрохами, а те потом не слезут».

«Синкиро[23] же, дурында!»

Ругаться на внутренний голос не хотелось, надевать подарок Хинаты – кулон с ёкаем внутри – тоже. Но и сдаться Каноко не могла. Пришлось найти в ящике в коридоре стеклянную колбу на тонкой черной нитке.

В голове тут же всколыхнулись воспоминания, как она, едва живая, лежала в палате. Рану на голове надо было зашивать, и врачи не пожалели волосы – откромсали под корень. А добрый Хината приволок эту самую подвеску: тонкий шнурок, стеклянная колба и небольшая ракушка внутри. Уверял, что дух из раковины может не только пейзажи в небе рисовать, но и портрет подправить. «Только надень кулон и представь себя писаной красавицей – тут же ею станешь».

Глупости, конечно. Во-первых, просить следовало вслух. Во-вторых, долго объяснять, чего тебе надо от этой жизни и от собственной внешности. Ну и в третьих, – время от времени проверять, не засмотрелся ли любознательный дух на какие-нибудь изящные тории[24] или величественные замки.

На каждый день – слишком проблематично. Но на одну ночь… Игра стоила свеч. Так она действительно станет похожа на персонажа видеоигры. Ну и мотоцикл замаскирует, на всякий случай.

«Чудненько!» Второе «я» ликовало.

Затея была сумасшедшей. Но остановиться и вернуться назад, в собственную комнату, у нее уже не получилось бы: руки подрагивали от напряжения и… предвкушения. И даже нога не ныла.

Каноко надела шлем – парик выглядывал из-под него, розовые хвосты торчали сзади, – пристегнула биту к багажнику, пересадила кодаму за шиворот и повернула ключ зажигания. Мотор зарычал и завибрировал, ладони сжали руль, а больная нога нажала педаль газа.

Мыслей в голове не было. Она лишь мчалась на мотоцикле по ночному Токио, огни города отражались в глазах яркими вспышками. Ветер тащил волосы назад, рев мотора заглушал гневный речитатив одиноких прохожих. Где-то высоко-высоко над головой светили звезды, но ей гораздо роднее были неоновые вывески, такие же яркие и мимолетные.

Хотелось смеяться и танцевать – прямо сидя на мотоцикле, чего терять время! Машины спешно разъезжались в стороны, едва заслышав ее приближение. Нога не болела. Не как обычно «не болела» – то есть несильно тянула, постоянно мешая ходить. Вообще не болела, будто аварии никогда не случалось и она все еще оставалась собой.

Счастье пьянило лучше алкоголя, и Каноко даже не старалась удержать контроль. Зачем, если все так хорошо?

Центр Токио казался огромной лампочкой. Каноко вспоминала унылые сонные кварталы, по которым они ехали вечером, заполненные тротуары, по которым грустные, уставшие люди в серых костюмах тащатся в бетонный дом, чтобы на стальном поезде уехать отсюда хоть куда-нибудь.

Но наступила ночь, и Токио вышел из спячки. Клубы и бары манили посетителей громкой музыкой и мигающими вывесками. «Тойоты», «Линкольны» и «Крайслеры» – блестящие, начищенные так, что можно было запросто увидеть отражение, – шныряли по улицам. Каноко снизила скорость на перекрестке, глядя, как по соседней полосе подъезжает настоящий «Мерседес 500 SLE». Парень, сидевший впереди, явно просто крутил руль, а задние стекла оказались затонированы. Язык так и чесался постучаться и спросить: сколько же стоило приволочь сюда машину из Европы?

Высотки Акихабары вздымались до самого неба, их окна горели – никто и не собирался ложиться спать.

Когда впереди показалось здание концертного зала, рука впервые за вечер нащупала тормоз. Здесь даже остановиться было не жалко: атмосфера праздника и веселья прекрасно соответствовала желаниям Каноко.

А вот чувство близости ёкая – нет. Страх поднялся было откуда-то изнутри, но был немедленно заткнут. Мотоцикл она припарковала в темном переулке неподалеку и, взяв биту, направилась к охранникам. Один отошел, второй бесполезно крутился возле стола с пультами. Каноко шла уверенно, не таясь – ей нечего было скрывать и не в чем сомневаться.

– Прошу прощения за беспокойство. На крыше концертного зала сейчас сидит огромный ёкай. Это может быть опасно.

– Простите. – Мужчина в черной форме с карманами и кепочке приторно улыбнулся. – Но это невозможно. Наши датчики обнаружения ёкаев не показывают никакой активности.

– Значит, они сломаны.

– С ними все в полном порядке, вы можете ни о чем не беспокоиться и идти на концерт.

Каноко сжала кулаки. Она знала, о чем говорила, – уж ёкаев-то чувствовать научилась еще в далеком детстве. Но спорить не стала, лишь поправила шлем, – тот стал бы дополнительной защитой во время боя, – и отошла прочь.

Тем более, к охраннику вернулся напарник.

– …никого на радаре, что за бред? Откуда ты вообще взял про ёкаев?

– …сказала, – первый, тот самый, с которым Каноко только что разговаривала, якобы незаметно указал на нее.

– …хулиганы. Лучше полицию вызови, если будет…

Каноко выдохнула и отступила в тень между зданиями. Нет, можно было понадеяться, что в полиции найдется кто-то из ее ровесников и именно его пошлют на вызов о ёкаях. Но самой старшей из «мутировавших» едва исполнился двадцать один. Большинство еще училось в университетах – так что всерьез надеяться, что полиция хоть чем-то поможет, не приходилось. А вот проблем она могла доставить: замучить Каноко разговорами, позвонить родителям. Хорошо хоть, теперь угроза «из школы выгонят» больше не работала.

Задумавшись, Каноко решила посмотреть, как там дракон. Из-за шлема угол зрения сильно сократился, и, чтобы увидеть разлегшегося на крыше ёкая, приходилось чуть не запрокидывать голову.

Дракона не было. Огромная туша, массивным навершием возвышавшаяся над зданием, просто испарилась. Каноко удивленно заморгала. Она ведь видела его, когда подъезжала к концертному залу, так куда он успел деться? Куда вообще мог деться огромный, метров тридцать от носа до кончика хвоста, дракон?

Если бы он попытался улететь, она бы точно услышала. Но ёкай не уполз, не ушел и не спрятался – он просто исчез.

«Даже не думай, что так легко меня обманешь». – Злость поднималась в груди и расходилась по всему телу. Как зелье усиления в играх, – только торговцу ничего платить не надо.

Да, она не могла видеть дракона. Но она могла его чувствовать. И Каноко уже один раз ошиблась, не приняв эти ощущения во внимание. С тех пор она повзрослела и, оставалось надеяться, поумнела. Если она чуяла, что дракон здесь, значит, он все еще был здесь, и плевать, что где-то прятался.

«Надо осмотреть крышу. Он был там еще совсем недавно и вряд ли успел далеко уйти». – Каноко кивнула сама себе.

Людей становилось все больше, и охранники растеряли сонную неторопливость. Каноко поняла, что через главные двери внутрь попасть не удастся. Ну и не надо: в подобных зданиях всегда есть черный ход.

«И не только я об этом знаю». – Людей у задней двери оказалось еще больше, чем у центральной. Видимо, у фанатов были какие-то свои взгляды на то, как должны проходить концерты.

Каноко хотела было разочарованно вздохнуть, но вдруг прищурилась и усмехнулась. Все же не зря сходила: с угла здания свисала винтовая пожарная лестница. Обогнув чуть не визжащих от восторга – и перед чем только? Просто обычный концерт ведь, – фанатов, Каноко подкралась к лестнице.

Первым делом она закинула на железную платформу биту. Затем разбежалась, оттолкнулась от крохотного заборчика и кончиками пальцев достала до нижней ступеньки. Подтягиваться Каноко умела с начальной школы – иногда все же хорошо быть мутантом. И еще до того, как кто-то успел заметить, взбежала вверх по лестнице. До конца, прямо на крышу.

Тяжелые подошвы берцев стучали по проржавевшим ступеням, но на земле это вряд ли слышали – с высоты было видно, что людей собралось действительно много. Машины, мотоциклы, крики фанатов, – там всем явно было не до нее.

Перемахнув через низенькое ограждение, Каноко вышла из-за бойлерной. И замерла, не в силах даже рот закрыть. Дракон вновь лежал здесь, свернувшись кольцами. Чешуя зловеще поблескивала, но долго рассматривать ее не было времени: прямо на Каноко смотрели два больших желтых глаза. Совсем как в прошлый раз.

Мысли исчезли, она даже выругаться не могла. На мгновение заболела нога, – а в следующую секунду Каноко уже замахнулась битой, целясь прямо в огромный узкий зрачок.

Дракон попятился и заморгал. Видимо, никак не ожидал, что на него сразу же нападут. Разинул пасть – ряды острых белых зубов Каноко почти впечатлили. А вот запах болота из пасти – нет. Она еще по зеленой чешуе заподозрила, что дракон – не огненный, а земляной, а значит, флегматичный и неконфликтный. Ну как, для дракона, конечно.

Если верить энциклопедии – той самой, параграф из которой она зубрила с легкой руки тренера, огненные драконы отличались буйным нравом и особой агрессивностью. Земляные были их полной противоположностью, водные обитали лишь на глубине и плевать хотели на все, что происходит на суше, а воздушные – вообще на все. У них, насколько поняла Каноко, была какая-то своя атмосфера.

Дракон понял, что уловка не сработала, но было уже слишком поздно – Каноко успела прихватить один из проводов, торчавших из катушки. Той самой, которую дракон использовал вместо подушки. Перебросила ее через одно из колец, потом через другое – туша у дракона была большая и тяжелая, придавит и не заметит. Вот только маневренности огромные размеры ему явно не прибавляли, и теперь, как он ни пытался выпутаться из внезапной ловушки, лишь заматывался в провода еще сильнее. Кабель из толстой проволоки ему было не разорвать.

Каноко сложила руки на груди и усмехнулась. Какая… легкая победа. Она опустила биту, взгляд скользнул к земле: на концерт пришло много молодежи. По статистике, «мутировал» каждый десятый, значит, хоть пятьдесят человек из толпы должны видеть дракона. Оставалось надеяться, что кто-то из них позвонит в полицию и объяснит, что случилось.

«Будто игра в реальности, и я снова Каноко, победительница драконов». – Надо было удостовериться, что дракон не выберется из оков кабеля еще хотя бы минут десять, и быстрее спускаться, пока сюда не поднялись работники концертного зала.

Крыша под ногами содрогнулась, Каноко вздрогнула, подняла голову – слишком поздно, дракон уже оттолкнулся телом от бетона и пулей взмыл вверх, выпрямляясь в струну. Упрямый кабель цеплялся за костяные наросты, но беспомощно скользил по гладкой чешуе.

В ужасе Каноко подбежала ближе, пристегнула биту за карабин к поясу, села дракону на хвост и попыталась привязать самый кончик к арматуре, торчавшей из плит крыши. То, как весело и задорно железный крюк выскочил из бетонного основания, она уже не заметила – дракон взлетел одним резким движением, скинув с себя остатки кабеля. И чуть не сбросив Каноко, сжавшуюся и распластавшуюся по зеленой чешуе.

Смотреть вниз было слишком страшно, вот только больше оказалось некуда, и Каноко обреченно наблюдала, как на земле, метрах в двадцати под ней суетятся люди, кричат и показывают пальцем. Значит, «мутировавшие» в толпе точно были в избытке.

Хвост вильнул, Каноко бестолково дернула рукой, попыталась ухватиться чуть крепче и насадилась ладонью прямо на один из наростов гребня. Из горла сам собой вырвался не то стон, не то всхлип – громкий и жалобный. Хвост снова дернулся, но на этот раз – медленно и аккуратно, почти нежно.

Что-то большое мелькнуло на периферии зрения, Каноко с трудом повернула голову и снова уставилась прямо на драконью морду. Та была почти страдальческой, ей даже показалось, что ёкай закатил глаза.

«Такое ощущение, что агрессивный притеснитель здесь я», – недовольно подумала Каноко. Дракон медленно снижался, плавными волнами извиваясь в воздухе. Она уже медленно проплывала мимо окон четвертого этажа, как здание концертного зала вдруг содрогнулось, внутри стеклянного гиганта задребезжала сигнализация, а люди – те, что успели зайти внутрь, высыпали на улицу.

Каноко могла поклясться, что варианта всего два: либо она сошла с ума и ей показалось, что дракон застонал, либо он действительно чуть не хныкал.

Все так же вежливо ёкай распрямил хвост, давая Каноко возможность соскользнуть на землю, и чуточку подождал, пока она отбежит в сторону, к припаркованному мотоциклу. А затем ударил шипастым гребнем по глади асфальта. Раздался грохот, улица затряслась, асфальт – в том самом месте, куда ударил хвост, – вздыбился, ломаясь, будто сахарное печенье.

Люди бросились врассыпную. Зарычали моторы машин, заскрипели натужно шины, послышался девчачий визг, но Каноко не отрывала взгляда от дракона. Тот завис в воздухе, медленно поворачивая голову с гребнем. «Он кого-то ищет», – в этом она уже была уверена. Драконы не стонут и не закатывают глаза, а каппы не ходят с зажигалками. Если твоя жизнь зависит от влажности, открытый огонь – вообще худшее, что можно придумать. Эти ёкаи были слишком странными – даже для Каноко.

Дракон поднял хвост, прицеливаясь, и ударил почти что в парней, сбившихся в кучу около винтовой лестницы. «Хотят залезть на крышу, чтобы быть не на земле», – Каноко растянула губы в грустной улыбке. Лучшее, что можно было придумать, но вряд ли поможет. Дракон в состоянии землетрясение и рядом со зданием устроить, и то сложится карточным домиком, погребая под собой всех, кто не успел спрятаться.

Кажется, кто-то из парней тоже догадался – они закричали и кинулись в разные стороны. Каноко лишь услышала что-то вроде: «Харухи, туда!» и с непонятным удовлетворением поняла, что, кажется, была права в своих подозрениях. Ёкаи охотились именно за Казуо, и дракон, мгновенно вычислив жертву, полетел по улице именно за ним.

«Ну и чего ты стоишь? Думаешь, принц на белом коне сам себя спасет, без помощи прекрасной принцессы?» – внутренний голос очнулся от спячки и, бодрый и свежий, язвил в два раза больше.

Каноко вскочила на мотоцикл и выжала педаль газа, стараясь догнать Казуо до того, как дракон ударит снова. Недоёкай, непривычно растерянный, сначала шарахнулся от нее. Пытался что-то сказать, но дыхание у него и так сбилось: бежал он довольно быстро даже для «мутировавшего».

– Залезай. Я тебе помогу.

Голос из-под шлема звучал глухо, и среди шума подъезжающих сирен Казуо вряд ли разобрал отдельные слова. Но все же понял, уселся сзади и приготовился держаться крепче.

Дракон, который явно осознал, что добыча сбегает из-под носа, утробно зарычал. От этого звука становилось неподдельно страшно, но времени хныкать и бояться не было. Каноко крепче сжала руль, и мотоцикл понесся прочь.

Дорогу от дома до концертного зала она помнила по вечерней поездке с отцом и братом, да и успела посмотреть по карте перед тем, как отправиться сюда. Сейчас же мотоцикл несся просто вперед, и Каноко не имела ни малейшего понятия, куда именно. Надеялась лишь, что там не будет внезапного тупика.

«Лучше всего выбраться к заливу», – повторяла Каноко сама себе. Но бесполезно – не у дракона же спрашивать: «Извините, ёкай-сан, не подскажете, как проехать к набережной? А то нам срочно надо».

За каждым поворотом открывались новые улочки и переулки, узкие и извилистые, словно лабиринт. Выбирать направление приходилось за долю секунды, руководствуясь внутренним чутьем и размытыми очертаниями мостов где-то впереди.

Мотоцикл ревел, они проносились мимо высотных зданий и вывесок, сверкающих в ночи. Казуо обхватил Каноко за талию. В любой другой ситуации – повод для скандала, но сейчас она лишь надеялась, что это поможет ему не сорваться и не разбиться. Ее сердце колотилось в унисон с ритмом двигателя, неоновые огни отражались в глазах, создавая впечатление, будто весь мир слился в одно бесконечное разноцветное пятно.

Каноко почувствовала, как Казуо оглянулся через плечо: дракон то исчезал, то вновь появлялся, петляя между высотками, но неумолимо продолжая следовать за ними. Чешуйчатое тело блестело в свете голубых и фуксиевых вывесок, а глаза сверкали.

– Почти оторвались!

Каноко кивнула бы или сказала короткое «Да!», но в горле давно пересохло, и она не была способна выговорить хоть что-нибудь. Страх перешел в адреналин, а впереди наконец приобрел уверенные очертания мост.

Морда дракона появилась прямо перед ними, дорога – идеально ровная, с аккуратно нарисованной разделительной полосой и кандзи – вскипела разломами, обнажая гравий и щебенку. Каноко вывернула руль в сторону, чтобы не попасть прямо под хвост ёкая. Дыхание исчезло – теперь мотоцикл летел точнехонько в бортик ограждения.

«Выворачивай руль!» – вопила Каноко где-то глубоко внутри. Но руки замерли и не шевелились. Она буквально застыла, с ужасом глядя, как мотоцикл въезжает в железный бортик магистрали.

«Как Хината, ты как Хината!» – но вместо продуктивных мыслей вспоминалась лишь улыбка на знакомом лице и танец на крыше. Не в силах ни повернуть руль, ни смотреть, как врезается, Каноко зажмурилась, а когда открыла глаза – впереди уже не было никакого бортика.

«Казуо помог? Или дракон? Или что это было?»

Ни место, ни время для раздумий не подходило, и Каноко лишь съехала на набережную, направляя мотоцикл к мосту. Или, если уж говорить правду, в автомобильный тоннель, диковинной галкой зависший прямо над водой и притворяющийся мостом.

Снизила скорость, вслед за Казуо спрыгнула с мотоцикла и обернулась – дракон за ними не полетел. Лишь завис и испуганно смотрел то куда-то назад, то на черные по ночному времени воды Токийского залива. «Этот дракон даже более странный, чем вчерашний каппа», – хмыкнула Каноко. Драконы не сомневались, не раздумывали и не переживали. Одни из самых древних ёкаев, они были гораздо умнее, чем все человеческие мудрецы вместе взятые. Однажды решив напасть, настоящий дракон мгновенно взвесил бы все за и против и непременно достиг бы своей цели – никакие мосты и мотоциклы ему бы не помешали.

Кто-то ткнул Каноко в шею. Она поморщилась и отмахнулась.

Дракон глупо помаячил из стороны в сторону – будто не дракон, а воздушный змей, снизился к самой земле и вдруг исчез. Каноко моргнула. Еще раз. Протерла глаза – нет, совсем исчез.

Шею снова потыкали, уже гораздо настойчивее. Каноко хотела было выругаться, но посмотрела на карман куртки и не стала. Кодама – крайне деловая и сердитая, хоть и слегка потрепанная, указывала на что-то рядом с местом, где недавно был дракон. Каноко прищурилась, попытавшись разобрать. Нет, далеко и темно, не видно. Потом. Сначала надо было решить, что делать с недоёкаем, тем более, он по-прежнему стоял здесь и тоже вглядывался во что-то на берегу.

– Береги себя, – говорить оказалось еще сложнее, чем она думала. Голос звучал так, будто не имел к ней никакого отношения.

– Спасибо!

Казуо обернулся. В тоннеле царила слегка зловещая тьма. Внизу, под ними, волны бились о берег, и их судорожный плеск лишь усиливал ощущение неизвестности и тревоги. Каноко почувствовала, как холод пробирается сквозь кожу. Адреналин спадал, уступая место апатии.

– Даже не знаю, как тебя благодарить. – Казуо выглядел странно. До этого Каноко наблюдала его лишь в двух ипостасях: недоёкая – в их встречу в забегаловке – и «школьного принца» – во время всех остальных. Красивый, умный, щедрый, совершенно невозмутимый и непогрешимый в любом действии и желании – вот он, Казуо. А нервно подбирающий слова подросток перед ней не обладал и толикой его идеальности.

– Ты знала, что он… что дракон за мной охотится? И пришла спасти?

– Догадывалась.

Машин в тоннеле не было, да и на набережной Каноко никого не видела, но оставаться здесь и ждать, пока кто-то появится и начнет задавать вопросы, не собиралась. Дома уже могли хватиться – надо было вернуться раньше, чем мама от бессонницы решит посмотреть телевизор или послушать радио и наткнется на репортаж про концертный зал. Пора было выбираться.

– Тебя довезти до станции?

Она снова села на мотоцикл и повернула ключ зажигания.

– Не надо. – Казуо помотал головой и указал на выход из тоннеля, по которому они приехали. – У меня еще друзья там остались.

Каноко кивнула – хотя в темноте и при надетом шлеме это вряд ли кто-то заметил бы. Но говорить уже не было не только возможности, но и желания.

Казуо не уходил.

– Кто ты? Мы знакомы? – прокричал он сквозь рев двигателя.

Мотоцикл под ней подрагивал от напряжения, а вот Каноко замерла как истукан. В уставшем мозгу мысли ползали медленно и будто в сломанном передатчике: через раз. Они знакомы? Он видел ее два раза, она его – три. Харухи, кажется, называл Казуо ее имя, – но тот сегодня все равно поименовал ее дурацким «Такахаши-тян».

Каноко посмотрела на необычно расслабленное лицо Казуо и вдруг осознала: он ее не узнал. Неудивительно, шлема-то она не снимала. Розовый парик, одежда из прошлой жизни, – да она сама бы себя не узнала в этом маскараде.

– Как тебя зовут? У тебя есть телефон?

«Есть. Ты его даже знаешь: тот же номер, что и у братца». – Вслух Каноко решила в такие детали не вдаваться.

– Я тебя знаю, ты меня – нет. До встречи!

«Так будет лучше. – Она сорвалась с места, тут же скрываясь во тьме. – Я не сбежала, просто решила, что ему ни к чему все эти дурацкие подробности. А то потом будет „а, понятно, так ты – это она!“. А так я это я, она это она… То есть тоже я… Неважно!»

В груди болело, Каноко казалось, что она сейчас не выдержит и расплачется: что за дурацкий вечер? Что за дурацкий пафос? Он еще никого до добра не доводил, между прочим. Вся уверенность куда-то испарилась, и на одном из перекрестков, почти у самого дома, Каноко сняла шлем и стянула с себя парик: в нем было жарко даже по ночной прохладе, так еще и выглядела, наверно, полной дурой. Подумала и спрятала кулон с синкиро в сумку: теперь чужая, явно приукрашенная внешность вызывала не оживление, а отвращение.

Заболела нога, и ехать на мотоцикле дальше было попросту опасно. С трудом Каноко дотолкала его до дома и приткнула на место. Как она оказалось в постели, воспоминаний уже не было.

В себя Каноко приходила медленно. Зазвонил будильник – отключила – заснула. Потом еще раз. И еще. Когда глаза наконец получилось открыть, посмотрела на неоновые цифры на часах: шесть пятнадцать. Какое исчадие ада догадалось завести будильник с промежутком в пять минут?

Каноко, словно в каком-то бреду, вспомнила себя вчера вечером, еще до поездки в Токио, а также ответственное решение настроить электронного монстра так, чтобы он уж точно ее разбудил. То есть исчадие ада – она сама. Что ж, небезосновательно. Будильник зазвонил снова, и дремавшая на верхней крышке кодама подпрыгнула от неожиданности.

– Спи, – Каноко попыталась улыбнуться, глядя в расфокусированные глаза ёкая.

И, отключив оставшиеся сигналы будильника, поплелась вниз, на кухню.

Семья еще не успела рассесться. И Каноко, с минуту поломав голову над тем, как выцыганить кофе у роскошной новинки – капсульной кофемашинки, плюнула и достала с полки обычный фильтр. Заварила в стакане, залила холодной водой, чтобы можно было сразу пить, и включила телевизор. Кофе был гадким на вкус, но спустя полчашки помог сосредоточиться на происходящем.

– …их поведение совершенно недопустимо. Необходимо запретить продажу мотоциклов несовершеннолетним, вот что я считаю!

– Во-первых, с чего вы взяли, что они несовершеннолетние? А во-вторых, всегда можно одолжить мотоциклы у старших родственников.

«Или у младших», – бездумно глядя на собственную фотографию в парике и шлеме, с легкой руки телевизионщиков растянутую на пол-экрана, подумала Каноко. Со стороны она смотрелась еще более нелепо: не то официантка-косплеерша из ресторана, не то главарь сукебан[25].

– О, я ее вчера видел! – Брат, вопреки ожиданиям Каноко, сонным не выглядел. – Она Казуо увезла. Он потом сказал, что за ними гнался дракон-ёкай и она его спасла.

Харухи вместе с матерью зашел на кухню, а еще спустя пару минут появился и отец. Каноко вжалась спиной в стену, пытаясь распластаться по ней. Почему ее фотографию вдруг показывали по телевизору? Может быть, у нее глюки от недосыпа?

Отец переключил на новости, и Каноко чуть не взвыла: передача начиналась с «Нападения ёкая на концертный зал в Токио».

– Согласно пресс-релизу токийской полиции, выпущенному два часа назад, обстановка в городе на данный момент остается стабильной. Тем не менее граждане продолжают задаваться вопросом: насколько опасными могут быть ёкаи. – Картинка мигнула, и изображение диктора сменилось фотографией, сделанной через радар.

Все казалось на ней темным, а ёкай – дракон, летящий по ночному небу, наоборот, светился, будто лампочка под слишком сильным напряжением.

– И вот это вчера на вас напало? – Мама смотрела на экран с откровенным ужасом. – Доченька, ты же в детстве видела дракона…

Ответить Каноко не успела, экран вновь вспыхнул, возвращаясь к диктору.

– Напомню, вчера около девяти часов вечера на Концертный зал Сибуя было совершено нападение ёкая. По сообщениям очевидцев, это был дракон длиной около тридцати метров. Эксперты полагают, что он ранее жил на горе Такао, но был потревожен в ходе начавшейся реконструкции фуникулера. Продолжит моя коллега, Ямато-сан, с места событий.

– Спасибо, Хирояма-сам. – Девушка с микрофоном в руках стояла рядом с концертным залом, на том самом месте, где несколько часов назад Каноко соскользнула с рогатого хвоста и едва успела сбежать от первого удара по асфальту. – Нападение ёкая поднимает сразу несколько важных вопросов: во-первых, конечно, невидимая для большинства опасность. Лишь по счастливой случайности вчера в числе собравшихся оказалось много школьников и молодежи. Во-вторых, безответственное отношение к окружающей среде. Вмешиваясь в существующие экосистемы, мы нарушаем места обитания животных и ёкаев, и нет ничего удивительного в том, что те, лишившись дома, объявляются на улицах городов. И, наконец, вопросы общественной безопасности…

На кадрах – кажется, с камеры видеонаблюдения – Каноко вновь, уже в который раз за утро, увидела себя. Отличие было лишь в том, что на этот раз на съемке присутствовал и Казуо: они мчались на мотоцикле, и машины разъезжались, прижимаясь к обочине, лишь бы не столкнуться.

– …аварийные ситуации. Суперинтендант токийской полиции, Сато Такеши, в ходе телефонного разговора подтвердил принятие решения об ужесточении контроля за ездой мотоциклистов. Передаю слово моему коллеге в студии. Хирояма-сан?

– Да, Ямато-сан, какие именно меры будут предприняты для борьбы с босодзоку?

– Этот вопрос на данный момент остается открытым. Предположительно, речь идет о введении комендантского часа и установке блокпостов…

– И они считают, что им это поможет? – Отец усмехнулся и помотал головой. – Если бы проблему можно было решить блокпостами.

Каноко судорожно старалась прикрыть лицо чашкой кофе. Непонятно, правда, от кого. Разве только рассчитывала, что эксперты, рассматривающие в телестудии фото и видео ее вчерашней поездочки, вдруг повернутся лицом, посмотрят на нее прямо сквозь экран телевизора и ткнут пальцем: это все она, хватайте ее!

Натто в тарелке не вызывало ни малейшего аппетита, лишь напоминало про безвременно погибшего под ножом нуппеэппо. Стянув с тарелки кусок сардины, Каноко наконец смогла сделать вид, что все в норме. Семья живо обсуждала произошедшее, но ей вмешиваться не хотелось совершенно. Вот перестанет голова гудеть как чугунная сковорода, по которой ударили молотом, тогда можно будет подумать. Пока же ни восторженные вопли брата, ни недовольство отца пронять Каноко не могли.

– Какой там был рецепт?

Широ пожал плечами. Каноко нахмурилась. Конечно, нашла кого спросить. Крафт – совсем не его стихия. Оставалось вспоминать самой.

Древняя рукопись по магическим практикам описывала каждое преобразование более чем подробно, но Каноко никак не могла их запомнить и собрать воедино. «Девять сердец лёбарев: пять у меня есть, нужно еще четыре. Чешуя незаметной рыбы, три штуки. Еще две розы-скрытницы, кусок звезды и приправа из северной деревни. Вроде все понятно». – Она захлопнула книгу, проверила, остались ли в колчане стрелы, и потопала к выходу.

Больше всего ингредиентов из списка можно было достать на севере. Телепорт или так долететь? Каноко хмыкнула. Телепорт быстрее, но в полете можно было пострелять солнечных птиц. Значит, решено.

– Вызывай якоко[26], – велела она Широ.

А взобравшись на спину крылатой красной бестии, вдруг запоздало подумала: «Так, еще раз, а сколько там было незаметных рыб?»

В школу их с Харухи отвезли одновременно, к восьми: Каноко должна была пару часов подождать.

– Давайте она в машине пока побудет? – возмущался всю дорогу до школы брат.

А едва они выбрались на тротуар перед школой, шепнул ей:

– Иди медленно, как будто мы не вместе, поняла?

Каноко уныло кивнула. То, что брат ее стыдился, обижало гораздо сильнее, чем хотелось бы. Но специально бежать за ним чуть не вприпрыжку или спорить не стала: не нравится ему общаться – и не надо. Впрочем, все маневры были зря. Друг Харухи подошел к ним еще до того, как она успела отстать.

– Привет. – Мелкий улыбчивый паренек с блондиностой прядкой, в котором Каноко с удивлением распознала бывшего лучшего друга Харухи, появился буквально из ниоткуда. – Каноко-тян, а ты что здесь делаешь?

– На дополнительные занятия хожу, перед университетом.

– Здорово! – Такуми-тян оставался таким же позитивным, как в детстве, когда они с Харухи переворачивали вверх дном всю гостиную. – И на кого планируешь поступать?

Вопрос был провокационным: факультета профессиональных игроков в JRPG в университетах не было, Каноко проверяла.

– Пока не совсем определилась… – промямлила она.

Брат кому-то усиленно замахал, Каноко развернулась и заметила подходящего к ним Казуо.

– Доброе утро, – он закинул сумку на плечо, и девчонки в группке неподалеку стали перешептываться вдвое интенсивнее. – Харухи, Такуми-кун, Такахаши-тян.

На этот раз Каноко пропустила дурацкое обращение мимо ушей. Вместо этого она вглядывалась в лицо Казуо: узнает или нет? Но тот лишь удивленно поднял бровь.

«Неужели… повезло?»

– Быстрее, быстрее, Каноко-тян! – Сакура размахивала руками и чуть не подпрыгивала на месте. Обычно друзья ждали у школьных ворот, но что такое «обычно» для гимнастки? Первая тренировка должна была пройти еще до уроков, а потому они сбегались мелкими кучками к стадиону. Вот Сакура и стояла сегодня у начала разметки.

– Тренер уже тут?

От общежития до спортивного корпуса было всего-то пять минут, но и их еще следовало успеть пробежать. До каникул оставался один день: всего-то утренняя тренировка, на которой надо выложиться по полной, – и отдых.

– Нет, пока не пришла. Переодевайся, и пойдем.

– Я уже! – Каноко скинула куртку и осталась в одной спортивной форме – облегающая майка, болеро и черные трессы, безумно стройнившие ноги.

Сакура покивала, побросала вещи на скамью – главное, чтобы ветер не унес, – и вдруг остановилась. Каноко замерла вслед за ней. Фудзивара Юмико вовсю показывала ей, чтобы та не спешила, но та уже и сама заметила.

– Это ведь класс 3–2?

Вопрос тоже оказался лишним. Каноко во все глаза смотрела на Каору. На японца он не походил вовсе, но в школе знали, что вырос он здесь, на Окинаве. Еще месяц назад он будто радар на нее настроил: возникал словно из-под земли, в любой части школы, и принимался задавать дурацкие вопросы. «А есть ли у тебя парень, Такахаши?»

Сейчас же… Мазнув равнодушным взглядом, Каору отвернулся. Каноко вздохнула: в груди стало тяжело и горько, и даже все воодушевление перед каникулами куда-то исчезло.

Проснулась Каноко от низкого голоса библиотекарши, выговаривавшей какой-то ученице «за неподобающее месту поведение». Сначала она даже подумала, что сама стала объектом гнева, но нет: видимо, спряталась лучше. Стол, который Каноко оккупировала для сна, располагался в самом дальнем углу, у стены, отгороженный крайне непопулярной полкой с периодикой.

Планировала поспать до занятий, а потом честно пойти учиться, но наручные часы показывали, что можно было уже не торопиться. Каноко поежилась и тут же расслабилась: одной проблемой меньше. Сидеть с тридцатью другими страдальцами и чувствовать себя идиоткой каждый раз, когда учитель задавал вопрос, – далеко не ее любимое занятие.

Пока же можно было побродить по библиотеке: поискать информацию о ёкаях, например. Как там говорил Хината вчера: даже в Японии существуют мутанты гораздо страшнее тебя? Вот Каноко и проверит.

Протерев глаза, чтобы не казались такими заспанными, она вышла из-за полки и попыталась по указателям понять, где какой отдел находится. Идти и сдаваться библиотекарше не хотелось из принципа: от одних мыслей, как Каноко пытается объяснить, какая книга ей нужна, становилось тошно. Лучше уж попытаться самой.

«Мифология или биология?»

Книги про ёкаев с попеременным успехом относили то к одной, то к другой. Раньше Каноко больше нравилась мифологическая версия: приятно было чувствовать себя не «мутировавшей», а волшебницей. Но вчера Хината рассуждал о ёкаях как о новом, неизведанном биологическом царстве: есть растения, есть животные, есть грибы, а есть ёкаи. Да, о них узнали совсем недавно. Ну так о царстве бактерий в Средние века тоже не слышали!

Каноко медленно обходила полку, когда услышала шелест страниц. В библиотеке она была не одна. То есть, естественно, не одна: у входа библиотекарша болтала с дамой из школьной администрации, а пятеро выпускников натужно корпели над тестами. Но, как выяснилось, кто-то еще решил спрятаться. Тоже прогуливает уроки? Но почему в отделе биологии, а не, скажем, около художественной литературы?

Едва дыша, Каноко заглянула за стеллаж. Шевелюра казалась удивительно знакомой. Прямые волосы, а совсем не модная «химия» и начесы. И кто этот контркультурщик?

Щелкнул механический карандаш, парень торопливо написал прямо в книге столбик иероглифов. «Если бы библиотекарь увидела, упала бы без чувств от такого святотатства. Любопытство все усиливалось, Каноко уже решила высунуться из-за полки сильнее, но услышала тихий шопот:

– Ионизирующее излучение вызывает молекулярные повреждения на уровне ДНК, приводя к структурным изменениям генетического материала, что, в свою очередь, инициирует мутагенные процессы в клетках. Под воздействием радиации происходят разрывы двойной спирали ДНК, формирование… – Парень грустно вздохнул. – …приводя к структурным изменениям генетического материала, что инициирует…

Это был Казуо: пытался разобраться в жутковатой книжке про мутации, писал в учебнике и прогуливал уроки. «Какой-то он неправильный мальчик-отличник». – Каноко издала бы смешок, если бы не понимала, что это ее мгновенно выдаст.

