Глава 1. Желтое пятно на глазу одного ледяного дракона

— Следующая! Летиция Саншайн!

Голос секретарши, прозвучавший из магического рупора в коридоре, заставил меня вздрогнуть, хотя я его ждала. Сердце заколотилось где-то в районе горла, пытаясь сбежать через рот.

Я вдохнула, выдохнула, мысленно послала себе лучшие пожелания и толкнула тяжелую дубовую дверь.

“Спокойно, Летти, — бубнила я про себя. — Ты договаривалась с буйными троллями-охранниками в тюрьме. Ты уговаривала воспитательницу детсада не варить детей в каше из горькой полыни “для профилактики”. Три дракона в костюмах — это просто три крупных начальника. Очень крупных. Невероятно красивых, если верить слухам. И бессмертных. И слегка… смертельно опасных. Черт”.

Кабинет ректора был огромным, пахло старыми книгами, дорогим деревом и… чем-то острым, электрическим, словно после грозы. За массивным столом сидели трое мужчин и все слухи меркли перед реальностью.

Справа — воплощенное пламя. Мужчина с волосами цвета темной меди, собранными у затылка в небрежный хвост, из которого выбивались непослушные пряди.

Глаза золотые, как у хищной кошки, а на смуглой щеке изящный шрам, похожий на язычок огня. Он полулежал в кресле с видом ленивого, но опасного кота.

Это должен был быть Крайан Эмберхарт, ректор Академии Сверхсознания, Огненный дракон. Говорили, он обожал драму, темпераментные споры и мог расплавить взглядом сталь.

И, судя по тому, как его золотые глаза с интересом скользнули по мне, — безделушки вроде нервных студенток.

Посередине — полная его противоположность. Земляной дракон. И он был… монументален.

Широкие плечи, спокойное, невероятно красивое лицо с глазами цвета темного изумруда и короткими каштановыми волосами, тронутыми сединой у висков. Он сидел прямо, его руки, крупные, но с длинными пальцами, лежали на столе. От него веяло невозмутимой силой и тишиной древнего леса.

Арден Грейстоун, ректор Академии Сознания. Говорили, он терпелив, мудр, но если уж чего-то захочет, то сдвинет горы. Буквально.

А слева… Высокий, поджарый блондин с короткими волосами цвета льда, обнажавшими строгие, безупречные черты лица. Ледяная синева его бездонного взгляда была лишена всякого интереса.

Из-под расстегнутого ворота темного мундира виднелись черные линии татуировок, уходящие куда-то вглубь. Одна, похожая на морозный узор, сползала с левой скулы. Он не двигался, не улыбался, просто смотрел. Как смотрел бы на странное, слегка надоедливое насекомое.

Сайрон Мортигор. Ледяной дракон. Повелитель Бессознательного. Тот, кого все боялись обсуждать даже шепотом. От одного его взгляда у меня похолодели кончики пальцев в моих лучших (и единственных) розовых туфлях-лодочках.

— Присаживайтеся, мисс Саншайн, — произнес Арден Грейстоун низким, бархатным, успокаивающим голосом.

Я опустилась на стул, стараясь не издавать лишних звуков.

— Летиция Саншайн, пятый курс факультета Психологии, специализация — организационная психология и управление персоналом, — начала я, надеясь, что голос не дрогнет. — Моя сильная сторона… эмпатия и умение найти подход даже к самому… сложному субъекту. Умею слушать и договариваться. Могу договориться даже с камнем. Также обладаю высокой стрессоустойчивость.

— Опыт есть? — спросил Крайан Эмберхарт, его голос звучал тепло, с легкой хрипотцой.

— Производственная практика в государственном детском саду “Солнышко” с коллективом воспитателей, а также ознакомительная практика в исправительной колонии №5 с персоналом отдела безопасности и охраны, — отбарабанила я.

Крайан кивнул, явно заинтересованный.

— Любопытно. Тема вашей дипломной работы?

Я мысленно поблагодарила все звезды, что подготовилась.

— “Влияние нестандартных методов командообразования на эффективность работы коллективов в условиях хронического стресса и ограниченных ресурсов”.

Звучало наукообразно, но на деле означало “как заставить людей не перегрызть друг другу глотки, когда все плохо”. Актуально для любого мира.

Арден вмешался.

— Где вы хотели бы проходить практику, мисс Саншайн? Какие предпочтения?

“Любое госучреждение в столице Сознания! — кричало мое нутро. — С теплым туалетом, стабильной зарплатой и кабинетом без сквозняков! Чтобы никогда не возвращаться в ту деревню и не слышать, как мать с отчимом торгуются насчет “арендной платы” за мою девственность с городским сводником!

— Любое государственное учреждение, где требуется работа с персоналом, — вслух ответила я. — Я готова трудиться на благо системы (И ради собственной квартиры, конечно. Очень ради нее).

И тут в разговор вступил он. Сайрон Мортигор. Он не повысил голос, но его тихая, леденящая речь перебила все другие звуки.

— Даже с камнем… — он повторил мои слова и из его ледяного рта они прозвучали как насмешка. — Очаровательная самоуверенность. И такой же очаровательный наряд. Надеюсь, ваши профессиональные навыки столь же… ярки, как это желтое платье и ваши розовые… туфельки.

В кабинете повисла тишина. Арден слегка нахмурился. Крайан поднял бровь, явно ожидая спектакля.

А у меня внутри что-то щелкнуло. Страх, собравшийся в плотный комок, под воздействием чистейшего, неподдельного раздражения резко трансформировался в сарказм.

— Спасибо за комплимент, Ваша… Холодность, — сказала я, мило улыбаясь. — Я всегда считала, что в работе с людьми важно не бояться цвета. Хотя, возможно, в вашем личном царстве вечной мерзлоты это не актуально.

Это я пробормотала уже себе под нос, в пол.

Увы, драконы, даже в человеческом обличье, обладают чутким слухом. Уголки идеальных губ Сайрона дрогнули. Не в улыбку. Нет. Это была ухмылка хищника, который только что услышал, как мышиный писк исходит от особенно наглой мыши.

— Превосходно, — проговорил он. — Тогда проверим фундамент под этим цветным фасадом. Назовите первые три правила при начале работы с новым персоналом.

Крайан и Арден переглянулись. Это был вопрос из учебника для первокурсников. Почти оскорбительно простой. Но в его устах он звучал как ловушка.

Мой мозг, уже отключивший режим “паническая пятикурсница”, включил режим “практикантка, которая уже имела дело с воспитательницами, уставшими от детей и теми, кто считает, что психология — это чушь собачья”.

Я ответила, не задумываясь:

— По учебнику: изучить должностные инструкции, провести вводный инструктаж и ознакомить с корпоративной культурой. На практике: первое – запомнить имена. Всех. От начальника до уборщицы. Второе – выяснить, где тут спрятан чай и кто главный по печенькам. Третье – первые две недели молчать и слушать. Потому что устоявшиеся связи и негласные правила в любом коллективе куда важнее написанных уставов. А печеньки – это ключ к доверию.

В кабинете снова стало тихо. Арден прикрыл глаза, будто скрывая улыбку.

— Практично! Мне нравится! — нарушил тишину теплым и звонким смехом Крайан.

Но я смотрела на Сайрона. Его ледяные глаза сузились. В них промелькнула искорка. Не тепла. Нет. Интереса. Холодного, аналитического, как у ученого, нашедшего новый, необычный штамм бактерий.

— Спасибо, мисс Саншайн, — наконец сказал Арден. — Мы вас больше не задерживаем. Результаты распределения будут вывешены через час в холле.

Я встала, кивнула (слава богам, ноги не подкосились) и вышла, стараясь не бежать.

Дверь закрылась за моей спиной и я прислонилась к прохладной стене, закрыв глаза.

— Ну как? — рядом как из-под земли выросла моя подруга и соседка по общежитию, Марни с круглыми от любопытства глазами, хотя она считала, что это от природы.

— Я, кажется, только что нагло дерзила Повелителю Бессознательного, — простонала я.

Марни ахнула, потом фыркнула.

— Живая? Целая? Он тебя не заморозил взглядом?

— Кажется, он ухмыльнулся. Это страшнее.

Мы протолкались к большому стенду в холле, где через час должны были вывесить списки. Час томительного ожидания пролетел в бесконечных пересудах и спекуляциях. Наконец, секретарша приклеила несколько листов. Толпа ринулась вперед.

Сердце колотилось где-то в горле, пока я искала свою фамилию. Саншайн… Саншайн… Вот!

“Саншайн Летиция. Место прохождения практики: Управление городского благоустройства, г. Новый Аурелиан, Сознание. Отдел кадров”.

Я выдохнула с таким облегчением, что у меня потемнело в глазах. Не Сверхсознание, конечно, и не совсем столица. Но и не Бессознательное, слава всем драконам!

Городская служба в большом городе Сознания. Практика, маленькая, но зарплата, опыт. Шаг вперед. Шаг прочь от деревни и ее “перспектив”.

— Ура! — завизжала Марни, хватая меня за руку. — Ты прошла! Благоустройство! Будешь договариваться с камнями на мостовой, чтоб ровнее лежали!

Я рассмеялась, чувствуя, как с плеч спадает тяжесть.

— Идем за направлением в деканат, пока они не передумали!

Мы пробирались сквозь толпу ликующих и расстроенных студентов, направляясь к кабинетам деканата. Дверь в ректорский кабинет была приоткрыта и оттуда доносились голоса — не просто разговор, а напряженный, резкий спор.

— …Какой смысл во всем этом ритуале, если в итоге ни один, слышишь, НИ ОДИН здравомыслящий студент не изъявил желания отправиться в Бессознательное? — это был ледяной, режущий голос Сайрона.

Даже через стену он заставлял меня ежиться.

— Сайрон, мы не можем идти против желания студентов, — спокойно, но твердо отвечал Арден. — Твоя академия… у нее репутация. И не самая лучшая. Тебе нужно время. Прояви терпение.

— Терпение? — голос Сайрона трещал от недовольства. — Мне прислали предписание навести порядок! Я не могу ждать, пока какой-нибудь идеалист-самоубийца осчастливит нас своим визитом!

— Так предложи условия! Стипендии, льготы… — попытался встрять Крайан, но его перебили.

— Я определил свой выбор!

В следующую секунду дверь с такой силой распахнулась, что я отпрыгнула в сторону. На пороге стоял Сайрон Мортигор.

Его ледяное спокойствие было взорвано изнутри. Глаза горели синим пламенем ярости, татуировка на щеке будто светилась изнутри. Он был прекрасен и ужасен, как арктическая буря.

За ним вышли Арден и Крайан, оба с напряженными лицами.

— Сайрон, опомнись, ты не можешь просто… — начал Арден.

Но взгляд Сайрона уже упал на меня. Замершую, с глазами, круглыми от испуга и неловкости, с зажатым в руках блокнотом для записей, который я по привычке везде таскала с собой.

Его ярость вдруг схлынула, сменившись тем самым гипнотизирующим, хищным интересом. Он медленно, целенаправленно подошел ко мне, заслоняя собой весь мир. От него веяло холодом и запахом снега на далеких, недоступных вершинах.

— На ловца и зверь бежит, — тихо произнес он с той самой опасной, ледяной убежденностью в голосе. — Я забираю ее.

— Сайрон, ты не можешь так поступить! — голос Ардена прогремел, в нем впервые зазвучала настоящая, каменная мощь. — Студентка Саншайн распределена в другое место! Ее направление уже подписано!

Сайрон не слушал. Он смотрел только на меня. Его ледяные голубые глаза впивались в мои, будто пытаясь прочесть что-то на самой глубине.

— Ты сказала, что можешь договориться даже с камнем? — спросил он и его губы искривились в подобие улыбки.

Мой язык прилип к небу. Мозг отчаянно сигнализировал:

“Кричи! Беги! Укуси!”

Но что-то в этом взгляде, в этой тотальной, неумолимой воле парализовало меня. Я машинально, как дурочка, кивнула.

— Да…

— Прекрасно, — прошептал он, нежно-ледяной хваткой, беря меня за локоть. — Тогда я могу поступить… как угодно.

Он щелкнул длинными, изящными пальцами прямо перед моим лицом.

Я и вскрикнуть не успела. Мир вокруг — уютный коридор родной академии, возмущенное лицо Крайана, яростное — Ардена — взорвался миллиардом серебристых искр.

Меня схватил и скрутил вихрь абсолютного холода и невесомости. И первое, что я услышала, когда мороз перестал пробираться к моему сердцу, был его голос, уже звучавший у меня над самым ухом:

— Добро пожаловать… в Бессознательное, мисс Саншайн. Покажи нам, как ты умеешь договариваться.

Глава 2. В гостях у вечной мерзлоты и комплексов

Если бы меня спросили, каково это — путешествовать сквозь пространство с ледяным драконом, я бы ответила: представьте, что вас втянули в стиральную машинку, которую затем выбросили в сугроб на вершине айсберга.

Меня вырвало из привычной реальности с таким же изяществом, с каким выдергивают зуб. Ощущение полета, если его можно так назвать, длилось всего пару секунд, но за это время мой мозг успел пронести перед внутренним взором все самые дурацкие варианты развития событий.

От “он отдаст меня на съедение местным страхам” до “поставит в качестве украшения в своем кабинете и будет смотреть на меня в плохие дни, чтобы в сравнении понять, что у него еще не все так плохо”.

Я даже не успела как следует испугаться — настолько все было стремительно и абсурдно.

Мы приземлились с легким, неестественно мягким стуком. Вернее, приземлился он. Я же почти свалилась, потеряв равновесие, и всем своим весом пришлась на его руку, все еще державшую меня за локоть.

И тут произошло странное.

Сайрон резко отдернул свою руку, словно прикоснулся не к коже, а к раскаленному железу. Он даже сделал полшага назад, его ледяное спокойствие на миг дрогнуло, в глазах мелькнуло что-то неуловимое — шок? Непонимание?

Он мгновенно спрятал обе руки в карманы своих идеально сидящих темных брюк, и его лицо снова стало непроницаемой маской, только брови были чуть сведены.

— Добро пожаловать на практику, мисс Саншайн, — произнес он и его голос снова обрел привычную язвительную интонацию. — На ближайшие несколько месяцев. Если выживете.

Я наконец осмотрелась и забыла на мгновение и про его странную реакцию и про возмущение.

Мы стояли в центре огромного круглого зала. Очень высокого. Настолько, что потолок терялся в клубящемся фиолетовом тумане, который, казалось, просачивался внутрь через стрельчатые витражные окна.

Окна, однако, не пропускали солнечного света — сквозь цветные стекла лился тот же мертвенный, сиреневый полумрак. Воздух был прохладным, влажным и пах старым камнем, замшелой сыростью и чем-то еще… тревожным. Как перед грозой, которая никогда не грянет.

Это было красиво. Зловеще, готично и чертовски красиво. Как декорации к очень дорогому и очень печальному фильму.

— Зачем вы это сделали? — вырвалось у меня и мой голос, эхом отозвавшийся под сводами, прозвучал тоньше, чем мне хотелось бы.

Мортигор, уже оправившийся, медленно прошелся по залу, его взгляд скользнул по стенам с выражением глубокой, хронической неприязни.

— Верховный дракон, — начал он, растягивая слова, как будто они были ему противны, — издал указ. Академия Бессознательного должна, видите ли, учить студентов. А не просто быть пристанищем для страхов и комплексов. — Он махнул рукой, будто обрисовывая все пространство. — Мне нужен тот, кто тут приберется. Наведет порядок. Сделает его… презентабельным.

—Ну так наняли бы уборщицу! — выпалила я, разводя руками. Во мне все кипело. Страх начал отступать, уступая место праведному гневу. — Со специальным допуском к выведению вековой плесени и экзорцизму!

Он обернулся и в его глазах вспыхнул тот самый холодный огонь.

— Никто по доброй воле не идет сюда работать, — констатировал он, останавливаясь и снова глядя на меня. — Сюда ссылают. Или заставляют.

— Я тоже вообще-то не соглашалась! — мой голос эхом отозвался под сводами и где-то в глубине зала что-то шуршащее испуганно отпрянуло.

— Ты дала согласие, — парировал он с убийственной логикой. — Я спросил, можешь ли ты договориться с камнем. Ты сказала “да”. Это, — он широким жестом обвел весь зал, включая протекающий потолок, — и есть мой камень. Огромный, проблемный и очень, очень немотивированный.