Что он здесь забыл? Почему целенаправленно решил пойти в библиотеку вместо уроков? Почему именно книга про мутации? Так испугался вчерашнего дракона? Каноко нахмурилась. Нет, испугался бы дракона, читал бы о нем, а не о себе. Что Казуо – «мутировавший», Каноко догадалась еще в первую встречу. Он же принял ее за ёкая, как и она его. Вот только, в отличие от большинства, Казуо удавалось успешно скрывать свою суть.

Каноко была уверена: брат считал своего друга точно таким же «нормальным», каким был сам, даже не задумываясь ни над нечеловеческой ловкостью, ни над удивительной способностью Казуо выдерживать многочасовые интенсивные тренировки по кендо. Наоборот, превратил друга в пример и недостижимый идеал.

«Может, тоже начать ёкаев игнорировать? Буду сильной и ловкой без всяких там побочек».

Каноко подняла взгляд: с противоположной стены на нее смотрели с дюжину мокумокурэн. Безобидные глаза, с грустью глядящие прямо на тебя, пугали только в детстве: сейчас ей хотелось, скорее, подмигнуть им, хоть чуть-чуть расшевелить, чтобы не выглядели такими сонными.

На грани слышимости возник звук шагов и тут же исчез. Каноко резко развернулась, готовая и бежать, и придумывать оправдания. Но за спиной стоял Хината, показательно удивленный и совсем не опасный. Поняв по жестам Каноко, что шуметь не стоит, аккуратно заглянул за стеллаж, обнаружил там Казуо, удивленно приподнял брови и потянул ее к выходу.

– Это новый вид вуайеризма: подглядывать за теми, кто делает домашнее задание?

Хината шутил, но лицо оставалось серьезным. Они вышли на улицу, на газон между корпусами. Сегодня погода была удивительно приятной: тепло, но не жарко, легкий ветерок разгонял нагретый палящим солнцем воздух и охлаждал кожу. Утром Каноко этого не заметила – глаза закрывались от недосыпа, и погода раздражала любая, просто по факту своего существования.

– Меня просто поразило, что он читает о «мутировавших».

– Вы знакомы?

– Это друг моего брата, Сато Казуо.

– Идем. – Хината, прежде прислонявшийся к стене, кивнул ей на школьные ворота.

– Ты предлагаешь уйти? – Каноко опешила. – Просто так?

– У меня уже уроки закончились, а ты на свои, кажется, и не собиралась?

Каноко стушевалась. Ну да, хотела бы, заставила бы себя отправиться на занятия, а не отсыпалась в библиотеке. Она поднялась с бетонного блока, неумело притворявшегося оградой, и поспешила вслед за Хинатой.

К удивлению Каноко, их даже никто не остановил.

– Ну, мы же уже не дети. Да и это не твой окинавский пансионат, где за вами даже во сне в четыре глаза присматривали.

«И хорошо, что присматривали». – Каноко нахмурилась, вспоминая их с Сакурой «вылазки». У них были некоторые шансы не дожить даже до пятнадцати.

– Так что там с братом твоего друга?

– Другом брата. – Каноко удивленно оглянулась: парочкой неочевидных переходов Хината вывел ее прямо на оживленную улицу. Красиво, конечно: сакура – дерево, а не подруга, – как раз начинала цвести, и розовые бутончики облепили темные ветви. Та Сакура, которая все же подруга, точно оценила бы. Но самой Каноко было физически некомфортно. Люди шли мимо нескончаемым потоком, кто-то смотрел на них, и в каждом взгляде она читала: «Какой кошмар! Что за ужасная девица?»

«Мне только кажется, это все неправда». – Каноко на мгновение зажмурилась, сжала кулаки, – руки покрылись мурашками. А потом ее ладонь накрыла чужая.

– Успокойся, – Хината шепнул совсем рядом с ухом. – Лучше рассказывай: так ты отвлечешься и расслабишься.

«Легко сказать». – Каноко набрала воздух в грудь и заговорила:

– В общем, этот Казуо, друг Харухи… Они уже давно общаются, даже на день рождения Харухи его позвал и все время ходит за ним, как хвостик привязанный…

Получался откровенный бред, но Хината, хвала его такту, не перебивал: лишь улыбался и, когда Каноко к нему оборачивалась, внимательно смотрел в глаза. За какие-то полчаса она выложила ему все: от каппы до дурацких новостей сегодня утром, где журналисты, будто сговорившись, показывали ее фото.

– Может, на меня поэтому пялятся? Узнали, что это я – это я?

Хината рассмеялся.

– Ты меня, конечно, извини, но в Босохиме тебя даже собственная мать не узнала бы. Ну, она, скорее всего, и не узнала.

Каноко помотала головой в подтверждение: нет, не узнала.

– Босохиме? Нани?..[27]

Вместо ответа Хината указал на витрину ближайшего комбини[28]. Стойка с газетами пестрела снимком дракона – монохромным, через радар, – и ее фотографией на мотоцикле. «Босохиме» упоминалась почти в каждом заголовке.

Каноко замерла и прикусила губу. «Босохиме» – «Босо–» от «босодзоку», уличных банд байкеров, а «–химе» – принцесса. «То есть я, по их мнению, принцесса байкеров?» – Она едва не расхохоталась. Главное, что сами байкеры были не в курсе, что у них тут принцесса объявилась.

– Я сам даже не подумал на тебя. – Хината помотал головой. – Черт, в голове не укладывается!

Каноко поежилась: из-за проезжавших мимо машин ветер усилился, а лепестки сакуры еще недостаточно распустились, чтобы деревья могли отгородить тротуар от дороги.

– У меня самой, честно говоря, тоже.

– В общем, ты решила, что Сато Казуо сражен вчерашней встречей с драконом, и поэтому пошел читать про них в библиотеку? Логично. – Хината покивал. – Подозреваю, что так и есть.

– Да нет же! – возопила Каноко, всплеснула руками, а потом спешно обернулась: не заметил ли кто? – Вот именно, что он не про драконов читал, а про особенности мутаций.

– Насмотрелся вчера на тебя и хотел больше узнать про «мутировавших»?

– Он сам тоже видит ёкаев, ему нет смысла читать про меня. Если он, конечно, ничем от обычных «мутировавших» не отличается.

– А ты считаешь, что отличается?

Хината нахмурился и даже остановился.

– Я считаю, что Казуо – тот самый «супермутант», о котором ты говорил.

Секунд десять потратив на то, чтобы вспомнить, когда и что он говорил, Хината помотал головой.

– Почему? Только не говори, что тебе так просто кажется.

– Но… Мне правда так кажется.

Казуо вел себя по-другому: не как обычный человек, но и не как «мутировавший». Каноко вспомнила нож, зарезавший нуппеэппо: несчастный ёкай даже заметить атаки не успел.

– Он сильнее и быстрее, чем «мутировавшие».

– Он профессиональный спортсмен, если я правильно помню. Капитан команды по кендо.

Каноко потупилась.

– Пойми, «супермутанты», как ты их назвала, очень редки. Едва десяток на всю Японию наберется.

– Ну, может, нам просто повезло?

– Может. Вот только каждый из них… – Хината махнул рукой, пытаясь подобрать слово. – Ну, вот как она!

Он указал взглядом на подъехавший черный автомобиль. Каноко не узнала марку: впервые видела эти странные серебристые колечки. С заднего сиденья выбралась девушка: дорогая школьная форма и ярко-рыжие, будто пожар, волосы. Каблуки – какие при школьной форме каблуки, запрещено же? – зацокали по плитке, девушка вальяжно пересекла улицу и поднялась ко входу в библиотеку.

Каноко удивленно огляделась. До этого она как-то не замечала, где они остановились.

– Это все безумно богатые семьи, Каноко. Золотая молодежь. И не только молодежь, на самом деле: из-то того, что у них мутации передаются генетически, ограничения по возрасту нет.

– Зачем мы сюда пришли? – перебила она Хинату.

Теперь уже Каноко догадалась, что тот вдруг встал как вкопанный не ради разговора. Хината тоже взглянул на библиотеку.

– Ты ведь хотела почитать о ёкаях, я правильно понял? Тогда, в библиотеке, когда наткнулась на своего необыкновенного Казуо? Здесь самое большое в Токио собрание книг по теме. Преподаватель в университете очень советовал.

– Ну пойдем, раз пришли. – Каноко вздохнула.

С выводами Хинаты по «необыкновенному Казуо» или по самому обыкновенному недоёкаю она была категорически не согласна… Едва поймав последнюю мысль за хвост, Каноко затормозила на мгновение, почти себя выдав.

Нет, снова спорить с Хинатой не хотелось. Так что лучше уж она сначала обдумает все сама. «Я назвала Казуо недоёкаем после нашей первой встречи. Потому что… Потому что от него были ощущения, как от ёкая. Тогда я еще не знала ни что он человек, ни что друг Харухи, и думала, что к нам еще кто-то, кроме каппы, забрался». – Каноко, пропустив вопрос Хинаты мимо ушей, кивнула ему, соглашаясь со всем и разом. Тот потащил ее по коридору, продолжая что-то рассказывать.

«Итак, Казуо ощущается как ёкай. А все остальные „мутировавшие“ – нет. Вот почему я решила, что он должен быть особенным».

Что же до благосостояния… Каноко вспомнила рыжую девушку у входа. Она ничего не знала про семью Казуо, вполне могло случиться так, что…

«Не могло. Богатенькие мальчики не добывают деньги в грязных забегаловках с аканамэ, а Казуо, Харухи говорил, уже давно там подрабатывал».

– Ты меня слушаешь? – Хината, в отличие от большинства знакомых Каноко, произнес эту фразу без вызова и надрыва. Не упрекал ее в растерянности, а просто интересовался, дошел ли смысл разговора или надо повторить еще раз.

Каноко огляделась: они стояли около огромного окна, рядом с парочкой длинных белых столов для чтения. За стеклом зеленели кроны деревьев, и солнце, без боя преодолев все препятствия, заливало комнату радостным, теплым светом. Оставалось выбрать книги.

– Отдел изучения ёкаев, – повторил Хината. – Пойдем искать, что читать будем.

Он оставил сумки на ближайших к окну стульях и поспешил вслед за Каноко, уже увлеченно рассматривавшей плакат с карасу-тэнгу[29] – огромным, вдвое больше обычного, вороном. Тот величественно восседал на ветке вишни и завораживал одним своим видом. На Окинаве Каноко видела их очень редко, зато Токио они, похоже, обожали. Видимо, город, сам буквально дышащий ядовито-яркими красками неона, поддерживал их способность создавать иллюзии и мороки.

– Вот то, что ты искала.

Каноко осмотрела парочку потрепанных книжечек и две яркие ротапринтные брошюры – почти как рекламные буклеты. «Университет Киото» – значилось на обеих обложках.

– И это все?

– Есть еще теория, которую развивали до 45-го, но там, на мой взгляд, сильный перебор со сказочностью и выдумками авторов.

– А ее…

– Смотри полку с «Историей», там как раз и про доклад 45-го должно быть, но очень коротко.

Каноко кивнула и пошла вдоль стеллажей по книжным лабиринтам, чтобы найти нужный раздел. Кинула взгляд на стол у окна – за ним уже сидели. Удивленно присмотрелась и увидела рыжеволосую, демонстративно занявшую их место. Сумка Хинаты валялась на диванчике рядом.

Волна гнева поднялась откуда-то из кончиков пальцев, мгновенно возвращая Каноко во вчерашний вечер. Как тогда она неслась, не замечая препятствий, так сейчас готова была устроить разборки с девицей, нагло побросавшей чужие вещи.

– Тихо, – Хината подошел сзади и встал как привидение.

– Чего «тихо», ты видел?

Не говори он шепотом, она бы уже орала.

– Это того не стоит.

– Если ты боишься ее из-за того, что она такая фифа…

– Встревать сейчас в спор непродуктивно: ты же пришла сюда книги почитать. Если сейчас будем с ней ругаться, не успеем до закрытия библиотеки. А в других токийских нет даже четырех книг. – Хината улыбался тепло и грустно, и лишь поэтому Каноко отступила.

Такая логика была ей чуждой, но через мгновение показался странным и собственный напор. Она что, правда была готова ругаться с неизвестной девушкой из-за места за столом в библиотеке? За внезапную несдержанность стало стыдно. Настолько, что Каноко с трудом подавила желание залезть под одеяло. Нестерпимо заболела нога, и Каноко тут же свалилась на диван – тот самый, где теперь лежали сумки.

Кто-то рядом зло перелистнул страницу. Каноко сама не знала, откуда она поняла, что это было именно «зло». Просто – как с дверью. Никому же не нужно пояснение: это человек хлопнул дверью «Я в магазин, не уберешь до моего возвращения – буду сердиться еще больше!», «Я ухожу от тебя навсегда, жди завтра извещения о разводе» или «На улице такой дождь и ветер, не забудь зонтик, как пойдешь!». Все и так знают, что имелось в виду.

Тут Каноко в каждом шевелении бумаги чувствовала раздражение. Повернула голову – любопытство оказалось сильнее привитых тяжелой рукой тренера манер. И наткнулась на полный ненависти взгляд рыжеволосой.

Она не сердилась конкретно на Каноко, просто, видимо, денек у девушки выдался неудачный. Достав из кармана нечто, в чем с некоторой натяжкой можно было опознать пейджер, девушка быстро взглянула на него, подобрала вещи и вышла из библиотеки.

– Вот поэтому я и не хотел спорить. – Хината улыбнулся и помог Каноко подняться.

Книги девушка убрать не потрудилась, они так и валялись на столе неопрятной грудой.

– «Об особенностях взаимоотношений людей и ёкаев в период с 1858 по 1962 г.», Университет Киото… – Каноко растерянно посмотрела на книжицу. Точно такую же, что и в руках у Хинаты, только со сломанным корешком. Так бывало, если резко развернуть брошюру: страницы начинали вылетать и сыпаться. На образовавшемся развороте была ручкой подчеркнута фраза: «Генетические характеристики семейства передавались по наследству. В каждом поколении ожидалось, что по крайней мере один потомок будет обладать наследственным талантом, характеризующим фамильную линию».

Хината посмотрел на текст через плечо и невесело хмыкнул.

– Что ты думаешь? – спросила Каноко.

– Думаю, что брат или сестра нашей прекрасной незнакомки сейчас не мучается неопределенностью, а вовсю развивает фамильные таланты и готовится унаследовать бизнес родителей. А вот ей не повезло, и теперь придется искать, к чему приложить свои таланты, самостоятельно.

– Она не унаследовала дар, – Каноко вздохнула. Теперь девушку было почти жалко.

– Ты зря из-за нее расстраиваешься. – Хината в подтверждение своим словам грустным совсем не выглядел. – Она вполне может найти себя в чем-нибудь другом. А так пришлось бы забросить собственные интересы ради «предназначения».

– Но ведь можно не забрасывать! Хобби…

– Я тоже так думал, – перебил ее Хината. – Времени не хватит. Убедился на собственном опыте.

Каноко помотала головой, не соглашаясь, но вслух возражать не стала.

– Ну и, конечно, это все мои догадки. Может, она исследованиями по этой теме занимается.

– В школе?

– В богатой частной школе. Предположить даже не могу, что у них там бывает!..

– Почитай сёдзе-мангу, тебе в подробностях расскажут. – Каноко рассмеялась над собственной шуткой.

В библиотеке было необыкновенно уютно. Они все-таки устроились за столиком у окна, друг напротив друга. И отчего-то смотреть прямо в глаза оказалось еще романтичнее, чем сидеть рядом. Солнце клонилось к закату, и свет стал мягче. Красноватыми отблесками он пробивался через большие окна, освещая бесконечные ряды книг на полках. Деревянные стеллажи, пропитанные запахом старой бумаги и лака, дышали атмосферой спокойствия и умиротворения. Даже одинокий тэндзё-наядзё[30], устроившийся на одной из них, улегся поудобнее и спал, – длинный язык свисал на четыре полки вниз. Тэнгу с плаката смотрел на него осуждающе. А может, Каноко просто так казалось.

Где-то там, далеко-далеко, горожане выходили из высоченных офисных зданий, спешили к метро и на поезд, ехали с работы по домам, – и маленькие струйки превращались в бесконечные толпы на тротуарах. Но из окна был виден лишь ухоженный внутренний дворик с цветами и аккуратно подстриженными кустарниками.

В пустынном зале библиотеки было некого смущаться, и Каноко улыбалась, слушая, как Хината отчаянно рассказывает ей все новые факты о ёкаях и «мутировавших». Она время от времени ерничала в ответ, но беззлобно, не стараясь обидеть. А устав препираться, они просто сидели, вдвоем читая издание начала века. Потому внезапная фраза и прозвучала так оглушительно.

– Пойдем на свидание?

– Пойдем на свидание? – шепнул он.

Музыка била по ушам безумным маршем, и Каноко не могла сосредоточиться. С одной стороны, какое свидание, они едва знакомы! С другой – почему бы и нет, она же такая взрослая.

Вместо ответа она просто протянула руку.

– Пойдем на свидание?

Прозвучало не слишком уверенно. Нога болела безумно, и даже о том, чтобы просто выйти из палаты, надо было лишний раз подумать. А он предлагает «на свидание… идти!». Что за бестолковое существо?

– Я имел в виду, что могу принести сюда фруктов, сладкого и свою приставку. Посидели бы…

Свидание в больничной палате. Отлично придумал, просто мастер превосходных идей. Каноко отвернулась к окну. Как назло, туман и тучи над океаном расступились и небо сделалось ярко-голубым, почти праздничным. В такой день действительно гулять бы по городу, есть фруктовый лед, а вечером, когда из ниоткуда набегут тучи и прольются дождем – с грозой, как полагается, – сидеть дома и играть в приставку. Лучше всего – под общим пледом.

«Вот и шел бы гулять. Чего ко мне пристал?!»

– Извини, другие планы.

– Пойдем на свидание?

Подняв голову, Каноко наткнулась на его взгляд – цепкий, но не острый. Некоторым парням нужно было заполучить девушку как трофей – и такой был в ее далеком окинавском прошлом. Но Хината не выжидал и не спрашивал с отчаянным надрывом: «Согласись, или я буду вечно несчастен: немедленно утоплюсь и повешусь, а после спрыгну с крыши!»

Нет, по нему вообще невозможно было понять, какие там внутри эмоции. Надежная внешняя маска дружелюбия скрывала их от посторонних. Или личины не было, и ему действительно… все равно?

Каноко нахмурилась. Слишком много вариантов.

– Во второй раз ты предложил мне пойти на свидание через два месяца. В третий раз – через два года. Четвертого приглашения ждать через двадцать лет?

– Я бы рассматривал это как игру. Пока счет один – один.

– А сегодня решающий матч?

Вместо ответа Хината улыбнулся.

«Он тоже помнит, – мысль была странная: Каноко привыкла к тому, что люди забывают многие моменты из прошлого. Тем удивительнее было, что кто-то помнил и считал. – Неужели для него это… важно?»

– Если решающий, то проиграть нельзя. – Она улыбнулась краешком губ, и Хината повторил улыбку. – Куда пойдем?

В метро Каноко тоже не была с детства. И теперь любой токийский школьник посмеялся бы над детским восторгом, с которым она рассматривала хромированные будки дежурных по станциям и заваленные газетами киоски. Собственное изображение на первой полосе перестало пугать, вызывая скорее нервный смех.

«Хорошо, что никто не узнал. Еще лучше, что все закончилось». – Каноко ежилась от подземного холода. А может, от собственных нервных шагов.

Родителей она предупредила, едва покинув библиотеку: позвонила домой с общественного телефона в холле. Мама была против ровно две фразы, а потом вдруг согласилась, «ведь Харухи тоже в Токио». Наверняка, папа что-нибудь сказал. И теперь Каноко ехала в метро. И даже не одна, а вместе с Хинатой. И у них было свидание. Хотелось ущипнуть себя, проверить, не оказалась ли она случайно в аниме.

– Пойдем, почти на месте.

Они завернули за угол, и Каноко пожалела, что не взяла с собой поляроид. Уже приходилось вскидывать голову, что же будет, когда они подойдут ближе?

– Ты уже там был?

– Да. Расскажу, когда поднимемся.

Каноко кивнула. Происходящее казалось нереальным: от метро до лифта, а потом на нем, несущем их вверх с умопомрачительной скоростью, такой, что уши закладывало.

– Добро пожалось на смотровую площадку Токийской телебашни! Верхняя обсерватория расположена на высоте 249,6 метра и предоставляет лучший обзор на Токио и окрестности, а в ясные дни – и на гору Фудзи.

Английский у девушки-экскурсовода был плоховат, это Каноко, наслушавшаяся озвучки в американских и европейских играх, могла заявлять вполне авторитетно. Но туристам на акцент было плевать, они перешептывались и осматривали город.

Уже начали зажигаться первые огни, но солнце еще не зашло. Розовый и оранжевый перемешались на небе, и серые блоки домов на мгновение стали чуть-чуть ярче. Фары автомобилей на дорогах напоминали нити из сотен разноцветных светлячков. Внизу мозаикой простирались бесчисленные крыши, разрезанные сеткой улиц. Город казался бесконечным, жилые районы уходили далеко за горизонт.

– Не бойся. – Хината подхватил Каноко, так и замершую у лифтов, за руку и потащил за собой. – Мы здесь были всей группой… Ну, с университетом. Драконов через фильтр фотографировали.

Каноко вновь оглядела небосвод, уже совсем другим взглядом, весьма далеким от желания оценить эстетику. Справа мелькнул одинокий хвост, потом ниже, под облаками, еще один, побольше и белый. Третий вился далеко на севере, и еще один… нет, два! Над заливом.

– Какой кошмар! Откуда их столько? – Каноко в ужасе рассматривала парочку, почти касавшуюся воды: один кусал другого за хвост. – Они же всё уничтожат!

Хината рассмеялся.

– Значит, я угадал.

– Ты меня специально сюда притащил? Не ради свидания, а из-за них?

– Ради свидания, конечно. Но и чтобы ты на них посмотрела тоже. – Он аккуратно, так, будто она сама была драконом, взял Каноко за руку. – Я думаю, ты принимаешь желаемое за действительное.

– Ты о чем?

– Ну, тебе хочется спасти Казуо, ты и придумываешь опасности, от которых его можно спасать.

Стало обидно. Она что, сумасшедшая, что ли? Неужели, если бы никому ничего не грозило, она поехала бы в ночь на мотоцикле, да еще и сражаться с драконом? Нет, конечно. Да и не только Казуо она спасала: он бы и сам справился. Каноко вспомнила, как тот бесполезно пытался сбежать от дракона. Ладно, может, и не справился бы. В любом случае это точно не игра воображения.

«Но спасти его тебе хотелось», – подлый внутренний голос вновь поднял голову.

– Не обижайся, – Хината заметил, как Каноко отвернулась. – Не отрицаю, что ты можешь быть права и тот дракон, так же как и каппа, охотится на Казуо. Но в большинстве своем драконы, летающие над Токио, довольно безобидны. Как нам объяснял преподаватель, это для них вроде парка развлечений.

Каноко еще раз осмотрела драконов. Ну да, парочка над водой больше напоминала расшалившихся детей, чем злобных водяных ящеров. Да и полет белого напоминал скорее танец, чем попытки найти несчастную жертву.

– В лесах им комфортно, но скучно. Представь себя на их месте: ты безумно древний, безумно мудрый ящер, который видел уже все на этом свете. И тут внезапно – ну, по их меркам – появляется что-то такое, как послевоенный Токио. Как если бы у тебя в комнате муравьи за одну ночь муравейник построили.

– Гадость. – Каноко перекосило.

– Ну не муравейник, а кукольный домик, неважно… Суть ты поняла: тебе точно стало бы интересно посмотреть.

Врать было бессмысленно: конечно, стало бы.

– И ты хочешь сказать, они просто смотрят?

– Да! Драконы… Ладно, почти все драконы не станут нападать на жителей: это для них бессмысленно.

Каноко еще раз оглядела город. Хината говорил очень логично и правильно, так, что хотелось верить каждому слову. Вот только что-то все равно не давало покоя. Зеленый хвост промелькнул в самом низу, над домами. Каноко почти не знала районы города, но обилие неоновых сиреневых вывесок казалось знакомым.

– У тебя есть монетка?.. – спросила она Хинату и тут же нашла в кармане собственную. – Нет-нет, уже не надо.

Вставила в бинокль, покрутила ручку, – и затворы открылись, позволяя подробнее рассмотреть город. Теперь Каноко с уверенностью могла сказать, что Хината не прав. Ну, или не могла. Но ведь слишком много совпадений! Позавчера каппа, вчера дракон, а сегодня, едва начало темнеть, снова тот же самый земляной вился над площадью, освещенной фиолетовыми огнями. За углом от нее, в паре мгновений лёта, Казуо работал в мрачной забегаловке «Королева вкусностей».

«Ну это же все не может быть просто так?!»

– Что-то увидела?

– Да, посмотри сам, – Каноко отстранилась, а Хината склонился над биноклем.

– Синдзюку? Красиво, согласен.

Каноко вздохнула. Ну да, Хината же не видел ёкаев, хотя по его знаниям и рассуждениям казалось, что это не так. Она открыла было рот, чтобы попытаться все объяснить, но тут же закрыла: бесполезно. Он говорил слишком уверенно для человека, способного прислушаться к чужим аргументам. А спорить сейчас, на виду у всех… Вдруг кто-то услышит и поймет, что это она, Каноко, вчера по городу на мотоцикле рассекала?

– Красиво, – она кивнула. – Пойдем туда?

– Уже надоело драконов разглядывать? Мне казалось, они должны быть красивыми.

– Красивые… Как черная мамба, только в тысячу раз хуже.

– Тогда пойдем. – Хината посмотрел на часы. – Так, знаешь что… Давай Синдзюку в другой раз. Сейчас провожу тебя до дома, а потом поеду проект делать, а то уже время.

Каноко замерла в растерянности. Нет, домой ей сейчас совсем-совсем не надо.

– Меня, может, Харухи из Токио заберет. Или отец. Иди, если тебе надо. – Она махнула рукой.

Хината просканировал ее взглядом почти подозрительно.

– Ну, как хочешь.

Вниз на лифте они ехали в полуприятном молчании. Вроде все хорошо: отличный день, прекрасный вечер, – а вроде и что-то не так. Каноко растерянно прижималась к стенке: нога начала тянуть и болеть. Хината, заметив это, обнял ее и прислонил уже к себе. Стало теплее и уютнее, а в голове возникла предательская мысль: а точно ли надо ехать на Синдзюку?

«Казуо ведь как-то выживал без меня все это время, ну почему сегодня не сможет?»

– О чем думаешь?

Шуметь в общественном месте было неприлично, и вопрос буквально втек в ухо.

– О превратностях бытия.

Признаться честно, Каноко даже не подозревала, что это такое, но говорить одному парню, что в его объятиях думаешь о другом… – в голове раздался нервный смешок. На мгновение она почувствовала себя героиней дурного сёдзе, что никак не может выбрать между обаятельным блондином и нахальным брюнетом. Кроме макушки, персонажи там обычно ничем не различались – оба клонированные принцы с белыми конями.

«И кто тогда кто? Хината больше на блондина тянет, а то у Казуо шевелюра, что все вороны в мире обзавидуются. Даже тот карасу-тэнгу, что в библиотеке на картинке».

Они уже вышли на улицу, и каштановые волосы Хинаты развевались от порывов ветра от близкого шоссе.

– Пока?

До метро оставалось еще метров пятьсот, но ему, похоже, было в другую сторону. Каноко кивнула. Почувствовала себя глупо, но все же подошла и обняла.

– До встречи завтра. – Хината грустно улыбнулся. – Что бы ты сейчас ни задумала, постарайся не самоубиться в процессе.

Он помахал рукой, развернулся и исчез в темном конце улицы. Каноко с полминуты боролась с желанием броситься вслед: обнять, сказать, что хочет еще чуть-чуть побыть с ним. Вот только… Хината ведь уже все понял. Стыд затопил ее с головой, нога стала болеть еще сильнее, и она с трудом нашла в себе силы, чтобы поковылять к метро: «Там можно будет присесть».

Каноко подняла взгляд и испуганно огляделась. Могла бы – отпрыгнула бы на пару метров назад. Болтать с Хинатой оказалось удивительно легко: она сама не замечала, как делала вещи, о которых даже подумать было страшно. Она ведь целый день провела в Токио: гуляла с парнем, сидела в библиотеке. Если бы кто-то сказал Каноко еще неделю назад, что такое возможно, она б не поверила.

Сейчас же, оставшись один на один с городом, она не могла представить, что сумеет выбраться. Ладно, дорогу до метро она запомнила. Оттуда до Синдзюку всего две станции, но для этого надо было еще сесть в поезд. А Каноко мелкими неровными шажками доковыляла лишь до лавочки в переходе к платформе. Там и села, вытянув ноги и постаравшись слиться с окружающей средой. К счастью, окружающие достаточно спешили по своим делам, чтобы не обращать на нее внимания.

«Как бесконечный уровень в платформере. Хочется уже наконец дойти до замка и сохраниться».

На входе в метро добродушный офицер спросил:

– Вам нужна помощь?

– Не беспокойтесь, все хорошо: у меня разболелась нога, и мне нужно отдохнуть.

Зря она тогда отказалась. Может, он придумал бы, как отправить ее на Синдзюку. Каноко чуть не расхохоталась от собственной глупости. Чем она сейчас поможет в борьбе с драконом? Чем она, едва способная пройти пару сотен метров, вообще могла помочь Казуо?

– …девушка!

– Вот именно, – хрупкая дама в строгом костюме смотрела свысока, – что это девушка. Какой пример такое поведение подает нашей молодежи, девушкам в первую очередь? Когда я ехала сюда, то видела, как школьницы массово скупают розовые парики. Какие из них потом вырастут японские жены и матери?

Мужчина напротив покачал головой. Все в студии посмотрели на него, и Каноко, уставившаяся в телевизор у входа в магазинчик ширпотреба, – тоже.

– Мы привыкли, что выделяться – это отклонение, нечто нежелательное. Но она, эта девочка, Босохиме, – подросток. Для них свойственно желание быть не такими, как все.

Каноко покачала головой. Да не хотела она выделяться. И не выделяться она не хотела. Признаться честно, ей вообще всегда было сложно ответить на вопрос, чего она хотела. Тем более в будущем. То представлялось огромной черной дырой, в которую сваливается все подряд: мечты, желания, свободное время, друзья. Однажды в нее должна была свалиться и сама Каноко. И что тогда?

Тлен и сплошная чернота.

Будущего просто не существовало. Каноко, сколько ни старалась, никак не могла себе вообразить, что ее ждет через пять, десять лет. Где она будет? Какой? Как там говорила эта женщина? «Японские жены и матери»? Представить себя с поварешкой в руке казалось смерти подобным. Не ее, Каноко, смерти, а тех, кто будет есть шедевры ее кулинарного искусства.

К роли «выделяющегося подростка» тоже оставались вопросики. Выделяющиеся подростки были замечательными: розовые волосы шли, платья в рюшах и гитары смотрелись уместно. Но что с ними случалось, когда они вырастали?

«Мама превратилась из второго в первого. – Каноко все еще с удивлением вспоминала найденную в альбоме фотографию. – Это, наверно, какая-то скучная фея. Приходит в твой двадцать первый день рождения, бьет по голове лазерной указкой, вручает в подарок ланчбокс и говорит: „Теперь ты будешь всю жизнь ездить куда-то, печатать там бумаги, а потом возвращаться обратно“. А потом уходит со зловещим хохотом».

– А вам бы розовый парик пошел, – усмехнулся из-за прилавка парень, продавец в магазине с телевизором, обратившись к Каноко.

«Плохо продавать умеешь», – она хотела отказаться, но вместо этого все же встала и поковыляла к нему.

По телевизору продолжали спорить о том, насколько Босохиме – зло: совсем-совсем или можно терпеть? Но все равно в магазине было тише, чем в переходе метро. Каноко наконец выдохнула. Даже нога стала болеть чуточку меньше.

– У меня разные есть. Хотите кудрявый? – не унимался парень.

Он был всего на пару лет старше Каноко, и желание спросить, каким образом он оказался ночным продавцом в магазине в метро, казалось нестерпимым.

«Это невежливо», – повторяла себе хорошая девочка Каноко. Но от того, чтобы померить пару париков, удержаться все же не смогла. Те были качественнее ее собственного – или, по крайней мере, приятнее на ощупь.

– Вот этот, – продавец ткнул пальцем в самый длинный. Каноко согласно кивнула.

– Сколько с меня?

– Со скидкой шесть тысяч йен.

К счастью, денег хватило.

– А откуда скидка? – Каноко надела парик и посмотрела в зеркало – он действительно ей очень шел. Даже без шлема.

– Вы на настоящую Босохиме похожи.

Каноко чуть не закашлялась, а потом все же выдала:

– Не похожа. Босохиме – смелая, защитила парня от дракона.

– Похожи-похожи. – Парень улыбался слишком заразительно.

«Ну, раз похожа…» – Раскланявшись, Каноко вышла из магазина и побежала к платформе: подходил поезд до Синдзюку. Силы появились из ниоткуда. «Как костюмы в видеоиграх. Надел один – и ты умеешь плавать, другой – и можешь летать».

Парик явно не убирал боль и не лечил ноги. Добавлял уверенности? Может быть. Как каблуки – надела, и ты уже чуть-чуть королева.

Лишь замерев в вагоне, Каноко поняла, что нога действительно прошла. Иступляющая боль исчезла, и она спокойно могла стоять. Даже путь от станции метро до «Королевы вкусностей» дался легко, хотя она отчаянно плутала и несколько раз перепутала дорогу.

Окна в кафе не горели. Видно было, что посетители, даже самые буйные и неугомонные, давно разошлись. Лишь тяжелый запах перегара по-прежнему стоял в проулке. Каноко ошиблась? Ей надо было не на Синдзюку? Отсюда, из узкого прохода между домами, небо не было видно совсем, сколько ни старайся. И разглядеть, был ли где-то там земляной дракон или давно сплыл, не получалось. Неужели все зря?

Каноко обошла переулок еще раз. В углу, аккуратно припрятанный за старыми досками так, что сразу и не заметишь, стоял мотоцикл: слишком знакомый. Именно на нем она вчера рассекала полночи.

«Харухи здесь? Но он ведь не умеет… Одолжил мотоцикл лучшему другу?»

Значит, по крайней мере один из них все еще оставался в «Королеве вкусностей». Каноко дернула входную дверь, и та, заскрипев, открылась. Из кухни пробивался тусклый свет. Ночью здесь было еще хуже, чем днем. Каждый шаг казался в пустоте зала оглушающе громким. Пол, покрытый липкой грязью, чавкал под ногами, а стены, поеденные пятнами плесени и жира, казались живыми в этом тусклом свете: причудливые тени плясали на них, как на шабаше.

От кислого духа тухлятины в носу свербело, и Каноко чихнула, едва успев прикрыть рот ладонью. Услышав шум, из кухни выглянул Казуо.

– Ты пришла, – с таким настроением встречали моряков, переживших шторм. «Вау, ты еще жив! А мы уже панихиду оплатить успели». – Подождешь секунду? Нам надо поговорить.

«Не надо нам говорить», – Каноко хотела было испуганно попятиться, но в темноте раздался радостный рык, и пришлось схватить швабру, чтобы треснуть налетевшего аканамэ по морде.

– Хороший удар! – сарказма, на удивление, не было и капли, – или у Каноко просто внутренний определитель сломался? – Я вчера их предводителя убил, вот они и озверели.