— Вы меня обманули! — не сдавалась я. — Я не поняла, о чем идет речь!

Он наклонил голову и на его губах, наконец, появилось что-то похожее на настоящую, хотя и ядовитую, улыбку.

— Мисс Саншайн, добро пожаловать в суть Бессознательного. Сначала ты не поняла… а потом тратишь всю зарплату на терапию.

Он был прав. Чертовски прав. И это раздражало еще больше, чем сам факт похищения. Но проигрывать просто так я не планировала.

Я скрестила руки на груди, стараясь выглядеть хоть капельку деловито, а не как загнанная в угол белочка в желтом платье.

— Преддипломная практика длится три месяца, — уже более спокойно, начала я. — За это время, просиживая в этой дыре, я лишусь всех возможных перспектив и шансов на будущее. Давайте, так, — я сделала шаг вперед, игнорируя внутреннюю дрожь. — Вы меня немедленно возвращаете обратно, а я делаю вид, что у меня был обморок от восторга при виде вас и мы забываем эту историю.

Он рассмеялся. Звук был коротким, сухим и абсолютно безрадостным, как треск ломающегося льда.

— Очаровательно. Но нет. У меня есть лучшее предложение, — Сайрон приблизился и холод исходящий от него стал почти физическим барьером. — Так уж и быть, я даю тебе не три месяца, а один. Всего один месяц, мисс Саншайн. За который ты, используя все свои заявленные таланты к эмпатии, договоренностям и умению находить печеньки, приводишь эту академию и ее… обитателей в более-менее приемлемый вид. Достаточный для того, чтобы я мог отчитаться перед Верховным и запустить сюда первых, самых отчаянных или бестолковых студентов.

Я фыркнула:

— И что я получу взамен? — раз пошел такой разговор, нужно было умудриться выбить себе, хоть какие-то плюшки. — Кроме вашей вечной благодарности, которая, я уверена, будет столь же тепла, как ваше рукопожатие.

— Взамен, — он говорил медленно, растягивая слова, как паук, ткущий паутину, — я подпишу тебе успешное прохождение практики. И договорюсь с Крайаном, главой Отдела Безопасности Сверхсознательного. Он возьмет тебя на работу штатным психологом. Ты будешь работать с военной элитой, с лучшими магами и драконьими разведчиками. Получишь служебное жилье и достойную зарплату. Идет?

У меня перехватило дыхание. Это был не просто куш. Это был выигрышный билет на ту самую жизнь, о которой я только смела мечтать в самые оптимистичные ночи. Но дьявол, как известно, кроется в деталях. А этот дьявол был прямо передо мной, красивый и ледяной.

— Купить меня хотите? — процедила я, пытаясь скрыть, как дрогнул мой голос.

— Предлагаю взаимовыгодную сделку, — поправил он. — Ты получаешь все, о чем мечтала. Я получаю возможность вычеркнуть эту обузу из списка моих проблем. И, возможно, досадить Верховному, представив ему неожиданно благоустроенное учреждение там, где он ждал провала.

— Какие у меня гарантии? — спросила я, впиваясь в него взглядом. — Что, как только я сделаю тут конфетку, вы не щелкнете пальцами и не отправите меня прямиком в какое-нибудь болото Бессознательного, забыв о своих обещаниях?

Он приподнял одну идеальную бровь. В его глазах вспыхнуло что-то похожее на оскорбленное высокомерие.

— То есть слова Хозяина Ледяных Глубин, ректора этой академии, тебе недостаточно?

Глава 3. Как не заблудиться в собственном Бессознательном?

— То есть слова Хозяина Ледяных Глубин тебе недостаточно?

Когда я произнес эту фразу, во мне что-то екнуло. Не от гнева. От глупейшего, архаичного чувства оскорбленного величия. Как будто я, спустившийся с горных пиков, чтобы править этим болотом, вдруг ожидал от этого солнечного создания в розовых туфлях… благоговения.

Идиотизм в чистейшем виде. Ее недоверчивый, даже слегка насмешливый, взгляд в ответ, впрочем, вернули все на свои места.

— Вы меня, конечно, извините, но у меня нет ни одного повода для того, чтобы верить вам на слово, кем бы вы ни были! — и она была права, черт возьми.

В ее глазах не было страха — там бушевала целая буря: гнев, расчет, отчаяние и… упрямство. Чертово упрямство, которое почему-то заставило что-то екнуть у меня под ребрами. Снова.

Я сунул руку глубже в карман, словно пытаясь спрятать факт того, что прикосновение к этой девушке как-то на меня повлияло. Контакт кожей к коже оставил странное, навязчивое ощущение. Не тепло. Нет. Скорее… вибрация.

Как будто я схватил не студентку, а живой, оголенный провод, подключенный к какому-то невыносимо яркому источнику энергии. Рука слегка ныла, будто обожженная не пламенем, а чистой, нефильтрованной силой. Это раздражало.

Все в ней раздражало. С того самого момента, как она впорхнула в кабинет Ардена, вся в этом идиотском желтом пятне, с глазами, полными страха и дерзости одновременно.

Она была как громкий, фальшивый аккорд в идеально выстроенной симфонии тоски и формальностей. Ее ответы были не из учебников, а из жизни — грязной, непричесанной, практичной. “Печеньки”?. Боги. Какая пошлость. И какая дьявольская эффективность.

Я наблюдал, как она стоит посреди зала, отряхивая пыль со своего ярко-ребящего платья и ее взгляд скользит по моему царству забвения. Не с ужасом, нет. С профессиональной, клинической оценкой.

— Хм, интересный случай глубокой депрессии в архитектурной форме, — задумчиво протянула она.

Это было… ново. Обычно здесь либо рыдали, либо цепенели. А она — оценивала.

Раздражение клокотало во мне, как подземный гейзер под ледником. Какая-то часть меня, та, что привыкла все брать силой и не терпела неподчинения, хотела ее напугать, сбить спесь, заставить пожалеть о своей наглости.

Но вместо этого я предложил ей сделку. Возможно, самую выгодную сделку в ее простой, человеческой жизни.

“И чем я только думал? — я мысленно закатил глаза от недовольства собой. — Явно не мозгом! Еще и к Крайану на поклон придется идти. Придурок!”

— Разумно, — сказал я, заставляя свой голос звучать ровно. — Письменный договор, скрепленный магической печатью. Я подготовлю все. Завтра.

Ее лицо — открытое, выразительное, совершенно не умеющее скрывать мысль — заиграло целой гаммой эмоций: от недоверия до жадной надежды.

Надежда выглядела на ней особенно нелепо. Как будто одуванчик решил вырасти прямо на леднике.

— Твое молчание я приму как согласие на условия, — отрезал я, обрывая поток ее немых вопросов и собственных глупых мыслей. — Располагайся.

— Но… — успела возразить она, но я уже щелкнул пальцами в воздухе и исчез.

Я материализовался в своем кабинете в самой высокой башне. Мне нужно было побыть одному и все обдумать в тишине, потому что от переизбытка людского шума в моей жизни сегодня, я, кажется, наделал кучу необдуманных поступков.

Комната была просторной, аскетичной и холодной. Как и я. Здесь не было лишних вещей. Только стол, кресло, полки с древними фолиантами и один-единственный витраж с изображением ледяной пустыни.

Уселся в кресло и достал из ящика стола знакомую папку. Ту самую, которую я незаметно стащил со стола Грейстоуна, когда тот отвлекся на наш спор и отправил телепортом сюда.

На обложке было написано: ”Летиция Саншайн. Личное дело”.

Открыл ее, ожидая увидеть стандартные биографические данные: оценки, пройденные практики, рекомендации.

Но все оказалось… глубже.

Желтое платьишко оказалось набором контрастов. Отличные оценки по психологии и смежным дисциплинам сопровождались замечаниями о “проблемном поведении”.

— Интересно, что имеется ввиду под словом “проблемное”? — задумчиво пробормотал я.

А “склонность к неподчинению и сарказму”, которую я уже успел прочувствовать на собственной ледяной шкуре, граничила с “ невероятной эффективностью в кризисных ситуациях”.

— А вот это то, что нужно!

Практика в детском саду: ее отчет о психологическом климате среди воспитателей привел к увольнению заведующей и реформе всего учреждения.

“Может меня отсюда тоже уволят после ее практики?” — тяжело вздохнув, малодушно помечтал я про себя.

Практика в тюрьме: ее рекомендации по работе с отделами безопасности и охраны снизили уровень конфликтов на 30% за два месяца.

Девчонка умела влиять. Умела менять системы.

Я невольно покосился на свою руку, в которой все еще отдавалась неведомая мне сила легкой вибрацией — что-то в ней явно было.

А потом я дошел до раздела “Семья и социальное положение”.

Мать — кухарка в таверне, любит прикладываться к бутылке. Отчим — мелкий криминальный делец. Отец — неизвестен.

Место жительства — деревня на окраине Сознания, граничащая с Бессознательным. Фактически — дно.

Рекомендация от местного старосты: “Девочка умна, но строптива. Родители намерены сдать ее в аренду в городской бордель для покрытия долгов. Рекомендуется по возможности трудоустроить вне деревни для ее же безопасности”.

И последняя, собственноручная пометка Летиции в разделе “Карьерные цели”.

“Получить работу в государственном учреждении столице Сознания с предоставлением служебного жилья. Независимость. Безопасность. Свобода.

Я закрыл папку и откинулся на спинку кресла, уставившись в ледяной витраж.

— Независимость. Безопасность. Свобода, — повторил я самому себе.

Она боролась. Не с системой, а с самой трясиной жизни, которая засасывала ее с самого рождения. И она почти вырвалась. У нее было направление в город. Шанс.

А я этот шанс отобрал. Украл его. Притащил ее сюда, в самое пекло, под предлогом — сделки.

Потому что она сказала, что может договориться с камнем. И потому что ее желтое платье и дурацкая шутка растревожили лед, под которым я давно похоронил все, что могло напоминать о чем-то живом.

Я вновь посмотрел на свою руку. Ту самую, что держала ее локоть. На коже не осталось и следа от того жгучего, солнечного ощущения. Но память о нем не проходила.

— Идиот, — тихо сказал я пустому, холодному кабинету. — Совершеннейший идиот. Что я наделал?

Глава 4. Главный по печенькам и основы экологичного поджигательства

Летти

— Располагайтесь, — все так же безэмоционально заявил дракон.

— Но… — хотела было возразить я и задать еще миллион вопросов, но он сбежал.

Щелкнул своими красивыми длинными пальцами и растворился в воздухе.

— Вот же ледяной рептилоид с кризисом среднего возраста! — выругалась я вслух и мне даже уже было все равно услышит он меня или нет.

Где, по его экспертному мнению, я должна была здесь “расположиться”? Прямо посреди зала на холодном каменном полу? Палатку поставить? Разжечь костер из древних скрижалей? Я тяжело вздохнула и потерла виски.

Адреналин начал отступать, оставляя после себя леденящую усталость и осознание полной, тотальной безысходности.

Я плюхнулась на широкий подоконник одного из витражных окон. Стекло было ледяным. Вид открывался… ни на что. Тот же сиренево-серый туман, клубящийся в безвоздушном пространстве, будто мы находились внутри гигантского, заплесневевшего аквариума. Весело.

Мое размышление о том, как бы мне не умереть от голода и холода в ближайшие сутки, прервал странный звук. Скребущий, шипящий, с легким потрескиванием, как будто кто-то тер друг о друга два куска пемзы, из которых сыпались искры.

Я насторожилась, медленно повернув голову. Из-за массивной колонны, украшенной резьбой в виде замерзших воплей (очень жизнеутверждающе, кстати), показалась морда. Не человеческое лицо, а именно морда.

Маленькая, размером с крупную собаку, покрытая темно-красной, почти бордовой чешуей. Огненно-желтые глаза с вертикальными зрачками смотрели на меня с немым, хищным интересом.

Из ноздрей вырывались крошечные клубы дыма, а кончик длинного хвоста, увенчанный чем-то вроде костяной булавы, нервно подергивался, высекая из камня пола мелкие, злобные искорки.

Чирк-чирк-чирк.

— О, — сказала я, замирая. — Привет. Ты местный?

Дракончик (а это был определенно детеныш дракона, или что-то очень на него похожее) глухо зарычал. Звук напоминал перекатывание горячих углей в бочке.

— Уходи, — просипел он. Голосок был скрипучим, сварливым, как у подростка, который только что обнаружил, что его комната занята. — Это мое место. Я не согласен делиться. Уходи отсюда!

Он сделал шаг вперед, и я увидела, что на его левой передней лапе была надета массивная, неуклюжая на вид наруч-манжета из тусклого металла, от которой тянулась тонкая, почти невидимая цепь, теряющаяся в тени колонны. Не то ограничитель, не то подавитель.

— Понимаю, — кивнула я, стараясь дышать ровно. Сердце, конечно, колотилось, как сумасшедшее. Меня уже похитил один дракон, теперь второй, мелкий, но явно пироманиакальный, хочет меня поджарить. Просто сказочный день. — Я не претендую на твое место, просто присела. День был дурацкий, если честно.

— Ты врешь! Двуногие всегда врут! — выдохнул он облачко пепла и от этого пепла на каменном полу зашипело и осталось маленькое черное пятно. — Все хотят что-то у меня отнять! Одеяло, еду, место у слабого огня! Потом ругаются! Или тушат!

Он говорил с такой горькой, свирепой обидой, что внутри меня подняла голову спасательско-сердобольная часть, которая всегда тяготела к притаскиванию домой и отмыванию всех бездомных зверушек, которые только попадались мне на пути.

Передо мной был ходячий, дышащий огнем комплекс преследования, помноженный на неконтролируемую агрессию. Классика Бессознательного.

— Меня зовут Летти, — сказала я, медленно сползая с подоконника на пол, чтобы быть с ним на одном уровне. — Меня притащил сюда большой ледяной мистер “Я-Сделал-Свой-Выбор!”. Знаешь такого?

Дракончик фыркнул и из ноздрей вырвался маленький язык пламени.

— Знаю. Он тоже ругается. Не дает гореть как следует!

— А как тебя зовут? — спросила я, игнорируя его жалобу на пожарную безопасность.

— Зачем тебе? — дракончик настороженно прищурился.

— Чтобы знать, как обращаться. Не называть же тебя “эй, маленький поджигатель”.

Он задумался, его хвост на секунду перестал высекать искры.

— Искрик, — буркнул он наконец.

— Отлично, Искрик, — уже более уверенно, но без напора, сказала я. — Я здесь, потому что “Я-Сделал-Свой-Выбор!” хочет, чтобы я тут все прибрала, но я понятия не имею, где что находится. Ты случайно не знаешь, где тут кухня?

Искрик смотрел на меня, явно обрабатывая информацию. Конфликт между желанием меня сжечь за вторжение и потенциальной выгодой от того, что я могу уйти с его территории, был написан на его морде крупными, дымящимися буквами.

— Тебе какая нужна? — продолжая смотреть на меня с подозрением, все же уточнил дракончик. — Общая или хозяйская?

— Мне бы ту, на которой есть печеньки, — надеясь на то, что мои расчеты верны, сказала я.

— Печеньки… — повторил он, и в его голосе прозвучала такая тоска, что мне стало его искренне жалко. — Я… я знаю, где они. Но они под замком. Большим. Железным. Чтобы я… не поджарил там ничего.

Он произнес это с таким глубоким, недетским оскорблением, что я еле сдержала улыбку.

— Понимаю, несправедливо. Печеньки должны быть доступны всем, — сказала я с полной серьезностью. — Может, мы объединим усилия? Ты проводишь меня на кухню, а я, как человек и временный сотрудник, попробую договориться с этим замком. Или, на худой конец, найти ключ. Печеньки поделим пополам. М?

Искрик замер. Желтые глаза сверлили меня, будто пытаясь обнаружить подвох. Дымок из ноздрей поутих.

— Ты… не боишься меня? — спросил он недоверчиво. — Я могу сжечь твое платье. Оно желтое. Яркое. Как цвет танцующего огня.

— Знаешь, после того как тебя похитил ледяной дракон-гигант, угроза быть слегка обожженной небольшим, но симпатичным дракончиком как-то теряет свою остроту, — честно призналась я. — И потом, мы же будем партнерами по добыче печенек. Партнеров не поджигают. Это непрофессионально.

Он снова фыркнул, но на этот раз это было похоже на сдержанный смешок. Цепь на его лапе звякнула, когда он неуверенно сделал шаг ко мне.

— Ладно, — проскрипел он. — Но если обманешь… я подожгу… твои туфли. Розовые. Глупые.

— Честное слово, — сказала я, поднимаясь. — Веди, о великий знаток кухонных тайн и хранитель сокровищ в виде сахарного печенья.

Искрик, видимо, решив, что “великий знаток” звучит неплохо, важно развернулся и пошлепал в сторону одного из темных арочных проходов, волоча за собой цепь. Я последовала за ним, стараясь не наступить на его подергивающийся хвост.

Путь оказался неблизким и запутанным. Мы шли по полутемным коридорам, миновали несколько залов, где тени двигались сами по себе, а с потолка капала какая-то липкая субстанция.

Искрик рычал на каждую тень и шипел на каждую лужу, словно обозначая свою территорию. Временами он останавливался, чтобы попробовать поджечь особенно вызывающе висящую паутину, но из его пасти вырывалось лишь жалкое пламя, тут же затухающее с дымком.

— Этот проклятый ошейник! — виновато огрызался он. — Только позорит меня перед окружающими, не дает продемонстрировать свою мощь.

Наконец, мы вышли к тяжелой дубовой двери, украшенной коваными железными полосами. Замок и правда был огромным, ржавым и выглядел так, будто пережил не одну осаду.

— Вот, — мрачно сказал Искрик, усаживаясь на задние лапы. — Говорил же. Не пройти.

Я осмотрела замок, затем дверь. Потом заметила, что одна из массивных железных петель отходит от косяка примерно на сантиметр. И тут у меня возникла гениальная идея.

— Искрик, — вдохновленно сказала я. — Я кажется, нашла применение твоему дару.

Дракоша недоверчиво скрестил верхние лапы на груди и уставился на меня.

— Что если попробовать действовать не широким пламенем, а тонкой, очень горячей струей? Два точечных удара по петлям.

Он насторожил уши-рожки.

— Зачем?

— Чтобы выбить крепления, — пояснила я. — Петля лопнет — дверь перекосится и ее можно будет открыть с этой стороны.

Желтые глаза загорелись священным огнем чистой, незамутненной разрушительной радости.

— То есть эти петли нужно сломать?

— Именно. Но аккуратно. Только петли. Демонстрация твоего высочайшего мастерства и контроля. Без пожара и разрушений.

Искрик подошел к двери, принюхался к щели. Он замер, собрался и из его пасти, с тихим свистом, вырвалась тонкая, раскаленная струйка пламени. Она била точно в металл петли.

Запахло раскаленным железом и озоном. Через минуту петля, с жалобным скрипом, лопнула. Дверь немного перекосилась и он проделал тоже самое со второй петлей.

— Получилось! — радостно воскликнул Искрик, прыгая на месте от возбуждения. Его хвост хлестал по полу, высекая целый фейерверк искр. — Видела? Видела?!

— Видела, — улыбнулась я, просунула руку в небольшую образовавшуюся щель и с силой потянула дверь на себя. Она открылась укоризненно скрипя. — Мастер-класс. Теперь ты мой официальный специалист по взлому, проникновению и термообработке металлов.

Кухня оказалась небольшой, уютной и, что удивительно, довольно чистой. В камине тлели угли. На полках стояли глиняные горшки и банки. И на дальнем столе, под стеклянным колпаком (божечки, они его даже под колпак поставили!), красовалось блюдо с идеальными, песочными печеньками в форме звездочек.

Искрик издал звук, средний между рычанием и слюнявым восторгом.

— Спокойно, — сказала я, подходя к колпаку. Он не был приклеен или приварен. Его просто накрыли. Я сняла его и взяла две звездочки. Одну протянула Искрику. — Партнерская доля.

Он осторожно, почти невероятно аккуратно для существа, выдыхающего огонь, взял печенье кончиками когтей и сунул в пасть. Желтые глаза закатились от блаженства.

— Еще, — простонал он.

— Сначала чай, — сказала я, уже разыскивая чайник. Нашла. Нашла и чашки. С помощью Искрика, который, оказалось, умел нагревать воду до идеальной температуры тончайшей струйкой пара из ноздрей (я все больше им восхищалась), через десять минут мы сидели на полу возле теплого камина, пили чай из прочных глиняных кружек и уплетали печеньки. Искрик сгрыз уже пятую, причмокивая, и перестал шипеть вообще.

— Знаешь, — сказал он с набитым ртом, — ты… не такая плохая. Для двуногой. Не ругаешься. Не тушишь. Даешь печеньки.

— Я ценю хорошее сотрудничество, — откликнулась я, с наслаждением отпивая чай. Он был травяной, согревающий и невероятно вкусный после всего пережитого. — А этот ошейник… он тебе очень мешает?

Искрик поник.

— Мешает. Не дает гореть по-настоящему. Говорят, я… неконтролируемый. Опасный. Но я не хотел сжигать сарай! Я лишь хотел, чтобы ко мне не лезли.

Я слушала его жалобы на несправедливость мира, кивая и подливая ему чай. Это был просто ребенок. Очень горячий, очень травмированный ребенок-дракон, которого все боялись и потому заковали.

Именно в этот момент в дверном проеме возникла высокая, темная фигура.

Его Ледяное Величество стояло и смотрело на нас. Его ледяной взгляд скользнул по мне, сидящей на полу, по Искрику, млеющему от пятой печеньки и чая, по пустому блюду и нашему импровизированному чаепитию у камина.

Его брови медленно поползли вверх. В каменных чертах лица читалось крайнее, абсолютное недоумение, смешанное с… раздражением? Или чем-то еще?

— Объясните, — его голос прозвучал тихо, но в тишине кухни он грохнул, как обвал, — что вы делаете на МОЕЙ кухне? И почему дверь сломана?

“Кажется, я только что нашла “главного по печенькам”!” — иронично подумала я.

Глава 5. Скромное обаяние ледяного быта

Летти

Надо отдать должное мистеру “Я-Сделал-Свой-Выбор!”, он не стал ругаться на нас с Искриком, но и присоединиться к нашей увлекательной трапезе тоже отказался.

Молча и чересчур укоризненно зыркнул в мою сторону, вытащил из кармана ключ и протянул его мне.

— Что это? — не сразу сообразила я, видимо божественные песочные печеньки совсем отключили во мне способность к анализу и умственной деятельности.

Мортигор задумчиво покрутил ключ у меня перед носом, видимо, думая о том, чем же ключ еще может быть, кроме, как ключом, и сказал:

— Отмычка для двери в твою комнату, мисс Саншайн, — потом снова глянул на снятую с петель дверь кухни, недовольно цыкнул и продолжил: — Искриус проводит тебя. И давайте больше без вандализма!

— Господин, я… — жалобно начал Искрик, выглядывая из-за моей спины, но я его перебила.

— Господин Мортигор, — обратилась я к дракону. — Искрик здесь не при чем! Это была моя идея и я готова понести ответственность за содеянное.

Сайрон внимательно посмотрел на меня, чуть недовольно поджав губы, после чего закрыл глаза, тяжело вздохнул и указав рукой на дверь, тихо произнес:

— Хорошо. А теперь, просто идите.

— Но… — хотела было возразить я.

— И-ди-те! — по слогам повторил дракон, который судя по всему начинал терять терпение.

Искрик дернул меня за подол платья и мотнул головой в сторону двери. Мне ничего не оставалось, кроме как забрать ключ из рук Его Ледяного Величества и отправиться за дракончиком.

Когда мы отошли на более-менее безопасное расстояние от хозяйской кухни, я предположила, что на таком расстоянии драконий слух уже не должен действовать и спросила:

— Тебе сильно влетит?

— Не знаю, — неопределенно пожал плечами Искрик. — Может быть просто поругается, а может оставит без выходного. Я же применил свою силу.

— Без выходного? — уточнила я.

— Да, — кивнул дракон, остановился около невзрачной двери и пояснил: — Бывают дни, когда он разрешает мне гулять по лесу за академией без ошейника. Я называю их выходными.

— Прости меня, пожалуйста, — виновато опустив голову, сказала я. — Я не хотела тебя так подставлять.

— Да, ладно, — махнул лапой Искрик. — Печеньки, действительно, были волшебные. И потом, ты же за меня заступилась.

— И этим, кажется, сделала только хуже, — пробурчала я.

— Не важно, — погладил меня по руке своей шершавой лапой Искрик. — Важно, что заступилась. За меня никто раньше не заступался.

Что-то в его словах зацепило ту часть моей души, которую я усердно прятала от окружающих и я, поддавшись эмоциональному порыву, чуть наклонилась и обняла дракончика за крепкую чешуйчатую шею.

— Спасибо, что не сжег меня, — прошептала я ему в ухо, шмыгнув носом.

— Двуногая, ты меня сейчас задушишь, — неуверенно похлопал меня лапой по плечу Искрик. — Вот, комната твоя.

— Да, да, — незаметно смахнув непрошенные слезы, согласилась я, вставляя ключ в замочную скважину. — Еще раз спасибо.

Дракончик кивнул и отправился по своим делам, а я вошла внутрь, отведенных мне “королевских” апартаментов.

Комната была… нейтральной. Как будто ее создавали по инструкции “минимальные условия для выживания разумного существа”.

Справа от входа стояла узкая, но, на удивление, нормальная кровать с серым шерстяным одеялом и одной плоской подушкой.

Напротив — небольшой деревянный столик у единственного окна. Окно, кстати, было крошечным и смотрело не на мистические пустоши, а на внутренний замкнутый дворик, где в полумраке угадывались очертания заросшего колодца и сломанной скамьи.

На столе горела магическая шарообразная лампа, прикованная цепочкой к стене, видимо, в целях профилактики краж казенного имущества.

В углу комнаты стоял пустой дубовый шкаф, который выглядел так, будто последний, кто им пользовался, испарился от скуки.

И, о чудо, в противоположном углу была небольшая дверца. Я открыла ее и обнаружила совмещенный санузел размером с телефонную будку: каменная раковина с одним краном (из которого, после долгого шипения, потекла ледяная вода) и все остальное, необходимое для соблюдения гигиены.

“Сурово, но функционально, — принимая дары, подумала я. — В деревне у матери было хуже”.

Я вздохнула, сняла свои многострадальные розовые туфли и плюхнулась на кровать. Пружины жалобно заскрипели, но выдержали.

И тут мой взгляд упал на столик. Рядом с лампой лежал сложенный пополам лист плотной бумаги.

Любопытство пересилило усталость. Я встала на холодный, каменный пол, подошла, взяла записку и развернула ее.

“Твой первый день практики завтра в семь тридцать утра. Завтрак подается с восьми до половины девятого. В девять — общее собрание в главном зале. Не проспи, мисс Саншайн.

P. S. И смени, наконец, платье на менее вызывающе-яркое. Есть риск спровоцировать у половины педсостава приступ ксантофобии”.

Я уставилась на эти строки и по моему лицу медленно расползлась улыбка. Сначала робкая, потом широкая, а потом я тихо рассмеялась, опускаясь на стул.

“Ксантофобия. Боязнь желтого цвета. Ну, конечно, — пробормотала я, тряся запиской. — Он даже свои придирки облекает в диагностические термины”.

— Чтоб тебя, ледяной зануда, светлячки покусали! — беззлобно фыркнула я и отправилась спать, на ходу вспоминая, как купировать приступ цветобоязни, потому что другого платья у меня не было.

Глава 6. Яркое пятно на фоне хронических расстройств

Летти

Ровно в восемь я, гонимая непреодолимым чувством голода и любопытства, уже стояла у дверей в общую столовую, куда меня любезно согласился проводить Искрик.

Проходящие мимо обитатели академии косились на меня, кто с тревогой, кто с подозрением. Была даже парочка презрительных фырков в мой адрес, но грязно-желтое платье и розовые туфли делали свое дело и отпугивали от меня тех, с кем мне, по всей видимости, предстояло познакомиться после завтрака.

Столовая оказалась длинным, мрачным залом, где за грубыми столами сидели, стояли и парили самые печальные создания, которых я когда-либо видела. Запах стоял соответствующий: подгоревшая каша, пыль и легкий аромат хронической безнадеги.

Мой завтрак представлял собой миску серой, комковатой овсянки с подозрительно жесткими вкраплениями (я решила не исследовать их природу) и кружку бледного, горьковатого отвара, отдаленно напоминающего чай.

Искрик, сидевший рядом на полу, смотрел на мою трапезу с таким сочувствием, будто я ела пепел.

— Это все? — прошептала я, с трудом проглатывая очередной комок.

— По вторникам иногда бывает варенье, — так же тихо сообщил он. — Кислое. Но хоть что-то.

Я вздохнула. Пища для души, говорили они. Моя душа начинала капризно требовать хотя бы кусочек сахара. Но деваться было некуда.

Через полчаса начиналось собрание и я должна была быть в форме и никакая каша, выглядящая, как экзистенциальный кризис не помешает мне в мой первый рабочий день.

В девять я вошла в главный зал, который теперь был заполнен. Точнее, в нем собралось самое разношерстное и психологически сложное сообщество, которое только можно вообразить.

Они стояли кучками, избегали взглядов, кто-то тихо скулил в углу, а один эльф с безупречной внешностью в ужасе разглядывал свое отражение в полированной поверхности доспехов.

Мой внутренний психолог ликовал и плакал одновременно: клинический материал на столетия вперед, если, конечно, я сама не стану частью этой коллекции.

Господин Ледяной Дракон стоял на небольшом возвышении, холодный и неподвижный. Когда я подошла ближе, он наклонился ко мне и его ледяное дыхание коснулось моего уха.

— Я же просил, чтобы ты сменила платье, мисс Саншайн, — его голос прозвучал тихим, шипящим шепотом, предназначенным только для меня. — Ты похожа на место преступления.

Его придирки по поводу моего внешнего вида мне уже порядком поднадоели. Я секунду размышляла, как ему ответить и придя к выводу, что моей вины в моем внешнем виде, конкретно сейчас, нет, ответила ему в его же манере.

— Я бы с радостью это сделала, если бы у меня было на что, — так же тихо парировала я, с вызовом глядя дракону в глаза. — Но меня похитили из приемной, когда у меня с собой был только блокнот для записей. Могу обклеиться листами из него. Они белые. Вашей ледяной душе подойдет такой наряд?

Ни одна мышца на его безупречном лице не дрогнула. Но в глубине ледяных глаз, там, где обычно плескалась лишь арктическая пустошь, на долю секунды мелькнула искорка. Не гнева. Скорее… острого, живого интереса.

Или мне показалось? Она исчезла так же быстро, как и появилась, уступив место привычной холодной насмешке.

— Остроумно, — процедил он уже громче, отстраняясь. — Учтем твои скромные возможности на будущее.

Сайрон развернулся к залу и его голос, холодный и четкий, зазвучал под сводами.

— Приступим. Перед вами Летиция Саншайн. Практикантка. Она здесь, чтобы внедрить подобие порядка в этот прекрасный хаос. Ваша задача — не сожрать ее в первую неделю. Ее задача — пытаться вас организовывать. Надеюсь, взаимное раздражение приведет вас к каким-нибудь сдвигам.

И началось. Это было похоже на самую мрачную и увлекательную экскурсию по музею патологий.

Я лихорадочно открыла свой блокнот, достав карандаш (спасибо богам, он был при мне).

Сайрон указал на первую фигуру слева от меня. Мужчина-эльф, его изысканные черты были искажены вечной гримасой брезгливости и подозрительности.

— Фобиус Вермиллион, главный по Факультету Страхов, — представил ректор. — Его специализация — социальные фобии. Боится всего: чужих взглядов, громких звуков, неправильно положенных вилок. Его личный страх — что на нем есть невидимое пятно, которое все видят и смеются. Собственно, сейчас он боится тебя и твоего ужасающего жизнелюбия.

Фобиус нервно поправил безупречно чистый манжет и отвел глаза, а я мысленно одернула себя, чтобы не пытаться лихорадочно оттереть грязь с платья. Это называется “шоковая терапия” — пусть привыкают.

Рядом с ним сидела женщина с лицом куклы и абсолютно пустым, стеклянным взглядом.