Он скрылся за дверью на кухню. Поведение Казуо казалось странным и подозрительным. Как будто он ее поджидал. Это засада? Каноко отступила на шаг назад. Самое время обдумать, как сделать так, чтобы и недоёкая защитить, и разговоров с ним никаких не разводить. Но аканамэ, пожиравшие ее даже горящими точками глаз, были против. Пришлось крутить шваброй, будто это деревянный шест в монастыре, а она – древний монах в кашае[31] и с длинной бородой. Главное, чтобы всем аканамэ досталось поровну – по парочке сильных ударов прямо промеж глаз.

Вышедший из кухни Казуо лишь усмехнулся, разглядывая тушки в отключке.

– Место не самое приятное: если ты не против, предлагаю прогуляться кое-куда еще. – Он указал на мотоцикл.

– Не против. – Каноко вздохнула. Сбегать сейчас не было уже никакого смысла. – Но я поведу.

«Хватило с меня и поездочки с Хинатой». – На мгновение нога снова заболела.

– Ты меня уже катала вчера. – Казуо покачал головой. – Теперь моя очередь.

– Да ну?

Он улыбнулся еще раз и вдруг стал серьезным.

– Так лучше для безопасности. Ты сегодня везде: и на экранах, и в газетах. Даже учителя высказаться успели: не ведите себя как Босохиме. Если ты поедешь спереди, нас тут же заметят и отправят в полицию.

Каноко кивнула – резон в этом был. Аккуратно спрятав искусственные волосы под куртку, она пристроилась сзади. А потом Казуо завел мотоцикл.

Хината завел мотоцикл. Каноко улыбнулась и прижалась к нему всем телом. В груди плескалась жгучая радость – да она эту историю потом еще полгода подругам будет пересказывать. Студент, она, мотоцикл – даже поверить было сложно.

К ночи на улице похолодало, и пелерина безнадежно короткого платья совсем не грела. Ноги и руки давно покрылись мурашками, но адреналин в крови не давал замерзнуть.

– Держишься? – голос у Хинаты был не слишком уверенный.

– Держусь.

– Тогда поехали.

Мотоцикл резко дернулся, двигатель заревел, и они сорвались с места – прочь, в ночную тишину улиц маленького острова. Каноко не знала, куда он вез ее. Сказал только, что на пляж и будет красиво. И она полностью доверилась ему, торжественно решив, что ей понравится все.

– Сюда, – Каноко была безапелляционна. Не то чтобы она так ненавидела кафе или залы с игровыми автоматами. Просто за этот суматошный день уже видела слишком много людей. Хотелось хоть чуть-чуть прийти в себя.

– Нам нужна комната для караоке, – на этот раз Казуо не стал спорить.

Холл был погружен в мягкий полумрак, кое-где освещенный неоновыми огнями. Те мерцали и переливались всеми цветами радуги. С потолка свисали блестящие гирлянды, а световые панели на стенах создавали впечатление, будто она шагнула в другой мир. Парень за стойкой в наскоро накинутой униформе разглядывал их с интересом.

– Что будете заказывать? У нас есть меню коктейлей и снеков на любой вкус. Вам уже исполнилось двадцать один?

– Только через год, – Казуо протянул школьное удостоверение и вежливо улыбнулся. – Что-нибудь без алкоголя, пожалуйста.

Каноко не могла пошевелиться. Что значило «через год»? Как он может быть на год ее старше? Он… Он же школьник! Маленький мальчик, который еще не окончил двенадцатый класс! Друг ее брата. Младшего брата, на секундочку.

– А что желает ваша девушка?

Парень за стойкой низко поклонился, а Каноко чуть не закашлялась. И какая она ему девушка?

– Тоже без алкоголя.

– Не любишь или тоже несовершеннолетняя? – Они уже шли к комнате, когда Казуо задал вопрос.

– Несовершеннолетняя. А вот ты как умудрился к двадцати еще школу не окончить?

– По семейным обстоятельствам. – Он усмехнулся, глядя, как парень-сотрудник прислушивается к их разговору. И продолжил, лишь когда тот отошел: – Бросил школу после девятого, хотел устроиться на работу, помочь матери. А потом, когда понял, что без университета много не заработаешь, вернулся, стал готовиться к поступлению.

У Каноко чуть челюсть не отвисла. Как он с такой историей не стал изгоем в классе? «Нет, наоборот… Брат так о нем рассказывал, что мне казалось, Казуо у них там самый главный лидер». Она помнила по собственной школе, как они в девятом классе гнобили девочку на пару лет старше: та уезжала на год с родителями за рубеж, а вернувшись, узнала, что в японской школе ее заграничное образование не признают, – пришлось идти в тот же класс. У спортсменов полно было и других «семейных обстоятельств».

Тем более жутко для Каноко было оказаться «одной из них», тех неудачников и неудачниц, ставших посмешищем для новых одноклассников. Одна мысль об этом пугала настолько, что возвращаться в школу совсем не хотелось. А Казуо, видимо, как-то справился.

Атмосфера в кабинке причудливым образом смешивала бар – тот самый, куда их, как несовершеннолетних, скорее всего, не пустили бы, и собственную, Каноко, комнату. Кабинку заливал тусклый фиолетовый свет, кое-где разбавленный дюжиной ярких ламп. Постеры айдолов по стенам и разбросанные на диване подушки в виде звезд наводили на мысли о караоке, но даже с ними кабинка скорее напоминала тайное логово императора во дворце. Никому не известный закуток, в котором он вел переговоры с особо доверенными вассалами и личными врагами.

Каноко взяла в руки микрофон и провела пальцем по бархатистому корпусу. Казуо застыл у экрана – не выбирал песню, рассматривал настройки.

– Как тебя зовут? – Он вернулся к дивану и уселся на него, подхватив со столика коктейль. Каноко так и осталась стоять.

– Босохиме.

Притвориться дурочкой было дешевле всего.

– Зачем ты мне помогаешь?

– Не хочу, чтобы ты умер.

– И почему не хочешь?

– Когда люди умирают, это грустно.

– С таким подходом учебник по истории тебе лучше не читать. – Казуо усмехнулся и отхлебнул коктейль. На экране, который обычно показывал субтитры к песням, заплясали разноцветные точки. Комната погрузилась в еще больший полумрак. Так вот что он так долго искал.

Каноко выдохнула. Она еще в «Королеве вкусностей» заподозрила, что разговор будет допросом, и успела придумать собственную тактику.

– Почему за тобой охотятся ёкаи?

– Хотел у тебя это спросить. – Казуо посмотрел ей прямо в глаза. Черные в полумраке – Каноко знала, что они бы остались такими же бездонными зеркальными пуговицами и на самом ярком свете. – Но ты мне даже собственное имя говорить не хочешь. Вряд ли расскажешь, что происходит последние три дня.

– Три? – соображать приходилось с умопомрачающей скоростью. – А что произошло позавчера?

– Какой-то ёкай, предположительно каппа, попытался поджечь дом моего друга. Но наткнулся на другую «мутировавшую» раньше, чем на меня.

Каноко внутренне потерла руки. А вот и пришел долгожданный момент мести: хорошо, что недоёкай напомнил ей про их первую встречу.

– Каппа пытался что-то поджечь? Бре-е-ед. – Пусть попробует теперь объяснить ей, как такое может быть.

Но Казуо лишь расхохотался. Точки на экране освещали комнату бликами. Каноко не могла оторвать он них взгляд.

– Тебе говорили, что ты отвратительно врешь?

– Моего настоящего имени ты так и не понял. Значит, не совсем уж отвратительно. – Каноко отвернулась и не видела, с каким выражением лица Казуо продолжил.

– Вот как раз ты прекрасно знаешь, что каппа-поджигатель – не такой уж бред.

– Почему «как раз я»?

– Ты же пришла сегодня, хотя мне еще никто даже не угрожал. Значит, ты откуда-то в курсе, что сегодня нападения продолжатся. Значит, явно понимаешь в них больше, чем я.

Объяснять про «я видела дракона» было бы странно и глупо. Ну и где тот дракон, если ты его видела? Хината наглядно ведь показал, что над Токио витает много драконов, просто с земли их обычно не видно.

Казуо продолжал сидеть на диване. Каноко подозревала, что после смены в «Королеве вкусностей» у него должны были жутко гудеть ноги.

– Зачем ты меня допрашиваешь?

– Считай, что у нас свидание. – Улыбка или усмешка? Каноко не видела в темноте.

«Два свидания за один день. С чего вдруг я стала так популярна?» – Она выдохнула и попыталась успокоиться. Что так пугало ее в Казуо? Почему она одновременно хотела и не хотела с ним общаться?

– На свиданиях рассказывают о себе.

– И?

– Ты первый.

– А я думал, ты начнешь.

Каноко вздохнула. Что ж, ладно, она начнет.

– Тебя зовут Сато Казуо, тебе двадцать лет, ты учишься в выпускном классе старшей школы города Кавагути. Капитан команды по кендо, один из лучших учеников в классе. Мечтаешь поступить в Тодай. Уже пару лет подрабатываешь в забегаловке «Королева вкусностей». Любишь моти с матчей и якисобу.

– Угадала со всем, кроме якисобы. Предпочитаю сиратаке[32].

Каноко посмотрела на «закуски», столпившиеся вместе со стаканами на малюсеньком столике. Шесть моти: две со сливой, две с красными бобами и две с матчей. Подхватив последнюю, она легко откусила. Казуо в очередной раз усмехнулся.

– Вежливости вас в вашей цитадели байкеров не учат, да?

Каноко наконец села на диванчик.

– Цитадели байкеров? – Она изо всех сил старалась не улыбаться. – А что еще ты знаешь обо мне?

Казуо думал с полминуты, а потом наконец заговорил.

– Я не знаю, как тебя зовут. По-настоящему зовут. Тебе девятнадцать лет, ты окончила школу, но в институт не поступила. Ты спортсменка, но что-то не силовое и не командное – фигурное катание? Ты живешь одна… Или, может, в неблагополучном районе?

Каноко рассмеялась.

– Принцесса уличных банд байкеров?

Казуо вновь замолчал, на этот раз – надолго. Она успела не только отхлебнуть коктейль, но и привыкнуть к тишине настолько, что чужой голос показался оглушительным и слишком низким.

– Нет, ты не принцесса байкеров. Ты вообще ничего о бандах не знаешь, скорее всего. И даже полиции ни разу не попадалась. Хорошая девочка из приличной семьи.

Каноко вздрогнула, мгновенно выдав себя.

– Угадал.

– Откуда ты узнал обо мне? – Она одним движением скользнула вперед, чуть не нависая над Казуо.

– Логика и здравый смысл.

Его лицо было прямо перед Каноко – настолько близко, что достаточно покачнуться – и губы соприкоснутся. Она ощущала его дыхание на своей щеке, горячее и немного прерывистое. Их кабинка одновременно существовала и не существовала – растворилась в огромном Токио, сохраняя в себе и полный намеков разговор, и этот бестолковый момент. Сердце Каноко забилось сильнее, ее взгляд метнулся в сторону – там по стене кто-то полз. Картинка царапнула сознание, но пролетела мимо, не заставив задуматься ни на секунду.

Внутри что-то перевернулось и замерло, ее рука непроизвольно потянулась к его щеке.

– Я не против, – шепнул Казуо.

Каноко отстранилась. Против была она сама, и… сейчас сердце слишком бешено билось, чтобы получилось объяснить, в чем проблема. Снова кинула взгляд в сторону. Просто чтобы не смотреть на лицо Казуо – слишком красивое – и хоть чуть-чуть сконцентрироваться.

«Такой момент испортила! Он бы тебя сейчас поцеловал!» – в груди бурлила глупая досада, но Каноко всеми силами постаралась ее заткнуть. Что-то было не так.

– Не хочешь? – никакой обиды в голосе, просто вопрос. Казуо только что вырос в ее глазах на несколько пунктов.

«Хочу, но… считаю неправильным. Точнее, не хочу, но не хочу не поцелуя…» – Каноко поняла, что окончательно запуталась. Все «хочу» и «не хочу» – мысль сформулировать никак не получалось.

Кто-то продолжал ползти по стене, больше мыши, но меньше кошки. На этот раз она покосилась на вторженца более внимательно. Откуда он мог взяться? Местный ёкай? На бархатной обивке дивана и стен скапливалось много пыли, кто-то из духовной братии вполне мог решить, что его устраивают бесконечные вопли посетителей.

– Хочу, но не сейчас, – все же нашла в себе силы пояснить Каноко. Потрогала парик и убедилась – да, не сейчас. Потом, когда она будет не Босохиме, а собой, если тогда Казуо, – она вспомнила ерничанья парня при их первой встрече, – захочет ее поцеловать.

Казуо отстранился. Теперь Каноко чувствовала себя неловко: о чем говорить после неудавшегося поцелуя? Единственный пришедший на ум вопрос был настолько нелепым, что задавать его казалось вдвойне глупо. Но помолчав еще секунд тридцать, а оттого запаниковав еще больше, она сдалась.

– Почему ты подрабатываешь в «Королеве вкусностей»?

– Чтобы заработать хоть что-то. – Казуо рассмеялся.

– Нет, я не об этом. – Каноко прикусила губу. – Почему не какое-нибудь другое место? Караоке, например. «Королева…» выглядит довольно жутко.

– Ты ее еще днем не видела! – Он ненадолго отвернулся, подбирая слова. – Когда у нас с мамой… В общем, когда нам совсем грустно стало, я понял, что устраиваться на работу нужно срочно. И не как студенту, а на полный день, с нормальной зарплатой. И единственное место, куда меня, девятиклассника, взяли, была «Королева вкусностей».

– Не хочешь уйти оттуда?

– Хочу, но сейчас, с выпускным классом и экзаменами, и на эту работу времени едва хватает. Но место, конечно, кошмарное… Недавно моего друга покусали за лодыжки аканамэ. Хотел ему помочь, а в результате получилась какая-то хрень.

Каноко грустно кивнула. Даже сквозь утреннюю полудрему она запомнила, как Харухи сегодня снова дезинфицировал и перевязывал раны.

Шорох раздался снова, она вздрогнула и покосилась в сторону. Ёкай, до этого деловито шаставший в дальнем углу, теперь по вертикальной стене торопился вверх, к вентиляции.

– А где работала ты?

Казуо тоже следил за ёкаем, как оказалось. И заговорил, лишь когда тот скрылся за пластиковой заглушкой.

– Нигде, – недопоцелуй неожиданно сделал разговор более откровенным, и Каноко уже не так хотелось прятаться в своем панцире. – Раньше было много тренировок, потом травма… Нога болит. Не хочу никого подводить, если вдруг внезапно, во время смены в комбини, например, не смогу стоять на ногах.

– А какая нога? Я не заметил, что что-то не так.

Каноко хмыкнула: конечно, не заметил, сейчас она и не болела. А так, обычно, проблемы были с правой ногой. Она дотронулась сначала до бедра, прямо над коленом, а потом до лодыжки. При нажатии неприятные ощущения усиливались, сразу после больницы она много раз проверяла себя так. Но сейчас замерла в недоумении: больно не было.

Она что, перепутала, какая у нее болит нога? Ощущения казались настолько незабываемо-иступляющими, что во время приступа хотелось остаться без ног вовсе. Вот в метро – что у нее болело? Она нахмурилась и вспомнила, что села на скамейку, вытянув ногу. Левую, больную. Потрогала также ее – нет, ничего, тоже все в порядке. Эта тоже вполне здорова.

И какая же нога у нее болела?

С ответом Каноко не нашлась, промямлила лишь что-то вроде: «Сейчас боль временно отступила» и быстро поспешила в коридор. Казуо остался сидеть на диване, в одиночестве и недоумении. А у нее в душе царило смятение и смущение. Как она могла не понять, какая нога болит? Она ведь второй год едва может ходить. Хромает, падает, устает. И что теперь?

Яркий свет резко ударил по глазам, ошарашил и заставил сморщиться. Закрыв за собой дверь, Каноко привалилась к ней и растерянно замерла. На банальный вопрос «И что все это было?» она даже самой себе ответить не могла.

Когда наконец получилось поднять голову, заметила у дальнего конца коридора девушку. Та напряженно рассматривала пейджер, точно так же, как делала это сегодня днем, в библиотеке. И тут Каноко почувствовала, что, кажется, сошла с ума. Причем как-то хитро, незаметно и непредсказуемо.

В Токио жило более тридцати двух миллионов человек. Каков шанс встретить кого-то дважды за день? Не сговариваясь? В разных районах города? Отбросив первую мысль, что девушка тоже ёкай – нет, от нее не ощущалось ничего подобного, – Каноко попыталась оценить ситуацию критически.

«Что она забыла в обычном караоке?»

Девушка напоминала картинку из рекламного буклета: все еще на каблуках и в дизайнерском платье вместо школьной формы. Как ее могло сюда занести?

Почувствовав взгляд, девушка оторвалась от пейджера и уперлась взглядом прямо в Каноко. Кроме ярко-рыжих волос она, как оказалось, могла похвастаться бровями и губами того же оттенка.

«Лиса. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит». – Каноко удивленно рассматривала незнакомку. Та пару секунд щурилась, будто не могла разобрать, кто перед ней, а потом нехотя сдвинула очки – только узкие стекла, почти без оправы – со лба на глаза.

Резко выпрямив спину, она процокала каблуками мимо Каноко и скрылась за поворотом. «Нет. Идти за ней бессмысленно, хоть она меня и узнала». – В последнем сомневаться не приходилось: на впервые встреченного человека так не смотрят. Вздохнув и поуговаривав себя для проформы пару минут, она все же пошла в том же направлении.

Каноко знала, что любопытство не оставит в покое, пока она не узнает, что происходит. Ковролин на полу скрадывал шаги, но она все равно шла на цыпочках, почти не дыша. И только поэтому услышала тихий, но эмоциональный разговор. Сердце забилось сильнее.

– Потому что «нет» значит «нет», Кицунэ!

– Почему?

– Не хочу!

– Девица здесь. Можешь ей отомстить.

– Не хочу.

– Отомстить не хочешь?

– И отомстить тоже.

– Я…

– Рассказывай уже, надоело! Шантажистка нашлась.

– Хватит орать!

Каноко едва сдерживалась от того, чтобы заглянуть за угол. А когда все же решилась, поняла, что поздно: собеседник – с высоким, но явно мужским голосом – успел уйти, оставив в коридоре лишь до беспамятства злую девушку.

«Зато я теперь знаю, что угадала». – Каноко стало даже стало жаль Кицунэ: кто бы ни назвал ее так, поиздевался вовсю. Человеко-лисы, к огромному сожалению большинства, совсем не были красавцами с роскошными хвостами. Больше дикие, чем разумные, они прятались на окраинах городов, строили шалаши и таскали еду, забытую неосторожными людьми в садике или на веранде. Сложнее всего было объяснить маленьким детям, по несчастью родившимся «мутировавшими», почему так похожий на обычного человека дяденька или тетенька лежит у дороги с безумным взглядом и корчится от боли, – среди людей-то в Японии случаи бешенства почти исчезли.

Испугавшись, что ее заметят, Каноко скользнула по коридору назад и вбежала в их с Казуо кабинку. Убедилась, что не привлекла ненужного внимания, а потом тихо, так, чтобы Кицунэ в коридоре не услышала, закрыла дверь.

В кабинке по-прежнему царил мягкий полумрак, теперь привыкать пришлось к нему. Каноко во второй раз за вечер пожалела, что не обзавелась повязкой на глаз, как у пиратов. Казуо развалился на диване, его руки небрежно лежали на подлокотниках, а глаза были закрыты. Он будто растворился в мелодии. На столике перед ним все так же стояли недопитые бокалы с напитками, тарелка из-под моти и никому не нужные сегодня микрофоны.

Тем неожиданнее был вопрос:

– Мне не показалось?

В голосе не было ни грамма расслабленности.

– Что? – Она посмотрела на Казуо удивленно.

– Ёкаи близко. Кто-то сильный. И несколько.

На секунду задумавшись, Каноко кивнула – теперь до нее тоже дошло тяжелое чувство близкой опасности. На задворках сознания копошилась глупая мысль о том, что Казуо чувствует ёкаев лучше: он быстрее понял, что проблемы близко. Но расстраиваться – или радоваться, что она действительно не самый мутировавший мутант? – возможности не осталось.

– Двое.

– Нет, трое, третий мелкий просто.

– Да, чувствую, сзади. – Казуо кивнул, соглашаясь. – Лестница ведь с двух сторон?

Отвечать было излишне – и Каноко вновь открыла дверь. Теперь они бежали не скрываясь – вниз, в фойе с игровыми автоматами, и можно было запоздало порадоваться, что в караоке просили полную предоплату.

На последней ступеньке Каноко остановилась поправить парик – и лишь поэтому оглянулась. Где выход? Всюду сновали толпы людей, бесконечные ряды со стрелялками, псевдокосмолетами, аркадами и платформерами загораживали обзор. В бесконечных огнях все сливалось в единую мешанину, и женский голос из динамиков давил на нервы слишком позитивным тоном:

– …автоматы компании Sega! Hang-On, Space Harrier, Choplifter, умопомрачительная шестнадцатибитная графика, интерактивный геймплей и иммерсивность! Sega – это лучшие игровые автоматы в Японии!

– Сюда. – Казуо схватил ее за руку, утаскивая с лестницы.

– Точно? Там что-то вроде стойки…

– Много раз здесь был. – Он походя ткнул пальцем в стенд с десятком райдзю[33]. Те бежали по круговой трассе, а люди вокруг делали ставки, кто придет первый. Не успела Каноко поморщиться, – он бы еще сказал, что в пачинко[34] играет, как Казуо рассмеялся. – Они слушаются меня почему-то.

– Райдзю?

– Ну да. Достаточно в глаза посмотреть – и бежит потом как сумасшедший. Я на них ставил и тоже подрабатывал.

– Перестал, потому что заметили? – У Каноко едва хватало дыхания, чтобы и бежать, и говорить одновременно.

– Ага, перестали выигрыш выдавать. Сказали, слишком уж я везучий.

Они прошли сквозь стеклянные двери и нашли припаркованный мотоцикл. Каноко коснулась руля и замерла, глядя на Казуо.

– Ты. – Он помотал головой и бросил ей ключ. – Я настолько быстро не умею.

– Хорошо, залезай. Надеюсь, полиции не будет до нас дела.

Мотор предвкушающе заурчал, и Каноко сорвалась с места раньше, чем кто-то из толпы крикнул: «Смотрите, Босохиме!»

Шепот «быстрее» Каноко скорее почувствовала кожей, чем услышала. И не оглядываясь, она могла чувствовать, что ёкаи прямо за спиной. Уличные огни мелькали яркими пятнами. Неоновые вывески возникали перед лицом калейдоскопом красок, отражались в зеркалах мотоцикла и усиливали ощущение падения внутрь гигантского калейдоскопа. Ночная прохлада – даже в городе с его намертво застывшим воздухом было заметно – обдавала лицо, смешивалась с теплыми руками на ее талии.

Смысла задерживаться в Токио не было, и Каноко свернула на хайвей, втиснувшись между парочкой неспешных грузовиков, мирно колесивших по окружной.

– Налево! – Руки сами собой вывернули руль, повинуясь голосу Казуо. – Справа блокпост.

Каноко не знала, почему он так уверен, но предпочитала просто довериться. Они мчались сквозь ночную мглу, оставляя позади небоскребы, теперь мелькавшие лишь на периферии зрения. Дорога впереди была практически пустой, лишь изредка машины проносились мимо, оставляя за собой полосы света. Каноко чувствовала, как ветер бил в лицо, вытаскивал пряди парика из-под шлема и кидал их Казуо в лицо. Он продолжал обнимать ее за талию, и она уже знала, что именно это ей сегодня приснится.

Утлые домики пригорода смотрели на них желтыми глазами окон. Тем удивительнее было увидеть мелькнувшие вдалеке синие лампочки.

– Разворачивайся!

Мог не говорить: Каноко и сама понимала, что там их слишком ждут. Парочки развернутых боком полицейских машин и столько же дорожных заграждений оказалось достаточно, чтобы надежно заблокировать все четыре полосы. Насквозь не проедешь, мотоцикл – не таран, чтобы сбивать пластмассовые бортики.

Описав круг, Каноко приготовилась вновь нажать на педаль газа. Но и сзади ситуация оказалась не лучше: огромная лиса скалилась прямо на мотоцикл. Густой ярко-рыжий мех на морде казался неестестенно грубым – будто леска или даже тонкие провода. Глаза светились неоново-зеленым, а в свете редких уличных фонарей блеснули острые клыки.

До этого Каноко никогда не видела боевой формы кицунэ – хоть та и была известна с древности. Пара когтистых лап надежно преграждала путь. Черные когти оставляли на асфальте глубокие следы, когда лиса медленно переставляла их, подходя ближе. Хвост колебался в такт движению, добавляя зловещего величия. В этом облике было что-то мистическое, из тех времен, когда ёкаи правили лесами и горами, а жалкие горстки людей ютились в долинах, не в силах даже рис вырастить.

Сзади послышался гул сирен.

«Заметили».

В голове Каноко будто переключатель сработал: еще мгновение назад она рассматривала ёкая, и вот уже мчалась по вдруг освободившемуся шоссе прочь, потому что одна из полицейских машин, гудя клаксоном и моргая мигалкой, ехала сзади, стремясь нагнать и поймать их. Лиса – огромная, величественная кицунэ – к ее удивлению, тоже развернулась и кинулась по дороге прочь. Надо было бы обдумать, почему она так испуганно озирается, почему вообще отреагировала на полицию, ведь офицеры явно старше любого из «мутировавших» и точно не заметили бы ее.

– Во двор и глуши мотоцикл, – прошептал Казуо и помог ей снять шлем. Парик сдвинулся к затылку, но, к счастью, не слетел.

– Сюда будет надежнее. – Каноко, уже оказавшись в проулке между домами, указала на парковку из десятка мотоциклов, мирно выстроившихся в ряд у одной из внешних лестниц.

Казуо понял идею и, едва она закончила, поспешил прямо на второй этаж, к неприметной двери. Из-за нее лился свет, а выцветшая вывеска обещала что-то классическое: то ли «самый лучший бар», то ли «любимый паб», – забежав внутрь, в толпу веселых незнакомцев, они быстро присели за один из столиков у окна, будто так всегда и было. Каноко еще успела спрятать приметные искусственные волосы под капюшоном куртки до того, как дверь открылась и внутрь зашел мужчина средних лет.

– Добро пожаловать, окяку-сама, прошу, располагайтесь! – Девушка за стойкой – в псевдокимоно, синтетическом и слишком коротком, чтобы иметь хоть какое-то отношение к национальному костюму, весело улыбалась и указывала полицейскому на одинокий стул прямо перед ней.

Полицейский осмотрел пару десятков парней и девушек, набившихся в малюсенький бар. Искали Босохиме, можно было даже не сомневаться. И Каноко вжалась в стул, стараясь раствориться в пространстве. Разговоры в баре стихли, все лишь удивленно и настороженно смотрели на офицера.

– Благодарю за предложение, но мне нужно идти. – Он развернулся к двери.

– Будем рады видеть вас снова! – произнесла девушка с легким смешком и чуть наигранно поклонилась.

Когда полицейский уже спустился и вместе с напарником погрузился в неспешно затарахтевшую машину, Каноко нервно выдохнула. Как оказалось, зря.

– Покажи уж личико, принцесса, раз зайти решила.

Обращались к ней – огромный бугай с татуировками на руках. Приличная девочка внутри Каноко, дочь инженера из семьи среднего класса, с неплохими оценками и огромными возможностями, завопила и грохнулась в обморок. А вот гимнастка спокойно сняла капюшон, уверенно ответив на вопросительный взгляд Казуо.

– Благодарю, что защитили нас, – тот, впрочем, сориентировался даже быстрее.

– И почему это ты Босохиме? Надо было конкурс устроить: есть много других подходящих кандидаток! – Девушка за стойкой надула губки и тут же рассмеялась над собственной шуткой.

Каноко выдохнула. После первых неловких секунд атмосфера в баре явно успокоилась: бугай осмотрел их с Казуо, кивнул – или это был такой поклон? – и занялся своими делами.

Люди вновь заговорили между собой, послышался смех и звон бокалов. «Угораздило же зайти прямо в бар местных босодзоку». – Каноко поежилась. Что случилось бы, если бы полицейские решили задержать всех, а не конкретно Босохиме, даже предполагать было страшно.

– Мы едва не стали инициаторами бойни. – А вот Казуо, похоже, не боялся. – Ты что-нибудь знаешь про кицунэ? Или про двух других – я их потерял по пути.

Каноко хотела было помотать головой: «Нет, с кицунэ я раньше почти не сталкивалась, понятия не имею, что с ними делать», и поймала себя до того, как успела открыть рот. Это с кинцунэ она не сталкивалась. А вот с Кицунэ – вполне. «Той, которая рыжая. Стоп, они все… На каблуках которая и с пейджером!» – представив огромную, в холке до второго этажа, а если считать с хвостом – до третьего, лисицу на задних лапах, обутых в изящные лодочки на каблучке и с пейджером в руках, Каноко чуть не застонала.

От нервов мозг выдавал что-то совсем уж несуразное.

Но придираться не было смысла – суть оставалась прежней. С человеком, которая Кицунэ, она только познакомиться и не успела. «А теперь вопрос: могла ли девушка Кицунэ вдруг стать лисицей кицунэ?» Как ей сегодня говорил Хината?

– Ну, может нам просто повезло?

– Может. Вот только каждый из них… – Хината махнул рукой, пытаясь подобрать слово. – Ну, вот как она! Это все безумно богатые семьи, Каноко. Золотая молодежь.

Девушка, в отличие от Казуо, на богатенькую дочку главы кого-то из кейрецу[35] тянула с легкостью. Каноко даже не удивилась бы, если бы узнала о ней нечто подобное. Но как объяснить все это? Про «супермутантов», Кицунэ и подозрениях относительно самого Казуо?

К бару подъехала машина – из окна было отлично видно горящие в темноте фары. Каноко отодвинулась, чтобы не повторять ошибку с полицейскими. Ей хотелось видеть все, но вот делать так, чтобы ее тоже заметили, совсем не обязательно. Черная блестящая дверь автомобиля открылась, выпуская наружу ярко-рыжую девушку с котенком на руках.

– Маленький ёкай близко, – подтвердил ее подозрения Казуо. Сам он сидел к окну спиной и не поворачивался, чтобы случайно их не выдать. – Чувствую второго… тоже близко, тут!

Каноко оглянулась, чтобы в растерянности уставиться на огромного паука, сложившего лапки на стуле в паре метров от них.

– Цутигумо[36], – прошептала она, не зная, куда бежать.

Ёкай в ответ пощелкал жвалами, поднялся на восемь мохнатых лап и взобрался прямо на стол, усевшись между ни о чем не подозревающими байкерами. Каноко молилась, чтобы ей просто показалось, но, кажется, он… улыбался? Неужели он испытывал наслаждение от того, что сейчас…

Разум вернулся внезапно. А что он им, собственно, сделает? Ну паук, ну полуметровый, ну страшный. Но особо опасным он не выглядел, только отвратительным.

– Цутигумо насылают иллюзии, не смотри в глаза.

Казуо и сам успел отвернуться к стене. А Каноко вдруг стало почти интересно, и она уставилась прямо в огромные, блестящие круглые пуговицы. Цутигумо будто сам только вспомнил, что мог еще и иллюзии насылать. Бар, до этого устойчиво стоявший, как полагается, вдруг заболтало, как на карусели, и перевернуло вверх тормашками. Байкеры продолжали все так же пить пиво и саке, чудесным образом не выливающееся на маячивший снизу потолок.

Каноко усмехнулась и посмотрела на паука почти вызывающе. Вроде «чем еще удивишь?». Тот поскреб передними лапами, комната вновь закачалась – но только для того, чтобы вернуться в исходное положение. Паук пошатнулся из стороны в сторону, лапы задрожали и разъехались. Серо-коричневое тельце плюхнулось на стол, чтобы в следующую секунду стать обессилевшим десятилетним мальчишкой в кепке и красной футболке.

Веселая компания с ужасом наблюдала, как он поднимается прямо с заставленного тарелками стола в тщетных попытках удержаться на дрожащих ногах.

– Прошу прощения за беспокойство. – Каноко подбежала к столику настолько быстро, насколько могла.

Казуо уже поднял ребенка на руки.

– Отпустите! Так нельзя! Сестренка сказала вас напугать! – Тот бился изо всех сил, но хватку капитана команды по кендо пересилить не мог, как ни старался.

Каноко кивнула в сторону двери. После такого подтверждения лисицы можно было не бояться. Не будет же она громить собственную машину?

Коротко раскланявшись с насмерть шокированной бандой – ребенок-то здесь каким боком? – они выбежали на улицу. Машина по-прежнему стояла на месте, к ней Каноко и направилась. Помотав головой в ответ на невысказанный вопрос Казуо, забрала мальчишку и открыла заднюю дверь.

Внутри было совсем темно, лишь приборная панель даровала спасительные крохи освещения. Протиснувшись на заднее сиденье, за водителем, Каноко усадила мальчишку посередине.

– Ты зря решила вмешивать детей в свои планы.

Кицунэ сидела на пассажирском, очки поблескивали в темноте.

– Это ты зря решила вмешиваться в чужие.

– Не знаю, чего ты хочешь, но Казуо и сам бы справился. Не надо его недооценивать. Он быстрее и сильнее любого «мутировавшего» из тех, кого я видела.

Кицунэ вздрогнула и поморщилась. Каноко, напротив, вытянулась в струнку, пытаясь понять: удалось напугать или надо еще?

– Кто ты такая вообще?

Каноко задумалась. Последние два года вопрос вгонял в невеселые раздумья. Впрочем, как раз сейчас ответ нашелся быстро:

– Я Босохиме. Спасаю друга от ёкаев.

В ответ Кицунэ вскинула брови. Подумала чуть-чуть и усмехнулась.

– Ладно, тогда больше не буду тебя задерживать. И надоедать твоему другу… тоже.

Котенок у нее на руках игриво дернул хвостом, и Каноко поняла, что их было целых два. Маленький бакэ-неко[37]! Контуры тела подернулись, шерсть встала дыбом, и вот на руках у Кицунэ уже сидела и скалила зубы пятилетняя девочка с двумя черными хвостиками.

«Вот кто за нами в караоке следил», – догадалась Каноко. Девочка показала язык и вновь обратилась в котенка.

– Успокойся, – кинула Кицунэ бакэ-нэко, поморщилась и перевела взгляд на Каноко. – Приятно было познакомиться. Желаю хорошей ночи.

Прозрачнее намекнуть, что пора выйти из машины, было сложно. Да и не надо – тем более Казуо на улице наверняка изнывал от любопытства. Он ушел в тень дома, почти невидимый ночью в темной одежде. Видимо, не хотел привлекать внимания случайных прохожих – мало ли кто еще бродил вокруг.

Впрочем, предосторожности были излишни. Когда Каноко закрыла дверь и машина, развернувшись в два приема, выехала из двора, закуток погрузился в полную тишину.

Казуо внимательно осмотрелся, убедился, что поблизости никого нет. Подождал несколько секунд, пока звук двигателя окончательно растворится в ночи, и наконец сделал пару осторожных шагов вперед, стараясь не издавать ни звука. Каноко выдохнула. Напряжение безумного дня наконец исчезло.

Ветер колыхал ветви деревьев, отбрасывавших призрачные тени на стены домов. Казуо нашел на стоянке мотоцикл Харухи и указал на шоссе. Каноко согласно кивнула – да, лучше уж завести его там, а не пугать жителей окрестных домов ревом мотора. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь из них вызвал полицию. Этот долгий вечер и так затянулся.

Она взглянула на наручные часы, люминесцентный циферблат чуть светился в темноте. Едва больше полуночи. Еще можно успеть вернуться домой.