— Анекса Стрэндж, — продолжил дракон. — Ее конек — диссоциативные расстройства и дереализация. Иногда она уходит в себя так глубоко, что мы вынуждены вытаскивать ее из шкафа или из-под стола. Не жди от нее быстрых ответов.

Дальше шли более колоритные экземпляры.

Кловен, огромный оборотень с шерстью цвета мокрого пепла, олицетворявший страх темноты (ирония судьбы для оборотня) и панические атаки. Он сидел, сгорбившись, пытаясь казаться меньше.

Мадам Иксион, драконша с потускневшей чешуей, чей огонь стал холодным и синим — страх отвержения и синдром самозванца заставили ее буквально выжечь свою внутреннюю силу.

И последний на этом факультете — тощий, вечно дрожащий маг по имени Трепетус, чья магия давала сбой каждый раз, когда на него смотрели более двух пар глаз.

“Да-а, — протянула я про себя. — Этому трудно будет преподавать целой группе студентов. Собственно, как и всем остальным”.

— Факультет Комплексов и Синдромов, — продолжил Сайрон, переведя взгляд на другую группу, а я перевернула страницу.

Здесь царили иные настроения.

— Лорд Перфектус, — он кивнул в сторону ослепительно красивого дракона в безупречном костюме, который смотрел на меня, словно на насекомое. — Комплекс бога, нарциссическое расстройство. Считает всех, включая меня, недостойной пылью под своими когтями. Уверен, что его сослали по ошибке, вызванной всеобщей завистью.

В подтверждение слов ректора Перфектус громко цокнул и закатил глаза от недовольства, чем вызвал сдавленный хи-хик у всех присутствующих. Даже у Сайрона.

Рядом сидела девушка-ведьма с двумя разномастными котами на плечах.

— Моргана Герд, — перешел к следующему персонажу Мортигор. — Синдром Мюнхгаузена и потребность во внимании. Если не обращать на нее внимания где-то минут пять, она обязательно упадет в обморок, подхватит редкую болезнь или найдет у себя третий глаз.

Ведьма обиженно надула губы, но Сайрон категорично отрезал:

— Моргана, не сейчас!

Там же были:

Гном Громобой с комплексом Наполеона, компенсирующий рост невероятной громкостью речи.

Эльфийка Лаймариэль, страдающая от синдрома отложенной жизни и вечно готовящаяся — начать все с понедельника.

И вампир Аларик, с комплексом вины настолько глубоким, что он даже пил только синтетическую кровь и постоянно извинялся за свое существование.

— Факультет Негативных Установок, — рука дракона описала дугу в сторону трех угрюмых лиц. — Мистер “Да-Но-Это-Не-Сработает”, официально известный как Кассиус. Его магия основана на создании оберегов от неудач, которые… обычно притягивают неудачи. Рядом — мисс “У-Вас-Получилось-Потому-Что-Вам-Повезло”, она же Веста. Профессиональный обесцениватель чужих достижений. И их верный спутник, маг Нихилистрон, считающий, что все бессмысленно, особенно попытки что-то изменить.

Я слушала, внимательно конспектировала все, что говорил ректор и постепенно ощущала, как внутри разливается тепло, основанное на исследовательском интересе.

Я пройду здесь практику и если у меня получится… Нет, не так! Когда у меня получится организовать всю эту разношерстную публику в дружный преподавательский коллектив, я смогу не только дипломную написать, но и целую диссертацию. А это уже совсем другой уровень.

— Саншайн, а ну-ка, соберись! — вывел меня из мечтательных раздумий, строгий голос Мортигора. — И, наконец, вишенка на торте, Факультет Детских Трав.

Леди Эхо, драконша, которая может воспроизвести любой пережитый ею ужасный момент в мельчайших деталях, погружая в него окружающих.

Мистер Фантом, призрак, который не помнит, как умер, и ищет свою потерянную игрушку по всем коридорам.

Серафина Плакса, нимфа, чьи слезы вызывают у всех, кто их видит, воспоминания об их собственном самом горьком детском разочаровании.

Брут, орк с травмой брошенности, который следует за первым, кто проявит к нему доброту, становясь неуклюжим, назойливым и опасным в своей привязанности.

И… мисс Тик-Так, бывшая хрономант, чьи внутренние часы сломались в момент психологической травмы. Она живет рывками, повторяя одни и те же действия в течение строго определенных интервалов.

Он закончил. В зале повисла тяжелая тишина, нарушаемая только нервным постукиванием пальцев Фобиуса и ритмичным тиканьем, доносившимся от мисс Тик-Так.

— Ну, а с Искриусом ты уже познакомилась, — Сайрон указал на дракончика, сидящего у моих ног. — Занимает должность ответственного за аварийное теплоснабжение и… точечную термообработку металлических конструкций. На практике это означает, что он имеет склонность к пиромании, но мы пытаемся направить ее в конструктивное русло. Пока с переменным успехом.

Искрик робко прошипел что-то ему в ответ и дымок повалил у него из ноздрей.

Собрание, наконец, окончилось. Существа начали расходиться, унося с собой свои миры.

— Завтра утром я жду от тебя подробный план по реорганизации педсостава, — все таким же холодно-отстраненным голосом сообщил ректор. — После завтрака в моем кабинете.

После этого он резко развернулся и направился к выходу. Я, не раздумывая, рванулась за ним.

— Господин Мортигор! Я хотела с вами кое-что обсудить!

— Не сейчас, Саншайн, — отрезал он, не замедляя шаг, свернув в узкий, темный боковой коридор.

— Это важно! — настаивала я, еле успевая за ним. — На счет Искрика.

— Этот несносный дракон чувствует себя лучше, чем хочет показать, — не останавливаясь, фыркнул ректор.

— Я так не думаю. Этот ошейник мешает ему реализовывать свой потенциал. Душит. Заставляет страдать. Может, если…

— Без “если”, Саншайн! — не дав мне договорить, перебил меня Мортигор, продолжая идти. — Он опасен. Ошейник — необходимая мера предосторожности.

— Он не опасен! — воскликнула я. — Он всего лишь напуганный ребенок! Снимите с него этот ошейник!

— Нет.

Этот ледяной, бесповоротный отказ словно сорвал во мне какой-то предохранитель. Не думая о последствиях, забыв о субординации, я схватила его за руку.

Он вздрогнул всем телом, будто получил удар током.

— Сайрон, пожалуйста! — выдохнула я, крепче сжимая его холодную ладонь в своих горячих руках. — Прошу! Под мою ответственность! Дай ему шанс!

Глава 7. Душевные ожоги, осознания и щепотка уязвимости

Сайрон

Ее прикосновение было подобно удару молнии. Нет, молния — это слишком грубо. Это было тоньше, острее. Как если бы в ледяную тишину моего существования вонзили раскаленную до бела иглу и от нее по всем замороженным связям разошлась волна оглушающего, вибрирующего звука жизни.

Чистой, нефильтрованной, дерзкой жизни.

Ее пальцы обхватили мое запястье — место, где под кожей пульсировали линии магических татуировок, скрепляющих мою драконью форму.

Они были маленькими, но удивительно сильными. И жаркими. Не просто теплыми, как дыхание. Они жгли. Будто ее кожа была сделана из солнечного света, а не из плоти.

Я отдернул руку, как от открытого пламени, и странный трепет пробежал от ладони до самого плеча, заставив что-то сжаться глубоко в груди.

“Великолепно, Мортигор, — зашипел внутренний голос, полный саркастического яда. — Ты притащил не просто практикантку в ярком платье. Ты притащил практикантку, которая оставляет на твоей коже ожоги, сама того не зная. Ожоги третьей степени по шкале твоего покоя. Прекрасный прогресс”.

Она стояла передо мной, вся в порыве. Глаза, обычно полные язвительного огня, сейчас пылали чем-то другим — неистовой, самоубийственной решимостью.

Ее пухлые губы, слегка приоткрытые от быстрого дыхания, казались удивительно… живыми на фоне вечных серо-синих тонов этого коридора. Я поймал себя на том, что задержал на них взгляд дольше, чем вообще не следовало бы на них смотреть.

“Черт! — выругался я про себя. — Соберись. Это не холодная оценка ситуации. Это угроза целостности твоего ледяного равновесия”.

— Прошу! Под мою ответственность! — выдохнула она и в ее голосе дрогнула та самая нота, от которой у меня снова екнуло под ребрами. Настойчивость, смешанная с почти детской верой в чудо. Такая же яркая и раздражающая, как и все в ней.

“Ответственность? Какое очаровательно-наивное слово. Ты понятия не имеешь, в какую трясину лезешь, солнечная девочка”, — подумал я, чувствуя, как по руке, схваченной ею, все еще бегут мурашки — странное, навязчивое эхо ее прикосновения.

Я резко развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь, но намеренно не ускоряя шаг. Знал, что она последует за мной. Такие, как она не сдаются. И, черт возьми, именно это меня и будоражило.

Я слушал ее быстрые, цокающие шаги позади. Звук ее туфель по камню был единственным настоящим, живым звуком в этой обители безжизненности.

— Куда мы идем? — спросила она, поравнявшись. От нее пахло чистотой, как после дождя. Я случайно вдохнул этот запах и чуть не потерял рассудок.

— Закрывать твой не в меру активный рот фактами, мисс Саншайн, — процедил я, сводя челюсти. — Раз уж ты рвешься играть в спасательницу, то должна понимать, с чем тебе предстоит иметь дело.

Мы поднялись в мой кабинет. Она вошла и пространство, казалось, слегка сжалось, наполнившись ее присутствием.

Я наблюдал краем глаза, как ее взгляд скользит по стенам из черного льда, по строгим линиям мебели. Не восхищение, не страх — все та же клиническая, аналитическая оценка.

Она изучала мое логово, как экспонат.

“Наверное, уже ставит предварительный диагноз: „Хроническая эмоциональная гипотермия на фоне профессионального выгорания и застарелой вражды с Верховным“. Почти попала в цель”, — с горькой усмешкой подумал я.

Я подошел к шкафу. Ее взгляд сразу же прилип к моим рукам, когда я щелкнул пальцами, разблокировав магический замок. Наверное, следила за движением сухожилий, за игрой света на татуировках.

Почему-то это осознание заставило мои движения стать чуть более четкими, чуть более… демонстративными. Глупость.

— Архив инцидентов, — произнес я, голос прозвучал чуть хриплее, чем я планировал. Достал папку и, вместо того чтобы просто положить ее, шепнул на стол перед ней. Легкий хлопок разорвал тишину. — Читай. Возможно, это охладит твой пыл.

Она осторожно открыла папку, а я позволил себе наблюдать. Как ее брови сдвинулись к переносице.

Как палец с коротко остриженным, чистым ногтем (ничего лишнего, практично) скользнул по строчкам. Как она сглотнула, читая отчет целителя о риске самосожжения.

Ее сочувствие было почти физически ощутимым — теплой, мягкой волной, прокатившейся от нее через весь кабинет. Оно не раздражало. Оно… беспокоило.

Она подняла на меня глаза и в них не было ни торжества, ни укора. Было понимание. И та самая решимость, которая теперь казалась не наивной, а… отважной. Глупой, чертовски глупой, но отважной.

Мой взгляд на мгновение задержался на ее ресницах — они были темными, длинными, и сейчас, когда она смотрела на папку, а потом на меня, они отбрасывали крошечные тени на скулы. Я резко отвел глаза в сторону, к вечным сумеркам за окном.

— Этот ошейник, — начал я и слова давались тяжело, будто я выковыривал их изо льда, сковавшего мне горло, — в первую очередь мера безопасности для него самого. А не для окружающих. Хотя и эта функция, конечно, присутствует.

Признаться в этом ей было невероятно трудно. Это означало показать уязвимость. Не свою, нет. Но показать, что мои методы не идеальны. Что я не всесильный ледяной бог, а просто… смотритель, который не всегда справляется.

— Я нашел его на окраине, — продолжил я, заставляя голос звучать ровно, но он все равно притих. — Маленький. Обгоревший. Он горел изнутри от ужаса и боли. Я выходил его. Пытался научить контролю. Дисциплине. — Я усмехнулся, и звук вышел сухим, как треск льда. — У меня не вышло. Я — эксперт по заморозке. По подавлению. Этот обруч — не цепь. Это костыль. Который не дает ему споткнуться и разбиться вдребезги. Потому что без него… он сгорит. Изнутри.

Я снова посмотрел на нее. Она стояла, прижимая папку к груди и это движение почему-то привлекло мое внимание — защитный жест, но не слабый. Сильный.

Она обнимала чужую боль, как свое дитя. Солнечный свет в ее глазах не погас, а стал другим — сфокусированным, теплым и невероятно твердым.

— Значит, нужно научить его дружить с огнем, — сказала она тихо, но так уверенно, будто это была не гипотеза, а план. — Не замораживать. Направлять. Дать этому пламени… канал. Цель.

— Блестящая идея, — не удержался я от сарказма, но в нем уже не было прежней ядовитости. Была усталость. И какая-то странная, щемящая надежда, которую я тут же попытался задавить. — Почему я сам не додумался? О, наверное, потому что, я потратил два года и все, чего достиг — это снизил количество инцидентов с самовозгоранием. С помощью костыля.

— Дайте мне попробовать, — она сделала шаг вперед, сокращая расстояние между нами. Я почувствовал исходящее от нее тепло. Не физическое, а то самое, энергетическое. Оно будто вибрировало в воздухе. — Я не буду снимать обруч. Не сразу. Но дайте мне поработать с ним. Научить его распознавать, что он чувствует, до того, как это станет пламенем. Найти этому пламени выход. Искусство. Ремесло. Под вашим контролем, если хотите. Если я ошибусь — вы все заморозите. Как всегда.

“Как всегда”.

Эти слова попали точно в цель. Они обнажили всю ограниченность моих методов. Вечную зиму, которую я насаждал вокруг. И в тот момент, глядя на ее лицо, озаренное этой безумной верой, мне вдруг дико, до боли захотелось, чтобы у нее получилось.

Не ради отчета Верховному. Не ради академии. А просто… чтобы это солнце смогло растопить хоть один маленький, замерзший и одновременно обгоревший уголок этого мира.

“Хочу! Очень хочу”, — пронеслось у меня в голове с такой неистовой, неконтролируемой силой, что я едва не сделал шаг навстречу ей. Это было мое желание. Мое личное, глупое, опасное желание.

— Ты понимаешь, что Искрик — не игрушка? — ухватился я за последнюю рациональную соломинку. — И что нельзя сначала дать надежду, а потом развести руками и сказать: “Ой, у меня не получилось!”

— Конечно, понимаю, — кивнула она, сильнее обнимая папку. — Я поговорю с ним. Объясню все. Честно расскажу обо всех рисках.

— Три недели, — выдохнул я, и голос звучал чужим, сдавленным. — Под моим строгим контролем. Первые признаки обратного эффекта — малейший риск для него или для кого-либо — эксперимент прекращается. Навсегда. Обруч не снимается. Это не обсуждается.

Ее лицо озарилось улыбкой. Не просто радостной. Сияющей. Таким светом, от которого в моей ледяной крепости треснули стены. И в этой трещине что-то дрогнуло, забилось — старое, забытое, живое.

— Согласна, — сказала она и ее взгляд на секунду задержался на моем лице, будто ища подтверждения, что это не сон.

Она аккуратно положила папку на стол и пошла к двери. Обернулась и тихо произнесла:

— Спасибо вам.

А потом дверь тихо закрылась. Тишина снова обволакивала кабинет, но теперь она была другой. Она гудела. Гудела эхом ее шагов, ее голоса, ее прикосновения.

Я сжал кулак, все еще чувствуя на запястье призрачное тепло ее пальцев.

— Чертов идиот, — прошипел я самому себе, уставившись в стекло, в котором теперь, кажется, отражалось не только мое лицо, но и отсвет чего-то желтого, яркого, непереносимого. — Куда ты лезешь? Что с тобой происходит?

Но ответа не было. Был только этот странный, незнакомый жар под кожей и тревожное, смутное понимание, что точка невозврата была только что пройдена. Не в ее экспериментах. Во мне.

Глава 8. Аудит всеобщей тоски или первый день практики

Выйдя из ледяной башни Сайрона, я медленно побрела по темному безлюдному коридору. Мне нужно было прийти в себя. А заодно — разобраться в странном вихре, который крутился у меня в голове после того разговора.

Разговора, который был не похож на все предыдущие наши разговоры.

“Почему он мне это все рассказал?” — задалась я мысленным вопросом и стала перебирать варианты.

Вариант первый — циничный: он заранее уверен в моем провале и просто решил подстелить соломку, чтобы потом с ледяным торжеством сказать: “А я тебя предупреждал, Саншайн!”. Вполне в его духе.

Вариант второй — параноидальный: это был тонкий психологический прием, чтобы вызвать у меня симпатию и заставить работать усерднее. Манипуляция высшего порядка.

Вариант третий — совершенно невероятный: он сказал это, потому что… просто не смог молчать. Потому что моя наглая защита Искрика тронула ржавую струну в его ледяной душе.

“Бред, — отмела я третий вариант, спускаясь по скрипучей лестнице. — У него там не душа, а морозильная камера с комплектом острых сосулек вместо чувств”.

Но почему-то именно образ Сайрона, рассказывающего о маленьком дракончике с нехарактерной для него сдавленной интонацией, не хотел уходить из головы.

В его глазах тогда не было насмешки или язвительности. Была усталость. И что-то еще… почти человеческое. От этого становилось как-то не по себе волнительно. И тепло. Одновременно.

“Ладно, Летти, хватит копаться в драконьей психопатологии, — строго сказала я себе. — У тебя есть месяц, чтобы превратить этот сумасшедший дом в подобие учебного заведения. Начинай с малого. С тех, кто хотя бы не шипит при виде твоего платья”.

Мой план был прост: найти самых “социально-подвижных” членов педсостава и выяснить, что у них болит.

Ключевая техника в организационной психологии: дать выговориться. Даже если это будет монолог о том, как ужасно пахнет воздух в мире вообще и в этом коридоре в частности.

Первой “жертвой” моего хитроумного плана стал маг Трепетус. Я нашла его в библиотеке, где он пытался слиться с тенью книжного шкафа, содержащего “Полное собрание пророчеств о неминуемом крахе всего сущего”.

— Здравствуйте, господин Трепетус! — начала я с максимально безобидной улыбкой, садясь напротив. — Я тут осваиваюсь и хотела спросить… Вы не подскажете, где здесь можно найти что-нибудь для письма? Чернила, перья? А то у меня только карандаш и он вот-вот сломается.

Трепетус вздрогнул, озираясь, не подслушивает ли нас кто.

— Шш-ш-ш, — зашипел он. — Говорите тише. Бумага… бумага чувствует неуверенность. А чернила… — он понизил голос до шепота, — чернила в последней партии были слишком… громкими. Они скрипят на пергаменте так осуждающе. Я пользуюсь угольками.

— Понимаю, понимаю, — кивнула я с сочувствием. — Угольки — они такие… тихие. А вообще, работать здесь сложно? Вот в такой атмосфере?

Он беспомощно махнул рукой, указывая на высокие, темные своды.

— Сложно? Это катастрофа! Здесь… здесь нет тишины! — он таинственно наклонился ко мне. — Стены дышат. Пол скрипит с умыслом. А вон тот гобелен с изображением плачущих драконов… — он содрогнулся, — он шепчет по ночам. О тщетности всего сущего. Как после такого сосредоточиться на составлении учебного плана по “Основам пассивно-агрессивного волшебства”? Нужна тишина! Или хотя бы предсказуемый, не осуждающий шум!

— Запишем, — сказала я, делая в блокноте пометку “акустический террор со стороны интерьера”.

Следующей на пути встретилась ведьма Моргана. Она сидела на подоконнике в заброшенной оранжерее и с грустью смотрела на увядший кактус.

— О, это вы, — вздохнула она театрально. — Я как раз думала… Как хрупка жизнь. И как одиноко в этом холодном мире.

— Ужасно одиноко, — с готовностью согласилась я, присаживаясь рядом. — Знаете, а мне вот для отчета нужно… Ну, вы же понимаете. Нужно создать видимость деятельности. Не могли бы вы, как опытный педагог, поделиться… ну, чем-нибудь, что вас здесь искренне радует? Что вдохновляет?

Моргана печально посмотрела на меня.

— Радует? О, милочка, здесь ничто не радует. Разве что… — она задумалась. — Иногда, по большим праздникам, в столовой подают компот. Он напоминает мне о детстве. О болезни. Тогда меня все любили и жалели… А так… — она развела руками, — здесь совершенно не ценят глубину. Я подготовила целый цикл лекций “Смерть как метафора в магии низкого давления”, а аудитория пустует! Разве можно творить в вакууме безразличия? Нужно внимание! Хотя бы немножко!

Я записала: “дефицит зрительского участия и ностальгического компота”.

Затем я набрела на подсобку, откуда доносился оглушительный грохот. Там, посреди разобранных парт и сломанных манекенов для отработки заклинаний, бушевал гном Громобой.

— А! НОВОБРАНЕЦ! — проревел он, завидев меня. — ИДИ СЮДА! ПОМОЖЕШЬ ДЕРЖАТЬ!

Я, недолго думая, схватила указанную им скрюченную железную ножку от стула. Громобой стал яростно колотить по ней молотом размером с мою голову.

— ВИДИШЬ ЭТО?! — он ткнул пальцем в едва заметную трещину. — ЭТО — ПРЕДАТЕЛЬСТВО ДЕРЕВА И МЕТАЛЛА! ТАКИЕ ВЕЩИ В МОЕЙ МАСТЕРСКОЙ НЕДОПУСТИМЫ! МНЕ НУЖЕН ПОРЯДОК! А У МЕНЯ ЧТО?! ХАОС! МНЕ ДАЖЕ НОРМАЛЬНО РАЗОГНАТЬСЯ НЕКУДА, ЧТОБЫ ВДОХНОВЛЕННО РУГАТЬСЯ! НУЖНО ПРОСТРАНСТВО! ВОЗМОЖНОСТЬ ДЛЯ РАЗМАХА! — и он широко взмахнул молотом, едва не задев висящую рядом паутину, в которой зашипело что-то маленькое и ядовитое.

Я, пригнувшись, записала: “острая нехватка оперативного простора для продуктивной ярости”.

Последним на сегодня, кого я решила “разговорить”, стал вампир Аларик. Он стоял в самом темном углу бального зала, грустно наблюдая, как пылинки танцуют в луче бледного света из высокого окна.

— Простите за беспокойство, — начала я, приближаясь. — Вы не видели, тут… э-э-э… призрак с игрушкой не пробегал? Мне сказали, он что-то ищет, а я хотела помочь…

Аларик вздрогнул и сделал шаг назад, еще глубже в тень.

— О, нет… То есть, да, мистер Фантом, он иногда здесь бывает… Но я, пожалуй, не лучший помощник, — он виновато опустил взгляд. — Мое присутствие только нагоняет тоску. Посмотрите вокруг: темные тона, пыль, запустение… Это все из-за меня. Я, наверное, излучаю ауру вечного полумрака. Знаете, иногда мне кажется, что если бы стены были чуть светлее… Или если бы где-то висела картина с изображением… не знаю… солнечного зайчика… — он сказал это шепотом, как строжайший секрет. — Но это, конечно, глупости. Простите, что отнял ваше время.

— Вовсе нет, — улыбнулась я, записывая уже в сотый раз суть всех жалоб, только обернутую в разную бумагу:

“ТРЕБУЕТСЯ: меньше мрака, больше света, цвета, уюта, внимания и места для самовыражения”.

Гениально. Проблема была не в них, а в самой атмосфере этого места. В тотальном, всепроникающем унынии, которое душило все живое.

К вечеру я еле волочила ноги. От бесконечных лестниц, от потока чужих эмоций, от необходимости быть постоянно “включенной”.

Усталость была приятной, профессиональной. Пусть я поговорила всего с четырьмя жителями академии, но уже видела контуры проблемы.

Добравшись до своей комнаты, я с трудом повернула ручку и, почти падая, переступила порог. И замерла.

На моей узкой кровати, аккурат поверх серого одеяла, лежал мой старый, потертый чемодан. Тот самый, из общежития Академии Сознания, а рядом с ним стояла картонная коробка.

Первой мыслью было паническое:

“Все. Выгоняют. Не справилась даже за день”.

Сердце екнуло.

Я подошла, щелкнула замки. Внутри, аккуратно сложенные, лежали все мои нехитрые пожитки: несколько скромных платьев (синее в горошек, зеленое в полоску, серое “на всякий случай”), книги, тетради, даже та самая плюшевая сова, с которой я не расставалась с детства, хоть и стеснялась в этом признаться. Все было здесь. Все мое крошечное прошлое.

Я открыла коробку. Внутри лежали два комплекта формы. Не серая мешковина, как я боялась, а добротная, темно-синяя, почти черная ткань.

Практичные брюки и удлиненные куртки с высоким воротом и серебристой отделкой по швам.

Ткань на ощупь была теплой, словно в нее было вплетено заклинание, отгоняющее сырость и холод. На одном из рукавов витиеватым шрифтом был вышит гриф Академии Бессознательного.

Под одеждой скрывалась пара аккуратных ботиночек в цвет формы и единственное, что меня расстроило — это то, что они были без каблука.

Сверху, как вишенка на торте, лежала записка.

“Твои вещи доставлены. Форма стандартная, но ткань зачарована на устойчивость к магии уныния и внезапным понижениям температуры.

Будь благоразумна, Саншайн, и соблюдай меры безопасности. Розовые туфли, сколь бы ни были они эстетически выверены, не являются средствами индивидуальной защиты.

P. S. Если тоска по ярким цветам станет невыносимой — можешь повязать на шею цветной платочек, чтобы не впасть в депрессию”.

Я прочла. Потом перечитала еще раз. И тихо, но от души, рассмеялась, опускаясь на край кровати.

Провела ладонью по теплой ткани формы. Потом потрогала свое синее платье в горошек. Желтое платье, похоже, отправлялся в запас.

И, ложась спать, завернувшись в старое, пахнущее домом одеяло, я поймала себя на мысли, что впервые за этот долгий, сумасшедший день, внутри царила не только усталость и азарт первооткрывателя, но и странное, тихое чувство… почти что безопасности.

Как будто ледяной дракон, пусть ворча и язвя, начал потихоньку раскидывать вокруг меня соломку.

И это было чертовски сбивающим с толку. И чертовски… мило.

Глава 9. Путь к сердцу ледяного дракона лежит через…

Летти

На следующий день я проснулась пораньше, чтобы успеть подготовить план по реорганизации педсостава, чтобы мне было с чем идти к ректору на… каменный пол, ибо ковром у него там даже и близко не пахло.

Первым делом я облачилась в ту самую форму. Ткань, зачарованная против уныния, приятно согревала кожу, а серебристая отделка по швам ловила тусклый утренний свет, отбрасывая призрачные блики на стены.

Брюки оказались на удивление удобными, куртка сидела как влитая, а ботинки без каблука давали стойкое ощущение, что сейчас придется не столько убеждать, сколько отбиваться.

Я покрутилась перед осколком зеркала, найденного на внутренней стороне дверцы шкафа.

Выглядела я как весьма стильный, слегка заносчивый и крайне целеустремленный лаборант на секретном объекте.

“Ну, ледяной лорд, — мысленно бросила я вызов пустому коридору, — готовься. К тебе идет смета”.

Следующим пунктом программы был завтрак. Я наивно надеялась, что волшебная ткань формы как-то повлияет и на содержимое тарелки. Увы.

Каша по-прежнему имела цвет и консистенцию строительной шпатлевки после дождя, а “чай” пах так, будто его заваривали на воде из лужи, в которой тосковал призрак.

Я съела три ложки — ровно столько, чтобы не упасть в голодный обморок посреди спора, — и с чувством выполненного долга отправилась на эшафот. То есть в кабинет ректора.

Сайрон, как и ожидалось, уже сидел за своим ледяным монолитом, изучая какой-то свиток. Когда я вошла, он медленно поднял взгляд. Его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по мне с ног до головы, задержавшись на серебристой вышивке на рукаве. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой усмешке.

— Саншайн, — произнес он со знакомой язвительностью в голосе, но без леденящей остроты. — Ты… переоделась. Боюсь, даже самая стойкая к унынию ткань не защитит нас от последствий твоих, вероятно, специфических идей.

— О, я смотрю, вы сегодня в благостном расположении духа, господин ректор! — широко улыбнувшись, парировала я и протянула ему подготовленный мной список. — План, который вы просили.

Он взял блокнот с таким выражением лица, будто я подсунула ему живого, слегка мокрого слизня и начал читать. И вот тут началось самое интересное.

Сначала его брови лишь слегка поползли вверх. Потом они поднялись еще выше, угрожая скрыться в волосах. К моменту, когда он дошел до пункта “Обустройство зоны для вдохновленной, продуктивной и ничем не стесненной ругани для гнома Громобоя”, его глаза уже буквально лезли на лоб, а в них читалось чистейшее, неподдельное изумление.

— Компот? — выдохнул он, как будто прочитал самое шокирующее слово в своей долгой жизни. — Цветные платочки для вампира? Саншайн, ты сбежала из лечебницы для магически нестабильных оптимистов? Ты хочешь превратить мою академию в… в санаторий для душевнобольных?!

— Я хочу превратить ее из морга в учебное заведение! — вспыхнула я, упираясь ладонями в холодный камень стола и наклоняясь к нему. Воздух между нами снова сгустился, но теперь в нем чувствовалась не столько враждебность, сколько азартное, почти спортивное напряжение. — Ваши преподаватели тонут! Трепетус слышит осуждающие шепоты гобеленов, Моргана томится без зрителей, а Аларик боится собственной тени! Вы же сами сказали — атмосфера губительна! Я просто нашла корень зла — он в этих голых, скрипучих, вечно вздыхающих стенах!

— И поэтому предлагаешь лечить стены вазонами? — он откинулся в кресле, скрестив руки на груди, но его взгляд не отпускал меня. В нем, сквозь слой привычного сарказма, проглядывало что-то новое — любопытство, смешанное с раздраженным интересом. — Это наивно. Глупо. И по-детски прямолинейно.

— Ну, во-первых, — отзеркалив его позу, начала я. — Вы, господин Мортигор, сами меня сюда притащили. Я вас об этом не просила, более того, была категорически против.

Он вздернул на меня одну свою идеальную бровь, как бы давая понять, что хватит тыкать его носом в этот опрометчивый поступок.

— Во-вторых? — спросил он, предлагая мне продолжить свою тираду.

— Во-вторых, вы в курсе, что внешняя обстановка непосредственно влияет на состояние любого коллектива, — охотно воспользовалась предложением я. — Даже такого бессознательного, как ваш.

Клянусь, в этот момент я увидела, как он усилием воли подавил смешок.

— А в-третьих, сложные проблемы иногда имеют простые, по-детски прямолинейные решения! И это нормально! — я выхватила блокнот обратно, листая страницы. — Вы требуете от них эффективности? Так дайте им возможность дышать! Громобою — пространство для размаха! Моргане — благодарных слушателей, пусть даже это будут работники кухни! Аларику — ответственность за тот самый “уголок уюта”, чтобы он перестал себя считать источником тоски!

— Ты распределяешь ответственность за уют, как генерал — войска на поле боя, — заметил Сайрон с неожиданной сухой усмешкой. — Стратегия, достойная… весьма специфического полководца.

— Спасибо за комплимент, — огрызнулась я, чувствуя, как жар поднимается к щекам не только от спора. — Или это был не комплимент? С вами никогда не угадаешь. Так вот. Для реализации этого блистательного, хоть и, по вашему экспертному мнению, “наивного” плана мне нужно: доступ к казне на закупку материалов, двух рабочих, полномочия отдавать распоряжения по интерьеру общественных пространств и… — я сделала драматическую паузу, — ваш официальный приказ, скрепленный печатью, об одобрении плана реорганизации.

Ректор смотрел на меня долго и пристально. Его взгляд скользнул по форме, по моему разгоряченному лицу, по блокноту в моих руках.

Казалось, он взвешивал все “за” и “против”, борясь с ледяной скрягой внутри себя.

— Знаешь, Саншайн, в этой форме ты выглядишь более… убедительной, — наконец, произнес он и в его голосе снова зазвучала та самая, сбивающая с толку, хриплая язвительная мягкость. — Как маленький, очень назойливый революционер. Ладно.

Он резким движением взял со стола пергамент и печать.