– Даже не думай. – Казуо увидел, как она осмотрелась. – Я хочу понять, что происходит. Объясни мне хоть что-нибудь!

Каноко замерла, обдумывая предложение.

– Если они завтра снова нападут? Я хочу хотя бы знать, что делать.

– Не нападут. – Она вспомнила хитрый взгляд Кицунэ. – Можешь не беспокоиться.

– А почему сегодня напали? – Он было тоже остановился, но, заметив, что Каноко пришла в себя, продолжил путь. – И ты знала, что нападут, не отрицай.

Она лишь помотала головой. Нет, до того момента, пока она узнает точно… Каноко стушевалась. «С тобой бы так поступили. Не говорили бы, что случилось, сможешь ты после аварии продолжать заниматься гимнастикой или нет».

– Видел, как тот мальчик из паука превратился в человека? Это… такие «супермутанты». Особые мутировавшие. – Каноко замерла, страшась произнести последнюю фразу. – И мне кажется, ты один из них.

Казуо поднял брови и расхохотался. Вся конспирация мигом канула в Лету: из ближайшего окна выглянуло недовольное лицо в бигуди и зыркнуло на них, будто маска тэнгу. Пришлось срочно сбегать ближе к дороге.

– Я не умею превращаться в гигантского паука. В лису, дракона и каппу – тоже, – отсмеявшись, заявил Казуо.

– Ну, может, не в каппу… Я сама не уверена, честно говоря.

– Но гарантируешь, что завтра за мной никто охотиться не будет?

– Да. – Каноко кивнула еще раз. В этом она не сомневалась.

После тьмы дворов огни автострады казались ослепляюще-яркими. Казуо нашел проход в ограде и протащил туда мотоцикл.

– Куда тебя подвезти?

– Сама дойду. – Каноко ткнула в указатель над дорогой. До ближайшей станции было всего полкилометра.

– На мотоцикле быстрее, точно успеешь.

Она склонила голову:

– И так успею.

– Сдаюсь! – Он в шутку поднял руки. – Номер хоть скажи.

Каноко запнулась на первой цифре – нельзя, он точно поймет, что у них с Харухи один домашний телефон.

– Лучше ты. Я все выясню: ну, в кого ты можешь превращаться, и позвоню.

Казуо казался заинтригованным и чуточку расстроенным. Каноко его понимала. Но номер протянул – написал на обрывке чека «Королевы вкусностей».

– До завтра?

– Да, до вечера.

Казуо неожиданно замер перед ней. Ни уединения кабинки для караоке, ни романтичной музыки. Но Каноко недоумевала ровно секунду, а потом улыбнулась, встала на носочки и коснулась чужих губ.

Теплый ветерок продолжал колыхать травинки и сдувать со лба челку. До летних каникул оставалось всего два дня. Каноко валялась на школьном газоне и совсем-совсем не собиралась никуда идти. Взгляд скользил от облака к облаку, а те все медленно плыли по голубому небу: белые, пушистые и независимые.

Солнце согревало кожу, и она чувствовала, как желание шевелиться и хоть куда-то идти постепенно покидает тело. Вдалеке раздавались приглушенные звуки детских голосов: младшие, обезумев от собственной энергичности, кажется, устроили там шабаш. Но какая разница?

Каноко перевернулась на бок, прижала колени к груди, подложила под голову форменную жилетку и уткнулась носом в мягкую траву. Мысли в голове тоже текли неторопливо и бестолково, и думалось исключительно о пляже, упавшем за тумбочку томике манги и свежей клубнике в общем холодильнике. Вдруг ее еще никто не съел?

Рядом лежала школьная сумка, набитая учебниками. И именно ее кто-то пнул Каноко прямо в лицо.

– Совсем с ума сошел, что ли?

Нет, она знала, что некоторые ее одноклассники не только школьную программу с трудом изучали, но и в реальной жизни не отличались минимальной сообразительностью. Но ей казалось, что каждый уже усвоил, что приставать к ней – себе дороже.

Вскочила Каноко настолько быстро, что, когда по кудрявой макушке прилетел щелбан, одноклассник лишь удивленно заморгал.

– Ты что творишь?

– Я просто хотел тебя позвать!

«Он идиот. Выкристаллизованный. Эталонный. Хватит тратить на него время», – пришлось повторить Каноко про себя, чтобы хоть попытаться свыкнуться с этой мыслью.

– Ладно, допустим, верю, что ты не нашел способа лучше. Что?

– Тебя в учительскую.

Подобрав с земли сумку, Каноко поспешила в сторону корпуса. Учителям-то что нужно? Тренер же обещала с ними поговорить.

Постучав по стеклянной створке двери, она дернула за ручку и протиснулась внутрь.

– Можно?

Тьютор удивленно посмотрел на учительницу, а та кивнула, глядя ему в глаза.

– Да, заходи, Такахаши. Нам сегодня нужно будет поговорить о выборе твоего жизненного пути. В какой университет ты хочешь поступать?

– Не хочу.

– В смысле?

– Ну…

Каноко, уже успевшая сесть на стул перед учителем и тьютором, заерзала. Заявить: «Просто не хочу еще несколько лет просиживать штаны на скучных уроках» – было явно неправильно.

Учительница хотела сказать что-то еще, но тьютор ее остановил.

– А как ты представляешь себе свою взрослую жизнь?

«Никак». Тогда у нее действительно случился мерцающий синий экран, как у домашней консоли, когда та ломалась. Каноко просто сидела и недоумевала, зачем ее сюда притащили.

Она отключила будильник, но вставать не хотелось, да и дом был подозрительно тихим, потому и оставалось только валяться и вспоминать сон о прошлой жизни.

«Как я представляю себя взрослой?»

Ответ «никак» преподаватели тогда не приняли, к сожалению. Но нормально ответить на вопрос у Каноко все равно не получалось, даже два с половиной года спустя.

«Что бы сказал Казуо?»

От воспоминаний стало тепло и чуточку не по себе. Нет-нет-нет, она не собиралась о нем думать! Совсем засмущавшись, Каноко перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку.

«Я не представляю свою взрослую жизнь, я уже ее живу. Чего хочу в будущем? Высокой зарплаты, не работать в „Королеве“ и чтобы было время на кендо». – Воображаемый Казуо сидел на ветке большого гуавового дерева в саду общежития на Окинаве. Он там, конечно, никогда не был, но смотрелся удивительно уместно.

Каноко нахмурилась. Да, с Казуо было все понятно уже давно. У него, – если она правильно поняла из вчерашних обмолвок, – в жизни такая ситуация, что повзрослеть пришлось резко и внезапно.

А Хината?

«Сложный вопрос, но ты сама знаешь, что я его уже решил. – Он на гуавовое дерево не полез, даже воображаемое, вместо этого уселся на плетеный стульчик рядом. – А ты, если хочешь что-то про себя понять, не пытайся списать ответ у других людей. Покопайся лучше в собственной личности».

Каноко поморщилась. Да уж, в такие моменты Хината бесил неимоверно.

«По делу!»

«Ну, если уж ты так настаиваешь, то могу и по делу. Но мой совет останется прежним…»

«Хината!»

«Изучать ёкаев».

«И все?»

«И все».

Каноко застыла. Ну да, конечно, «изучать ёкаев» – не зря же он сменил факультет. Все же подход был действительно неправильным. Оба, и Казуо, и Хината, уже все давно для себя решили. Им жизнь казалась простой и очевидной, но Каноко-то от этого не легче. Кто из ее знакомых еще не знал, что делать с будущим?

Выбор оказался не из простых, учитывая, что знакомых у нее осталось раз-два и обчелся.

Братец вообще к воображаемой гуаве отказался прикасаться, стоял напротив со сложенными на груди руками:

«Чего тебе от меня надо?!»

«Что ты решил про будущее?»

«А ты мне что, родители, чтобы спрашивать?»

Бесполезно. Закрывшись в глухой обороне, Харухи явно приготовился грубить на каждый ее вопрос. Впрочем, когда это было иначе?

Нехотя поднявшись с кровати, Каноко побрела вниз – братца можно было попробовать потерроризировать вопросами и вживую. Авось действительно родители услышат разговор, и он даже что-то ответит?

На кухне разговаривали. Не мама с папой, оба голоса мужские. Брат и… Казуо?

Каноко замерла в дверном проеме. Нет, с одной стороны, она уже не в пижаме, и он не увидит ее совсем уж заспанной, с другой – почему он вообще здесь рано утром? В гости пришел?

– Мотоцикл у меня, отдам сегодня… В общем, потом дошли до шоссе, попрощались… Нет, не поцеловал. – Казуо рассмеялся, а взгляд Харухи сделался почти обиженным. – Все равно сегодня вечером увидимся, скорее всего.

– Ты зачем пришла?

Харухи поднял взгляд и наконец увидел застывшую в дверях Каноко. Выражение лица тут же сделалось брезгливым. Казуо тоже развернулся и рассматривал ее… как-то неправильно. Ей даже захотелось отступить на шаг, скрыться за дверью, чтобы можно было притвориться, что этот взгляд адресован не ей.

– Доброе утро.

Продолжение: «Я спросить тебя хотела, что ты о будущем думаешь» – застряло в горле огромным комом.

– Доброе.

– А вы здесь?..

– Сидим.

– А почему в школу не собираетесь? – Каноко недоуменно перевела взгляд на часы.

– Суббота, Каноко! Ты что, совсем… – сказать следующую грубость Харухи не успел, появившаяся из гостиной мама заглянула на кухню через плечо Каноко.

– Что вы здесь сидите? Тесно же. Идемте в гостиную чай пить. Тем более Каноко спустилась. – Мама подхватила чашки и поднос со сладостями: предложение явно не обсуждалось. Харухи недовольно поплелся за ней следом, а последним вышагивал Казуо.

Каноко он больше не удостоил и взгляда. Если в прошлый раз тот факт, что он ее не узнал, радовал, то сейчас обида и недоумение не давали здраво размышлять. Ведь вчера все казалось так хорошо, и сам Казуо только что рассказывал Харухи про Босохиме…

«Он меня просто не узнал. Не понял, что Босохиме – это я. – Каноко попыталась себя успокоить. – Вот встретимся, сниму парик и кулон, и он все поймет!»

О том, сможет ли без парика она сама хоть шаг ступить, думать не нравилось. Вчера, оказавшись в метро одна и без спасительного образа всесильной Босохиме, Каноко едва не заночевала в переходе. Болела нога – которая, кстати? – а сил и желания сдвинуться с места не было, только сидеть в уголке подальше от всех.

– Каноко, Харухи, захватите с кухни фрукты!

– Мама, ну я занят, – возопил в ответ Харухи, и Казуо кивнул маме вместо него:

– Я сейчас помогу, не беспокойтесь, Такахаши-сан.

Каноко на кухне чуть к полу не примерзла, когда туда вошел Казуо. Ну да, чего уж скрывать, она была рада побыть с ним наедине и понимала, что, находясь в одном доме, сделать это не так уж и сложно. Проблема в том, что хотелось не просто тарелки совместно таскать, но и хоть как-то поговорить!

– Вы с Босохиме сражались с драконом, да? И какой он вблизи?

«Технически мы все же больше убегали, посражаться успела только я одна…» Каноко хмыкнула, ей было не жаль и чуть-чуть приукрасить.

– Не знаю, я не вижу ёкаев, – буднично пробормотал Казуо.

Каноко опешила. Как это – не видишь? Вчера вот отлично видел.

Взглянув еще раз на каменную физиономию, она выдохнула. Она совсем забыла, что это с Босохиме он был откровенен, а для остальных вовсю пытался притворяться не «мутировавшим», а самым обычным школьником. Пусть и двадцатилетним.

– Обидно. Ёкаи иногда очень милые, – бездумно протянула Каноко в ответ и постаралась сменить тему: – Как школа, кстати? Тяжело было вернуться к учебе после двух лет пропуска?

– Для думающего человека – не проблема. Только лентяи могут позволить себе убивать время в бестолковых играх. Или, точнее, лентяйки.

Казуо растянул губы в такой ядовитой ухмылке, что его «коллега» нуппеэппо обзавидовался бы. Каноко бессильно вздохнула.

Беситься не осталось сил, велеречиво рассуждать на тему «почему же он игнорировал меня как Каноко, но не игнорировал как Бесохиме» – тоже. Все и так было понятно. Для Казуо не существовало «не могу» и «не хочу». Надо – значит, должно быть сделано. Желательно вчера. Другой человек не бросил бы школу ради помощи матери и не стал бы капитаном команды по кендо. Махать бамбуковым мечом можно и не в школе, если уж настолько хочется.

Каноко же для него казалась воплощенным провалом: не работает и не учится, трутень и тунеядец. Попади Казуо в аварию, после которой врачи запретили бы ходить, организовал бы себе доставку книг из школьной библиотеки на дом, а после экстерном сдал бы все предметы и поступил бы… да в тот же самый Тодай!

Босохиме, вместе с тем, представлялась самой загадкой. Наверняка воображение Казуо рисовало ее жизнь похожей на его собственную: учеба, работа, а по вечерам – еще и спасение этого бренного мира от капп-поджигателей и десятилетних детей в теле пауков. «И образ Босохиме явно нравится больше». – Каноко залезла на диван с ногами. Все наконец успокоились и расселись. Обидно? Обидно, конечно. Вчерашний вечер с Казуо она не скоро забудет. Но собиралась ли она навсегда остаться Босохиме, а не самой собой, Такахаши Каноко? Да никогда! Ради кого-то проститься с доброй половиной собственной личности казалось кощунством. Как руку или ногу себе отрезать, чтобы парню понравиться!

Включили телевизор, и Каноко покрепче вцепилась в чашку. До раскрытия ее тайной личности оставалось секунд пять, не больше.

– Переключи лучше, и так вчера весь день по новостям только эта история. – Отец взял пульт и нажал на кнопку канала сам.

Телевизор в гостиной был больше, чем на кухне, и с новеньким видеомагнитофоном, гордо возлежавшим на отдельной полке.

– Может, что-то новое? Я слышала по радио, она вчера тоже дел натворила. Снова полицейские в новостях.

Мама разлила чай по чашкам.

– Что на этот раз? Снова концертный зал или что-то большее?

– Просто сумасшедшая езда по Токио.

– Казуо, ну расскажи!

Каноко отвлеклась от неспешной беседы родителей. Как оказалось, братец уже не первый раз настырно подбивал друга поделиться историей о его знакомстве с «загадочной» Босохиме, но тот лишь стоически пил чай, не обращая внимания на подначки.

– О чем? – мама заинтересовалась и приветственно улыбнулась, всем видом показывая, что будет рада услышать историю.

– Казуо с Босохиме дружит. – Харухи поднял мизинец[38] и усмехнулся. Каноко почувствовала, как какая-то часть ее кишок внезапно отделилась от тела и упала куда-то вниз, в бесконечно глубокую яму, увлекая за собой и все оставшееся тело. Да что он такое напридумывал!

– Она из вашей школы? Или из твоей средней, Казуо?

Отец нахмурился, а Каноко вжалась в спинку дивана. В гостиной делать это было неудобно: на кухне затеряться в самом грустном углу стола казалось намного легче. Интерес отца настораживал. Тот никогда не задавал таких вопросов просто так. И сейчас опыт семейного общения подсказывал только одно: если бы Казуо подтвердил, что Босохиме – их одноклассница, уже в понедельник они пошли бы в другую школу.

Каноко стало не по себе. А что было бы, узнай отец, что Босохиме – его родная дочь?

– Нет, не из школы, случайно познакомились. Виделись пару раз. – Казуо замялся, будто раздумывая, говорить ему дальше или нет. – Без понятия, кто она на самом деле.

– И к лучшему. – Мама улыбнулась. – Подобные знакомства до добра не доводят.

От последних слов Каноко стало совсем уж уныло.

«Тебе-то я что сделала, мама?!»

Суббота «нормального человека» оказалась чем-то схожа с жизнью Каноко до того, как ее в этого самого «нормального человека» насильно обратили. Раньше, правда, она за днями недели не следила вовсе, потому и удивилась, что в доме все внезапно перестали куда-то торопиться. Отец, быстро закончив с чаепитием, ушел в кабинет читать оставшиеся газеты. Мама поцеловала Каноко в лоб и уехала на такси в Токио на встречу с сестрой, Харухи с Казуо тоже уволоклись куда-то, по пути обсуждая коварные планы раскрытия истинной личности Босохиме.

Каноко даже посмеялась бы, учитывая, что с каждым шагом они все больше отдалялись от искомого решения, если бы внезапно она не осталась в гордом одиночестве, предоставленная сама себе. Запершийся в кабинете отец – не в счет.

– Приставка-а-а!

Вопить было совсем необязательно, но очень уж хотелось. И успокоиться после утреннего разговора, и просто наконец вдоволь посидеть, погрузившись в игру. Чтобы больше даже слова «Босохиме» нигде рядом не звучало. Чуть не забежав в свою комнату, Каноко хлопнула дверью и приземлилась на кровать.

Оказалось, что именно из-за последнего условия поиграть в приставку было плохой идеей: ведь именно с героини игры она списывала внешность. Вторым аргументом против стала кодама, усевшаяся на приставку верхом.

– Ну что?

Кодама была сердита и непоколебима. Она сидела, гордо сложив руки, а перед ней высилась стопка газетных вырезок про Босохиме. Каноко хватило и беглого взгляда, чтобы понять – все то же самое. Слово в слово с тем, что показывали по телевизору и рассказывали по радио.

– Я знаю, что влипла.

Кодама продолжала сидеть.

– А, тебе интересно, к чему были такие жертвы? Ну, сначала я хотела просто защитить Казуо и других людей. А потом поняла, что он, скорее всего, тот самый «супермутант», о котором говорил Хината.

Кодама удивленно приподняла брови, и Каноко пустилась в объяснения:

– …и главное, ощущение от него такое, понимаешь… Ну, как от ёкая!

Недоверчиво глядящая до этого, лишь на последней фразе кодама смягчилась и кивнула. Каноко опешила. Ну уж нет, это точно совсем бред. Просто невозможно, она бы уже давно заметила!

– Ты что, считаешь, Казуо – настоящий ёкай? Стопроцентный? Я тебе не верю!

Гордо продефилировав от одного края стола до другого, кодама ткнула пальцем в пару книжек – Каноко их точно туда не приносила. Это для постороннего человека у нее в комнате был бардак. Сама она, его бессменная царица, точно помнила, что и куда положила.

– Особенности поведения ёкаев в естественной среде обитания?

Каноко пролистала книгу до плетенной из тоненьких веточек закладки – явно работа кодамы, больше никто в доме такого не смог бы сотворить.

…ареал обитания охватывает широкий спектр экосистем от лесов и гор до городских зон и сельскохозяйственных угодий. Карасу-тэнгу демонстрируют сложное поведение: они известны своей способностью использовать вспомогательные инструменты, решать задачи и запоминать лица людей, которые представляют для них угрозу. Карасу-тэнгу часто действуют парами или в небольших группах, проявляют кооперативное поведение. Они всеядны, их рацион включает насекомых, мелких животных, семена, орехи, падаль и пищевые отходы. Карасу-тэнгу также свойственно игровое поведение, что свидетельствует о высоком уровне их когнитивных способностей. Социальные взаимодействия у карасу-тэнгу включают сложные вокализации и разнообразные жесты, которые они используют для общения с…

– Нет, нет и еще раз нет! – Каноко развернула открытую книгу к кодаме. – Видишь, смотри, написано: «Рис. 254 – Карасу-тэнгу». Это ворон, самый настоящий ворон, а Казуо – человек.

Кодама в ответ лишь махнула рукой на картинку.

– Хочешь сказать, что он может перевоплощаться в человека? Да ни один ёкай бы не выдержал сидеть сначала на уроках, а потом еще работать допоздна идти! Люди-то с трудом это терпят.

Каноко положила книгу на стол, и кодама принялась ее листать, разыскивая что-то еще. Когда через минуту она раскрыла страницу с признаками ёкаев, можно было лишь хмыкнуть.

– Диморфизм, сверхспособности, социальность, связь с природой и физические аномалии. Я биологию в школе не прогуливала! Ну, не всю, – все же уступила Каноко под скептическим взглядом кодамы. – Он только под социальность и подходит, как и все люди. Да я так вообще про любого докажу тебе, что это не человек, а стопроцентный ёкай. Про лисицу, например, вообще запросто.

Каноко бросила фразу не задумываясь, но кодама заинтересовалась, откопала среди газетных вырезок ту, что с фотографией моста-тоннеля, и требовательно ткнула в нее лапкой. Пришлось объяснять.

Сначала, правда, Каноко сама подвисла, пытаясь постичь всю глубину нечеловеческих размышлений.

– Да, она самая. – Она вспомнила, как кодама изо всех сил пыталась привлечь ее внимание, тыкая в шею. В вечер нападения на концертный зал лисица командовала драконом – или, скорее, присматривала за ним. – Мы вчера еще раз ее видели, даже почти познакомились. Зовут Кицунэ – не смейся только, хорошо? Типичная такая девочка из дорогой частной школы. С пейджером.

Каноко не старалась действительно описать Кицунэ – да и как это сделать? – но кодаме, кажется, хватило и этого. Велев ждать, она буквально исчезла, – а минут через пять вернулась с парой газет, паривших позади нее, будто на прицепе. Скептический настрой разрушился сразу же, стоило открыть разворот.

Да, на пару лет младше, чем сейчас, в несколько другой школьной форме и без каблуков, но не узнать Кицунэ было невозможно.

Молодая звезда взошла на небосклон фотоискусства

Вчера в Токио завершилась ежегодная выставка фотографии. На этот раз победителем стала ученица выпускного класса средней школы «Башо» Фудзивара Кицунэ. Ее снимок с вертолета покорил сердца жюри и посетителей. Фотография не только передала красоту урбанистического ландшафта Токио, но и сумела отразить дух города, его динамику и жизненную энергию.

«Эта победа имеет для меня особое значение. Я всегда стремлюсь быть лучшей в своем деле и рада, что мои усилия оценили, – поделилась победительница на церемонии награждения. – Особенно мне понравилось снимать с вертолета. Я очень рада, что мне повезло и отец разрешил составить ему компанию во время полета в Киото…»

– Это она. – Каноко даже сомневаться было не в чем. Не только внешность, но и манера речи… – И если ты мне сейчас хочешь сказать, что это она всем заправляла, то я уже в курсе: вчера даже просила ее прекратить.

Едва слушая ее, кодама развернула вторую газету, уже не такую старую.

– Выставка… Бла-бла-бла… – Каноко бестолково всматривалась в текст. Кандзи рябили перед глазами, а пальцы за мгновение покрылись черной краской. Нет, все же газеты – зло.

…на выставке будут представлены новейшие разработки компании «Шин Райджин», а ее генеральный директор Фудзивара Хирото поучаствует в панельной дискуссии на тему…

Про выставку, одну из известнейших японских компаний по производству двигателей и то, что Хирото, вероятно, отец Кицунэ, Каноко забыла за секунды. Все это просто перестало иметь значение в тот самый момент, когда она посмотрела на фотографию в углу. С нее смотрел Казуо, только почему-то более взрослый, в костюме и с другой фамилией.

Кодама, заметив ее замешательство, горделиво подбоченилась. Каноко взглянула на нее и расхохоталась, но ёкай не сдавалась, продолжая изображать пантомиму: она видела, как «он» – мужчина с фотографии – превращается в карасу-тэнгу и взлетает. Они с «тычок в сторону выхода, куда ушли Казуо и Харухи», явно ёкаи одного вида, а значит, младший тоже при случае может перевоплотиться в ворона.

Взяв в руки газету, Каноко нахмурилась. Объяснить кодаме, что у людей схожая внешность определяется одинаковой генетикой, а не способностями, было выше ее сил. Но и принять, что владелец компании имеет какое-то отношение к Казуо – иначе почему они так похожи? – у Каноко тоже не получалось.

«У людей есть язык. Если я действительно так хочу все выяснить, надо просто вечером его спросить… – а память, предательница, тут же нарисовала тысячу и одну колкость, которую Казуо наверняка произнесет ей в ответ. – Только обязательно – в образе Босохиме».

Каноко невесело взглянула на платяной шкаф. Зависимость от образа Босохиме смущала. Не может же она всю жизнь прятаться под париком?

Красный дым сзади, вокруг витали искры и звездочки: Каноко взмахивала мечом и время от времени кружилась, давая рассмотреть себя со всех сторон. Движения – обязательно быстрые и грациозные, как у лепестка вишни на ветру. Свет на кончике меча вспыхивал после завершения каждого ката[39] и, не дождавшись противника, гас.

Неожиданно неведомая сила смела ее с подиума, заменив на… Широ?! И ее меч, любимый меч, тоже отдали ему! Рукоять легла в ладонь криво, а слишком длинные темные волосы лезли в глаза. И вообще, выглядел он нелепо, она могла заявить это со всей ответственностью настоящей героини и победительницы драконов!

Красный дым сменился равниной: обычной, ничем не опасной, на которой и враги-то самые безобидные ходили. Но он и здесь постоянно допускал ошибки, не мог справиться с банальными чарами! И кто вообще догадался отдать ему любимый меч Каноко? Он же на нем зазубрины оставит и почистить нормально не сможет!

Тем приятнее стало, когда красный свет зажегся вновь. Ее уже никто не прогонял – наоборот, меч вернули, и Каноко вновь побежала покорять бескрайние просторы, взбираться на башни и выносить из руин сокровища.

Менять главного персонажа Каноко не понравилось – она слишком прикипела к женскому аватару, и новый герой лишь раздражал. Да и геймплей за Широ казался скучноватым, даже со всеми обещаниями и «плюшками» от прокачки.

Поймав себя на том, что уже минуту смотрит в стену, она отложила геймпад. Время ползло ме-е-едленно, все ее эксперименты с игрой и пятнадцати минут не заняли. Кодама устроилась на абажуре настольной лампы, подложив под спину кусок ткани, подготовленной, чтобы сделать заплатку. Каноко потрогала железный корпус – тот нагрелся, как камень под палящим солнцем.

Бывали такие дни, когда любое дело, даже самое любимое и приятное, казалось неуместным. Мысли в голове гудели безумным роем, не давали сосредоточиться, и все валилось из рук. Самое противное – и Каноко это осознавала, – резко изменить ситуацию у нее не получилось бы, сколько ни старайся.

Казуо и Кицунэ не стали бы все ей рассказывать, отдавать информацию на блюдечке с голубой каемочкой. Каноко вытянула ноги и запрокинула голову. Подушка сбилась и уехала куда-то в сторону, и теперь макушка касалась деревянного изголовья кровати. А зачем ей вообще вся информация? Казуо спасен. Она убедилась, что он и сам с кем хочет расправится, и людей вокруг спасет. Кицунэ тоже, вроде, вразумлена.

Да и Каноко предполагала, что у той попросту кончились подручные, согласные поучаствовать в авантюрах. Каппа был идеальным вариантом: маленький, незаметный, с гибкими, почти человеческими пальцами. Такой и дверь смог бы открыть, и проследить за Казуо. Но человек, скрывавшийся за его образом, явно не отличался храбростью и при малейшей угрозе – она ведь всего-то ведро воды на него вылила – сбежал.

Человек-дракон вообще не хотел сражаться, но, видимо, Кицунэ его как-то заставила. Двое оставшихся – котенок и паук – оказались детьми, у обоих не хватало сил, чтобы использовать способности долго. Свой собственный образ, огромную лисицу, она тоже применила лишь однажды. Не хотела, чтобы ее заметили? Или просто привыкла загребать жар чужими руками?

Каноко перевернулась на бок и улыбнулась, глядя на кодаму: «Настоящий онсен, только источника не хватает». Та достала откуда-то одуванчик, намазала лицо его соком, будто увлажняющей маской, и продолжила греться на лампе.

Каппа, дракон, бакэ-нэко, паук цутигумо, кицунэ… и карасу-тэнгу? Каноко снова взглянула на газету. С фотографии, не отводя чернильного взгляда, на нее уставился Фудзивара Хирото, один из воротил японского бизнеса и предполагаемый отец Фудзивара Кицунэ. И все же, какое отношение этот замечательный гражданин имел к Казуо?

– Когда ты успела увидеть, что он, – Каноко сама ткнула в газету, уподобляясь кодаме, – умеет в тэнгу превращаться?

Кодама медленно, по очереди, открыла глаза, состроила высокомерную рожицу, нарисовала на пыльной поверхности лампы прямоугольник с ручкой – портфель – и прошлась, выпрямив спину и покачивая головой. С третьего раза Каноко догадалась, что это ёкай так изображала отца.

– Ты забралась в папин портфель, – дождавшись утвердительного кивка, она продолжила: – и оттуда подсмотрела?

Кодама указала на вырезку из газеты.

– На выставке. Не на этой, какой-то другой?

Подтверждение не требовалось, и так все было понятно. Каноко закусила губу, замерла на мгновение, – а потом, резко подхватив газету, побежала в кабинет. Распахнула дверь, ворвалась внутрь и замерла на пороге. Там царил почти такой же полумрак, что и у нее самой. Горел лишь торшер, в кресле у которого она и нашла отца. Идея, еще секунду назад казавшаяся блестящей, резко перестала такой быть.

– Каноко? Что с тобой?

– Все хорошо… Я… То есть… – Она выдохнула, пытаясь сформулировать хоть одно связное предложение. – Я в газете увидела, что завтра выставка.

– Моя газета? А я ее искал. Да, по применению новых технологий в обрабатывающей промышленности. Ты хочешь туда сходить? Пригласительные есть, но, боюсь, у меня с тобой пойти не получится.

Каноко выдохнула, повторила про себя как мантру: «Связные предложения, связные предложения», – и только убедившись, что это ни капельки не помогает, продолжила:

– Я хотела спросить, знаешь ли ты Фудзивара Хирото?

– Генерального директора «Шин Райджин»? Видел пару раз, как раз на таких выставках. Чем он тебя вдруг так заинтересовал?

«Мы с его дочерью три вечера подряд пугали всех вокруг и устраивали веселую жизнь токийской полиции».

– Хочу послушать выступление на панельной дискуссии. – Каноко лишь надеялась, что воспроизвела мельком увиденное в газете выражение правильно и нигде не переврала слова. – И посмотреть на вертолеты.

– Если хочешь, почему нет, билеты на столе лежат. – Отец потер уставшие глаза и, видимо, собрался уже продолжить читать.

Но у Каноко оставался последний вопрос, максимально глупый, потому задавать его хотелось не сильно.

– Ты не знаешь, он… Я просто слышала теорию, что семьи – владельцы крупнейших компаний в Японии – «мутировавшие». Только не обычные, а… – не в силах подобрать слова, Каноко сдалась и замолчала.

– Способны обрести форму ёкая-покровителя? Да.

Отец произнес это так спокойно, что она вздрогнула. Вот так вот просто? «Да», и все? Заметив ее замешательство, он оторвался от книги вновь и продолжил:

– Мне запрещено об этом рассказывать, могут быть… проблемы, потому конкретно объяснить не могу. Да и не знаю насчет остальных, но те, с кем я сталкивался лично, могли стать инугами[40], каппой и карасу-тэнгу. У каждой семьи свой покровитель, они из поколения в поколение передают способность превращаться в такого ёкая.

Каноко медленно кивнула, на автомате поблагодарила отца, забрала приглашение и вышла из кабинета. Что-то было не так, не давало ей покоя. Семьи передавали способности из поколения в поколение, от родителей – детям.

Она растерянно разглядывала дорожку и канал за окном. Всего-то пару дней назад она впервые заметила там каппу – а казалось, целая вечность прошла.

«Если ёкай-покровитель – один на всю семью, то почему отец, Хирото, становился вороном, а его дочь Кицунэ – собственно, кицунэ? Не из-за имени же?»

Каноко поморщилась. Хотела разобраться, но лишь еще больше запуталась.

Время тянулось издевательски медленно, но Каноко все же честно дождалась заката. Спустилась в гостиную, села рядом с телефоном, набрала номер, послушала гудки, грустно хмыкнула и положила трубку. Потом, спустя минут десять, проделала все то же самое еще раз. И еще – спустя полчаса.

Никто не отвечал. Во рту стало солоно от слез. Казуо не ждал ее звонка, а может, даже домой не вернулся, забыв про договоренность. Получается, Каноко зря весь день ждала вечера? Вот так вот легко и изящно ее бросили.

Харухи давно вернулся и теперь увлеченно смотрел телевизор, эмоционально поддерживая бейсболистов каждый раз, когда кто-то из них отбивал мяч. Если он дома, то Казуо тоже должен был прийти? Или у него внезапно появились срочные дела? Может, смена в «Королеве вкусностей»? И он даже не смог предупредить ее, что все отменяется, ведь Каноко сама не сказала ему домашний номер.

Она потянулась за телефоном еще раз, но наткнулась на удивленный взгляд братца – и не стала. Да уж, это и правда вызывает подозрения. И к тому же невежливо.

– До кого ты дозвониться не можешь?

Как оказалось, телевизор не совсем поглотил Харухи: краем глаза он продолжал следить за действиями Каноко. Мама, сидевшая на диване с пряжей в руках, тоже отвлеклась, чтобы взглянуть на нее.

– Хината, это…

– Твой друг с Окинавы, с которым мы в больнице виделись. – Мама неожиданно улыбнулась.

Каноко нахмурилась. С чего вдруг такая радость?

– Да, он преподает в школе Казуо, – она добавила почти через силу. – Ну, и моей.

– Накамура-сенсей?!

Харухи выглядел шокированным до глубины души. Настолько, что почти демонстративно отвернулся к экрану. А вот мама вдруг оживилась. Каноко испуганно покосилась на нее и, вскочив с дивана, пошла в комнату. Четкого плана у нее не было, но что-то срочно надо было сделать: мамин интерес – крайне опасная вещь. Докапываться будет без устали и с напором профессионального следопыта. Нет, она, конечно, привыкла и ничего говорить из принципа не стала бы, но потратить вечер на препирательства не хотелось.

Как оказалось, поздно. Что-то заинтриговало маму настолько, что она поднялась вслед за Каноко в ее комнату.

– Вы с Хинатой в школе встретились, да?

– Да.

– И как он, изменился?

– Изменился.

– Теперь работает учителем или еще учится?

– Работает учителем, учится.

– Ну что я должна все из тебя вытягивать? – Мама смотрела на нее обиженно, а Каноко нащупала валявшиеся на спинке кресла штаны и начала их натягивать. Пока без конкретной цели, просто так: вдруг придется из дома сбежать?

«Я была бы благодарна, если бы ты ничего из меня не вытягивала. Все, что нужно, я расскажу и сама. А если не рассказываю, значит, не нужно».

Она вздохнула. Сказать нечто подобное – гарантированно поругаться с мамой. А Каноко последние три дня вполне устраивала их тихая жизнь, без скандалов с воплями на тему «у тебя бардак в комнате!».

– Ты куда-то собираешься?

Вслед за джинсами, майкой и носками Каноко натянула куртку и бейсболку на глаза. Парик – второй, новый, спрятала в сумку, надеясь, что мама не заметит. Кодама прыгнула туда же самостоятельно. Застегнула сзади шнурок медальона с синкиро, шепнув ему, что пока рано превращать ее в Босохиме. Вечно сонный ёкай поскреб клешней о стеклянную колбу и спрятался обратно в раковину. Каноко буквально слышала: «Не учи ученого, девочка!»

– Да, хочу сходить в комбини, купить… чего-нибудь, – прозвучало не слишком вежливо.

– Ну ладно. – Мама вздохнула, явно расстроившись, и Каноко почувствовала себя последней сволочью. Обижать маму совсем не хотелось.