— Твое разрешение. Казнохранитель уже в курсе. Рабочих пришлю. Но предупреждаю, Саншайн, — он поставил печать с таким звуком, будто пригвоздил к столу собственную репутацию, — если из-за твоего плана Громобой разрушит южное крыло, а Моргана доведет поваров до экзистенциального кризиса, отвечать будешь ты. Лично. И твой очаровательный, сводящий скулы, оптимизм — тебя не спасет.

— Риск — дело благородное, — парировала я, хватая пергамент. Сердце бешено колотилось от победы. — А теперь, с вашего позволения, у меня есть мир, который нужно перекрасить в более жизнеутверждающие тона.

Я уже была у двери, когда его, все еще хриплый, голос остановил меня:

— Саншайн.

Я обернулась.

— Удачи. Тебе понадобится уйма этой глупости.

Я лишь усмехнулась в ответ и выскочила в коридор.

К полудню все необходимое было у моих ног. До вечера я трудилась не покладая рук, меняя шторы в кабинете Трепетуса, уговаривая поваров иногда ходить на лекции к Моргане, делегировав Громобою подбор помещений для его работы и выдавая Аларику банки с красками и кисточки.

Устала я, конечно, жутко, но у меня была еще одна задумка, которую важно было выполнить именно сегодня. С трудом взяв увесистый мягкий ковер темно-синего цвета, я уверенным шагом отправилась к кабинету ректора.

Дверь оказалась приоткрытой. В это время он уходил на вечерний обход. У меня был час. Идея была самоубийственной. И потому — совершенно неотразимой.

Засунув ковер подмышку, я проскользнула внутрь. Ледяная пустота кабинета, казалось, удивленно ахнула.

Я действовала быстро: расстелила ковер прямо перед его столом, заглушив звонкость шагов. На рабочий стол поставила тяжелую лампу из матового стекла, дающую мягкий, рассеянный свет — не для красоты, а “для предотвращения травматизма при работе с мелкими шрифтами в условиях недостаточной освещенности”.

На ледяной трон постелила меховую подстилку, а рядом, на тумбу, водрузила стопку самых срочных отчетов, но сверху положила увесистый фолиант “Влияние психологии цвета на различные проявления депрессии у драконов” — на удачу.

Я уже осматривала проделанную работу и делала последние штрихи, когда за спиной раздался голос, полный смешанных эмоций — язвительности, удивления и чего-то, что звучало почти как подавленное веселье:

— Я всего лишь на час отвернулся.

Я замерла, медленно разворачиваясь.

Сайрон стоял на пороге, опираясь о косяк. Он не был похож на грозовую тучу. Скорее, на человека, который обнаружил у себя в фортепиано игривого и крайне нахального енота.

— Я, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — провожу опыт по влиянию тактильных и визуальных стимулов на снижение уровня агрессивности рабочей среды. Начала с эпицентра.

— С моего кабинета?

— Именно. Наиболее показательная точка для сбора данных.

Сайрон вошел, позволив двери закрыться за ним. Его шаги по новому ковру стали беззвучными. Он подошел к лампе, коснулся матового стекла.

— А это?

— Мера безопасности. Вы же не хотите, чтобы наш ректор в процессе чтения очередного депрессивного отчета о провале на экзаменах по “Экзистенциальному кризису” напряг зрение и допустил ошибку в расчетах?

— Как трогательно, — пробурчал он, но пальцы его еще секунду задержались на теплом стекле. Потом он повернулся ко мне. Его взгляд был тяжелым, изучающим, но лед в нем дал трещину, сквозь которую проглядывало что-то живое и крайне заинтересованное. — Ты знаешь, что это прямое нарушение субординации, вторжение в личное пространство и акт неслыханной дерзости?

— Так отчитайте меня, — вызвалась я, подняв подбородок. — Выпишите взыскание. Лишите премии. Только сначала сядьте в кресло и оцените акустику.

Он медленно, не сводя с меня глаз, обошел стол и опустился в свое кресло. Помолчал, прислушиваясь.

— Скрип не исчез, — констатировал он.

— Но стал… менее осуждающим, — парировала я.

Он посмотрел на меня. Потом на ковер. Потом провел рукой по мягкой накидке, полностью погрузив в нее свои длинные пальцы. Потом снова на меня.

И вдруг… тихо хмыкнул. Это был не смех, а нечто более ценное — звук ледяной скорлупы, давшей еще одну тонкую трещину.

— Невыносимая, — сказал он тихим, хрипловатым голосом, от которого у меня почему-то пробежали мурашки по спине. В этот раз это прозвучало как комплимент. Самый странный и саркастичный комплимент из всех возможных. — Ладно, Саншайн. Твой “эпицентр” согласен с изменениями. А теперь иди, завтра тебя ждет общение с факультетом негативных установок. Пополни где-нибудь запас своего оптимизма.

— Есть! — я почти выскочила из кабинета, прижимая к груди остатки своего списка, чувствуя на щеках жар, а в груди — странное, ликующее и абсолютно непрофессиональное тепло.

Глава 10. Доброе Бессознательное — это сытое Бессознательное

Летти

Весь следующий день я пыталась выловить для беседы представителей факультета Негативных Установок, но они усердно от меня прятались. По своей воле они это делали или по указу Его Ледяного Величества, я не знала, но злило меня это добротно.

Кассиус растворялся в тенях при моем приближении, Веста делала вид, что срочно вспоминала о незавершенных отчетах, а Нихилистрон просто лежал лицом вниз на скамье в коридоре, издавая звуки, похожие на предсмертные хрипы.

Чудесно! А вот и первый бунт.

К вечеру я с тоской обнаружила, что еда в столовой стала еще хуже. Если раньше овсянка напоминала строительную шпатлевку, то теперь она приобрела отчетливый привкус философского пессимизма и консистенцию влажного песка, а чай пах забвением.

У меня появились крепкие подозрения, что это как-то связано с тем, что теперь повара, следуя моему же гениальному плану, ходили на лекции Морганы.

Видимо, “Смерть как метафора в магии низкого давления” оказалась слишком питательной для их профессионального энтузиазма.

Подозрения подтвердились утром следующего дня, когда я пораньше пришла в столовую, чтобы наконец выяснить, что у них там произошло. Поваров не было.

На кухне царила идеальная, звенящая чистота, а на двери висела записка, написанная дрожащей рукой: “Зачем готовить завтрак, если мы все умрем?”.

Великолепно. Просто прекрасно!

Я посмотрела на часы. Через час сюда явится вся академия, голодная и уже от природы не слишком жизнерадостная. Времени уговаривать философствующих кулинаров не было.

Я закатала рукава своей волшебной, но бессильной против идиотизма формы и полезла в кладовую.

Примерно через двадцать минут, когда я уже вовсю орудовала у плиты, пытаясь одновременно помешивать кашу в огромном котле, следить за яйцами и не поджечь себя, жаря тосты, в дверном проеме возникла высокая, темная и крайне недоумевающая фигура.

— Саншайн, — прозвучал его голос, в котором смешались привычная язвительность и чистое, неподдельное изумление. — Что ты здесь делаешь?

— Завтрак готовлю, — отрезала я, смахивая со лба пот и размазывая по нему муку. — Что, не видно?

— А что случилось с поварами?

— Экзистенциальный кризис. Коллективный. С осложнениями в виде полной потери воли к жизни и кулинарному ремеслу.

Он помолчал, переваривая информацию. Я видела, как в его ледяных глазах мелькает осознание.

— А я…

— Знаю, знаю, — перебила я, энергично помешивая кашу. — Вы говорили, вы предупреждали! Я обязательно признаю, что была не права. Но потом! А сейчас вместо того, чтобы читать нотации, лучше помогите. Каша вот-вот пригорит, а я одна не справляюсь.

— В смысле? — он произнес это так, будто я предложила ему станцевать на столе канкан.

— В прямом, — я ткнула ложкой в сторону другого котла. — У вас здесь в кладовке, между прочим, столько продуктов, из которых можно приготовить нормальную, вкусную еду! А каждый раз на завтрак мы получаем комок уныния, приправленный тщетностью бытия. Не удивительно, что все обитатели академии такие угрюмые и негативно настроенные! Они же не питаются, они существуют на пищевом суррогате отчаяния!

— И что ты предлагаешь? — спросил он, все еще стоя на пороге, словно боялся пересечь магическую черту, отделяющую мир порядка от мира кухонного хаоса.

— Я не предлагаю, я уже делаю! — рявкнула я, окончательно теряя терпение. — И вы мне в этом сейчас будете помогать. Белый хлеб там на полке, нарежьте его ломтиками.

— Я? — это прозвучало как последний вопль аристократического достоинства перед капитуляцией.

— Слушайте, соберитесь уже! — я взмахнула перед его носом покрытой кашей ложкой. — Хватит задавать глупые вопросы! Не хотите резать хлеб? Хорошо! Идите сюда, будете помешивать вот эту кашу, чтобы она не пригорела. И магию свою примените, пожалуйста, чтобы тосты подрумянивались равномерно! Вы же дракон, в конце концов, или как?

Что произошло дальше, было похоже на самый сюрреалистичный сон.

Сайрон Мортигор, Повелитель Бессознательного, Хозяин Ледяных Глубин, с величайшим, леденящим душу недоумением на лице, медленно снял свой темный мундир, аккуратно повесил его на спинку стула, закатал рукава черной рубашки (обнажив татуировки, которые при свете кухонного огня казались еще загадочнее) и… взял в руки огромную деревянную ложку.

— По часовой стрелке, — скомандовала я, отходя от котла. — И не останавливаться.

Он молча начал помешивать. Его движения были сначала скованными, неестественными, будто он управлял не ложкой, а сложным ритуальным артефактом. Но потом, видимо, взыграло профессиональное любопытство и он вник в процесс.

Я между тем поставила охлаждаться яйца, резала фрукты и обернувшись через плечо, попросила:

— Новая порция тостов ждет вашего волшебства, господин ректор! И помните про хрустящую корочку.

Я клянусь, я видела, как он, не отрываясь от котла, щелкнул пальцами свободной руки.

На противне, стоящем на другом конце кухни, ломтики хлеба дружно подпрыгнули и покрылись идеальной золотистой корочкой. Без дыма. Без гари.

— Великолепно! — воскликнула я одобрительно.

Он погасил огонь под котлом с кашей и накрыл его крышкой.

— Каша готова, — отчитался он.

Наши взгляды встретились и в глубине его, все еще недоумевающих глаз, плескалось веселье и что-то такое, что я не могла описать, но это заставляло моих мурашек бегать быстрее по спине.

— А сыр нарезать на тонкие ломтики сможете? — чтобы снять неловкость, спросила я.

Он посмотрел на меня так, будто я только что попросила его распустить клубок из звездной пыли, но молча взял нож.

И, боги, он резал сыр с такой хирургической точностью и холодной грацией, что это было почти искусством.

Я невольно засмотрелась на его тонкие пальцы, держащие сыр, на тонкие паутинки вен, проступивших из-за напряжения. Мозг тут же подкинул абсолютно непрошенные картины того, как эти прохладные пальцы прикасаются к моей коже и я от неожиданности вздрогнула, чем, конечно же, привлекла его внимание.

— Обожглась? — чуть хрипловатым голосом, где-то у меня над ухом, спросил Сайрон.

— Нет, просто задумалась, — ответила я и приготовилась к тому, что сейчас будет очередная колкость, но он лишь громко втянул носом воздух и отошел раскладывать по тарелкам кашу.

Пока мы так вот стояли плечом к плечу — он у котла, я у плиты — в коридоры академии начал просачиваться первый, робкий, но невероятно соблазнительный аромат: сладкой, настоящей овсянки с маслом и корицей, хрустящего хлеба, вареных яиц.

Этот запах, теплый, сытный, живой, будто прорвался сквозь многолетние пласты ледяного отчаяния и заполнил собой все пространство.

И он начал действовать. Сначала в дверях показалась испуганная мордочка Искрика.

— Пахнет… не унынием, — проскрипел он, широко раздувая ноздри.

Потом пришел Трепетус, осторожно выглядывая из-за косяка. За ним, привлеченные немыслимым для этих стен ароматом нормальной еды, потянулись и другие.

Фобиус, Анекса, Громобой (который почему-то принес с собой молоток, видимо, на всякий случай), даже лорд Перфектус явился, сохраняя вид человека, случайно забредшего в место, недостойное его особы, но… нос его чуть заметно вздрагивал.

Ровно в восемь утра на столах в столовой стояло нечто невиданное. Порция горячей, сладкой овсяной каши с кусочком масла, посыпанная сушеными ягодами и орехами. Вареное яйцо.

Горячий, хрустящий тост с ломтиком сыра и вяленого мяса. И, как вишенка на торте, кружка того самого ностальгического компота, сухофрукты для которого я, к счастью, тоже нашла в кладовой.

Обитатели академии замерли в изумлении. Потом, медленно, не веря своим глазам, стали рассаживаться.

Первой ложку каши попробовала Моргана. Ее стеклянный взгляд вдруг ожил, наполнился слезами — на этот раз, кажется, настоящими.

— Это… это вкус детства… — прошептала она.

Искрик, забыв обо всем на свете, уплетал свою порцию, причмокивая и время от времени выпуская маленькие, радостные дымочки из ноздрей.

Трепетус ел, не озираясь по сторонам, полностью погрузившись в тарелку. Громобой тихо, но с чувством произнес: «ВОТ ЭТО ДА!», что для него было равносильно овациям.

А потом случилось нечто совершенно немыслимое. Лорд Перфектус, доедая свою порцию с видом критика, пробующего блюдо в придорожном трактире, вдруг поднял глаза.

Его высокомерная маска на мгновение сползла. Он встал, подошел ко мне, все еще стоявшей в дверях кухни и сказал, слегка кивнув:

— Признаю, мисс… — видно было, что слова давались ему с трудом, но они все же были, — в Сверхсознании такую кашу не готовят. Могу ли я попросить добавки?

В столовой воцарилась тишина, которую нарушал только довольный звон ложек. Я видела, как лица вокруг меняются. Не сразу, не все, но меняются.

Угрюмые складки разглаживаются, в глазах появляется не то чтобы радость, но… удовлетворение. Спокойствие. Простое человеческое (ну, или не совсем человеческое) счастье от хорошей еды. Это было маленькое чудо. Чудо, сотворенное кашей и тостами.

Сердце у меня распирало от странной, теплой гордости. Я огляделась, ища в толпе его — того, кто помешивал котел с таким ледяной сосредоточенностью, но его нигде не было.

Я проскользнула назад, на кухню. Она была пуста. На столе рядом с потухшей плитой аккуратно лежала его ложка. Мундира на стуле тоже не было.

Он, словно исполнив свою нелепую роль, растворился в привычном для него холодном воздухе, оставив после себя только чистые котлы и тишину.

Глава 11. Невыносимая близость и предательский кофе

Сайрон

Сбежать.

Это было первое и единственное логичное решение, которое мой разум смог выцепить из хаоса, пока я стоял на проклятой кухне, уставившись на свои пальцы, все еще хранящие призрачное тепло от прикосновения к шершавой деревянной ложке.

И я сбежал.

Словно юнец, застуканный за чем-то постыдным. Я просто щелкнул пальцами, не дожидаясь, пока этот солнечный смерч в человеческом обличии обернется и бросит очередной вызов, или — что было страшнее — улыбнется той самой улыбкой, от которой в моей ледяной крепости осыпается штукатурка.

Я материализовался в своем кабинете, в привычной, спасительной, звенящей, ледяной тишине. И сразу же ощутил предательство.

Тишина была уже не та. Она была мягкой и уютной. Я взглядом зацепился за темно-синюю шерсть, расстеленную прямо перед столом. Этот чертов ковер. Он заглушал даже эхо моих шагов, делая пространство неестественно приглушенным.

Я отвернулся, и мой взгляд упал на кресло. На ту самую меховую накидку, которую она, с видом полководца, водрузила на спинку. Раньше кресло было просто функциональным куском льда и дерева. Теперь оно выглядело… приглашающим. Мягким. Теплым.

“Великолепно, Мортигор, — прошипел я сам себе, начиная мерить кабинет шагами. — Она не просто вломилась в твое царство с цветными тряпками и дурацкими идеями. Она его… обставила. Сделала уютным. И самый ужас в том, что это чертовски работает”.