Она прошла было к двери, но на душе скребли кошки. Нога, на удивление, совсем-совсем не болела, но идти от этого легче не стало. И в результате она задала первый вопрос, который пришел в голову:

– Как ты решила, как хочешь жить? Ну, я имею в виду… – Каноко осознавала, насколько путано звучит, но помочь себе ничем не могла, влипнув во внезапные слова хуже, чем кодама в паутину. – Ты же была военной. Военную школу окончила. Почему потом не стала делать карьеру в силах самообороны?

Мама удивленно моргнула глазами, а потом вдруг сконфуженно улыбнулась.

– Тебе тетя рассказала?

– Нет, фотографию нашла.

– Надо было их убрать, – проворчала она. – Так получилось. Сразу после Третьей мировой военные были очень популярны. Все хотели быть как они. И мне тоже нравилось, особенно пока учеба не началась. А потом уже бежать было некуда: я уже принесла присягу.

– И ты ушла сразу после выпуска?

– Да, пошла учиться на врача в университете.

Каноко разинула рот и промахнулась краем куртки мимо собачки на конце молнии.

– Ты училась на врача? Когда? Ты же ветеринар! – В последнем она уже чуть-чуть сомневалась.

– Да, потом перепоступила на ветеринара. – Мама улыбнулась. – Оказалось, что лечить людей – тоже не мое.

Учитывая, что сейчас мама содержала крошечный салон груминга на углу улицы, – предпочтения успели смениться еще раз. Тем более сама она давно животных не стригла: лишь появлялась время от времени, контролировала, как идет бизнес.

Каноко хмыкнула. История оказалась почти забавной.

– Надо было сразу животными заниматься. Еще в старшей школе. Тогда, наверно, сейчас было бы легче.

– Почему? – Мама удивилась. Она давно переложила вещи со стула и села на него. – В твоем возрасте я была довольно резкой. Почти как одноклассницы в длинных юбках и с битами наперевес…

– Сукебан?

– Да, они. В общем, в восемнадцать я бы идею грумингового салона не оценила.

– Ты не жалеешь?

Каноко сложила руки на груди и оперлась лопатками о шкаф. Она все рассматривала маму: ровно подстриженные волосы, будто только что из салона, большие глаза с двойным веком – ей самой достались точно такие же – и домашнее платье.

– О чем жалеть? Я занималась тем, что мне нравилось, и была счастлива.

В комбини все равно пришлось идти – чтобы не вызывать подозрений. Каноко бесцельно побродила меж полок, потрогала упаковку с рисовыми лепешками. Вернулась к двери и уставилась сквозь окно на темную улицу. Через пару минут можно будет вернуться домой и сказать, что передумала.

– Может, вам чаю налить? – не настолько вежливо, как предписывали правила, обратился к ней парень за прилавком. – Горячего.

Каноко отказалась. Взгляд медленно скользил по обстановке комбини: полки плотно заставлены закусками и сладостями, в углу – холодильник с напитками излучал резкий колючий свет. Рядом автомат с горячими блюдами: бэнто, окаямы и супы в пластиковых контейнерах. У кассы витрина с выпечкой. В противоположном конце бурчал маленький телевизор.

Она оперлась на полку, отодвинув какую-то неопрятную книжку. Вгляделась: телефонный справочник.

«Нет, ты не будешь этого делать. Ты еще чуть-чуть побудешь здесь, развернешься и пойдешь домой».

Увещевать надо было не саму себя, как оказалось. Пока Каноко пыталась стоять спокойно и не выдавать появившегося из ниоткуда волнения, вылезшая из сумки кодама уже перелистывала страницы справочника.

– Ты не знаешь номера!

Кричать шепотом оказалось крайне неудобно.

Кодама посмотрела на Каноко так, будто она только что предложила рыбе акваланг, чтобы та случайно не задохнулась под водой. Справочник уже был открыт на слоге «са», и теперь ёкай тщетно пыталась сообразить, к какой из семей с фамилией «Сато» в Сайтаме мог принадлежать Сато Казуо.

– Вот, – сама Каноко ткнула в строчку без раздумий. Во-первых, конечно, телефон совпадал. А во-вторых, – адрес был совсем рядом, всего через улицу. Она помнила, что Казуо жил близко. Правда, не думала, что настолько!

Желание все бросить и сбегать к его дому казалось нестерпимым. И Каноко не стала сопротивляться, лишь подхватила кодаму, усадила обратно в сумку и надела под бейсболку многострадальный розовый парик.

На улице похолодало. Дул ветер и накрапывал мелкий противный дождик. «Что мне там предлагал парень в комбини? Горячий чай? Зря отказалась». Каноко дошла до поворота, спустилась к шоссе, рассматривая таблички рядом с домами и пытаясь разобрать, не написано ли на одной из них «Сато».

Нужный дом, как назло, оказался последним. Окна не горели, хотя на часах еще и восьми не было. Хозяева вряд ли спали, скорее уж – ушли куда-нибудь. Каноко растерянно вздохнула. Подождать, пока кто-то вернется? Казуо вроде жил с матерью, что, если первой придет она? Получится неудобно.

Ветер кидал слишком длинные лохмы парика в лицо, и она уже чувствовала, с каким трудом будет их расчесывать, когда вернется домой. Пальцы на руках заледенели – Каноко сначала пыталась засунуть их в карманы штанов, а потом натянула рукава и стала дышать на покрасневшую кожу.

Наверно, выглядела она в этот момент удивительно жалко, потому что показавшаяся из-за поворота женщина сочувственно и даже с какой-то непонятной грустью рассматривала ее все время, что шла к дому. Отвела взгляд, не желая вмешиваться, а потом все же шагнула прямо к Каноко.

– Извини, ты здесь ждешь сына Сато Мисаки?

Она вздрогнула, поняв, что обращаются действительно к ней.

– Наверно. Сато Казуо.

Женщина явно мялась, одновременно и желая что-то сказать, и отчаянно пытаясь удержаться.

– Да? – Каноко взглянула женщине прямо в глаза. Информация не помешала бы, а сплетничать и разбалтывать всему району, что такая-то думает про такого-то, она не собиралась.

– Иди лучше домой, – припечатала женщина.

– А Казуо-кун?

– А Казуо… кун! – она поморщилась, – слишком похож на своего исчезнувшего отца, чтобы его ждать.

Женщина успела еще что-то наговорить, дойти до дома, в котором тут же зажегся яркий свет. А она так и стояла на улице.

Снова подул ледяной ветер, и Каноко поежилась, кутаясь в тонкую куртку. На сто процентов она уверена не была, но очередной аргумент, будто маленькая гирька, склонял чашу весов в пользу вполне однозначного решения. Итак, Казуо и Кицунэ – единокровные брат и сестра по отцу. И что нам это дает?

Харухи все утро смотрел на деловую, суетящуюся Каноко с легким подозрением. Тяжелое подозрение у брата обычно мгновенно вызывало желание наябедничать, а сейчас он все еще держался, лишь рассматривал и хмурился.

Ей самой было не до подобных глупостей. Даже если бы кто-нибудь припер сейчас Каноко к стенке, приставил пистолет ко лбу и грозно спросил: «Почему ты так хочешь попасть на эту выставку?», она бы не ответила. Можно было даже не экспериментировать: она и так полночи провалялась, докапываясь до себя с дурацкими вопросами. И чего-то более внятного, чем «Интересно разобраться в особенностях мутаций у Казуо, Кицунэ и остальных», придумать не могла.

Надев носки и поправив рукава куртки, Каноко повертелась перед зеркалом. На укладку сегодня пришлось потратить целую вечность, – как оказалось, руки успели забыть, как это делается. Но волосы получилось выпрямить. Сначала хотела сделать волнистое каре, а потом передумала, взявшись за утюжок. Пусть будут идеально прямыми!

Брат продолжал гипнотизировать ее, глядя мрачной тучей. Родители поручили Харухи проконтролировать, чтобы с Каноко ничего не случилось. Но сама она уже успела все придумать и с легкой совестью объяснила навязанному провожатому, что его услуги не требуются.

Думала, Харухи обрадуется, но тот лишь еще больше нахмурился. Как бы не бросился причинять добро помимо ее, Каноко, воли.

– Какая-то ты сегодня странная, – припечатал он наконец, дождавшись, пока она полностью соберется. – Ты хоть знаешь, что такое эта твоя «обрабатывающая промышленность»? Чем она занимается хотя бы?

– Обрабатывает! Все, что добыто промышленностью добывающей и сельским хозяйством.

Каноко поежилась. Какой простой и гениальный ответ. Ну почему она не догадалась? Вместо этого наплела брату что-то про вертолеты, сказала, что не на лекцию по экономике туда идет, и хлопнула дверью. Получилось так же, как обычно, и при этом как-то совсем уж глупо. В конце концов, Харухи на нее даже не кричал и не ругался сегодня, в отличие от обычного, среднестатистического дня. Надо было поддержать такое светлое начинание.

– И что ты ответила? – Хината посмотрел лукаво.

– Ничего нормального.

Они шли к станции, чтобы сесть на поезд и добраться до Токио. Каноко позвонила Хинате еще вчера вечером, а тот не изменил своей привычке двухлетней давности, подняв трубку почти сразу же, будто двадцать четыре часа в сутки таскал тяжелый домашний телефон с собой.

Выслушал, посмеялся, но обещал, что обязательно составит Каноко компанию на выставке. А сегодня встретил на соседней улице, ровно так, чтобы оставшийся дома брат не заподозрил, что она идет не одна.

Теперь утренний мороз румянил щеки, но кутаться в куртку не хотелось. Каноко шла по аллее, ощущая, как легкий прохладный ветерок играет с ее волосами, наполняет воздух свежестью и бодростью. Улицы еще только начинали оживать, но она уже едва сдерживалась, чтобы не скакать от радости, и сама не понимала, почему ей так хорошо.

Сердце билось в такт шагам, а на лице сияла довольная улыбка. Сейчас все казалось простым и ясным: даже солнце светило чуть-чуть ярче и веселее, чем обычно.

– А почему ты на самом деле решила идти на выставку?

Каноко помолчала мгновение. В том, что в ложь про «обрабатывающую промышленность» Хината не поверит, можно было не сомневаться. Даже будь он менее проницателен – друг просто слишком хорошо ее знал.

И, не став спорить, она за пару минут перечислила все, что успело произойти за двое суток с их последней встречи. К концу рассказа Хината уже выглядел не столь довольным, как в самом начале. Видимо, со стороны история все же выглядела более нелепой и путаной, чем у Каноко в голове. Но отказываться от своих планов она все равно не собиралась.

Вчера она до смерти замерзла, но Казуо так и не дождалась. А его соседка невнятными намеками про его отца, пропавшего куда-то еще до рождения сына, подтвердила основанные скорее на чутье, чем на логике, построения. Вряд ли глава одной из крупнейших корпораций Японии жил на соседней улице или часто выступал перед публикой. Потому момент упустить было нельзя, и Каноко собиралась взять по максимуму от возможной встречи.

Согласно плану, который сегодня ночью упорно предлагала кодама, Хирото-сан надо было чуть-чуть соврать. Будто невзначай заявить, что видела, как ее знакомый, некий Сато Казуо, обретает образ карасу-тэнгу. Тот, по мнению кодамы, должен был мгновенно заинтересоваться. Каноко с ней активно не соглашалась. Ей казалось, что с такими бреднями мужчина даже слушать ее не стал бы. Да и как невзначай можно преподнести подобную новость?

Нет, сама Каноко предпочла бы поговорить с Казуо и объяснить всю ситуацию ему. Упорное молчание последнего – он не только не отвечал на звонки, но и дома его застать не удалось, – несколько поколебало настрой, но отчаиваться было слишком рано. Да и договориться с Казуо ей казалось гораздо более выполнимой задачей, чем с совершенно незнакомым человеком.

Солнышко уже пригревало, когда они дошли до станции и устроились ждать поезда. На длинном перроне – асфальт и плитка – почти не было людей: лишь одинокий мужчина в другом конце да парочка рабочих в форме.

Так что, даже захлестни Каноко настроение бояться и стесняться всех и вся, не получилось бы. И она встала прямо посередине, лукаво глядя на Хинату. Тот продолжал хмуриться и изображать великую задумчивость.

– Ладно, допустим, что тебе не показалось и они все – Кицунэ, Казуо, тот несчестный человек, которого ты легко и просто назначила их отцом, – действительно умеют перевоплощаться в ёкаев. Что ты сегодня собралась делать?

Каноко удивленно хлопнула глазами. Пока она собиралась на выставку, все казалось настолько кристально понятным. Она бы просто пришла, увидела этого мужчину, Фудзивару Хирото, потом он куда-нибудь отошел бы, за угол, например, а там – «Бабах!» – и превратился бы в ворона тэнгу. Она бы тогда сказала: «Ага, попался!» и сфотографировала бы его на непонятно откуда взявшийся поляроид. Тот захотел бы забрать снимок, чтобы Каноко не выдала тайну, и превратился бы обратно в человека. И тут она рассказала бы ему все про его сына Казуо.

Только сейчас, вдали от домашней тишины, начали закрадываться мысли, что план какой-то слишком… нереалистичный. Хорошо для серии сёдзе-аниме, плохо для реального мира. Солнышко пригревало, и искристое настроение все еще плескалось в груди. Думать о таких глупостях, как логика, Каноко сейчас совсем не хотелось.

– Я просто приду туда и на месте подумаю, что можно сделать.

Хината неожиданно рассмеялся. Не заливисто, как от шутки, а будто вспомнил о чем-то приятном из далекого прошлого.

– Ты сегодня очень напоминаешь себя на Окинаве. Будто другой человек. Что случилось?

Каноко хмыкнула. У нее просто хорошее настроение, но вот уже и брат, и Хината ее упорно в чем-то подозревают. Она повела плечом, почти физически почувствовав укол обиды.

– Я такая, какая есть, – гордо объявила она и тут же сама поняла, что это ложь. Она, естественно, осталось собой, кем же еще она может быть? Но что-то еще случилось.

– И это удивительно. – Хината хмыкнул и поправил полы темно-синего плаща. – Ты мне именно поэтому так понравилась еще там, на Окинаве. Все девушки пытались казаться взрослее, красивее, интереснее, чем было на самом деле. А ты просто была Каноко и плевать хотела, понравится это кому-то или нет.

– А потом все сломалось?

– А потом ты не понимала, кто ты, и честно в этом признавалась. – Он гордо поднял палец.

Каноко засмеялась.

– Спасибо за объяснение, господин психолог!

Низкий голос Хинаты обволакивал, ее хохот разливался по пустынному перрону, согревая больше, чем любое пальто. Он продолжил что-то говорить, и Каноко поймала себя на мысли, что этот, по сути, самый обычный день почти стал для нее маленьким праздником.

Она сколько угодно могла лгать Широ, но себе – никогда. Да, Каноко, храбрая воительница и героиня, победительница драконов, заранее знала, куда надо было пойти и что сделать, чтобы получить самый хороший из всех возможных результатов. Особо никому об этом не распространялась и себя не корила. Хотя бы потому, что твердо осознавала: мир, который она затеяла спасать, конечно, выживет и сумеет справиться. Но не лучшим образом. И она, Каноко, была тому причиной.

– Смотри, тень захватила этот лес! Звери и птицы не выживут без нашей помощи! – Широ отчаянно указывал на деревья вдалеке, будто подернутые серой пленкой.

А Каноко тут же сменила направление и зашагала в другую сторону. Прощай, очередной – какой там, семидесятый? – лес из двух с лишним сотен. Ей слишком надоело каждый раз делать одно и то же.

– О нет, лес полностью захвачен тенями!

Широ чуть не плакал, Каноко с грустью рассматривала деревья, полностью поглощаемые черной дымкой. Жалко ей, конечно, было. Но вот снова бегать по всему континенту и спасать эти дурацкие леса стал бы только сумасшедший. Вот если бы придумали какой-то быстрый и простой способ… Чтобы раз – с досады Каноко даже достала меч и чиркнула им в воздухе – и все. Но такого способа не было.

Больше всего это напоминало огромный свинцовый скафандр – кто-то нацепил его на Каноко и мигом отрезал всякое желание двигаться или разговаривать. Да и как, если она скована по рукам и ногам? Одно дело – просто сделать, скажем, гран-плие. Ну берешь, приседаешь, ничего особенного. И совсем другое, когда какой-то доброхот тебе по пудовой гире на плечи поставил. Тогда даже пробовать бесполезно, сразу понятно, что ничего не получится.

Утренний воздух подрагивал от гула разговоров и звуков шагов, но когда из-за поворота показался состав, все вокруг замерло в ожидании. Вибрация от приближающегося поезда постепенно усиливалась, проникая в каждый уголок станции и заставляя воздух дрожать от предвкушения.

Каноко нахохлилась и попыталась загасить неведомый огонек внутри. В Токио не могло произойти ничего хорошего. Как вообще в голову людей могла прийти мысль жить настолько далеко от моря? На Окинаве она видела океан хотя бы раз в день точно. А у родителей вряд ли удастся вырваться из бесконечной решетки одинаковых пригородных домишек, слепившихся друг с другом будто рисинки.

– Каноко, заходи сюда! Тебе помочь?

Она помотала головой, попыталась встать с лавки – ногу чуть судорогой не забило от боли. Вздохнула и все же протянула руку маме. Двадцать шагов от лавки на перроне до места в вагоне дались так тяжело, будто она только что полчаса занималась растяжкой.

Стекло вагона не успело нагреться, и тэндзё-наядзё – с обезьяньим телом, перьями и лицом-маской – трогал его длиннющим языком, пытаясь понять, можно его облизывать или пока нет. Каноко скосила на него взгляд. Ёкай это, похоже, почувствовал и посмотрел на нее в ответ. Поезд покачнулся и тронулся, картинка за окном медленно начала уезжать назад.

Видимо, не сильно она заинтересовала тэндзё-наядзё: тот перевел взгляд сначала на дома за окном, потом – на заколку в маминой прическе. И наконец, подобрав язык, полностью заполз на потолок, сконцентрировавшись на любимом деле.

Каноко запрокинула голову, глядя, как язык методично, сантиметр за сантиметром, касается каждой панели и выступа, облизывает все до мельчайших деталей. Нет, она читала, что все базовые знания о ёкаях – «живет в заброшенных храмах, предпочитает пустующие здания» – несколько устарели. Люди быстро осваивали любую территорию, и ёкаям приходилось приспосабливаться.

Но что могло занести тэндзё-наядзё в поезд? Она снова уставилась на зависшую под потолком морду. Ёкай смотрел в окно – постоянно, не отрываясь. Кажется, ему нравилось просто куда-то ехать. Не точка назначения, а сам факт движения.

Сгорбившись в кресле, Каноко вздохнула. Странно, но она тоже не отказалась бы навсегда остаться в поезде. Возможно, даже в этом самом, вместе с тэндзё-наядзё.

Тэндзё-наядзё сидел прямо на потолке. Каноко усмехнулась и напоследок помахала ему рукой. Этого ёкая, отчего-то поселившегося в поезде Токио – Сайтама она впервые встретила, только-только вернувшись с Окинавы.

Он все еще был тут и приветственно клекотал языком каждый раз, когда Каноко садилась в «его» вагон.

«Хороший знак», – чуть не пропела она внутри, заворачивая вслед за Хинатой в метро. Всего одна станция, и они были на месте: огромный холл, тут и там заставленный разноцветными стендами, казался почти бесконечным. Высокие потолки в металлических конструкциях отражали свет, и тот мягко струился сверху, заполняя пространство теплым сиянием. Высокий мужчина – американец по виду – поправил очки и на ломаном японском продолжил разговаривать с парой бизнесменов в костюмах.

Каноко вздохнула, сжала кулаки и шагнула по лестнице вниз, в гущу толпы. Хината шел следом, время от времени оглядываясь.

– Куда пойдем? – Она скосила глаза.

– Я думал… Или ты хочешь сначала погулять?

– Не знаю! – Каноко загадочно улыбнулась, пожала плечами и свернула прочь от стенда «Шин Райджин».

От сильного ощущения, что рядом ёкаи, мурашки выступили на коже. Опасности не было, но – на выставке? Среди толп людей? Что их сюда занесло? Хината хмыкнул, но пошел следом, не задавая вопросов.

На квадратной площадке – небольшой, может, два на два, – стоял стеклянный куб с толстыми стенками. Внутрь, будто в аквариум, посадили карликовые сосенки, расстелили пластиковый мох по днищу и поставили пять домиков: слишком детализированных для обычных игрушек.

Каноко поморщилась, когда кто-то ткнул ее локтем в ребро, подвинулась, чтобы никому не мешать, и почти невольно протиснулась к самому стенду. По выложенным галькой дорожкам гордо шествовали кодамы. Не меньше десятка, судя по вплетенным в волосы цветам, луговые, такие часто прячутся в высокой траве.

– …последнее достижение. Согласно исследованиям, кодамы – лесные духи – обладают способностью очищать воздух, загрязненный выхлопными газами. Достаточно поставить подобный террариум в комнату, и у вас дома всегда будет атмосфера леса в горах!

Что-то коснулось шеи Каноко, она хотела отодвинуться: подумала, что снова мешает другим посетителям, и с облегчением обнаружила стоявшую у нее на плече собственную кодаму. Та рассматривала террариум со смесью презрения и недовольства. Что-то среднее между: «Да как вы только позволили заточить себя в этот стеклянный куб?» и «Неужели вы такие неудачницы, что решили обменять свободу на искусственный мох и корм по расписанию?»

– Шарлатаны. – Мужчина слева от Каноко покачал головой. – Они правда думают, что нормальные люди поверят в этот бред про магических существ и несчастных детей, которые их якобы видят?

Она отодвинулась бы, будь рядом хоть чуть-чуть свободного места. Но люди напирали со всех сторон, и оставалось лишь прислониться к ограждению и уговаривать ногу ныть не так сильно.

– Вы не верите в ёкаев? – Как оказалось, мужчину услышала не одна Каноко. Ведущий держал микрофон у самого рта, но хитрую улыбку все равно было видно.

– Я слишком стар, чтобы верить в сказки.

– Как представитель «Модерн ёкай технолоджис» я не могу промолчать и поставить авторитет компании под удар. – Ведущий стоял на небольшой платформе и поэтому возвышался над всеми. – Юки-сама, вы не могли бы приподнять крышку террариума? Ручка как раз рядом с вами.

Мужчина с микрофоном замахал кому-то руками, Каноко заинтригованно перевела взгляд в ту сторону. У самого стекла, но с другой стороны, стояла бледная долговязая девушка с конским хвостом из серых волос. Прямоугольные очки в тонкой оправе добавляли ей серьезности, но почти полностью отбирали индивидуальность.

Юки-сама, – которая, несмотря на столь почтительное обращение, оказалась лишь на пару лет старше, – кивнула и протянула руку к ребру куба. Толпа заоглядывалась, расступилась, и Каноко удивленно вытаращила глаза: Кицунэ, как всегда беспощадно разодетая, сложила руки на груди. Казуо рядом внимательно рассматривал механизм на крышке террариума.

На этот раз он был не в школьной форме и не в фартуке официанта и неуловимо выделялся на фоне окружающих. Выцветшая от бесконечных стирок бордовая кофта покрылась катышками, рукава висели, локти на них вытянулись и торчали. Дом, около которого она вчера провела не менее получаса, тоже не отличался ухоженностью или лоском. Понятно было, что всеобщее послевоенное благополучие Казуо с матерью не коснулось.

Верхняя грань террариума сложилась, как четыре гигантских жалюзи, и аромат свежей хвои и травы мгновенно заполнил пространство вокруг небольшого стенда. Мужчина рядом с Каноко лишь хмыкнул – видимо, его и это не впечатлило. Сама она все никак не могла оторвать взгляд от Казуо: он приветливо улыбался Кицунэ, смеялся и совсем не выглядел потерянным, как в пятницу. Что-то узнал и для себя решил?

Картинка… настораживала. И суток не прошло с их последней встречи. Что успело случиться? Где Казуо был вчера вечером? Каноко успела искусать себе все губы, но объяснение так и не придумала. Оглянулась в поисках Хинаты: может, хоть он знал, что происходит? Вот только толпа успела оттеснить ее от друга.

«После того как презентация закончится, надо будет поговорить с Казуо. Или нет, лучше сначала с Хинатой, а только потом с Казуо».

Ведущий продолжал вещать, а Каноко после нескольких неудачных попыток уйти решила, что выбраться не получится. Слушала хвалебную оду великому изобретению «Модерн ёкай технолоджис», морщилась и ворчала под нос, что эти странные инженеры ничего не понимают в ёкаях. Она сама не заметила, как сначала взяла буклет, а потом, не выдержав очевиднейшей ошибки, все же подняла руку, чтобы возразить ведущему:

– Вы правда считаете, что все эти «удобнейшие домики» и «почти натуральная атмосфера» что-то значат для ёкаев? Да им все равно!

Презентация почти закончилась, и толпа успела сместиться к следующему стенду, – только поэтому ведущий позволил себе растеряться. Было видно, что он устал, пот выступил на лбу, а пальцы, намертво зажавшие микрофон, мелко подрагивали.

– Вы совсем не заботитесь о комфорте ёкаев? – Он вымученно улыбнулся, а Каноко лишь покачала головой – теперь ей было стыдно за слишком резкий выпад. Но ведь и слушать бред дальше – настоящее издевательство!

– Забочусь, конечно. Но ёкаям… Им другой комфорт нужен. Я лично знаю тэндзё-наядзё, который живет в поезде Токио – Сайтама. Понятно, что в первый раз он там оказался случайно. Но если бы ему не понравилось, никогда не остался бы.

Ведущий вздохнул. Перехватил микрофон в другую руку, чтобы собраться с силами, но так и не успел ей ответить. Молодой мужчина в костюме, всю презентацию простоявший, облокотившись на угол стенда, неторопливо подошел ближе к Каноко.

– И почему же тэндзё-наядзё решил жить в вагоне? Неужели там потолки вкуснее?

Смотрел он с прищуром: хитро, но без агрессии.

– Тэндзё-наядзё не только облизывают потолки. Им еще нужны щели и много места под крышей. – Каноко нахмурилась: раньше она не задумывалась, из-за чего ёкай решил остаться в синкансене, и теперь судорожно пыталась сообразить. – А еще они очень любят пугать по ночам… Он караулит одиноких пассажиров!

Ёкай в мгновение ока стал совсем не таким безобидным. Представлять, как поздно ночью, уставший, голодный и без настроения возвращаешься домой с учебы или работы, а тут в поезде начинаются подозрительные шорохи… Бр-р-р! Каноко передернуло.

– Верно.

Мужчина в костюме рассмеялся, стянул с круглого коктейльного столика карманный фонарик и протянул ей.

– Почему нам пришлось заменить хитодама[41] на хитомоши[42]?

Каноко уставилась на фонарик. Плевать на кричащую этикетку: та обещала «вечный свет» и явно имела с реальностью столько же общего, как и речь ведущего. Пластиковый корпус, удобная рукоять, кнопка для включения и выключения – ничего примечательного, в общем. В ближайшем круглосуточном магазине такой и за пятьсот йен купить можно.

Вот только из-за линзы на Каноко смотрели два внимательных глаза. Хитомоши. Огоньки-вредины. Летают и дразнятся.

– Хитомоши довольно редко встречаются. Чтобы их увидеть, надо сначала найти кицунэ. И чтобы она еще была в хорошем настроении… Хитодама гораздо легче увидеть, они на каждом кладбище есть.

Мужчина молчал, с любопытством рассматривая Каноко.

А та, метнув в него быстрый взгляд в ответ, вернулась к фонарику. Перевернула, взвесила. Включила и выключила. Потрогала линзу – чуть теплая. Странно, в «хитомоши» ведь даже первый иероглиф «хи» значит огонь.

«И огонь точно расплавил бы пластик». Хлипковатый корпус даже не оплыл. Как они так сделали?

– Фонарик должен был расплавиться.

– Но он не расплавился. – Мужчина в костюме улыбнулся снова.

– Да, не расплавился… Потому что это как лампочка.

Каноко усмехнулась. Она наконец-то поняла, в чем была проблема.

– Хитодамам надоедало, что хозяева постоянно выключали фонарик. Они взрывали стеклянную колбу внутри, осколки разлетались и ранили руки! А у хитомоши характер гораздо спокойнее… Но все равно непонятно, где вы их столько взяли, чтобы целую партию фонариков сделать.

Мужчина растянул губы в улыбке, но не признался.

– Вы студентка? Приходите к нам на стажировку. Я запишу имя…

– Такахаши Каноко, – она не знала, что и думать. Какая студентка? Какая стажировка? – А фонарик?

– Считайте, что это подарок!

Мужчина в костюме уже спешил куда-то. Презентация закончилась, и люди разбрелись кто куда. Каноко посмотрела на фонарик в руках, убрала его в сумку и пошла искать Хинату. И куда его могло занести?

– Ну нет же!

Каноко злилась.

– Говори тише. А то весь павильон уже в курсе. И лучше сначала.

– Хорошо, давай сначала. – Она выдохнула, отхлебнула кофе и продолжила: – Я считаю, что Кицунэ – это дочь Фудзивара Хирото, владельца «Шин Райджин». Кодама сказала мне, что видела, как он превращался в карасу-тэнгу. И он так похож на Казуо… И у Казуо нет отца!

– Вселенский заговор. – Хината посмотрел на нее свысока. Такое случалось с ним крайне редко и означало высшую степень недоверия собеседнику.

– Да нет же, смотри, все логично…

– Нет-нет-нет. – Он помотал головой. – Смотри, что знаю я.

Каноко недоуменно подняла брови.

– Ты знаешь?

– Да, про твоих любимых «супермутантов». – Хината уже давно допил чай и теперь сосредоточился на пирожном. – Одна семья – одна способность. И ладно, я еще готов согласиться, что Казуо каким-то магическим образом оказался сыном Фидзивара Хирото. Готов поверить, что оба умеют становиться карасу-тэнгу. Ты мне только что, пять минут назад рассказывала, что Кицунэ превращается в лисицу, а не в ворона!

Каноко поморщилась. Эта досадная неожиданность в ее стройную концепцию не вписывалась. Отхлебнула еще кофе, сгрызла шоколадное печенье. Понаблюдала, как кодама переглядывается через стекло с хитомоши внутри фонарика. Но так и не нашлась, что ответить.

– Пойдем к стенду «Шин Райджин». – Хината подхватил свою сумку и встал из-за столика. – А то уже скоро все начнется.

Друг, что было и так понятно, оставаться на презентации про чудесный куб с кодамами не стал. Толпа оттеснила его от центра, а просто слушать красивые, но не слишком логичные россказни ведущего было неинтересно. Вместо этого он пошел гулять по выставке, в том числе и к стенду «Шин Райджин». Там узнал, что, во-первых, совсем рядом есть неплохая французская кофейня. А во-вторых, – что через два часа начнется та самая панельная дискуссия, про которую Каноко читала в газете.

И стоило им встретиться, как план выстроился сам собой: кофе и вкусности, а потом полтора часа разговоров о перспективах японской авиации, во время которых надо понять, кто такой загадочный Фудзивара Хирото и имеет ли Казуо к нему хоть какое-то отношение.

– Действительно похожи. – Хината растянул губы в улыбке.

Они едва подошли к стенду, как Каноко поняла, что все планы могут существовать только на бумаге. Фудзивара Хирото – такой же, как на фотографии в газете, – уже стоял у стенда. А с ним мило беседовали Кицунэ, Юки и Казуо!

Каноко поморщилась. Кажется, ее только что обскакали. Нет, она не возомнила себя главной героиней аниме, которая раскрывает таящиеся во мраке тайны, с помощью логики додумывается до фамильных секретов и выводит на чистую воду даже самых отчаянных преступников.

Но довести историю до конца и понять, почему Кицунэ охотилась за Казуо, все же хотелось. Теперь же даже призрачная возможность стремительно улетучивалась. Каноко и предположить не могла, о чем они говорили, и за какие-то пять минут успела основательно себя накрутить.

Едва Фудзивара Хирото подчиненные позвали уточнить какой-то вопрос, как она тут же зашагала к компании. Хината проворчал что-то под нос, но пошел следом.

– Мне нужно… – Она выдохнула и сжала кулаки: под требовательным взглядом Кицунэ собраться оказалось еще сложнее, чем обычно. – Я хочу с тобой поговорить.

– Говори.

Она смотрела только на Казуо, и тот не выглядел впечатленным.

– Наедине.

– О, мы чего-то о тебе не знаем? – Кицунэ рассмеялась, но цепкого взгляда от Каноко не отвела.

– Это старшая сестра моего друга. Вдруг что-то важное.

Казуо махнул рукой к ближайшей стене, и они отошли туда, чтобы появилась хотя бы иллюзия приватности. Кицунэ и Юки стояли слишком близко, что заставляло нервничать и время от времени коситься на них.

– Как ты здесь оказался? – Она попыталась улыбнуться.

Надо начать разговор с чего-то нейтрального, чтобы сразу не нагнетать обстановку.

– Приехал. Что-то случилось?

– Да, я хотела попросить тебя… Быть осторожнее с Кицунэ. Не знаю, откуда вы знакомы, но она… В общем, она знает больше, чем говорит.

– Вероятно. – Казуо хмыкнул. Брови сдвинуты, на лице скептицизм и легкий налет угрозы. – Это все, о чем ты хотела поговорить?

Все это выглядело максимально нелепо: будто диалог из постановки для школьного фестиваля. И Каноко, точно на сцене, не знала, куда деть руки и как заставить себя произносить текст громко и отчетливо.

– Нет.

Она вытянулась в струнку. Да, не так она представляла себе этот разговор.

– Тогда, может, уже скажешь, чего тебе от меня надо?

Его взгляд прожигал. И все слова, тщательно подобранные со вчерашнего вечера, кинулись врассыпную, а ей оставалось лишь растерянно кусать губы.

– Я хотела поговорить о твоем отце.

Он поднял брови в ответ. Каноко еще раз судорожно вздохнула. Она ожидала хотя бы: «Нет у меня никакого отца» или «Тебя это не касается».

– Ты видишь ёкаев, я точно знаю.

Пытаясь успокоиться, Каноко вновь перешла на что-то базовое и давно понятное. Тем больше резанул по ушам тяжелый голос:

– Я не вижу ёкаев. Меня эта участь, к счастью, минула. – При этом выражение лица сменилось с угрожающего, – что при желании можно было принять за попытку скрыть растерянность, – на уверенно-надменное. Вера этого странного, внезапно поменявшегося Казуо в то, что он говорил, была настолько абсолютной, что возражать казалось глупым. Как в ответ на «два плюс два – будет четыре» утверждать, что нет, правильный ответ «ноль целых восемь десятых корня из двадцати пяти».

– Я знаю, что ты видишь ёкаев. Ты зарезал нуппеэппо. И от дракона спасался так, как будто прекрасно знал, где он, – с каждым словом надрыв в голосе Каноко возрастал. Внутри она прекрасно понимала, что не сможет убедить его, сколько ни старайся. – И держал на руках мальчика-цутигумо в пятницу вечером. Даже предупреждал меня, что они иллюзии насылают…

– Цутигумо?! Откуда ты…

– Потому что это я Босохиме!

Она крикнула это громче, чем следовало, и парочка клерков даже оглянулась на разгоравшийся в углу скандал. Каноко заозиралась, чтобы посмотреть, услышали ли Кицунэ с Юки, – и облегченно выдохнула, поняв, что Хината отвлек их разговором и успел увести в противоположную сторону. Но саму ее уже несло, потому что, несмотря на предупредительные тычки кодамы в шею под воротником, Каноко достала из сумки парик и криво и косо натянула его на макушку.

Казуо замер.

– Когда каппа напал, я поняла, что происходит что-то неправильное. Хотела тебя защитить, а Кицунэ продолжала козни строить. Пожалуйста, будь с ней осторожнее. Мне кажется, она хочет что-то с тобой сделать, я только еще не поняла что…

– Когда поймешь, тогда и приходи. – Казуо был зол. Отвращение читалось на лице настолько явно, что Каноко стало страшно. Он развернулся, чтобы уйти, но она остановила его, схватив за плечо.