Воздух все еще казался пропитанным тем запахом — каши, корицы, подрумяненного хлеба. Не ее парфюмом, нет. Запахом чего-то простого, домашнего, живого. От этого запаха что-то сжималось в глубине груди, вызывая приступ чистейшей, первобытной ностальгии по тому, чего у меня никогда не было и быть не могло.

А потом были… ощущения. Ее плечо, на секунду коснувшееся моего, когда мы одновременно потянулись к полке со специями. Исходящее от нее тепло, физическое и то, другое — яркое, наглое, словно миниатюрное солнце.

Ее смех, сорвавшийся, когда тост идеально подпрыгнул на противне. Не саркастический, а настоящий, легкий, звонкий. Он врезался в слух, как заноза.

И самый непростительный момент — когда я стоял с этим идиотским ножом, резал сыр и почувствовал на себе ее взгляд. Не оценивающий, не насмешливый. Задумчивый. Глубокий.

И я, обладающий вековым опытом чтения самых темных мыслей, на миг потерялся, пытаясь расшифровать, что именно она чувствует. А потом она вздрогнула.

И я, вместо того чтобы съязвить, спросил, не обожглась ли она. Какая забота! Черт бы побрал это все!

Я шагал от окна к двери и обратно, пытаясь вытряхнуть из головы образ ее пальцев, смахивающих муку со лба. Пытаясь заглушить странное, щемящее желание… вернуться.

Стоять там, на этой душной, пропахшей едой кухне, и слушать, как она отдает команды. Потому что рядом с ней даже помешивание каши казалось действием, наполненным ярким, пьянящим смыслом.

Именно в этот момент, в пик моих глупейших размышлений, дверь кабинета без стука открылась.

Она вошла спиной вперед, осторожно, сосредоточенно глядя на что-то в своих руках. И мой взгляд, против моей воли, немедленно провел молниеносный, подробный аудит ее внешности.

Форма сидела на ней как влитая, подчеркивая каждый изгиб ее точеной фигуры. Стоит говорить, что своим пристальным взглядом, пока она не видит, я прошелся по каждой чертовой, сводящей с ума, линии?

“Идиот. Полнейший идиот. Это я про себя, на случай, если кто-то не понял. Кто, спрашивается, придумал эту форму? Ах да. Я. С благой целью “защиты от уныния”. Блестяще. Уныние она, может, и отгоняет, но и все остальные разумные мысли выжигает на корню!”

Она повернулась и я увидел, что держит она поднос. На нем дымилась та самая каша, лежал идеально подрумяненный тост с сыром, и стояла кружка, из которой пахло кофе. Настоящим, крепким, не этой бурдой, что обычно давали в столовой.

— Вы так быстро ушли, — сказала она без упрека, а с губительной для меня заботой в голосе. — Я решила принести вам завтрак сюда. Голодный ректор — злой ректор. А зачем нам злой ректор, правильно?

Она прошла к столу, поставила поднос, небрежно сдвинув мои документы локтем. Движения были уверенными, как будто она делала это каждый день.

— Приятного аппетита, — добродушно сказала она, развернувшись и направляясь обратно к двери.

Каждый ее шаг по ковру отдавался во мне глухим стуком. Внутри разверзлась настоящая битва. Ледяной инстинкт приказывал оставаться неподвижным, пропустить ее, кивнуть с холодной благодарностью и погрузиться обратно в одиночество, где все предсказуемо и безопасно.

Но что-то другое, теплое, наглое и абсолютно иррациональное, поднялось из самых глубин, сметая все ледяные заслоны.

Еще два ее шага. Она уже почти поравнялась со мной, ее взгляд был устремлен на дверь, губы плотно сжаты.

“Нет, — пронеслось в голове. — Не так”.

Когда до двери оставался один шаг, я двинулся. Не резко, но с той самой ледяной, не оставляющей пространства для маневра скоростью, которую оттачивал веками.

Я оказался у двери раньше, чем она успела до нее дотянуться, преградив путь. Просто встав между ней и выходом.

Она остановилась, подняла на меня глаза. В них промелькнуло удивление, затем настороженность, а потом — вопрос, мол, “чего тебе надо еще?”.

И это был чертовски хороший вопрос, на который у меня не было ответа.

Я смотрел на нее, на эти карие глаза, в которых сейчас отражался я — напряженный, как струна. Слова, которые я собирался сказать — саркастичные, отстраненные — испарились. Осталось только простое, нелепое, смертельно опасное желание.

— Саншайн, — произнес я и мой голос прозвучал ниже и хриплее, чем я планировал. — Позавтракаешь со мной?

Она медленно выдохнула, не отводя взгляда.

— Тут только одна порция, — неопределенно развела руками она и в ее глазах появилась нотка растерянности.

Я сделал едва заметный шаг вперед, сокращая и без того крошечную дистанцию между нами. Запах кофе, теплого хлеба и ее — просто ее — ударил в голову. Голову, которая мне теперь не подчинялась.

— Я поделюсь, — как кот промурлыкал я и сам обалдел от того, что я, оказывается, так умею.

Глава 12. Новые ледяные грани и первое занятие Искрика

Летти

— Я поделюсь… — мурлыкнул он и в глубине его глаз вспыхнул невидимый мной ранее, игривый и абсолютно коварный огонь.

“Боги! За что? — мысленно взмолилась я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Зачем он так смотрит? И… почему стоит так близко? Это же явное нарушение всех этических норм. Летиция, ты же профессионал! Отойди от своего начальника”.

Он наклонился еще чуть-чуть. Его дыхание, уже не такое ледяное, коснулось моей кожи, поднимая по ней мурашки. Весь мир сузился до синевы его глаз, в которой теперь плескалась не арктическая пустошь, а какая-то темная, магнитная буря.

Мой разум отчаянно сигналил: “Сделай шаг назад!”, но тело отказалось подчиняться. Оно замерло в ожидании, внутри все сжалось в тугой, сладкий комок предвкушения.

Губы Сайрона были уже так близко, что я различала мельчайшие трещинки на них, будто от мороза, но они вовсе не казались холодными.

На миг я позволила себе представить, что они вот-вот коснутся моих и мой внутренний мир взорвется, потому что такой мужчина явно должен уметь хорошо целоваться…

Взрыв, впрочем, случился снаружи. В дверь кабинета постучали. Нет, не постучали — в нее долбанули чем-то тяжелым и металлическим.

— Господин ректор! Мисс Летти! — донесся скрипучий, взволнованный голос Искрика. — У нас по расписанию индивидуальное занятие! Летти, ты обещала!

Сайрон замер. Не отпрянул, нет. Он просто остановился в миллиметре от точки невозврата и в его глазах мелькнула целая гамма эмоций: ярость, досада, ирония и… облегчение?

Он медленно выпрямился, сделав шаг назад и холодок снова вполз в пространство между нами.

— Занятия, — произнес он, приглушенно-хриплым голосом, — начинаются через полчаса, Искриус. Иди и… подготовься. Обеспечь пожарную безопасность…

За дверью послышалось растерянное шипение и удаляющиеся шаги.

Сайрон повернулся ко мне. Его лицо снова стало маской, но маской потрескавшейся, через трещины в которой пробивалось что-то очень живое.

— Ты, — сказал он, указывая на поднос, — сейчас сядешь и съешь все, что принесла. Кашу. Тосты. Даже этот восхитительно пахнущий кофе.

— Это для вас, — попыталась я запротестовать, чувствуя, как жар медленно отступает с щек, оставляя после себя дурацкую слабость в коленях.

— Саншайн, ты что, не в курсе? — он приподнял бровь. — Злобные ледяные драконы не питаются кашей. У нас строгая диета. Непослушные практикантки, нарушающие субординацию и врывающиеся в кабинеты начальства с подносами — вот наш рацион. А каша — это для того, чтобы жертва не была слишком тощей. Я, знаешь ли, не очень люблю глодать кости. Голодной на занятие я тебя не пущу.

С этими словами он щелкнул пальцами и… исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя лишь легкую прохладу и стойкое ощущение, что меня только что обыграли, причем по всем статьям.

“Ну что ж, — подумала я, усаживаюсь в его кресло и пододвигая к себе тарелку с кашей. — Раз уж меня записали в диетическое драконье меню, надо поддерживать форму. То есть калории”.

Каша была божественно вкусной. Тосты — идеальными. А кофе… кофе был крепким, как взгляд Сайрона секунду назад.

Занятие с Искриком проходило в заброшенном тренировочном зале, где пахло пылью, старыми страхами и… слегка подгоревшим камнем. Идея была проста: учиться распознавать эмоции до того, как они станут пламенем.

— Вот смотри, — говорила я, показывая ему карточку с нарисованной улыбкой. — Это — радость. Она теплая, но не обжигающая. Она как… как запах свежей выпечки. Попробуй воспроизвести.

Искрик, сидя передо мной в своей наручной манжете, скривил морду в невероятную гримасу, больше похожую на боль в животе и из его ноздрей повалил серый дым.

— Нет-нет, не дым! Представь что-то приятное! Печеньки! Помнишь печеньки?

— Помню! — проскрипел он и на секунду дымок стал светлее, а в желтых глазах блеснула искорка. Но тут же погас. — Но их больше нет!

— Мы испечем новые! — пообещала я. — А теперь — грусть. Она тяжелая, влажная. Как туман.

Я и не заметила, как в дальнем конце зала, в тени колонны, материализовалась высокая фигура. Сайрон стоял, прислонившись к камню, скрестив руки на груди, и наблюдал. Его присутствие было таким же остро ощутимым, как хлебная крошка в носке.

Искрик, стараясь изо всех сил, надул щеки и выпустил из пасти струйку… пара. Правда, пар был таким горячим, что на каменном полу зашипело.

— Молодец! — воскликнула я. — А теперь — злость. Вот с ней надо быть осторожнее.

— Злость я знаю! — обрадовался Искрик и, недолго думая, развернулся в сторону той самой колонны и выпустил короткую, яростную струю пламени прямо в сторону ректора.

В воздухе резко запахло озоном и… жженой кожей. Сайрон даже не пошевелился. Пламя столкнулось с невидимым ледяным щитом в сантиметре от его груди и погасло с обильным шипением.

— Искриус, — раздался его ледяной, ровный голос. — Если твоя злость настолько неразборчива, что атакует источник твоего благополучия и печенек, нам стоит пересмотреть учебный план. В сторону усиления дисциплины.

— Он просто тренируется! — вступилась я.

— В разрушении? Сомнительный навык для будущего покорителя огненной стихии, — парировал Сайрон, смахнув несуществующую пылинку с слегка обгоревшего рукава. — Продолжайте. Это чертовски увлекательно. Надеюсь, следующая эмоция — “раскаяние”? Я бы с удовольствием на нее посмотрел.

Мы продолжили. Было еще пару инцидентов с легкими возгораниями (один раз загорелся учебный манекен, изображавший “панику”, второй раз — мои конспекты, когда я попыталась объяснить “восторг”), которые Сайрон тушил одним взмахом руки, не прекращая сыпать саркастичными комментариями.

Но к концу часа Искрик смог продемонстрировать “любопытство” (аккуратная струйка теплого воздуха, исследующая карточку) и даже подобие “нежности” (едва ощутимое тепло, исходящее от его лапок, когда он осторожно взял угощение — сухарь).

Это была победа. Маленькая, пахнущая гарью, но победа.

После занятия, чувствуя себя заправским укротителем стихий (пусть и слегка обгоревшим), я наконец-то выследила представителей Факультета Негативных Установок.

Они прятались в подсобке архивов, среди кип пыльных томов с названиями вроде “Хроники Неудач: Том LXIV”.

Кассиус, Веста и Нихилистрон сидели втроем за столом, покрытым слоем пыли толщиной в палец.

— А, — мрачно сказал Кассиус, увидев меня. — Это она. Та, что несет с собой… оптимизм. Берегись, Веста, это заразно.

— Я просто хочу поговорить, — начала я, садясь на единственный свободный ящик.

— О чем? — спросила Веста, смерив меня взглядом профессионального обесценивателя. — О твоих мнимых успехах с пироманом? Поверь, это просто статистическая погрешность. И ему просто повезло, что ректор был рядом, чтобы потушить последствия.

— А зачем вообще что-то тушить? — философски протянул Нихилистрон, уставившись в стену. — Все равно в итоге все обратится в прах. Или в пепел.

— Отличная мысль, — кивнула я. — Значит, и сопротивляться моим вопросам тоже бессмысленно? Все равно отвечать придется.

Нихилистрон на секунду задумался, затем медленно повернул ко мне голову.

— В этом есть своя… нерушимая логика, — признал он.

— Вот и славно. Давайте так: что нужно вам троим, чтобы перестать… ну, быть таким вот фоном вселенской тоски? Кроме как отмены вселенной в целом.

Кассиус тяжело вздохнул.

— Гарантии. Чтобы ничего не менялось к худшему. А лучше — чтобы ничего не менялось вообще.

— Понимаю. Стабильность. А тебе, Веста?

— Признание, — выпалила она, затем смущенно поправила очки. — То есть не мое, конечно. Признание того, что любые позитивные изменения — случайность, ошибка системы или временное явление. Чтобы все знали истинную цену всему этому “прогрессу”.

— Звучит как должностная инструкция критика. А тебе, Нихилистрон?

Он медленно перевел на меня свой потухший взгляд.

— Печенье. С шоколадом. Перед тем как все обратится в прах, хочется попробовать печенье с шоколадом. В последний раз я ел его… никогда.

Я записала это в блокнот. “Печенье с шоколадом. Для Нигилистрона. Срочно!”

— Считайте, что ваши требования приняты к сведению, — сказала я, вставая. — Кассиус, вам будет предоставлена зона стабильности — кабинет, где ничего нельзя переставлять. Веста, вы получите официальный статус внутреннего ревизора и право составлять отчеты о потенциальных рисках любого нововведения. А печенье… печенье будет.

Я уже выходила из подсобки, когда меня догнал голос Нихилистрона, в котором впервые прозвучали нотки слабого, едва уловимого интереса:

— А… какао будет?

— Двойная порция, — пообещала я, не оборачиваясь.

День подходил к концу. Я шла по коридору, размышляя о шоколадном печенье, отчетах Весты и о том, как странно пахнет обгоревшая кожа на ледяном драконе.

Усталость была приятной. Дела шли. Пусть медленно, со скрипом и мелкими пожарами, но шли.

И уже почти добралась до своей комнаты, когда из ниши в стене вынырнул Искрик.

— Мисс Летти! — прошептал он таинственно, озираясь. — Там к тебе пришли.

— Ко мне? — насторожилась я, удивленно взглянув на дракончика. — Кто?

— Не знаю. Двуногие. Не наши. Один — пахнет дешевым пивом и злобой. Другая — страхом и мерзкими духами. Они спрашивали тебя у входа. Говорили… что ты им должна.

Ледяная волна, не имеющая ничего общего с магией Сайрона, прокатилась по моей спине.

Глава 13. Ледяная защита и неожиданная откровенность

Летти

Идти в комнату для приема “гостей” мне пришлось через ощущение ледяного кома в горле. Каждая ступенька скрипела сочувственно.

“Гости”. Какое лицемерное слово для тех, чей визит сулит только возвращение в болото, из которого я, казалось, уже выползла.

Я уже почти дошла до тяжелой двери в гостевой зал, когда услышала голоса. Знакомый, сиплый от дешевого самогона и вечного недовольства голос отчима.

— …Она тут у вас на всем готовом! Практика, говорите? Значит, зарплата есть! А кто за нее все эти годы платил? Кто кормил-поил? Я! Я в нее вкладывался! А она — раз! И удрала! Так не пойдет, ваше хол… э-э-э, сиятельство! Закон есть! Она обязана!

Тихий, жалобный голос матери, похожий на писк затравленной мыши:

— Леточка… она всегда была своенравная. Но должна же понимать, мы в долгах…

Я замерла за портьерой, стиснув зубы до боли. Внутри все сжалось. Не от страха даже, а от ядовитого, знакомого до тошноты чувства стыда и бессильной ярости.

Они не побоялись прийти сюда, в эту ледяную крепость. Притащили сюда свою грязь и еще что-то требуют.

Руки сами сжались в кулаки и я сделала шаг к двери, готовая ворваться и наконец-то высказать все, что копилось годами.

И тут раздался его голос.

Тихий. Без единой эмоции. Но от него по спине побежали ледяные мурашки даже у меня.