– Это очень важно, пойми.

– Уже понял.

– Почему ты сердишься? Я хотела тебе помочь!

– Ты меня обманула.

Казуо обвел ее взглядом от макушки до пят. Резко выдохнул: раздражение сменилось усталостью. Он замер, ничего не говоря, а потом достал из кармана ключи от мотоцикла.

– Езжай домой. Прямо сейчас, не жди поезда. Водить ты умеешь, теперь я точно знаю. Вечером я тоже приеду, и мы поговорим.

Злиться оказалось бесполезно, ждать Хинату – тоже. Каноко не меньше получаса разыскивала его по всей выставке, пока не поняла, что и он, и Кицунэ, и даже Юки с Казуо успели куда-то деться. Кодама на плече разводила руками и качала головой, но помочь тоже ничем не могла. И лишь когда ноги вконец устали, а лодыжки заболели от бестолковой беготни, Каноко наконец оседлала забытый на парковке мотоцикл. Злобное веселье в груди заставило снова натянуть парик, чтобы розовые волосы развевались из-под шлема. Парень рядом шарахнулся, а пожилой мужчина в отдалении недовольно покачал головой.

«А если они уже уехали и я поэтому не могу никого найти?»

Хината с Казуо до дома без поезда не добрались бы, но у Кицунэ, насколько Каноко понимала, чуть ли не свой водитель был. И она вполне могла из чистой и незамутненной корысти подбросить их до дома.

Мысль казалась слишком логичной для того, чтобы не быть правдой. Искрившееся в груди предвкушение, с которого начался день, стремительно скатывалось в глухую тоску.

Даже дорога, ветер в лицо и шум двигателя не радовали, а скорее раздражали. Как долгожданная игра набивала оскомину, если не отлипать от приставки сутки напролет, а от прежде любимой еды начинало мутить, стоило ей отравиться. Где-то на задворках сознания скользила мысль о том, что расстроенной садиться за руль нельзя. Если ты из-за чего-то бесишься, ты невнимательна. И на дороге это гарантия аварии. Каноко поежилась, махнула рукой, чтобы показать, что собирается перестаиваться, и только тут заметила машину, мирно подъехавшую по правую руку.

Сзади ее заблокировало такси, а соваться между полосами, чтобы все же повернуть направо на следующем цикле светофора, не было настроения. «Только не говорите настоящим босодзоку, что их „принцесса“ соблюдает правила дорожного движения», – хмыкнула про себя Каноко. Сидевший за рулем соседней машины мужчина разглядывал ее с настоящим ужасом, а мальчишка-подросток сзади – с восхищением.

«Я уже почти городская легенда». – Она грустно усмехнулась и нажала на педаль газа, плавно разгоняясь. Впереди, за развязкой, начинался пригорок, а уже за ним можно было развернуться, вырулить снова на злосчастный перекресток и на этот раз проехать правильно.

Свисток заставил резко сжать тормоз. Каким чудом мотоцикл не перевернулся, сбрасывая с себя незадачливую байкершу, Каноко не знала.

Впереди, сразу за пригорком, толпилась целая вереница полицейских машин. Каноко помотала головой: невозможно! Откуда они взялись? Она обязательно заметила бы засаду, когда стояла на светофоре.

Каноко крутанула руль, рассчитывая развернуться и уехать, но не успела: к ней уже шел полицейский. Выезд перегородили две полицейские машины. Оставалось лишь ощупать собственную макушку и чуть не расплакаться с досады – на ней красовался розовый парик.

«Лучше б его ветром унесло», – мысль была почти панической.

– Добрый день, Босохиме-сан! – полицейский оказался неожиданно молодым, с какими-то детскими чертами лица. – Будьте добры, покажите ваши водительские права. А то мы с коллегами давно спорим, как вас зовут на самом деле.

Каноко потянулась к сумке: там, в небольшом кармашке, лежали документы. Достала небольшую книжицу с приклеенной фотографией, посмотрела на сосредоточенное лицо офицера. Слишком сосредоточенное. Что-то было не так.

Глаза свело от резкого спазма, пришлось зажмуриться. Когда Каноко открыла их снова, везде была паутина. Она стояла не на дороге, а на пустыре, вместо машин красовались огромные валуны, а прямо перед ней клацала жвалами черная и блестящая паучья морда.

– Значит, Такахаши Каноко? – В мохнатой лапе паук держал ее права.

Тонкие белые нити успели обвить мотоцикл, намертво прикрепив его к невысоким коконам, в которых с трудом можно было узнать молодые деревца. Паутина стягивала руки, не давала шагнуть и даже посмотреть в другую сторону. Что-то – кодама, конечно, – беззвучно, но очень яростно билось у самого воротника. Несколько нитей лопнуло, Каноко резко повернула голову: сзади, вне досягаемости паутины, стояла Кицунэ. Ярко-рыжие волосы развевались на ветру, равно как и длинный черный шарф, который колыхался будто пиратский парус.

Зрение помутилось, и Каноко взмолилась о том, чтобы все это развидеть. Уж лучше полиция, разбирательство с родителями и клеймо члена банды, чем стать ужином гигантского паука.

Когда картинка вновь обрела четкость, перед взором предстало детское лицо офицера. А в следующее мгновение все померкло.

Она ползла по дороге. А может, не ползла, но точно по дороге. Шершавая поверхность асфальта царапала ладони и колени. Наверное, это было очень больно. Каноко точно должна была испытывать боль: когда весь живот в крови, всегда больно.

А может, живот не в крови? Она не видела свой живот, только куртку. Куртка в крови, если на нее надавить, она чавкает, потому что пропиталась. В свете расплывчатого фонаря видно, что жидкость темная, а не прозрачная. Значит, не вода. Может, это что-то вроде крови, но не кровь? Ведь если кровь, то она вытекает. А если кровь вытечет, то что останется?

Свет промелькнул мимо. Каноко вытянула к нему руку, но поймать не получилось. Наверно, все из-за того, что она тянула руку неправильно. Свет был снизу, а она висела сверху, над асфальтом. А как она могла висеть над асфальтом? Почему она не упала? Даже двумя руками ведь не держалась, потому что одну вытянула.

Свет промелькнул снова. Каноко напрягла все силы для того, чтобы закричать: «Помогите!» – но из горла вырвался лишь гул и хлюпанье.

Порадоваться можно было хотя бы тому, что сам момент аварии снился редко. Она часто вновь видела больницу или свою старую школу, но вот исступляющую боль, пронзающую живот, во сне испытала всего четыре раза. Но после этого всегда не могла проснуться. И сейчас тоже глаза не желали открываться, а сама Каноко едва осознавала, где находится, и просто лежала калачиком, закрывшись от всех на свете бед.

Кровать подпрыгнула, и она ударилась головой о жесткую стенку. Пахло пылью и почему-то сладкими духами. Руки мелко дрожали, а глаза не слушались, будто бы для того, чтобы открыть их, одного желания было недостаточно.

Кровать вновь подпрыгнула – не странная кочка, а лежачий полицейский. Каноко резко дернулась и застонала. Кто-то накрыл ей рот и нос ладонью. Дышать стало почти так же сложно, как и открыть глаза.

– Тихо, тихо, я слушаю.

Неизвестный оказался достаточно сильным, чтобы прижать Каноко к себе. Он продолжал держать руку около ее рта, но хоть глаза наконец удалось открыть полностью. Лучше от этого стало не сильно: темнота вокруг царила кромешная, только спать и можно было. Только по бокам желтыми глазами горели три кружочка с одной стороны и три с другой. Где она? Что случилось? Мозг еще проснулся не до конца и в ответ на вопрос выдал образы из сна.

Каноко помотала головой. Нет, такого не может быть. Вспомнила жуткую морду со жвалами и поморщилась. Это уже больше было похоже на правду. На периферии слуха проступали голоса. Один веселый, чуть более громкий. И еще два еле различимые, они о чем-то спорили.

– Я не буду… громко, – прошептала она сквозь ладонь.

Неизвестный ее отпустил, и Каноко наконец ощупала себя. Нога болела: не от того, что что-то случилось, а просто затекла. Рядом что-то валялось. Она коснулась ткани и поняла: сумка. Что ж, спасибо Кицунэ и на этом.

Потрогала внутри, залезла глубже, чтобы найти хоть что-то полезное, одновременно пытаясь вспомнить, что положила туда сегодня утром. Память отвечала с трудом, зато пальцы наткнулись на что-то острое. Уцепились, несмотря на боль, и выволокли из сумки.

Тут же стало очень светло: включился фонарь с хитомоши внутри. Неизвестный мгновенно перешел в категорию «близкий друг», так как оказался Хинатой, а странная жесткая кровать, на которой подпрыгивала Каноко, оказалась днищем огромного короба или ящика. Тот стоял в кузове грузовика, а потому болтался и подпрыгивал на кочках. Каноко закрыла глаза и открыла их снова: в ящике не хватало воздуха, и она уже чувствовала, как начинает болеть голова. Хината, заметив, что ей нехорошо, притиснул ее к дыркам в корпусе. Холодный, почти сладкий воздух брызнул в лицо, и Каноко с жадностью задышала.

Говорили водитель грузовика и пассажир, сидевший на переднем сиденье. Оба – мужчины, возраст по голосам было не определить, но явно далеко не подростки.

Каноко попыталась сосредоточиться на словах, но радио – тот самый третий, веселый голос – сильно мешало.

– …скажешь!

– Так а ты – говори, не говори, оно… какая разница!

– …разница… всегда есть. Принцесса…

– …что принцесса?!

Оба рассмеялись, будто над понятной лишь им двоим шуткой, а Каноко отодвинулась от отверстия и коснулась руки Хинаты, чтобы привлечь его внимание. Тот как раз «дышал» с другой стороны.

– Что происходит? – Она шептала, но то ли из-за тишины, то ли из-за того, что они были в контейнере, слышно было слишком хорошо.

Хината в ответ замотал руками и подозвал Каноко ближе, так, что они касались друг друга почти всем телом.

– Меня поймал цутигумо.

Каноко кивнула в ответ. Жвала, паутина и иллюзии. Нет, сначала она, конечно, и впрямь поверила в полицейскую засаду. Но стоило ребенку потерять концентрацию, как проступила реальность. Да и с деталями явно работал в одиночку, чем больше она думала над внезапно появившимися из ниоткуда полицейскими машинами, тем быстрее находила несоответствия.

– Это ребенок, Кицунэ его заставила.

В свете одинокого фонаря нормально рассмотреть эмоции едва ли было возможно, но Каноко показалось, что Хината смеется.

– Верю.

– Что теперь?

– Нас везут в Киото.

Каноко пододвинулась так, чтобы свет падал на наручные часы. Она уехала с выставки в полчетвертого, а сейчас было уже ближе к пяти. Значит, они скоро должны приехать?

Хината понял ее без слов и покачал головой.

– На машине очень долго, почти шесть часов.

Каноко поежилась, на коже выступили мурашки. Голова вновь начинала болеть. В коробе было не развернуться, встать не получилось бы. Вот только ужасно жарко, и воздуха не хватало настолько, что задохнуться казалось вполне реальной перспективой.

– Что за фонарик?

Хината подобрал его с пола, посветил на стены короба – железные, ребристые, в облезлой желтой краске, как у морского контейнера. Включил и выключил пару раз.

– Странный свет.

– Хитомоши.

Больше объяснять не требовалось – Хината и так удивленно хмыкнул. Ёкай весело подпрыгивал в стеклянной колбе, рассматривая их огромными глазами словно бы в черной подводке. Конечно, ему-то воздух был не нужен.

– Не видел такого раньше, – Хината усмехнулся. Каноко почувствовала, как он высвободил руку и перехватил ей фонарь.

Каноко улыбнулась, глядя, как цвет меняется с желтого сначала на белый, а потом – на неоново-оранжевый. На стенах короба заплясали подозрительные тени. Она хотела уже забрать его у Хинаты и посмотреть, не случилось ли что-то с ёкаем, когда пластиковая ручка вдруг затряслась, крышка, через которую обычно вставляли батарейки, а в этом случае – стеклянную колбу, – сама собой открылась, и изнутри вылезла кодама. Свет тут же вернулся к норме.

– Спелись!

Каноко со вздохом подставила ладонь и позволила кодаме залезть сверху. Та сонно потирала глаза и удивленно осматривалась. А оценив обстановку, уперла руки в бока и требовательно уставилась на подругу.

– Нас поймали. – Каноко пожала плечами в ответ и поднесла ладонь к круглым прорезям, показывая багажник. Кодама перебралась на корпус контейнера и гордо зашагала вверх по вертикальной стенке. Что жалкий лист жести той, что вверх ногами стоит на ветке лиственницы?

Каноко вздохнула и прильнула к прорези: из кабины продолжало бубнить радио, Хината тяжело дышал с другой стороны. Кислорода не хватало, и голова болела все больше.

Ладно она. Расстроенная, замученная, потеряла концентрацию и случайно угодила прямо в ловушку. Но как Кицунэ умудрилась подкараулить Хинату? Каноко попыталась привлечь его внимание, чтобы задать вопрос, но тот лишь покачал головой и приложил ухо к щели.

Каноко подобралась ближе к своей прорези и замерла.

– …трое, Накамура Хината, двадцать один год, Сато Казуо и Такахаши Каноко, девятнадцать лет. Согласно заявлениям родителей пропавших, молодые люди собирались посетить промышленную выставку в Токио. В последний раз их видели вчера утром. Если вы располагаете какими-либо данными об их местонахождении, убедительная просьба сообщить в полицию.

По телу Каноко прошла дрожь. «Вчера?» – нестерпимо захотелось забарабанить в дверь и заорать. «Какое сегодня число? Я здесь что, целый день провалялась?»

Но кулаки лишь безвольно опустились, а ярость сменилась опустошением. Каноко рухнула на пол контейнера, будто марионетка с обрезанными нитями. А их невольные похитители, видимо, выкрутили радио чуть громче.

– Источник «Нихон Броадкастинг Кампани» в токийской полиции сообщает, что мотоцикл, принадлежавший одному из пропавших, был найден вчера вечером на территории городского муниципалитета Вако.

«Мотоцикл Харухи? Наверно, он». – Каноко замерла прямо под отверстиями в стенке контейнера и запрокинула голову. Снаружи залезла кодама и посмотрела на них с настолько гордым видом, будто только что решила проблему вырубки лесов, очистила мировой океан и колонизировала парочку планет.

Каноко нахмурилась было: измученный мозг с трудом понимал, с какой именно целью ёкай размахивала руками и корчила рожи. Но все же сообразила и закивала в ответ. Если она правильно поняла, новости просто отличные. Если неправильно… что ж, стоит надеяться, что кодама, по крайней мере, не решила захватить мир.

– Пожалуйста, если ты можешь! – шепот вышел даже не жалобным, а подобострастным. Ну, хотя чего ей сложного: фонарик же она раскрутила. Да еще и изнутри.

Кодама расплылась в хитрой улыбке. Послушно выбралась сквозь прорезь и побежала наверх. Каноко замерла, едва дыша. Не только из-за недостатка кислорода, но больше из-за беспокойства. Вдруг двое из кабины что-то заподозрят? Грузовик вновь подпрыгнул, и шум от колес сменил тональность. Они съехали с трассы в Киото и сейчас на проселочной дороге? Или это просто мост?

Ходила кодама беззвучно, но щелчок открываемой щеколды не заметил бы только глухой. Хината тут же загасил фонарик и прильнул к прорезям. Без света шансы были явно выше.

Щелчок раздался еще раз, одна из створок начала со скрипом открываться – Каноко едва успела поймать ее, впервые поблагодарив контейнер за то, что он достаточно узкий, чтобы ей удалось это провернуть.

Прикрыла створку за собой и успела вернуться к наблюдательному пункту у прорезей, когда один из мужчин вытянул шею и через плечо оглядел контейнер.

– Она говорила, что везем?

– «Подарок от меня самой мне на день рождения», – ответил ему второй с ухмылкой. – Строжайше велено не открывать.

– Тварюка какая-нибудь, наверно. Редкая и злая. Вроде умибодзу[43].

– Надеюсь, она ее и сожрет.

– Кицунэ тварюку? Или наоборот?

– Хоть так, хоть так, все легче. – На этот раз рассмеялись уже оба.

Теперь даже сквозь едва приоткрытую дверь слышно было намного лучше. Но самое главное: свежий воздух потоком хлынул в контейнер, и у Каноко даже голова закружилась, когда она наконец вдохнула полной грудью. Попробовала открыть створку еще чуть-чуть, но та снова заскрипела, рискуя обнаружить их перед недопохитителями.

На этот раз мужчина чуть не высунулся из кабины, пытаясь понять, что происходит.

– Что там?

– Да вроде все в порядке, но… – Он замолчал. – Давай лучше перегородку поднимем, а? А то вдруг эта дрянь не дождется нашу «принцессу» и нас сожрет?

Ответа Каноко не услышала, лишь звук подшипников и скрежет пластика. А когда все стихло, вокруг стало темно и совсем тихо, даже радио больше не пробивалось. Створки она открыла обе почти без опасений. Кодама прыгнула на руку и по рукаву вскарабкалась до плеча, а Хината – ростом он был выше сантиметров на пятнадцать – расслабленно вытянул ноги. До этого ему приходилось сгибаться, чтобы хоть как-то устроиться в контейнере.

Сама Каноко, едва разогнав кровь по жилам, подскочила на ноги. Контейнер, как она и предполагала, стоял в прицепе грузовика. И соседствовал с десятком дизайнерских чемоданов, сваленных в неаккуратную кучу, запасным колесом в тонком целлофановом пакете и ящиком для инструментов.

От кабины их теперь отделяла пластиковая шторка.

Хинате поездка явно давалась гораздо тяжелее. Даже в сумраке кузова было видно, как побледнело его лицо, а жилка под правым глазом трепыхалась. Каноко присела рядом и погладила его по откинутой в сторону руке.

– Сейчас уже легче станет, потерпи еще чуть-чуть, пожалуйста.

– Надеюсь. – Он закрыл лицо руками.

Стало бесконечно стыдно, и Каноко тяжело вздохнула, пытаясь удержаться от бестолковых нервных слез. «Если бы я не рассказала все Хинате, он бы сейчас спокойно читал дома книгу. Или пошел бы в кино с друзьями… Но мне надо было с кем-то посоветоваться. Вот и досоветовалась». От чувства вины болело в груди, очень хотелось провалиться куда-нибудь под землю. Останавливало только то, что под землей – или, точнее, под днищем грузовика – были лишь массивные колеса, способные задавить в любую секунду.

Лицо Хинаты оставалось все таким же бледным, но дыхание выровнялось, и Каноко решилась задать вопрос.

– Как тебя поймали?

– Ты куда-то пропала, – голос оставался слабым и сипящим. – Я хотел узнать… что случилось. Выставка заканчивалась, я позвонил к тебе домой: только зря твоего брата напугал.

Каноко прикрыла глаза и задумалась. Домой? «Про Харухи в новостях ничего не говорили, с ним все хорошо…» – мысль получалась грустная.

– Никто ничего не знал. – Хината подозрительно замолчал. Каноко дотронулась было до его лба, потрогать, не горячий ли, но тут же отдернула руку.

– И?

Вопрос повис в воздухе. Хината скривил губы в невеселой улыбке и дотронулся до скулы.

– Помню только, как решил найти Казуо.

Больше можно было ничего не говорить. Каноко согнула руку в запястье, чтобы свет от фонарика не попал Хинате в глаза. Даже в неровном свете было видно, что щека у него покраснела и покрылась фиолетовыми прожилками. «Подрались?»

– Потом я услышал… звук. Не как в учебниках про него писали, совсем по-другому, я поэтому даже не понял сначала, – наконец продолжил он. – Как будто кто-то шелестел бумажкой… или фольгой… прямо над ухом. Как вода в канализации, знаешь? Только он звал.

Каноко замерла: успела открыть рот и даже взмахнуть рукой, чтобы не согласиться разом и со всем. Она слышала о подобных случаях, хоть вживую и не сталкивалась. Но ведь это просто не мог быть…

– Нуэ[44].

– Ага. – Хината кивнул. Его лицо исказила гримаса: неприязнь и… стыд? Неужели недоволен, что не смог ничего сделать? – Голова болела. Удар у твоего друга… Не для кендо. Я попытался убежать, но…

– Шепот уже держал?

– Да. – Хината сглотнул. – Нуэ начал петь, и я отключился. Очнулся уже здесь.

Каноко вцепилась в рукав Хинаты, ее пальцы побелели.

– Извини меня, пожалуйста!

– Успокойся, все хорошо!

Хината улыбался, его руки обняли Каноко, сжали, физически заставляя не дрожать. Она уткнулась куда-то в куртку, вдыхая легкий запах порошка от ткани и шампуня – от волос. Теплая кожа шеи касалась щеки, а его руки лежали у нее на талии.

– Не бойся. Я…

– Я не боюсь, не из-за этого!

Каноко хотела отстраниться, но слезы брызнули из глаз, и Хината вновь прижал ее к груди.

– Если ты плачешь из-за меня, то не надо: я не сахарный и сам решаю, что мне делать. Если из-за себя, то… Ну, можешь, конечно, если хочется. Но лучше, думаю, просто подумать, как нам выбраться.

Голос у него окреп и, кажется, несколько охрип. Каноко и сама хотела пить, слюна во рту была вязкой, а язык – неповоротливым. Судорожные мысли путались, но одно было ясно точно: плакать сейчас попросту глупо. Да, страшно. От неизвестности хотелось выть, крушить дизайнерские чемоданы Кицунэ и орать на водителей, утаскивающих их все дальше и дальше от дома.

Но не сейчас. Сначала следовало выбраться, успокоить родителей, и только потом можно было дать выход эмоциям. Каноко набрала воздух в легкие и медленно, на счет, выдохнула. Давно забытое упражнение, еще из детского сада, неожиданно оказалось как нельзя кстати во взрослой жизни.

Хината, видимо, почувствовав, что она наконец пришла в себя, убрал руки и дал отстраниться. Стало холодно и неуютно, но Каноко одернула себя, сжала ладонями колени и, опершись о стенку, поднялась на ноги.

Кодама, как командир корабля в опасном плавании, стояла на крыше контейнера. Листик на макушке развевался, будто ленточки на бескозырке. Каноко придержала заскрипевшую створку, усмехнулась, глядя на ёкая, и с неожиданным азартом принялась изучать дверь кузова. Тонкие металлические пластины стояли не плотно, но в прорези даже кодама не просунулась бы. Огромные заклепки массивного запора поблескивали на солнце. Естественно, снаружи. Никто же не думал, что груз решит отпереть себя сам.

Недолго понаблюдав за безуспешными попытками Каноко выбраться наружу, Хината присоединился к ней, оглядел конструкцию двери и помотал головой.

– Зря стараешься.

– У меня сейчас получится. – Кодама по руке перебралась на плечо, спрыгнула на замок и прошлась по пластине.

Каноко изо всех сил пыталась дотянуться до затвора сквозь нижнюю щель, в нее пальцы пролезали. И даже дотронуться до шпингалета получалось, а вот открыть сил уже не хватало.

– Помоги мне лучше! – стон оказался слишком уж громким, но шторка водителей не открылась.

– Каноко, это бессмысленно. Мы на трассе, машина едет километров сто в час, не меньше. Сзади тоже машины. Если выпрыгнешь сейчас наружу, можно даже не надеяться, что выживешь.

– И что делать? – Она вынула руку из щели. На тыльной стороне ладони пропечаталась красная полоса.

– Я думаю, лучше подождать до города. Они обсуждали, что везут нас в Киото. Оттуда вернуться в Токио гораздо легче, чем из леса. Три часа на поезде, и все. – Хината ткнул пальцем в зеленое месиво между рейками.

Потерев пострадавшую руку, Каноко все же отсела от двери. С одной стороны, он был прав: выпрыгивать из машины на всей скорости, а потом бежать неизвестно сколько до первой попавшейся деревни – так себе идея. С другой, велик шанс, что в Киото их сразу возьмут в оборот. Снова зачаруют цутигумо или нуэ, или в новый короб затолкают, без разницы.

И как тогда спасаться, если противники окажутся умнее и внимательнее нынешних?

Хинату эти мелочи, видимо, мало беспокоили, он лишь лег, приготовившись ждать. Каноко нахмурилась, но все же решилась прилечь рядом и подложить сумку под голову. Машина чуть покачивалась, дорога снова стала асфальтовой, – и так, под мерное дребезжание, она и уснула.

Каноко подхватили под руки и под ноги и несли в машину. Там что-то говорили, кричали, спорили, – она помнила лишь боль в ушах и яркую белую лампочку над головой. Лампочка то гасла, то снова зажигалась так, что глаза болели от резкого света. Свернутое в петлю тело казалось удивительно легким, но нос чувствовал запах гари, а во рту хлюпала соленая вода.

– Как тебя зовут, ты знаешь?

Зовут? Да, она знала. Только вот как? Что-то простое, вертится на языке. Как-то же ее называли, это точно. А еще был парень, с которым они ехали. Его тоже звали как-то, она помнила, он ей говорил.

А как? Ха… Или Хи… Нет, наверно, все-таки Ха…

– Хи… ната, – сквозь жидкость в горле говорить получалось слабо, все хлюпало, а Каноко захлебывалась.

– Отлично, Хината! Мы скоро приедем, и все будет хорошо!

– Скоро уже приедем. – Хината потрогал ее за плечо, и Каноко нехотя открыла глаза.

Она лежала на чем-то теплом, заботливо накрытая сверху курткой.

Просыпаться совершенно не хотелось. Страх и нервы безумного дня настолько ее вымотали, что сил совсем не осталось. Каноко на мгновение поддалась искушению и закрыла глаза. Сон, будто парализующее зелье из игры, разливался по телу, и руки и ноги, вмиг потяжелев, вынуждали остаться в постели и не просыпаться.

Колеса грузовика заскрипели – водители затормозили перед поворотом, – и сознание вдруг прояснилось. Глаза открылись сами собой, и Каноко подскочила.

Не время расслабляться. Да, они выбрались из короба, но все еще в грузовике, и не слишком понятно, чем это все закончится.

– Успокойся, – шепнул Хината, и Каноко запоздало поняла, что теплое нечто, на котором она лежала, было его грудью.

Теперь он аккуратно придерживал ее за плечи, не давая вскочить и удариться головой о низкую верхнюю крышку контейнера.

– Что-то случилось?

Каноко огляделась бы, но солнце близилось к закату, свет совсем перестал проникать сквозь просветы между металлическими пластинами кузова, и все вокруг вновь погрузилось во тьму.

Хината зевнул и помотал головой.

– Успокойся, все в порядке. Еще час, и будем на месте.

Каноко выдохнула. Хотела устроиться поудобнее, но листы жести, из которых был сварен контейнер, этому никак не способствовали. Заклепки больно впивались в кожу, а стоило облокотиться на стенку, как лопатки начинали болеть. Да и ночью на сквозняке оказалось банально холодно, – а закутаться от макушки до пят в куртку не получалось.

Хината рукой притянул ее к себе. Каноко замычала, но решила не вырываться: наконец-то стало хоть чуточку теплее. Чужие руки больше напоминали ледышки, видимо, он тоже сильно замерз, хоть и не признавался. Каноко обхватила его ладони своими и подышала на сложенные пальцы.

– Мне часто снится Окинава. Как в больнице лежала. И просто.

– Кошмары?

– Наоборот. – Каноко помотала головой. – Что все было хорошо. Уютно так, без проблем.

Хината засмеялся еще до того, как ее дослушал.

– Я помню. Ты постоянно ворчала, что то и это тебе не так, и вообще все не нравится.

Каноко нахмурилась, вспоминая. Ну да, было такое. Но это же просто так, чуть-чуть. И вообще, она же не всерьез. Ну или всерьез, но… Это же не значило, что ей не нравилась вся жизнь!

Вспомнилось, как она шла по аллее от старого общежития – потом в нем стали проходить занятия клубов – к новому. Топать там надо было больше километра, холодный ветер дул с океана. Наверно, тогда Каноко-подросток ворчала и бесилась: «Ну что за кошмар, сколько можно, почему нельзя сделать удобно?!» Сердилась на неудобные туфли и слишком медленный светофор.

«Знала бы я, что через полгода физически тот километр не смогу пройти, больше ценила бы момент». Аллея растаяла в памяти, оставив напоследок теплую грусть, запах свежей травы и тот самый океанический ветер на коже.

– Ну, сейчас я оценила, что потеряла.

Хината хмыкнул.

– Было здорово. Даже в больнице. Не согласен?

Каноко прикрыла глаза и сжала губы. В воображении, но будто реальная, встала палата, в которой она лежала после аварии. Белые стены, в тон – постельное белье и шторы. Яркий свет, вырывающийся из окна, и узкая полоска океана вдалеке. Легкая прохлада, щиплющая кожу, и стойкий запах чистящих средств.

– Согласен. Думаю, как забавно ты размышляешь. По принципу: «Сейчас все плохо, а раньше все было хорошо». Потом еще чуть-чуть времени пройдет, и ты будешь считать, что там, в том будущем, в котором ты живешь, все плохо, а в прошлом, которое сейчас для нас настоящее, все хорошо.

– Да нет, почему?! – Каноко нахмурилась и в который раз попыталась представить себя в будущем.

Будущее упорно не представлялось, и пришлось рассуждать логически. Родители поставили ей такой выбор: университет или работа. Допустим, работа. Вставала бы она в шесть утра, собиралась и к девяти ехала на работу в Токио. Диплом у нее только школьный, в фирму с ним вряд ли возьмут. Но всегда можно устроиться официанткой, например. Или продавцом в круглосуточный комбини. Может быть, учителем танцев – не зря же столько лет гимнастикой занималась.

Так работала бы, в шесть-семь шла на станцию, садилась на поезд. В восемь приезжала домой, поужинать с семьей. Или задерживалась бы в Токио, чтобы сходить в бар с коллегами. А может, сняла бы квартиру, поселилась отдельно и не моталась бы туда-обратно по полтора часа.

Воображение, наконец переставшее лениться и сдвинувшееся с мертвой точки, подкинуло картинку, как уставшая и голодная Каноко тащится на поезде домой, в Сайтаму, а ёкай в синкансене, сжалившись, подсовывает ей клок пыли на ужин.

Да, ворчала бы она тогда от всей души. И вспоминала, как хорошо было ходить в школу на дополнительные занятия, видеться с Хинатой, расследовать всю эту историю с Кицунэ и Казуо… Острая ностальгия по настоящему сдавила горло.

– Ну допустим. – Каноко насупилась. Пришлось все же признать правоту друга. – Сейчас все не так уж и плохо, если с будущим сравнивать.

– Забавная. – Хината хмыкнул. – Все будет нормально. И сейчас неплохо, и было тоже. Просто прошлые проблемы ты уже пережила и знаешь, как их решать. Поэтому они и кажутся тебе несущественными, а жизнь на Окинаве – простой и понятной.

Каноко еще раз представила будущее: недосып, вечный цейтнот и бесконечные мелкие бытовые сложности вроде закончившегося не вовремя проездного и шумных соседей на съемной квартире.

– Нет, будущее ужасно и отвратительно. Точка.

– Ты упрямая, что кошмар. – Хината пересел поудобнее, теперь Каноко лежала у него на плече. – И забавная, от этих слов не отказываюсь. Если оно тебе так не нравится, можешь попробовать поменять. Как концовку в играх.

– В играх всегда есть четкие правила. Ну… Как контрольные точки. В жизни их нет. Как понять, в какой момент надо выбрать другой вариант?

– Пф, – Хината, еще минуту назад пребывавший в легком раздражении, усмехнулся. – Да сколько угодно. Куда поступишь, куда на работу пойдешь, с кем решишь общаться…

Он продолжал рассуждать, а Каноко не отвечала, лишь сгорбилась и обняла руками колени. Приставка, хоть и лежала в сумке, давно разрядилась, а розетки в грузовике, понятно, не было. Сейчас она была бы очень кстати. Игра точно помогла бы убить время до того, как они приедут. А еще – эта мысль казалась одновременно безумно комфортной и страшно постыдной – приставка и игровой мир внутри нее прекрасно отвлекли бы от проблем реальной жизни. Сейчас же даже фантазии об игре возвращали в реальность.

«Поменяй! Легко сказать… – Каноко прищурилась, включила фонарик и направила его на стенку контейнера. Ту кое-где поела ржавчина, рыжие пятна бросались в глаза и выглядели жутковато. – Даже если Хината прав и эти «контрольные точки» в реальности существуют, кому какая разница, что я выберу?»

– Банально, отношения. – Видимо, Хинату тема тоже задела, потому что долго молчать он не смог. – Если упростить, то это правда все как в визуальной новелле. Выбираешь, с кем хочешь встречаться. И вместе с этим человеком выбираешь «его» рут[45]. Как бы ту параллельную реальность, в которой ты именно с этим человеком, а не с каким-то другим.

– Ты играешь в визуальные новеллы? – теперь усмехалась уже Каноко.

Он скосил глаза и посмотрел на нее с подозрением.

– Ты тоже, можешь не притворяться.

Каноко задрала нос, но спорить не стала: ну да, чего уж там. Сравнение оказалось забавным. И какие же у нее сейчас есть варианты? В порядочной визуальной новелле героиня всегда разрывалась между множеством красавцев, один лучше другого. Она усмехнулась: так и хотелось топнуть ножкой и завопить, как маленький ребенок, требуя полдюжины идеальных парней на выбор.

Вместо этого Каноко озвучила вопрос. Думала, Хината начнет нести чушь или стушуется, но тот лишь задумался на секунду.

– Я и Казуо, думаю. Ну, или отложить вопрос на потом.

Вот что Каноко в нем ценила, так это трезвый ум даже в самых смущающих обстоятельствах. Тем более, сама она столь уникальным умением похвастаться не могла. От честного и прямого ответа стало не по себе. «Я» и «Казуо», подумать только. Надо было что-то ответить, а не сидеть как кукла, но Каноко попросту замолчала.

Но Хината ответа не ждал – или, по крайней мере, не показывал этого. А забеспокоился, лишь когда вконец накрутившая себя Каноко мелко задрожала.

– Что с тобой?

Машина неслась вперед с огромной скоростью, кузов чуть покачивался на виражах. В просветах изменились тени – они явно приближались к городу, и придорожные фонари стали встречаться чаще. Слышался шум набегающих на берег волн, и тяжелый серый воздух Токио, пропитанный выхлопными газами, окончательно сменился солью и водорослями близкого океана.

– Я думала, ты на меня обиделся. Я же тебе не ответила. Тогда, в библиотеке.

– Предпочту считать, что не вовремя задал вопрос.

Хината был настолько близко – да что там, она фактически на нем лежала, – но только сейчас кожа покрылась мурашками, а щеки – невидимым в темноте румянцем.

– А когда было вовремя?

– До аварии, думаю. Или уже после того, как ты восстановишься.

– А сейчас? – Каноко повернула голову. Давно вывалившийся из рук фонарь светил куда-то в никуда, но очертания лица: глаз, носа, губ – разглядеть все равно удавалось.

– А сейчас ты по три раза на дню можешь менять решение.

Хината смотрел на нее, низкий голос обволакивал, и Каноко забыла о жутком ночном холоде. Наоборот, от его прикосновений по коже разливался жар, а в голове было пусто-пусто, и ужасно хотелось натворить глупостей.

– И даже если я его поменяю, мы останемся друзьями? Ты не будешь меня винить?

– А ты винишь рыбу за то, что она не умеет летать?

Каноко потупилась было, замерла, – нет, разрешить себя задуматься значило отступить. И она просто приблизилась, касаясь чужих губ. В конце концов, ничего страшного. Они уже целовались раньше, и…

Сомнения – вслед за остальными мыслями – исчезли без следа. Остались лишь его руки на талии, царапающая подбородок и руки щетина, жесткие, короткие волосы на затылке, щекочущие ее ладонь, и обжигающее щеку дыхание.

Как они оказались в больнице, Каноко не помнила. Только черное марево перед глазами вдруг сменилось белым, кожу обожгло холодом, а ее затошнило от крови и запаха хлорки.

Вдалеке капала вода, и она жила от падения капли до падения: между ними проходило по часу, не меньше. Голоса людей вокруг то сливались в единый бесконечный гул, то распадались на отдельные звуки, будто в сломанном магнитофоне.

Ей что-то говорили, объясняли – наверно, из-за открытых глаз окружающим чудилось, что они их понимала. Может, какая-то далекая часть мозга сейчас действительно прислушивалась к разговору, но вот к Каноко она не имела никакого отношения. Каноко ждала лишь следующей капли, что упадет и разобьется. Или не упадет, не разобьется, что, в целом, тоже неплохо.

Едва различимые панели потолка сливались в единый белый фон, а звуки голосов затихали. Наверно, она упала в океан, глубоко-глубоко, и те просто не могли проникнуть сквозь толщу воды.

«Или я… умираю?» – Каноко не понимала, с чего вдруг ей пришла такая мысль. Что такого могло с ней случиться, что она вдруг начала умирать?

«Не хочу, – она помотала бы головой, но головы больше не было, только белизна перед глазами. – Я должна жить, мне еще…»

Что еще? Зачем ей жить?

Белое марево сменилось картинками комнаты в доме родителей, приставкой, страхом и разочарованием в самой себе: «Хината справился, а я… Лучше б я тогда умерла, наверно».

Жуткое видение всплыло в памяти в одно мгновение и заставило Каноко похолодеть. Так часто бывало, когда просыпаешься и тут же забываешь о том, что только что снилось. И лишь потом, в конце дня, мозг вновь показывает пугающие картинки.

Каноко поморщилась и попыталась прогнать из головы белый свет, а с языка – привкус крови. Она выжила тогда, и это не обсуждается!

Вот только атмосфера, полная тихой нежности, уже была испорчена. Объятия Хинаты успокаивали и как нельзя лучше отвлекали от происходящего, но навечно в них, к сожалению, остаться было нельзя.

Сквозь задние двери грузовика было видно, как горели фары едущей позади машины. Белые полоски света разрезали тьму кузова. Пробка на въезде в город? Скорее всего. Вот машины и тащатся друг за другом впритык.

– Подъезжаем уже, надо снова запереть контейнер, – шепнула Каноко на ухо и получила утвердительный кивок в ответ.

Она отыскала и разбудила задремавшую кодаму, а Хината притворил заскрипевшие створки. Переглянулись, в последний раз насладились воздухом, вдохнув полной грудью, и дали кодаме отмашку закрывать засов.

В Киото оказалось шумно. Кричали люди, скрипели машины – все это слышалось глухо, будто издалека, но резонировало о стенки контейнера, отражалось и сливалось в единый гул. Каноко села на пол и согнулась, спрятав голову между коленей, лишь бы его не слышать. Грузовик сначала подпрыгивал на лежачих полицейских, а потом поехал в гору – кузов накренился, Хината вытянул руку, чтобы удержаться, но они все равно скатились к стенке контейнера. Запахло лесом и сырой землей.

Каноко привстала, заглянула в прорезь и разочарованно отстранилась. Вокруг разливалась сплошная тьма, и даже фонарь с хитомоши ничем не мог помочь. Не удержавшись на ногах, она упала на пол контейнера и с удивлением нащупала на шее кодаму. Та дрожала, вжималась в воротник и старалась заползти все глубже.

– Что с тобой?

Кодама не ответила, лишь скорчилась еще больше. – Каноко пришлось постараться, чтобы отлепить ее от шеи.

– Ты боишься?

Глупый вопрос. Конечно, кодаме было страшно, та буквально дрожала от ужаса.

Грузовик остановился, послышался скрип снаружи, близкие голоса и лязг отпираемого засова на кузове грузовика. На минуту все замерло, лишь светлое пятно от фонарика бродило по стенкам кузова. Каноко сморщила нос. Круглый отблеск прошелся по рейкам, подсветил что-то слева – чемоданы Кицунэ, скорее всего, – вновь метнулся на стенку, внезапно став чуть более блеклым. Или он просто поменял цвет?

От долгой поездки через полстраны болело все: голова, спина, живот и даже пересохшее горло. Хотелось одновременно попрыгать, чтобы размять затекшие ноги, и завалиться спать на полдня. Но Каноко заставила себя сосредоточиться. Этот ёкай совсем маленький, не больше шарика для пинг-понга. А кодама и фонарик с ее собственным хитомоши совсем рядом. Ей показалось? Или нет?

В голове взорвался фейерверк от перенапряжения. Каноко хотела было шепнуть кодаме о своих подозрениях, но та явно была не настроена на беседу. Свернувшись калачиком, она забилась во внутренний карман куртки. «Что ж ты так не вовремя свихнулась-то!» – мысль получилась злая и неправильная. Что бы ни напугало кодаму, страх полностью ее поглотил.

Каноко закусила губу. Кажется, фонарь направили прямо на контейнер. Потускневший было свет вдруг разгорелся с невиданной силой.

– Что внутри?

– Вещи Кицунэ-сан.

Тот, кто осматривал контейнер, – а может, один из мужчин-водителей – хмыкнул.

– Проезжайте!

Кузов закрыли, затарахтел двигатель, и Хината прижался к Каноко, прошептав ей прямо в ухо:

– Откуда он у тебя?

– Выставка. – Та пыталась хоть что-то разобрать из шорохов снаружи.

«Хината тоже заметил. Значит, не показалось, и в руках у… Ну, у местных охранников тоже такие же фонари с хитомоши внутри. Ёкай точно так же меняет цвет».

Мысль казалась важной, но толку от нее было маловато. У кого мог быть такой же фонарь? Каноко его дали на выставке. Компания, вроде как, отцу Кицунэ не принадлежала. Но ее саму тут знают по имени и ее вещи не досматривают.

Грузовик продолжил двигаться: судя по тому, что кузов снова наклонился, съезжал куда-то вниз. Чемоданы попадали, Каноко с Хинатой свалились к противоположной стенке. Когда земля снова стала ровной, остановился и запарковался. Захлопали двери, Каноко прикрыла глаза – обычная головная боль стремительно перерастала в мигрень, вспыхивая огненными всполохами при каждом громком звуке.

Кузов открылся, недопохитители зашли внутрь и выволокли оттуда почти все, кроме контейнера. Этого момента Каноко с ужасом ждала всю дорогу, сразу, как осознала, где очутилась. Что их ждет дальше? Зачем сюда привезли? Надо было что-то сделать. Попробовать им крикнуть? Попытаться убедить, что они люди, а не ёкаи, и Кицунэ их похитила? Попросить позвонить в полицию? Сказать, что они – те самые пропавшие парень и девушка из Токио?

– Что с этой бандурой делать? Мы ее не вытащим.

– Оставим здесь. И зайди к Сатори-сан. А то принцесса еще действительно убьется по собственной глупости, и мы будет виноваты.

Ботинки зашаркали прочь, голоса отдалялись. Дверь кузова никто не запер, и Каноко, наткнувшись на требовательный взгляд Хинаты, спешно кивнула ему и попыталась растолкать кодаму. Та все еще пребывала в кататонии: скорчилась и мелко подрагивала.

– Нам очень-очень нужна твоя помощь, – Каноко попыталась вложить в одну фразу все свои способности к дипломатии. Тех явно было не слишком много – кодама на нее не отреагировала.

– Я не знаю, чего ты боишься, но если ты нам не поможешь и мы останемся сидеть в кузове, будет страшнее, я уверена.

Взгляд кодамы заставил поежиться.

Сама Каноко так смотрела, когда мать приходила к ней в комнату ругаться и грозить неведомыми опасностями: «Ты не сможешь выжить одна!», «Надо выходить на улицу!», «Люди должны общаться с другими людьми!» Она тогда и не пыталась хоть что-то отвечать. Какая разница, если она сейчас одна, не на улице, ни с кем не общается, и ей хорошо? А если возникнут какие-то проблемы… Решит, когда они появятся.

Вернуться – вот так щелкнуть пальцами и мгновенно перенестись – в свою родную комнату казалось верхом блаженства. Она бы легла на кровать, вытянулась прямо на одеяле и блаженно потянулась бы. Радио, приятное тепло и мягкая подушка – лучшее в мире блаженство. Можно было бы все обдумать, порассуждать не торопясь. И чтобы голова не болела.

«И чтобы Хината рядом сидел, что-нибудь рассказывал. И Казуо зашел, можно было бы с ним все нормально обсудить. А для полного счастья – приехала с Окинавы Сакура…» Бестелесные друзья столпились в выдуманной комнате, нелепо приткнувшись между расставленными на полу книгами и разбросанными по ковру подушками. Все трое в комнату никак не помещались. А потом еще непонятно откуда взялся Харухи, пришел, встал прямо перед ней и начал смотреть в упор: вроде как «Не объяснить тебе, убогой, всю широту моих гениальных мыслей, даже пытаться не стоит».

Каноко помотала головой. Она сидела в контейнере, в кузове грузовика, и пыталась уговорить кодаму открыть им засов. А та в ответ уставилась на нее с безразличной усталостью.

– Я не знаю, что тебя пугает, но верю, что оно действительно страшное. Я попытаюсь тебя защитить.

Кодама не верила и не шевелилась. Не выдержавший Хината уже вовсю толкал дверцы контейнера, пытаясь открыть задвижку без ее помощи, а Каноко продолжала увещевания.

– Я все сделаю, правда. Ты только скажи, что тебя так пугает?

Глаза недоверчиво сощурились, но кодама все же сложила руки и перевернула листик на макушке горизонтально, став очень похожа на иероглиф «дерево». Каноко кивнула сама себе. Отдельные растения кодаму точно не пугали, но если написать три «дерева» рядом, то это будет уже «лес». Учитывая, что странности с ёкаем начались, едва они выехали из города и начали подниматься в горы, все сходилось.

«Кодама, которая боится жить в лесу. Осталось найти улитку с клаустрофобией и асоциальную пчелу» – эту фразу пришлось проглотить. Ехидство – худший друг психолога.

– Вокруг нас не лес, а гараж. Машина съехала вниз.

Кодама настороженно принюхалась. Видимо, результаты проверки были так себе, отпирать засов она по-прежнему не спешила.

– Слушай, я знаю, как тебе тяжело. Тоже предпочла бы сидеть в комнате круглосуточно… – Взгляд кодамы стал скептическим. – Правда! Но не сижу же. Снаружи тоже много всего интересного. Тебе же фонарь с хитодамой понравился! А здесь наверняка куча всего такого, это, кажется, дом Кицунэ.

В воздухе повисла тревожная тишина, только Хината продолжал возиться с замком и чертыхаться под нос. Каноко лишь надеялась, что в полумраке не видно, насколько она волнуется, но пот катился по спине, а руки мелко подрагивали.

Кодама склонила голову набок. Глаза сощурились, а взгляд стал испытующим.

– Да, думаю, библиотека здесь тоже есть.

Она бы не была в этом так уверена, но кодама наконец сдалась и требовательно ткнула в прорезь. Каноко едва успела встать на колени, как створки контейнера со скрипом отврились, а ёкай прыгнула обратно во внутренний карман.

– Быстрее, – Хината ухватил ее за руку, вытащил из контейнера и багажника и парой движений закрыл засов обратно. Оказавшись в гараже, Каноко поняла, к чему такая спешка: совсем рядом гремел лифт. Двери открылись, и несколько человек – вслушиваться в шаги было некогда – вышли наружу.

– Сюда! – шепот получился слишком громким.

Каноко болезненно выдохнула и придержала дверь, чтобы та не выдала их громким хлопком.

– …в болотах Верхнего нагорья.

– Уже была. – Каноко устало кивнула девушке за стойкой. Та немедленно ткнула пальцем в карту снова.

– Заснеженные равнины Пумина?

– Тоже была.

– Тогда я могу предложить вам загадочные гроты и каверны…

– И здесь была.

– Остров в океане! Чудесные пляжи и могущественный дракон, охраняющий последний нетронутый уголок природы.

Звучало интересно, она специально откладывала его напоследок. Но неужели она уже успела съездить везде-везде? Каноко, не доверяя девушке, сама уставилась на карту. Горы, болота, снова горы, пустыня, равнина, парочка мегаполисов… И все, «незакрашенным», а значит, неизученным, оставался лишь остров далеко на юге.

Распрощавшись с девушкой, она свистнула, призывая к себе жуткую летающую тварюгу, и забралась сверху. Земля внизу расстелилась бесконечным покрывалом, и Каноко принялась высматривать: вдруг что-то интересное все же сумело затеряться? Но нет, за столько часов она уже знала каждый куст, развилку и лежбище монстров.

«Потому что в игре путешествовать гораздо интереснее и спокойнее. Никаких затекших ног и тошноты от выхлопных газов!»

Как ни прискорбно было это признавать, но кодама оказалась права. Сейчас Каноко не отказалась бы спрятаться поглубже в контейнер и запереть за собой створку.

Дом, в который их привезли, оказался скорее поместьем. Или даже целым огромным комплексом, где отдельные постройки – непременно опрятные и донельзя традиционные – соединялись аккуратными дорожками и галереями. Мягкий свет фонарей, расставленных вдоль дорожек, едва освещал путь. И потому взгляд выхватывал лишь отдельные детали: скромные деревянные двери с резьбой, бамбуковые стены и причудливо изогнутые крыши, тянущиеся в небо, навстречу луне. Вокруг чувствовалось что-то отчетливо нечеловеческое.

«Все… – Каноко остановилась и аккуратно выглянула из-за угла. – Все это место просто захвачено ёкаями».

Она ощущала это каждой клеточкой: воздух пропитался их присутствием, дрожал от еле уловимых движениий и шепота. Замерший рядом Хината, сколько ни оглядывался, не мог их заметить, но Каноко чувствовала, что они повсюду. Тени прятались в темных уголках между домами, а ветер меж тонкими бумажными сёдзи шептал что-то на грани слышимости. Осмелевшая кодама шла впереди, и ее глаза светились в темноте.

Они пересекли галерею: фонари раскачивались на несуществующем ветру и начинали улыбаться, стоило Каноко на них посмотреть. Взгляд метнулся к ближайшему зданию, там что-то промелькнуло за одним из бамбуковых экранов. Сердце замерло на мгновение, она остановилась, и Хината сзади едва не налетел на нее.

Каноко замерла, взгляд судорожно метался по небольшому дворику. Что-то стремительное, почти неуловимое для человеческого глаза, появилось в тени и тут же исчезло. Кодама остановилась впереди, на лице проявилась тревога. Она оглянулась на Каноко, кинулась к ней и немедленно нырнула под куртку.

Хината осторожно отступил, стараясь не привлекать внимание, но во внезапно обрушившейся на поместье тишине уши улавливали каждый шорох. Противоположный край дворика скрывался в густых зарослях бамбука. Раздался крик – жуткий, из тонкого девичьего он превратился в густой бас. В одно мгновение он пронзил ночную мглу и тут же стих. Из тени вынырнуло смазанное пятно – блеск фонарей искажал силуэт, не давал понять, что это за создание.

«Гигантский кот? Пантера? Но шипит не как кошка». – Каноко оглянулась в поисках биты или хотя бы палки. Да уж, это тебе не RPG, где заботливые разработчики специально кладут рядом с сильным противником какой-нибудь клад магических стрел.

Грудь затопило страхом, но Каноко лишь выдохнула и отмахнулась от него. Да, рядом нет биты, мотоцикла и парика Босохиме. Но она сможет справиться и так, правда ведь?

Кошачья лапа прошла в паре сантиметров от глаза Каноко. И точно задела бы, если бы Хината интуитивно не метнулся вперед, хватая Каноко за руку и буквально выдергивая ее из оцепенения.

– Беги! – закричал он, и следующий удар чудом его не настиг.

«А толку? – Каноко отступила к помосту. – Это явно местный домашний питомец. Сторожевой ёкай, так сказать. И коридоры родного дома он точно знает лучше меня».

Она стащила с крюка бумажный фонарь – тот тут же скорчил рожу в ответ. Пришлось улыбнуться, чтобы задобрить вредного тётин-обакэ[46]. Нуэ застыл в центре дворика, бессовестно вытаптывая хрупкие розетки азалий. Обезьянья голова, тело тануки, лапы тигра – мощные и стремительные. И хвост-змея за спиной. Нелепая химера, жуткое чудо-юдо, бестолковое и свирепое.

– Напугай его! – шепнула Каноко фонарику, и тот со скепсисом уставился на разинутую пасть чудища с сочащейся из нее слюной.

Вроде как: «Нельзя напугать нечто настолько безмозглое, сколько ни старайся».

– Тогда давай его подразним!

На одном выдохе Каноко добежала до бамбука, в котором прятался нуэ, схватила прислоненные к одному из стволов грабли-кумадэ, нацепила на древко фонарь и потрясла им прямо перед мордой кота-переростка. Тётин-обакэ, слишком пакостливый, чтобы упустить такой момент, высунул из пасти длинный язык. Искры обожгли нуэ морду, и тот попытался было отшатнуться, но лапы, неуклюже вдавленные в мягкую землю, предательски поскользнулись в слякоти обильно политой клумбы. Нуэ нелепо завалился на бок, а хвост-змея с пронзительным шипением взвился в воздух, вознамерившись тяпнуть тётин-обакэ побольнее.

Каноко, увидев, что чудовище потеряло равновесие, снова замахала граблями, подстегивая фонарик к новой выходке. Тот скалился, высовывая язык все дальше, пока нуэ отчаянно мотал головой, пытаясь засунуть морду в ручей, на котором стоял содзу[47].

Горделивая гримаса на обезьяньей физиономии потускнела, а черные глаза-бусинки злобно сузились.

– Давай, давай, еще чуть-чуть! – подбадривала Каноко, адреналин растекался по телу, отгоняя страх.

Нуэ рявкнул, попытался ударить обидчика лапой, но тётин-обакэ ловко увернулся, покачнувшись на древке. Его бумажное лицо сморщилось в самодовольной усмешке, и он вновь высунул язык. Тот горел, язычки пламени плясали, а воздух наполнялся мелкими искрами.

Разъяренный нуэ собрал остатки достоинства, поднялся на лапы и двинулся вперед, прямо на них. Изящная лапа метнулась с недоступной для жалких людишек грацией, и одним движением, быстрым и точным, как у опытного бойца, переломила грабли надвое. Дерево жалобно хрустнуло.

Каноко успела лишь дернуть оставшейся в ладонях рукояткой, подбросить фонарь и швырнуть его нуэ прямо в морду. Чудовище обескураженно захлопало глазами, оскалило клыки и лапой отшвырнуло тётин-обакэ на крытую галерею. Деревянную. Иссушенную неустанным солнцем.

Фонарь в ответ обиженно мигнул и плюнул огненным сгустком в обидчика. Плотно подогнанные планки пола вспыхнули в то же мгновение. Нуэ рыкнул, отступил на шаг – его взгляд метался, и в нем уже не было прежней уверенности.

Вдруг раздалось:

– Сюда!

Каноко и задуматься не успела, как ноги понесли ее вперед, прочь, куда угодно, но не в огонь и не в лапы нуэ. Хината был рядом: это он кричал, а потом попросту схватил ее за запястье и поволок от огня. Ветер бил по лицу, разъяряя пламя еще сильнее. Позади раздавался шум – нуэ отступать не желал, рычал и бился, окруженный колючими оранжевыми искрами. Галереи, которые еще мгновение назад казались спокойными и уютными, будто из какой-то книжки по традиционной архитектуре, теперь стали адом на земле.

– Ах ты проказник! Нет-нет-нет, так не пойдет! Какой же ужас, как же нехорошо! Что же ты натворил, негодник? Видишь, дом наш из-за тебя горит. Это что, разве хорошо? Нет, не хорошо. Так чего ж ты его поджег, коли это нехорошо? Разве ж правильные тётин-обакэ так людей пугают?

Скрипучий голос звучал негромко, но с легкостью перекрывал даже вой нуэ. Каноко внезапно застыла: не в ужасе, без всякой причины. Ноги просто встали на месте, превратившись в две каменные неподъемные глыбы.

– А ты чего разбушевался? Морду обжег? Ой-ой-ой, бедняжечка. Тоже сам виноват, я считаю. Ты же целый нуэ, а не дворовый кот.

Каноко с трудом обернулась, буквально выворачивая шею, чтобы разглядеть, что происходит. В темноте выделялся невысокий сгорбленный силуэт. Старик в роскошном, но потрепанном временем кимоно, с ветхими плетеными корзинами на плечах и с тонким бамбуковым посохом в руках лихо улыбался, стоя на отчаянно пылающей галерее. Лицо давно покрылось глубокими морщинами, но глаза сияли хитрым блеском. Он медленно, но уверенно, спустился в сад, приблизился к нуэ, не обращая ни малейшего внимания на пламя вокруг, уже пожиравшее деревянные перекрытия.

Ёкай взревел, но отступил, уже не столько раздраженный, сколько напуганный. Старик смотрел на него одновременно строго и ласково, будто на непослушного ребенка, опять назло раскидавшего игрушки по полу.

– Ну, что молчишь? Думаешь, если ты такая громадина, тебе все позволено? А ну, марш отсюда, пока совсем не распоясался!

Нуэ остановился, будто боролся с желанием наброситься, а потом резко кинулся обратно к бамбуковой поросли.

Отказали не только ноги – даже рот отказывался шевелиться, мышцы намертво примерзли к костям. Хината все так же держал Каноко за руку: он не видел и не слышал старика, в этом она готова была поклясться, но понимал, что происходит что-то из ряда вон выходящее. «Уже догадался, кто это? Или нет? Как намекнуть-то!» – От бессилия ситуация казалась особенно гадкой.

– И не возвращайся сюда, слышишь? А то в следующий раз не только морду подпалишь, – подытожил старик, махнул посохом, и нелепая фигура нуэ исчезла в ночной тьме, оставив за собой лишь следы огромных кошачьих лап.

Каноко наконец выдохнула, мышцы внезапно расслабились, и она чуть не упала на землю. Рядом опирался на дверную раму Хината. Старик повернулся к ним, смерил строгим взглядом и притопнул ногой.

– Что за дети? Кошмар и падение нравов одно! Вечно лезут, куда не просят! А потом, значит, меня, старого, зовут, чтоб всех спасал! В мои-то годы с ёкаями драться? Разве ж это уважение к старшим? – Он покачал головой и посмотрел на Каноко и Хинату, словно те были парочкой старшеклассников, которых он поймал на крыше во время уроков. – Ну ладно, живы хоть. А где «аригато», я вас спрашиваю? А то спасай их тут, спасай! Все только и знают, что ёкаев почем зря злить. Эх, молодежь, молодежь, никакого здравого смысла.

Он почесал подбородок, покрутил посох в руках, – и Каноко решила, что способность двигаться вернулась не просто так.

– Спасибо вам большое! – Она поклонилась так глубоко, как только могла.

Хината, взгляд у которого оставался все таким же настороженным и непонимающим, быстро сообразил, что надо повторять за Каноко, и тоже согнулся в поклоне. Голос у старика смягчился.

– Разве в наши времена так было? Нет, мы умели и вежливыми быть, и ёкаев уважать. А сейчас – где это видано? Нуэ с фонарем гоняют, чуть дом не спалили, а потом, гляди, и виноватым меня оставят. Ну, не удивлюсь!

Старик еще раз смерил их подозрительным взглядом. Веранда по-прежнему весело пылала, но тётин-обакэ, завалившийся на один бок, даже не морщился, когда излишне резвое пламя подходило к нему слишком близко. Каноко даже не хмыкнула – выдать себя сейчас было бы как минимум глупо, – но где-то на задворках сознания, куда не добрался бы проницательный взгляд старика, отметила, что пламя уже давно не настоящее, а обычный морок. Хината крепче сжал руку Каноко: неужели искал поддержки?

Старик тихо вздохнул и небрежно взмахнул посохом. В тот же миг пламя, пожиравшее дерево веранды, исчезло. Из-под морока, будто из-за ширмы, проступили силуэты других ёкаев: кодамы, в основном. Не меньше сотни миниатюрных плотников латали прогоревшее дерево, подгоняли его с удивительной точностью, шлифовали и покрывали лаком.

Никто не мешал другим, не стоял без дела и не пытался подорвать бесконечную продуктивность идеального конвейера. Каноко огляделась. Хмурый, сосредоточенный седой каппа совсем рядом с ней заливал водой пострадавший куст азалий. Паук-цутигумо методично перебирал обугленные ветки, аккуратно откладывая в сторону то, что еще можно было спасти. Каноко и подумать не могла, что столько ёкаев способно ужиться в одном месте. Кто-то выглядывал из-за деревьев, кто-то мелькал в траве. Старик одобрительно кивнул и повернулся к Каноко и Хинате.

– Ну что, детишки, – сказал он уже спокойно, с едва различимым сарказмом, – добро пожаловать в поместье Фудзивара. Нам, полагаю, есть о чем поговорить.

Кодама под одеждой завозилась, встрепенулась, с ужасом разглядывая деловито сновавших тут и там представительниц ее вида. Каноко успокоила ее жестом, кивнула Хинате, давая понять, что надо следовать за ней. Похихикала про себя, как, наверно, странно все это выглядело с его точки зрения: сначала нечто невидимое разрушило прекрасный сад, затем нечто невидимое быстренько его подлатало. Подняла растроенного почти до слез тётин-обакэ, которому подклеили раззявленный рот, и повесила обратно на крюк.

Оглянулась на притаившегося в кустах нуэ.

И наконец шагнула вслед за нурарихёном[48], в темную комнатку традиционного дома.

Чайная комната утопала в полумраке, тени переплетались и наверняка пугали бы, но Каноко слишком устала и на такие мелочи уже не обращала внимания. Татами под ногами пружинили, отдавая тепло, а стены, обтянутые бумагой васи, скрывали внешние звуки. Казалось, что комната вырвалась из плена остального дома и теперь парит в космосе, где-то неподалеку от чайника Рассела.

В углу стояли изящные андоны – традиционные светильники из бамбука и тончайшей бумаги. На низком столике перед очагом лежали чайные принадлежности: керамические чаши с блестящей глазурью, чайная щетка в виде венчика из тонких прутиков, фарфоровая емкость для матча, – ожившая картинка из школьного учебника истории или обстановка дорогого ресторана в Минато или Гинзе.

Каноко осторожно опустилась на колени. Вот когда пожалеешь, что последнее кимоно покупали в пять лет, чтобы сфотографироваться на Сити-го-сан[49]. Кодама занырнула в карман вместе с листочком на макушке и выдавала свое присутствие, лишь когда начинала ворочаться, устраиваясь поудобнее.

Нурарихён аккуратно перемешивал угли в очаге. В неярком свете масляной свечи можно было разглядеть его великолепное кимоно с замысловатыми узорами – черные и золотистые линии переплетались, создавая изображения драконов и облаков. Рукава шуршали о татами, когда он двигался, а пояс украшали талисманы и амулеты, и Каноко не могла припомнить названия и половины из них.

Хината ёкаев не видел и беседовать с ними не мог. Каноко плакать хотелось от того, что человек, который изучал ёкаев в университете, мог часами рассказывать о происхождении того или иного духа, о традициях и обрядах, связанных с ними, сидел сейчас рядом, но ничем не мог ей помочь. Суровая реальность кольнула сердце: она ведь даже не задумывалась, насколько это обидно. Будто все труды Хинаты разом признали бесполезными.

Она бросила на него быстрый взгляд. Он внимательно наблюдал за церемонией. Каноко успела шепнуть Хинате, кто именно позвал их в дом, и теперь его глаза сияли интересом, но расслабленным он не выглядел, скорее уж наоборот. Напряжен и сосредоточен. Или… напуган?

Кодама слегка шевельнулась, и у Каноко кольнуло сердце. Нет уж, спасибо. Знания ей подавай, легенды. Хинату уже поймали и притащили сюда. Напугали родителей, привлекли полицию. Это она «мутировавшая», странная, не такая. Она видит ёкаев и может с ними общаться. Вмешивать во все эти разборки кого-то вроде Хинаты – только лишний раз подвергать его совершенно ненужной опасности. Она справится со всем сама.

От бестолковой решимости она нелепо кивнула в такт своим мыслям. Нурарихён заметил, улыбнулся и вновь завел бесконечный скрипучий речитатив:

– Эх, молодежь, молодежь! Все сами да сами норовите сделать, никого не слушаете! Думаете, весь мир на своих плечах унести можно? Замыкаетесь в себе. Друзей оберегаете? А может, не верите? Ни им не доверяете, ни себе. А потом проблемы растут, как бамбук после дождя!

Каноко отвела взгляд. Нет, она предполагала, что играть с этим дедушкой в сёги[50] – затея заведомо проигрышная. Но прямого чтения мыслей как-то не ожидала. Нурарихён взял в руки чайную щетку, и мягкие прутья слегка заскрипели, погружаясь в теплую воду. В воздухе распространился нежный аромат зеленого чая, и Каноко почувствовала, как тело на мгновение расслабилось.

Все остальное: пламя, нуэ, ужасы безумной поездки – ненадолго отступило. Существовал лишь этот момент: чай, тепло и один из могущественнейших ёкаев.

«Я очень устала и хочу спать, – вывод оказался логичным и неутешительным. Каноко опустила взгляд на зеленоватую жидкость перед собой. Пар поднимался тонкими завитками, растворяясь в воздухе. – А еще хочу портал в прошлое». Воображение услужливо подкинуло сонную дурноту бесконечных уроков и боль, разрывающую мышцы на тренировке. Злость на соседок по общежитию, опять съевших последнее моти с зеленым чаем, которое ты припасла на десерт, и удушающую жару Окинавы.

«Всегда есть плюсы и минусы», – воображаемый Хината, одетый и обритый, будто буддистский монах, медитировал под ледяным водопадом и выглядел при этом бессовестно спокойным.

Но Каноко, наоборот, резко выдохнула и решила, что тянуть и жалеть себя дальше совершенно бесполезно. Вот разберется со всем – и тогда выспится вволю.

– Благодарю за приглашение, нурарихён-сан. Мы с моим другом рады поучаствовать в чайной церемонии.

Нурарихён прищурился, глядя на нее с едва заметной улыбкой.

– Ага, спасибо говорите, – пробормотал он, отводя взгляд к очагу. – Уже что-то.

Каноко открыла рот, собираясь поблагодарить ёкая еще и за спасение от нуэ и тем самым продлить эту пародию на светскую беседу еще хотя бы на пару реплик. Но тот продолжил сразу, без всякого перехода:

– Не сердись на Кицунэ.

– Не сержусь!

Каноко только руки вверх осталось поднять, доказывая невиновность.

– Врешь мне! Не ври и не сердись, вот! В их семье «зрячих» всегда много рождалось, а главной ветви дети и перекидываться могли. Все могли, а она нет. Вот и мучается, и других мучает.

«„Зрячих“?» – Каноко прищурилась. Чай пошел на пользу, голова перестала раскалываться, но соображала по-прежнему медленно.

– «Мутировавших», если по-вашему.

«Можно было догадаться». Каноко отхлебнула еще глоток. Что-то не сходилось, и приходилось рассуждать медленно, раскладывая мысли по полочкам. В их семье – надо полагать, в семье Фудзивара? – рождалось много «зрячих». То есть «мутировавших». «Это уже известная информация», – она кивнула в такт своим мыслям. В главной ветви обычно еще умеют перекидываться. Перекидываться – превращаться в ёкаев, если она правильно поняла. А Кицунэ не умеет, с чем и связаны ее проблемы. Бред!

Даже не умей нурарихён читать мысли, догадался бы по выражению лица, что Каноко ему не поверила.

– Не умеет. – Он помотал головой, подтверждая, что не оговорился.

– Но я видела!

Окрик получился почти детским, и иллюзия важных переговоров, и без того дышавшая на ладан, рассыпалась мелкими осколками.

– Не видела.

– Видела, она становится огромной лисицей.

Каноко намеренно воскресила в памяти зловещий образ. Уж жуткая тварь, гонявшая их с Казуо по автостраде, ей никак не могла привидеться.

– Не видела, не видела! – Нурарихёну явно надоело взбивать матча вручную, и теперь венчик кружился сам по себе, без его помощи. – Люди, как только что-то необычное видят, сразу в сторону бегут, пугаются.

– Если вы обо мне, то мне не страшно.

– Тебе-то? Конечно, не страшно, ты же тоже «зрячая». Другу твоему страшно, вот это да. Не показывает, но боится.

– Люди не любят ни ёкаев, ни «мутировавших», но точно не боятся.

– Не любят – потому что боятся. А «зрячие» стесняются дара. Как будто быть «не таким» – это плохо. Нет-нет. – Он покачал головой, словно наставляя невидимого ученика. – Они просто не понимают. А знаешь что? Да и не надо им понимать! Быть другим – это не наказание, а дар. Выпей еще чаю, и станет легче.

Оглянулась на Хинату – к тому как раз подлетела его чашка. Каноко посмотрела, поднесла чай ко рту и несмело отхлебнула.

За окном шел бесконечный дождь, какой бывает только в Токио в июне. Капли скользили по стеклу, сливаясь в единое серое нечто. Город вдалеке исчез, сменившись единым водяным маревом. Каноко стояла, положив подбородок на подоконник, и наблюдала, как снаружи ветер рвал деревья.

«Не хочу я ни на какую Окинаву!»

От злости в груди тянуло заплакать и закричать одновременно. Чтобы мама, папа и брат столпились вокруг, утешали и уговаривали успокоиться, а потом не выдержали и согласились, что уезжать куда-то – глупость несусветная и смысла в этом никакого.

Вот только семьи в огромном зале с колючим ковром не было. Да и вообще ни единой живой души. Только игольчатый ковер, крашеные стены и станок вдоль одной из них. Каноко выставила вперед правую ногу, наклонилась и сделала колесо. Не резко и с замахом, как маленькие, а медленно и почти лениво.

Вверх ногами зал оставался таким же: пустым и грустным. Тренер велела задержаться после занятия, подождать, когда она вернется со второго этажа, и прогнать упражнение еще раз. Обычно это радовало: как же, Каноко выделили из всех. Но сейчас она лишь морщилась и раз за разом повторяла опостылевшее: «Не хочу».

Сильнее всего было желание есть, хотя и поваляться в безделии с закрытыми глазами Каноко не отказалась бы. Тело ныло: что такого она вчера делала, что все так болит? Вспомнить не получалось. Но с кухни тянулся аромат жареного тофу, и живот торжественно пообещал устроить бунт, если она сейчас же не поднимется и не попросит оставить ей хотя бы кусочек.

Каноко распахнула глаза, посмотрела на большую традиционную комнату, которую сквозь полупрозрачные окна давно залил свет яркого утреннего солнца. Вчера помещение казалось куда более зловещим. Но сейчас глубокие, контрастные тени отступили, а посередине, как раз между ней и Хинатой, возвышался стол, ломившийся от еды. Она пощупала тонкую ткань безликой, будто выданной в онсене, ночной рубашки, посмотрела на собственные вещи, постиранные и поглаженные, и порадовалась, что спала на футоне. Окажись она сейчас на кровати, свалилась бы с нее от таких новостей.

Разум даже вчерашний день отказывался принимать всерьез, а уж при попытке осознать, что чай оказался со снотворным – или это чары домового? – мозг и вовсе выдавал критическую ошибку.

Тем не менее джинсы и кофта с курткой вроде не испарялись в руках, и Каноко спокойно в них переоделась. Даже успела попробовать тофу, когда проснулся Хината. Он пришел в себя быстрее и даже, кажется, не слишком удивился.

– Нас принимают как дорогих гостей.

– Здорово, конечно. – Каноко все еще пребывала в шоке. – Но ведь он даже не намекнул!

– Наверно, понял, что мы вымотались. – Хината пожал плечами. – О чем вы успели вчера поспорить? Здесь записка, кстати.

Каноко подсела ближе, чтобы тоже посмотреть, что им написали. А кодама, до этого выковыривавшая из зерновой булочки семена, залезла прямо на листок. Пробежавшись взглядом по тексту, она страдальчески поморщилась – видимо, не оценила тот факт, что в трех столбцах не было ни единого кандзи, одна сплошная катакана[51].

Где-то в глубине души Каноко была с ней согласна. «Кто вообще так пишет? Ладно бы хирагана[52] еще…» Но отхлебнула чай – горячий, свежий! – и тут же смирилась со всеми странностями. «Пусть хоть английскими буквами пишет, после суток в контейнере – все что угодно».

– Надо собираться, а то опоздаем. – Хината еще раз перечитал короткий текст и поднялся на ноги, чтобы забрать свою одежду.

– Ты хочешь ехать?

– Конечно. Сегодня уже понедельник. У меня занятия, и родителей надо успокоить. Я ведь прав, он так хочет сказать, что до Киото нас довезут? Там пойдем в полицию и все расскажем. Номер грузовика, в котором нас увезли, я запомнил. Позвоним родителям из участка, успокоим.

Каноко хотела было подняться вслед за Хинатой, но тут же опустилась обратно на татами. Она колебалась. С одной стороны, действительно надо было ехать. Логика подсказывала, что оставаться в этом странном доме опасно, родители наверняка безумно волнуются, а нурарихён совсем не зря организовал для них возможность вернуться домой.

С другой стороны, уйти сейчас означало покончить со всей этой историей. И речь не только о Казуо, который, как передавали по радио, тоже исчез, но и обо всех необычных изобретениях, соединяющих технологии и способности ёкаев, «супермутантах», таинственном поместье посреди леса, в котором духов оказалось никак не меньше, чем людей.

Каноко с детства казалось, что она этому миру не слишком подходит. Дети ведь не осознавали, что вокруг ёкаев столько же, сколько обычных котов и собак. Да и сначала, еще до изобретения пленки, на которой ёкаи были видны, все вообще думали, что это новая психическая болезнь. Даже лечить «мутировавших» детей пытались. Потому так комфортно было в обществе спортсменов – там из обычных людей оказалась лишь Сакура.

Неожиданное осознание свалилось откуда-то сверху и заставило Каноко замереть. «Нурарихён вчера говорил: „Люди боятся ёкаев“. – Она хмыкнула. – Не боятся, конечно. Им просто комфортнее со своими. И ёкаям комфортнее со своими. А „мутировавшие“ – будто где-то между».

Сложная загадка, терзавшая где-то изнутри, будто распалась на куски, став элементарной. Конечно, все люди разные. Но ей, Каноко, было гораздо комфортнее в кругу других «мутировавших». Отсюда и теплые воспоминания об Окинаве, и желание залезть в, казалось бы, не касающиеся ее дела Казуо.

Хината был прав, хорошее и плохое обычно перемешивалось, и в прошлом, будущем и настоящем редко можно было встретить абсолютно счастливые – или совершенно несчастные – времена. Вот только пропорции всегда оказывались разные. И если уж она действительно могла выбирать, как в визуальной новелле…

– Езжай, я останусь тут.

Хината лишь приподнял брови. Он с минуту молчал, видимо, просто не мог сообразить, как такое могло произойти. Каноко его понимала. Да, Хината изучал ёкаев и знал о них многое. Рассматривал изображения, мог перечислить повадки, привык к ним больше, чем обычные люди. Но и его настораживали невидимые, а иногда и крайне опасные духи.

Ёкаи для Хинаты представали как те кодамы на выставке – в комфортной клетке. Дом же, где они хозяйничали, вызывал дискомфорт.

– Здесь небезопасно.

– Не для меня.

– Твои родители беспокоятся.

– Позвони им на домашний, скажи, что со мной все хорошо.

Хината вздохнул.

– Ты все решила и аргументы воспринимать не будешь?

– Не буду. – Каноко грустно улыбнулась.

– Тогда могу только пожелать удачи и еще раз назвать тебя бесконечно упрямой.

– Я знаю. – Улыбка стала веселой, и она потянулась к Хинате. Они замерли, глядя в глаза. Мгновение растянулось на бесконечность, его рука потянулась к ее плечу.

И все же, едва заметив, что Хината наклонил голову для поцелуя, Каноко отстранилась. Испугалась своего порыва, обняла его – но все и так было понятно.

– Береги себя, – тихо добавил он, касаясь ее ладони, затем слегка пожал.

– И тебе удачи.

Хината шагнул к сёдзе, что вела в сад, а Каноко открыла противоположную – в глубь дома.

– Ну, я так чувствую. – Каноко попыталась задобрить кодаму улыбкой, но та даже после вкусного завтрака на такие уловки поддаваться не спешила.

Признавать это не хотелось, но ситуация выглядела патовой. Уверенности в собственной правоте и сделанном выборе хватило лишь на то, чтобы пафосно выйти из комнаты, и следующие пять минут Каноко бездумно ходила по коридору туда-сюда, отчаянно пытаясь сообразить, что же ей делать теперь. Не выдержала, вновь отодвинула сёдзе, через которые только что вышла. И вместо просторной светлой комнаты с парой футонов и большим столом обнаружила каморку для швабр, бытовой химии и прочей прозаичной мелочи.

Судя по удивленному взгляду засевшей на плече кодамы, дверь Каноко не перепутала – это сама комната успела поменяться до неузнаваемости. Каноко подавила нервный смешок. «Куда иду – не знаю, это ладно. Но теперь я даже не знаю, откуда иду», – простонала она про себя.

Логика, приправленная фантазией, твердила о том, что Казуо сейчас должен был обретаться где-то в этом самом доме – поместье Фудзивара. И, хотя бы чисто теоретически, в этот дом должна была приехать и Кицунэ. Иначе зачем отправлять сюда контейнер?

Каноко прошла вперед по коридору и, завернув за угол, обнаружила себя в тупике. Единственная дверь вела в еще одну комнату в классическом стиле, гораздо более обжитую, чем та, в которой они с Хинатой ночевали. Дико смотревшиеся в традиционном интерьере постеры «Маленькой принцессы Сары» и «Навсикаи из Долины ветров», стопка иностранных модных журналов – Каноко пригляделась к обложке, язык был явно не английским, там галочки над буквами ставить, к счастью, не додумались, – и, главное, школьная форма с синим платком на плечах. Хозяйка комнаты училась в средней школе.

Каноко хотела было выйти – вторгаться в чужие спальни явно не подобало даже званым гостям. Но за противоположной перегородкой замелькали тени, звонкий женский голос потребовал от кого-то поторопиться, ведь «до прихода гостей осталось каких-то три часа». Каноко кинулась к людям, на ходу придумав несуразное алиби.

«Если спросят, кто я такая, скажу, что визажист из Токио, которая должна помочь Кицунэ-сан собраться».

Вообще-то неплохо было бы остановиться и подумать, как вести себя в этом доме. С одной стороны, ее злостно похитили, держали в контейнере и непонятно что хотели сделать. С другой, она сама была не против здесь оказаться. И бежать в полицию, жаловаться и молить о скорейшем вызволении совершенно не собиралась. Сама запутавшись в происходящем, Каноко с трудом открыла сёдзе. Язык прилип к горлу – видимо, она все же нервничала больше, чем думала. И бестолковое беспокойство, вместе с паническим ужасом перед незнакомыми людьми, вернулось.

Но ни дама в кимоно, ни четверо мужчин в рабочих комбинезонах, что перетаскивали куда-то вглубь массивный подиум, не задали ей ни единого вопроса. И даже любезно указали, как пройти в додзё, где «Кицунэ-сан с другом тренируются с самого утра».

С Кицунэ-сан понятно, имя далеко не самое распространенное. А друг – это Казуо, что ли? Если так, то отлично, она перехватит обоих сразу.

На небольшой веранде Каноко еще старалась соблюдать неведомо откуда взявшийся профессионализм мастера-визажиста и шла, изящно выпрямившись. Но стоило деревьям скрыть ее фигуру, как она разве что не завыла от накатившей боли.

«От ревности, хотя бы себе не ври!»

Солнышко пригревало даже чересчур усердно для весны, и в куртке на улице было уже слишком жарко. Но внешнее неудобство хоть чуть-чуть, но будто бы помогало справиться с конфликтом внутри.

Каноко остановилась в каких-то кустах, села на корточки так, чтобы почти затеряться в буйной листве, и с чистой совестью ударилась было в самобичевание. Конечно, Кицунэ и Казуо где-то там и все утро вместе! Вот только кодама, и не подозревавшая, какие бури бушуют совсем рядом, затребовала объяснений.

– Ничего такого, – говорить «как есть» означало удариться в неконтролируемую истерику, а в адекватные слова чувства облекаться не желали. – Если коротко, то я приревновала парня, который мне понравился, к другой девушке. Скорее всего – да даже точно, – между ними ничего нет. Но мне все равно тоскливо, и я сижу тут. А учитывая, что между нами тоже ничего нет, то я просто дура.

Кодама пожала плечами: человеческую любовь она знала лишь по книжкам и, видимо, не впечатлилась. Но явно чувствовала, что Каноко нехорошо, и хотела хоть как-то помочь.

– Я не могу просто сделать так, чтобы между Кицунэ и Казуо ничего не было, а между мной и Казуо что-то было. Это так не работает! – Каноко даже рассмеялась от такого предложения.

Едва заметный ветер шевелил листочки на кусте, а ровный строй муравьев шел прямо через дорожку. К счастью, никого кроме них клумба не привлекла и люди сюда не спешили: Каноко где-то на переферии слышала голоса из-за угла дома. Там что-то сверлили и устанавливали, готовились к… празднику? Вчера случилось слишком много всего, и отдельные факты всплывали в мозгу будто нехотя. Недопохитители говорили, что они с Хинатой – подарок Кицунэ «на день рождения от самой себя». Если так, тогда понятно, из-за чего переполох.

– А еще я вчера целовалась с Хинатой. А значит, ревновать морального права не имею. Но я ревную, и поэтому я не просто дура, а лицемерная дура!

Над этим аргументом кодама думала чуть дольше – но тоже безрезультатно. Не выдержав, она просто ткнула несколько раз пальцем в высокое квадратное здание додзё. Вроде как: «Иди лучше займись делом, а то болтаешь непонятно о чем».

И Каноко с трудом поднялась и поковыляла по дорожке дальше. Желание забиться поглубже и отдаться переживаниям не отступало, но… она ведь уже почти у цели! Сдаться сейчас – пустить прахом все, что получилось сделать до этого.

Дыхание выровнять не удавалось. «Зря я вообще подумала о Казуо!» Мысли будто взбесились: мотоцикл, поцелуй на хайвее, его резкий выдох – за полсекунды от бешенства до полного спокойствия – когда Каноко рассказала, что она и есть Босохиме. С Хинатой было спокойно. Надежно. Он будто точно знал, чего ей не хватает для счастья, этакий решебник или консультант по всем вопросам мироздания разом. Он еще когда сказал ей, что надо заняться ёкаями! А Каноко задумалась об этом лишь сейчас. С Казуо перехватывало дыхание. Ни единой спокойной встречи, ни одного понятного момента. Но он сам всегда оставался удивительно близким и простым: дрался, переживал, смеялся и обнимал ее.

«Я скучаю по Казуо».

Каноко опустила руку в сумку, нащупывая там фуксиевый парик. Он успел слежаться и помяться, пряди торчали в разные стороны. «Я, наверно, зря ему все рассказала. Сейчас он точно на меня сердится за обман. И не факт, что мы помиримся».

Она оглядела спрятавшуюся в кустах дорожку. Было бы здорово, очутись он сейчас здесь. А лучше, чтобы они пришли сюда – или в любой другой традиционный парк – три дня назад. И чтобы на Каноко – розовое кимоно с лотосами, а на Казуо – хакама в серую полоску.

Каноко остановилась, любуясь воображаемой картинкой. Кажется, даже настоящая рука потеплела от того, что в воображении Казуо взял ее ладонь в свою.

«Ты опять убегаешь! Хватит прокрастинировать, займись делом!»

Окрик из глубин сознания заставил встрепенуться. В то же время вполне реальная кодама впилась маленькими ручонками в ее шею и больно надавила на ключицу. Каноко заозиралась, разыскивая неведомую опасность. Она в этом доме меньше суток, но уже успела привыкнуть, что ёкаи повсюду. И даже не заметила, как трое подкрались чуть не вплотную: уселись прямо на ближайшую ветку.

– Эй, у тебя гости! – Каноко дотронулась пальцем до ворота куртки, за которым скрылась ее кодама.

Три ее соплеменницы на ветке заинтересованно вылупили глаза. Одна из них, с цветочком на макушке вместо приличного листика, даже лапку к Каноко протянула. Но вот кодама Каноко не хотела вылезать ни в какую. Пряталась и зыркала недобро из-за ткани. Еще и сжалась так же, как когда они были в контейнере. Каноко запоздало поняла, чего та вчера испугалась.

– Ну поздоровайся хотя бы, невежливо.

Кодама нехотя выставила лапку, намекая, что сама с кофты на ветку не перепрыгнет. И Каноко не стала противиться – поднесла ее ближе к остальным, посадила на небольшую веточку с острыми шипами среди яркой листвы.

Разговаривать в человеческом понимании слова кодамы не умели. Они вообще не издавали звуков, даже шум леса воспроизвести не могли. И раньше, в старину, все упоминания о кодамах были на редкость однообразны. «Путник такой-то пошел в лес за хворостом, но там заблудился. На поляне он встретил множество маленьких человечков, сидящих на деревьях, и одного огромного монстра, духа леса». Кодамы в этих рассказах всегда оставались доброжелательными, но отстраненными от мира людей персонажами.

Вот и лесные сестры рассматривали новенькую с любопытством, но и с подозрением. А та независимо сложила руки на груди и отступила к самому стволу.

– А еще меня обвиняешь! – Каноко рассмеялась и вновь подставила руку.

Чего терроризировать всех четверых, если они уж совсем не хотят общаться?

И тогда кодама ее удивила. Вздрогнула и почти побежала, – но не к Каноко, а к трем диким сородичам. Встала прямо перед ними, всех обнюхала и после театральной паузы по руке вернулась за шиворот.

– Прогресс!

Каноко рассмеялась бы, не знай она, сколько сил может стоить даже такая банальность. И зашагала к додзё уже гораздо увереннее.

– Доброе утро!

– Доброе? – Кицунэ поднялась с колен. – Как ты выбралась? Охрана!

Боевые искусства здесь уважали. Иначе никакого смысла делать зал додзё таким огромным не было. Сейчас же Кицунэ, в лосинах, топе и повязке на лоб – точь-в-точь из рекламы аэробики, – терялась на фоне величественных интерьеров. Сюда бы кимоно, бамбуковый меч и традиционные сандалии, но что-то подсказывало Каноко, что подпрыгивать в них будет не так удобно.

– Охрана! – Кицунэ завопила снова, Каноко успела напрячься, но удивленно выдохнула, когда никто не прибежал.

– Они все там оглохли, что ли?

Кицунэ шагнула было к двери, но Каноко успела ее перехватить и перегородить путь.

– Я просто хочу поговорить!

– Нам не о чем с тобой разговаривать, просто не мешай мне! Где твой дружок?

Кицунэ рванула к противоположной стене и другой двери, и Каноко пришлось схватить ее за руку. Видимо, сжала даже слишком сильно: Кицунэ завизжала, начала вырываться, а осознав, что не получится, уставилась ей прямо в глаза.

– Какое право ты имеешь меня хватать?

– А какое право ты имеешь меня похищать? Хината в полиции, кстати. Рассказывает, что случилось.

На минуту огромный зал погрузился в тишину. Величественные кандзи на стенах, теплые татами под ногами и макивары[53] у дальней стены, всем своим видом осуждающие безобразную свару двух девиц.

– Не надо идти в полицию, – голос Кицунэ как по волшебству превратился из взбешенного в просящий. – Папа будет недоволен.

«И все? Законных обвинений в похищении людей ты не боишься?» – Каноко едва сдержалась от того, чтобы сказать это вслух. Вообще-то, возможность пригрозить Кицунэ полицией была ее единственным козырем. Без этого, как она небезосновательно предполагала, та вообще не стала бы ее слушать.

– Давай договоримся! Что ты хочешь?

– Чтобы ты рассказала, зачем тебе нужен Казуо.

Первую мысль про «оставила Казуо в покое» все же пришлось отбросить. Заманчиво, но невыполнимо: Кицунэ всю последнюю неделю из кожи вон лезла, лишь бы чего-то от него добиться. Рассчитывать, что она так просто откажется от своих планов? Три раза «ха-ха». Стоять посреди зала, вцепившись в чужую руку, было как-то странно и удивительно неудобно – никакой жестикуляции. Да и сбегать Кицунэ резко передумала, и можно было расслабиться. По крайней мере, так считала Каноко. Но, освободившись, Кицунэ тут же кинулась прочь – и не на улицу, а к дальней стене, к небольшому столику. Каноко бросилась было за ней и чуть не свалилась на пол, запнувшись.

– Зачем тебе знать про Казуо? Кто ты такая?

Парик остался лежать в сумке, как и кулон с синкиро, и ответить снова «Босохиме» было бы по меньшей мере странно.

– Он мне нравится.

– Кто?

– Казуо.

– Казуо? – Кицунэ уставилась на Каноко в полном недоумении. Там было не только: «Как он может нравиться?», но и «А ты и влюбляться умеешь? Какая интересная функция!».

– Ну да. – Каноко почти смутилась.

– Он мой брат. Не родной, только по отцу. У Фудзивара есть… способность, которую он у меня украл. Я хочу ее вернуть.

– Так ты что, правда не умеешь превращаться в ёкая? – Каноко уставилась почти недоуменно. Кицунэ до этого стояла спиной и поправляла что-то на столе, но резко развернулась. В руках у нее был бамбуковый меч. – А кицунэ?

– Меня просто зовут так. Маме имя понравилось. В лисицу я обратиться не могу.

Вопрос был явно больным, руки сжали рукоять меча настолько, что пальцы побелели.

– А кто тогда был ночью на дороге? – Каноко растерялась и спросила задумчиво, больше для себя. И тут же подпрыгнула, потому что Кицунэ заорала что есть мочи и кинулась на нее с мечом, осыпая ударами.

– Да… какая… тебе… разница!

Она замахивалась на каждом слове, и тупая деревяшка, – Каноко уже не раз порадовалась, что Кицунэ не схватила со стены катану, – едва успевала разминуться с ее макушкой.

– Не надо меня бить!

– Надо!

Каноко пятилась, пыталась отстраниться, но Кицунэ шла за ней. Что-то ей это напоминало: она сама в детстве, да и уже приехав в Токио, иногда не могла сдержаться и пыталась хоть кулаками отстоять свою правоту.

– Не… лезь… ко… мне! Хватит! – У Кицунэ из глаз брызнули слезы.

– Успокойся! – Каноко запнулась. Она вроде и знала, что надо сказать, но под градом ударов сформулировать что-то конкретное не очень-то получалось. В отчаянии она попыталась рвануть к Кицунэ, схватить ее и повалить на землю, но лишь подставилась под удар. Бамбук треснул ее прямо по макушке, и силы было вложено от всей дурной души неудачливой «мутировавшей».

Каноко закрыла лицо руками, пошатнулась и соскользнула на колени. От боли в глазах потемнело, голова загудела, а в носу подозрительно захлюпало.

Каноко приняла урон на меч, отскочила, оттолкнулась от каменной кладки и перепрыгнула на балкончик под самым потолком. Прицелилась и рухнула прямо на бронированную макушку. Один удар – и голова с плеч! Если о «голове», конечно, можно было говорить в контексте сражения со сгустком дыма.

Финальный босс оказался неожиданно легким. Она почти победила – всего-то и надо было не кидаться сразу в бой, а подождать, когда невнятное нечто соберется в единый клубок и станет хоть чуть-чуть похоже на человека.

Стамина восстановилась, клинок заблестел от влитой силы, и Каноко снова отпрыгнула, готовясь к последнему броску. Туман успел побагроветь, а значит, и пары взмахов меча хватит, чтобы его уничтожить. У нее же в связке целых пятнадцать ударов – хватит с лихвой.

Браслет на руке, призванный определять опасность, завибрировал, но Каноко лишь отмахнулась от него: «Чего предупреждать о мелких монстрах, если она борется со вселенским злом?» Подготовилась, сосредоточилась, присела – надо всего лишь нанести последний удар, и можно будет выдохнуть. Каблуки оторвались от балкончика, магия помогла развить скорость и приземлиться точнехонько в середину тумана.

Последняя серия ударов – и перед глазами мелькнула кровь. Боль прошибла все тело, Каноко обернулась и поняла, что туман, над которым она уже почти одержала победу, накрыл ее с головой. Жизни стремительно уменьшались, и сколько ни пей зелий и ни пытайся скастовать щит – не помогало.

«Game over

Совет: узнавайте у персонажей информацию о противнике перед тем, как отправляться на бой с ним».

Звук изменился. Дерево ударило не о дерево – что-то острое рассекло легкий бамбуковый меч.

– Все из-за тебя! – голос Кицунэ уже сорвала, и теперь ее визг еще больше походил на истерику. – Ненавижу! Почему Каору или Юки тебя не прибили случайно?!

– Что ты хотела сделать?

Голос показался Каноко знакомым. Низкий… Черные глаза и пафосная стрижка. Перед глазами двоилось, татами, на котором она лежала, испачкался в крови. Красное пятно успело впитаться и даже чуть-чуть подсохнуть. С трудом поднявшись на четвереньки, она попыталась рассмотреть, что происходит.

– Отвечай!

– Нурарихёны умеют передавать способности, – слова Кицунэ звучали жалобно и несчастно. – Ты про свой дар не знал даже. А мне всю жизнь твердили, что я бестолковая. У нас в доме есть нурарихён. Он бы просто все сделал, я бы научилась превращаться – и все были бы счастливы!

Встать Каноко смогла с третьего раза. Покачнулась, но все же сфокусировала взгляд: Казуо и Кицунэ стояли у задней стены, и он прижимал к горлу сестры катану.

– Да-да, особенно я. – Казуо смотрел на Кицунэ не отрываясь. – Нурарихён – тот пожилой мужчина? Значит, он может сделать из обычного человека – полу-ёкая? И в кого умеет превращаться ваша семья?

– В карасу-тэнгу.

– Не может.

Обе реплики послышались одновременно. И если первую произнесла Кицунэ, то вторую… Каноко развернулась ко входу. Там возникли – точнее, зашли через дверь, но она из-за стучавшей в висках крови этого не заметила, – запыхавшийся от бега подросток и мужчина в хаори поверх поло.

– Сразу признаюсь. – Пацан поднял руки. – Я тебе соврал насчет нурарихёна, Кицунэ! Ты и так полгорода… – Он стрельнул глазами в сторону мужчины и поперхнулся. – Так было безопаснее, в общем.

– Доброе утро, Фудзивара-сан.

Поклон у Казуо вышел чересчур неглубокий. Кланяться, когда держишь меч у горла сводной сестры, – это вообще сложная задача.

– Доброе… – Мужчина тяжелым взглядом осмотрел додзё. Два сломанных бамбуковых меча: один от удара – предположительно о ее голову, а второй ровно разрезан катаной. Заляпанные татами, перевернутый стол и Казуо, что по-прежнему не давал Кицунэ даже вдохнуть лишний раз. Когда суровое лицо развернулось к Каноко, она вздрогнула и испуганно замерла.

– С вами все в порядке? – Кажется, измазалась в крови гораздо больше, чем предполагала.

Беспокойство звучало искренне, и Каноко уже приготовилась пожаловаться: что нет, до удара по голове было гораздо лучше. Но не успела.

– О, и ты здесь! Это Босохиме, Фудзивара-сан. Выглядишь так себе, розовый парик тебе больше идет. – Парень-подросток похихикал над собственной неловкой шуткой и тут же спросил уже в другом тоне: – Тебе воды принести? Лицо бледное.

– Не надо. – Каноко еще раз потерла лицо руками. – Казуо, отпусти ее. Она…

– Хотела меня убить. Ты сама говорила, что надо быть с ней осторожным.

Каноко нахмурилась. С одной стороны, в логике ему не откажешь. С другой, есть большая разница между безумным маньяком и избалованной принцессой со склонностью к истерикам. Сейчас она смотрела на грустную зареванную девицу в дорогой спортивной одежде и понимала, что все, от каппы до похищения, не было каким-то злостным просчитанным планом. Скорее уж отчаянными попытками маленького ребенка привлечь внимание родителей. Неважно как, главное, чтобы сработало.

– Убить? – Фудзивара-сан поднял брови.

– Не хотела. – Кицунэ выгнула шею – говорить ей тоже было непросто, кожа соприкасалась с лезвием. Казуо заметил и, нехотя, все же опустил клинок. – Я говорила тебе про Казуо, пап. Он… сын Сато Мисаки. Я думаю, твои способности достались ему.

Мужчина не ответил. Долго смотрел на Кицунэ, Казуо, пацана-подростка и даже на Каноко почему-то. Казуо успел положить катану на землю, а парень – все-таки сбегать за водой. С ней действительно стало легче, по крайней мере, привкус крови изо рта исчез. Кицунэ сползла на пол и приткнулась к стенке. Слезы у нее высохли, вопить она тоже перестала. А с истерикой, видимо, закончились и силы.

– Попробуешь превратиться?

Казуо пожал плечами, вышел вперед и замер. Каноко тоже застыла. Об этом она как-то раньше не думала. Бегала по всему Токио, сражалась с ёкаями, но как-то даже не поинтересовалась, а как, собственно, «супермутанты» превращаются?

Фудзивара Хирото достал из кармана хаори омамори[54] и протянул Казуо. Тот недоуменно покрутил в руках, открыл рот для вопроса, но парень вновь влез раньше.

– Легче всего на руку надеть, – с видом знатока посоветовал он. И Казуо послушно просунул кисть в петлю.

Воздух разрезали черные крылья. Он и так был выше Каноко, а сейчас ей и вовсе голову пришлось задрать, чтобы разглядеть блестящий клюв и пару глаз без зрачка. Лапы несмело топтались по полу, но даже так гигантский ворон выглядел внушительно.

У стены всхлипнула Кицунэ. Казуо снял с лапы омамори, и наваждение тут же развеялось.

К удивлению Каноко, ее никто не гнал. А Кицунэ и вовсе подошла, чтобы пригласить остаться на день рождения вечером. Учитывая, что родителям Каноко все же позвонила – в кабинете Фудзивара Хирото оказался телефон, то решила остаться пока в Киото, раз приглашают.

В сам кабинет их звали по очереди, и Каноко оказалась первой. Кажется, хозяин дома решил начать с самого простого. Или дать детям время помириться?

Ее рассказ не занял много времени – Каноко и не стремилась вдаваться в подробности. Даже когда начались уточняющие вопросы – все равно попыталась отмолчаться.

– Прошу прощения за то, что мои дети случайно втянули вас… тебя в эту историю. Я знал о существовании Казуо, но думал, что он не унаследовал даже базовой способности видеть ёкаев, не говоря уж о прочем.

– Казуо прятался. – Каноко пожала плечами.

– Да, предпочитал не афишировать и не привлекать к себе нежелательного внимания. – Фудзивара-сан тепло улыбнулся. – Мы знали о ёкаях задолго до Третьей мировой. Я думаю, вы на собственном опыте убедились, как меняется жизнь в их присутствии.

Вопреки обстановке остального дома, кабинет оказался почти европейским: высокий стул, удобные стулья, паркет вместо татами и стены в светлых панелях. Хозяин дома устроился за столом, а Каноко – напротив, прячась в глубоком кресле. Ну и тихо жалела, что села не с другой стороны, тогда ее было бы не разглядеть за массивным компьютером, расползшимся нелепой железной глыбой и раскидавшим темные провода.

– Спасибо тебе еще раз за помощь. – Фудзивара-сан помедлил. – Надеюсь, выходку Кицунэ нам удастся уладить мирно. Я поговорю с твоим другом. Тебе могу предложить… Босохиме удивительно популярна, а наши компании производят в том числе мотоциклы. Лучшую рекламу представить сложно.

«Вы решаете мои проблемы с полицией, а я – вашей дочери?» – Каноко чуть не засмеялась, но все же кивнула.

– Вот и отлично. Тогда до встречи на празднике!

Но там они, конечно, не увиделись. И даже не из-за занятости Фудзивары-сан. Это саму Каноко буквально окружили и готовы были порвать на тряпочки. А все из-за Каору, того самого нетерпеливого подростка, что привел в додзё отца Казуо и Кицунэ.

Каноко едва привыкла, что неожиданности в этом сумасшедшем доме валятся на нее как из рога изобилия, когда Каору огорошил ее еще парочкой. Во-первых, признался, что он и был тем самым драконом, который чуть не снес концертный зал в Сибуе, во-вторых, пожаловался, что из-за нее, Каноко, у него еще три дня потом хвост болел. А в-третьих, вручил ворох тканей, при ближайшем рассмотрении оказавшийся шикарным розовым кимоно. Ну и предупредил, что через полчаса к Каноко зайдут и помогут его надеть.

Так и получилось, что она, наконец в более-менее подходящем поместью виде, шла к изящной беседке, а Каору выкладывал все, что успела натворить Кицунэ за эту неделю.

– Сначала она прислала за Казуо-семпаем Кёко-тян – это девушка-каппа. Потом я. Не хотел идти, но она… В общем, нашла, чем меня шантажировать. Кицунэ вообще-то хорошая. Но тут как с ума сошла. Но ее тоже можно понять: тебе бы столько рассказывали, что ты обязательно должна научиться превращаться в ворона. А потом раз – и не получается…

Он замолчал, и Каноко решилась задать вопрос сама:

– А кто же тогда лисица? Ну, кицунэ?

– Кицунэ? Юки-кун, конечно! – Парень невежливо ткнул пальцем в тонкую фигурку в сером хаори. Та повернулась, заметив, что ее зовут, и Каноко с удивлением узнала бледную девушку в очках, что была с Кицунэ на выставке.

Каноко попятилась, а Юки уже спешила к ним. Поклонилась и заговорила, будто они уже тысячу лет знакомы.

– Ты в порядке? Каору уже страшных историй всем успел понарассказывать.

– Пф-ф-ф!

– Все хорошо.

– Тогда не забывай про стажировку. Ёхей-сан ведь тебя тестировал на выставке?

Каноко потребовалось с полминуты, чтобы вспомнить. Выставка, мужчина в костюме, вопрос про хитодаму и хитомори. И стажировка. Да уж, столько успело случиться, что, если бы не Юки, совсем из головы выветрилось бы.

Та лишь кивнула, заметив по взгляду Каноко, что та вспомнила.

– И приходи без парика – у нас в фирме запрещено красить волосы.

– Какого парика?

Каноко обернулась, только чтобы заметить сзади маленького котенка с двумя хвостами. «Во второй раз не обманешь!» – развеселилась она и наклонилась к земле, протягивая руку. Котенок немедленно стал маленькой девочкой.

– Хочу фото с Босохиме!

– У меня парика с собой нет… – Каноко даже отступила на шаг.

– Вообще-то есть! – пропел сзади Каору.

Последний раз Каноко столько позировала, когда ей подарили на день рождения поляроид. Здесь они тоже были, а еще обычные пленочные камеры. И нескончаемый поток людей! Отвлекло их лишь появление именинницы, и Каноко вздохнула с облегчением: пусть лучше Кицунэ купается в людском внимании, ей как-то привычнее. А после официальной части и вовсе свернула в дальний угол парка, на ту самую аллею, что вела к додзё.

Когда навстречу вынырнул Казуо в полосатых хакама[55], она расхохоталась.

– Нурарихён мысли подслушал?

– И долго объяснял Каору, что необходимо именно розовое кимоно, парик и этот угол парка.

Каноко расхохоталась. Казуо в ответ лишь пожал плечами. На дне рождения она его видела лишь мельком, да и появился он чуть не позже Кицунэ, вместе с Фудзиварой-сан. Понятно, им было что обсудить. Да и судя по нервно сжатым губам, разговор был не из веселых.

– Ты сердишься на меня?

– За что?

– Босохиме и все такое…

– Сам виноват. – Казуо хмыкнул. – Как мне тут объяснили, пока «мутировавшему» среди обычных людей все равно не жить, пытаться бесполезно. Потом, хотя бы лет через пятьдесят, когда все привыкнут к технологиям и таких детей будет больше…

– Так и сказали?

– Нет… Скорее «прими себя и заканчивай отрицать очевидное».

Еще помолчали. Каноко шагнула вперед по дорожке, муравьи на ней кинулись врассыпную. Но она не заметила, просто шла вперед, наслаждаясь хорошей погодой и цветением азалий. Казуо был рядом. Протянул руку – и она вложила в нее свою.

– Я ведь в детстве не был «мутировавшим», ты знаешь?

Каноко удивленно распахнула глаза.

– Ну, по крайней мере, думал так. А оказывается, это мама позаботилась: оградила наш дом в деревне и сад от ёкаев. И я узнал о них, лишь когда мы переехали с гор в Сайтаму, а я пошел в среднюю школу. Думал, с ума сошел. Все отрицал и не хотел иметь ничего общего с «мутировавшими».

– А потом понял, что прошлое в прошлом? Ты никогда не станешь вновь тем маленьким мальчиком, что ничего не знал о ёкаях?

«А я – той маленькой девочкой, что занималась гимнастикой на Окинаве». Ветер вился вокруг, и бант оби трепетал от его порывов.

– Как ни обидно, но да.

Что-то мешалось под воротником кимоно, и Каноко коснулась ткани рукой. И ничего не нащупала. То есть вообще ничего. Включая кодаму, которая сидела там безвылазно. Куда мог деться маленький ёкай в огромном доме, она даже представить не могла. Оглядела ближайшие кусты – вдруг там найдется какая-то другая кодама? Тогда можно было бы попросить найти.

Но там никого не было. Зато Каноко нежно потрогали за плечо – и точно не Казуо: коснувшаяся ее лапа была гигантская, но невесомая и словно покрытая тополиным пухом. Каноко развернулась, Казуо придержал ее за плечо, чтобы не упала.

Среди деревьев, приветственно растопырив руки, стояло нечто. Огромный добродушный увалень, с ног до головы покрытый мхом. На голове цвели мелкие ромашки, а на плечах восседали пара десятков кодам. Одна из них помахала Каноко рукой, и та с облегчением ответила ей. Ладно, кажется, книжное дитя чуть адаптировалось к природе.

Дух леса побежал вперед, и кодамы вскинули вверх лапки от восторга.

Казуо рассмеялся и, развернувшись, вновь свернул на скрытую кустами от чужих глаз дорожку.

– Что ты будешь делать дальше?

– Школа, стажировка, твой… отец, – это слово далось трудно, – про рекламу говорил. Потом, наверно, посмотрю, на каких факультетах изучают ёкаев и как туда поступить. А ты?

– Мне предложили пожить здесь, у… В этом доме. Я отказался. Так что все по-старому, – Казуо улыбнулся. – Только с одной поправкой.

Он повернулся к Каноко, хотел было положить ей ладонь на талию, но смутился и просто опустил. Набрал воздуха в легкие, чтобы что-то сказать, но тоже не решился. И тогда заговорила она, надеясь, что угадала верно.

– Я не против.

Казуо все-таки поднял руку, стянул с ее головы розовый парик и несмело поцеловал.

– Теперь я тоже.