— Вы закончили? — спросил Сайрон. В наступившей тишине его слова прозвучали как падение ледяной глыбы в глубокий колодец. — Ваши притязания лишены оснований. По законам Сознания, дееспособный совершеннолетний гражданин, каковым и является мисс Саншайн, не обязан содержать трудоспособных родителей. Обучение в академии, на которое вы, как утверждаете, “собирали медяки”, — ее личная заслуга и результат государственного финансирования. Ваши вложения, если таковые были — добровольные и безвозмездные траты. Не более.

— Да вы кто такой вообще, чтобы мне указывать?! — осмелев, видимо, от того, что его не сожгли на месте, возмутился отчим. — Я ее законный представитель! Я требую…

— Вы находитесь на территории Академии Бессознательного, — воздух даже в коридоре, где я стояла, резко похолодел. Сквозь щель в дверях потянуло запахом далекой, чистейшей и смертельной стужи — как на вершине горы, где замерзают насмерть. — Юрисдикция Сознания здесь имеет ограниченную силу. Моя сила — нет. Мисс Саншайн находится под моей защитой как практикантка и временный сотрудник. Если ваше присутствие или любые попытки контакта с ней будут мной расценены как угроза ее психологическому состоянию или работоспособности, — он сделал крошечную паузу, — то вы очень скоро познакомитесь с понятием “заблудиться в глубинах Бессознательного” на личном, крайне неприятном опыте. Вам это не понравится. Поверьте.

— Но… — предпринял последнюю попытку отчим, но Сайрон перебил его:

— Аудиенция окончена, — произнес он ровно. — Выход там.

Больше я не слышала ни слова. Только приглушенное, испуганное хныканье матери и тяжелые, поспешные шаги. Дверь захлопнулась.

Я стояла, вжавшись в стену, пытаясь перевести дух. Ярость и унижение кипели во мне, но поверх них накатывала странная, почти нереальная волна облегчения.

Кто-то встал на мою сторону. Не просто встал — снес всю проблему одним ледяным взмахом.

Дверь из зала открылась, и вышел Сайрон. Он увидел меня сразу. Его лицо было все тем же непроницаемым ледяным маскарадом, но в глазах, когда они на мгновение встретились с моими, мелькнуло понимание? Раздражение? Я не разобрала.

Он сделал шаг ко мне и прежде чем я успела что-то вымолвить, его рука легла мне на талию — не холодной хваткой, как тогда, в коридоре академии, а скорее… направляющим жестом.

— Все закончилось, — сказал он мягко. — Идем.

— Куда? — по инерции спросила я.

— На кухню, — тихо ответил он. — У меня сегодня аллергия на голодных и нервных практиканток.

На его личной кухне пахло согревающими травами, печеными яблоками и… безопасностью.

Тот самый, камин, у которого мы сидели с Искриком, горел, освещая уже не голый каменный пол, а небольшой, но крепкий кожаный диван с лежащим на нем мягким одеяло из темной шерсти. А перед диваном стоял небольшой кофейный столик.

— Присаживайся, — бросил Сайрон, направляясь к шкафу с печеньками. — Сидеть на полу — дурной тон даже для Бессознательного.

Я молча опустилась на диван. Он оказался невероятно удобным. Сайрон поставил передо мной тарелку с печеньками и две кружки: одну с травяным чаем для меня, другую — с чем-то темным и терпким для себя.

Снял свою неизменную кожаную куртку, оставшись в одной рубашке, засучил рукава, как тогда на кухне и устроился напротив, откинув голову на спинку.

— Спасибо, — тихо произнесла я, сжимая теплую кружку в ладонях.

— Не за что, — кивнул он с легкой усталостью в голосе. — Неприятные типы. Таких страхи в Бессознательном гложут особенные. Мелкие, липкие, как плесень.

Я вздохнула и отломила кусочек печенья.

— Он… он и правда может попытаться что-то сделать, — с несвойственной мне тревожностью, сказала я. — В Сознании. Подаст жалобу…

— И ему бы объяснят, что его права заканчиваются там, где начинается моя юрисдикция, — спокойно и даже почти ласково объяснил Мортигор. — А здесь она абсолютна. Ты в безопасности, Саншайн. Забудь про них.

Но почему-то его слова наоборот прорвали во мне плотину откровенности.

— Он не мой отец, — не понимая, зачем это говорю, сказала я. — Я не знаю, кто мой отец. Мать вышла за этого экземпляра, когда мне было пять. Он считал, что я — обуза, которая должна окупать свое содержание. Сначала — работой по дому и в кабаке. Потом… другими способами. Академия была моим билетом на свободу. Я вырвалась. Думала, навсегда.

Сайрон молча слушал, его пальцы медленно водили по краю чашки.

— Простите… — потупившись в кружку, произнесла я. — Я не должна была грузить вас всем этим…

— То место, где ты родилась, — сказал он наконец, чуть наклонившись ко мне, — идеально, чтобы вырастить либо жертву, либо беглеца. Ты нашла в себе силы, чтобы сбежать, а это уже достойно уважения.

Не ожидая услышать такие слова от него, я резко подняла на него глаза и встретилась с тем Сайроном, которого я еще не видела. Он был теплым и участливым и смотрел на меня взглядом, полным понимания и поддержки.

— А вы? — спросила я, внезапно осмелев. — Как так получилось, что вы оказались… здесь?

— О, очень просто, — он усмехнулся, но в этот раз усмешка была не язвительной, а горькой. — Нужно быть молодым, дерзким драконом из старинного, но никому не нужного ледяного рода. Слишком сильным для обычной службы, слишком холодным и саркастичным для придворной карьеры. Обладать неприятным талантом видеть суть вещей и еще более неприятной привычкой эту суть высказывать. Иметь неосторожность на одном скучнейшем приеме заметить Верховному Дракону, что его новая политика “гармонии сознаний” напоминает попытку нарядить болотного тролля в кружева и представить его на балу.

Я прыснула от смеха, представив эту картину.

— И что? Вас сослали сюда за это?

— “Назначили на ответственную должность”, — процитировал он с ледяной иронией. — На самом деле, отправили меня сюда, потому что Верховный не смог мне простить арест своего сыночка. Но об этом, конечно же, не принято говорить вслух. Это было сто лет назад. С тех пор я здесь. Консервирую страхи, систематизирую кошмары и пытаюсь придумать, какого черта тут можно преподавать.

В его голосе не было жалости к себе. Была лишь привычная, въевшаяся в кости усталость. Я вдруг с болезненной ясностью поняла, что он тоже в ловушке. Просто его клетка больше и намного холоднее.

А еще мне было трудно представить, какой силой и властью он обладает, если арестовал сына самого Верховного.

— Вы справляетесь, — тихо сказала я, попытавшись поддержать его в ответ.

— Я замораживал проблемы, а не решал их. До тебя, — он посмотрел на меня и в его синих глазах было какое-то всепоглощающее тепло и признание. — Ты первая, кто попытался не заморозить, а… согреть. Это невыносимо. И чертовски интересно.

Тепло от камина, сытость, усталость после эмоциональной бури и странное, необъяснимое чувство безопасности начали делать свое дело.

Голос Сайрона, тихий и ровный, становился постепенно таким… убаюкивающим. Я слушала, как он что-то говорит про архивные отчеты Верховного, но слова начали терять смысл, сливаясь в приятный, низкий гул.

Мои веки стали невыносимо тяжелыми. Я попыталась сделать глоток чая, но кружка показалась внезапно очень тяжелой. Диван был таким мягким, одеяло — таким теплым, а звук потрескивающих поленьев…

Последнее, что я осознала, — это то, что голова сама собой опустилась на мягкую кожаную спинку дивана. Где-то вдалеке, будто из другого измерения, донесся его голос, в котором впервые за весь вечер прозвучала едва уловимая, почти неузнаваемая нотка… мягкости?

— …Спи, Саншайн. На сегодня достаточно.

И я провалилась в сон…

Глава 14. Ночная вахта, утренний конфуз и то, чего не должно было быть

Сайрон

Они ушли, эти два отвратительных человеческих подобия, оставив после себя запах дешевого алкоголя, алчности и той самой мелкой, липкой плесени, что пожирает души.

Моя ярость была холодной и тихой, как лед на глубине. Вышвырнуть их было легко. Сложнее было унять волну абсолютно иррационального желания отправиться вслед и навечно замуровать их в какой-нибудь ледник, где они могли бы служить наглядным пособием по теме “Основы человеческой глупости”.

Но я остался. Потому что она стояла в коридоре, бледная, с кулаками, сжатыми так, что костяшки побелели, и глазами, в которых кипела знакомая смесь гнева, стыда и отчаяния.

Та самая смесь, что когда-то заставила ее огрызнуться на меня, а теперь почему-то заставляла сердце остро сжиматься у меня под ребрами. Идиотский рефлекс.

“Защитить, утащить в свою пещеру, успокоить, накормить”, — сработал какой-то примитивный, драконий алгоритм, который я считал давно атрофированным.

Чай, печеньки, диван… ее тихая исповедь, вырвавшаяся наружу.

И вот наступила самая абсурдная часть вечера. Она говорила, говорила, а потом ее слова начали замедляться, путаться. Глаза стали стекленеть, тяжелеющие веки опускались все ниже.

Я что-то бубнил в ответ про Верховного и его политику, просто чтобы заполнить тишину, а сам наблюдал, как ее борьба со сном становится все более комичной и тщетной.

А затем… затем ее голова, как перезрелый плод, упала мне на плечо.

Я замер. Хотя все внутри меня немедленно запротестовало:

“Великолепно, Мортигор! — возмущенно фыркнул я про себя. — Просто великолепно. Ты, Хозяин Ледяных Глубин, теперь еще и живая подушка для переутомившихся практиканток. Каков карьерный рост”.

Она устроилась поудобнее с тихим мычанием, ее дыхание стало глубоким и ровным, теплым ветерком касаясь моей шеи сквозь тонкую ткань рубашки.

Это ощущение было… невыносимым. И чертовски приятным. Противоречие, от которого хотелось зарычать.

“Аккуратно положи ее на диван, — пытался уговорить я себя. — Укрой. И проваливай отсюда, пока эта солнечная зараза не разъела тебе остатки разума”.

Я даже честно попробовал так сделать. С величайшей осторожностью, будто деактивировал древний артефакт, я медленно вытащил из-под нее плед и укутал ее.

Она что-то пробормотала во сне и прижалась щекой к моему плечу еще сильнее. Мой план “аккуратно положить” потерпел крах.

“Ладно, — смирился внутренний голос, полный сарказма. — Пять минут. Просто дай ей погрузиться в глубокий сон, а потом иди”.

Я сидел неподвижно, слушая, как трещат поленья в камине, как тикают старинные часы где-то в глубине башни, как она дышит.

Ее дыхание было живым, навязчивым метрономом в моей вечной тишине. Мышцы начали затекать, но я боялся пошевелиться. Боялся потревожить это хрупкое, нелепое и почему-то бесконечно ценное спокойствие на своем плече.

“Что с тобой происходит? — допрашивал я сам себя. — Она просто человек. Яркий, шумный, нахальный, со сложным прошлым, которое ты, кстати, взял на себя ответственность исправить. Ничего более”.

Но это была ложь. И мы оба это знали. Она была не “просто” кем-либо. Она была солнечным светом в моей полярной ночи. Неприятным, ослепляющим, сбивающим с курса. И я уже не мог, да и не хотел, искать тень.

Мысль о том, чтобы отпустить ее спустя месяц, о выполнении этой дурацкой сделки, вдруг стала казаться не просто невыгодной, а невозможной. Абсурдной. Как если бы я решил добровольно выключить солнце.

Именно с этой крамольной мыслью я, сам того не заметив, и уснул.

Проснулся я от легкого движения. Сознание вернулось мгновенно, как всегда. Я был в той же позе, скованный и затекший, а ее голова все так же покоилась на моем плече. Но теперь она не спала. Я чувствовал, как ее тело напряглось, как дыхание стало прерывистым.

Она медленно, очень медленно, подняла голову. Я притворился спящим, наблюдая за реакцией Летти сквозь полуприкрытые ресницы.

Растрепанная, с покрасневшей полоской на щеке от шва моей рубашки. Она выглядела потрясающе глупо и очаровательно.

Ее широко раскрытые глаза, в которых бушевал ураган паники, смущения и попыток собрать в кучу рассыпавшиеся воспоминания, сверлили меня молчаливым непониманием.

Затем она осторожно, как вор, начала отодвигаться, стараясь не скрипнуть кожей дивана. Это было так трогательно нелепо, что я не выдержал.

— Успокойся, Саншайн, — произнес я, не открывая глаз, хриплым от сна голосом. — Я не съем тебя за то, что ты использовала меня в качестве подушки. Хотя идея и заманчива.

Она вздрогнула и отпрянула, наконец освободив мое онемевшее плечо.

— Что… что здесь? — выдавила она, хватаясь за голову. — Вы…? Мы…?

— Произошло страшное, — я наконец открыл глаза и повернул к ней голову, чувствуя, как мышцы шеи негодуют. — Ты уснула после сентиментальной исповеди, а я, в силу врожденной вежливости, не стал тебя будить. В итоге провел ночь в роли подставки. Моя спина высказывает тебе отдельное, категорическое и бесповоротное “фи”!

Ее щеки пылали от смущения. Она смотрела то на меня, то на плед, то на пустую кружку.

— Мне очень жаль, — пробормотало солнечное недоразумение. — Я не хотела… я просто так устала…

— Очевидно, — я сделал вид, что разогнулся с трудом, кости похрустывали с мелодичным протестом, но забавнее всего было наблюдать за ее реакцией. — После эмоционального визита родственничков и последовавшей драмы — это предсказуемо. Не извиняйся. Просто в следующий раз предупреждай, что собираешься использовать меня вместо кровати. Я лучше подготовлюсь.

Она фыркнула, и это прозвучало облегченно. Смущение начало отступать, уступая место привычной дерзости.

— А вы что, не могли просто встать и уйти? — Летиция подняла на меня глаза и в них снова заблестел тот самый огонек.

Вопрос был прямым попаданием в самую точку. Я посмотрел на нее, на ее растрепанные волосы, на след от шва на щеке, на все это нелепое, живое совершенство и внутри что-то окончательно капитулировало.

“Нет, — пронеслось у меня в голове с кристальной, раздражающей ясностью. — Не мог. И не хотел. Все. Конец дискуссии!”

— И рискнуть тем, что ты, спросонья, упадешь с дивана и разобьешь свою драгоценную, полную оптимизма голову? — парировал я вслух, поднимаясь и потягиваясь. — Увольте. Отчетов о несчастных случаях я и так заполняю выше крыши. А твоя кончина от падения с полуметровой высоты стала бы анекдотичным финалом моей и без того пестрой карьеры.

Она тоже встала, поправляя помятую форму.

— Так вы остались из соображений бюрократии? — спросила Летти с мягкой, понимающей насмешкой в голосе.

Я остановился и посмотрел на нее. Утренний свет из узкого окна падал прямо на ее золотистые волосы и не смотря на тусклость освещения они все равно умудрялись переливаться.

— Нет, Саншайн, — сказал я и мои слова прозвучали тише и серьезнее, чем я планировал. — Я остался потому, что ты уснула. И это выглядело… хрупко. А хрупкие вещи в этих стенах имеют привычку ломаться. Я просто решил понаблюдать за экспериментом: “Влияние присутствия ледяного дракона на качество сна практикантки”. Результаты, — я сделал паузу и тяжело вздохнул, понимая, что доэкспериментировался, — оказались крайне противоречивыми для испытуемого дракона.

Она не ответила. Просто смотрела на меня и этот взгляд был лишен обычной язвительности или вызова. Он был… теплым. И понимающим. Как будто она видела все мои глупые внутренние битвы и уже вынесла им вердикт.

“Бесполезно, — констатировал внутренний голос с окончательной усталостью. — Сопротивляться — все равно что пытаться заморозить восход. Ты только потратишь силы и получишь красивый иней, который растает при первом же ее взгляде”.

— Ладно, — она вздохнула, разрывая этот затянувшийся момент. — Мне надо… проверить, не поджег ли Искрик что-нибудь за ночь. И заказать продукты для измененного меню и для печенья с шоколадом для Нихилистрона.

— Разумно, — кивнул я, отворачиваясь и делая вид, что меня ждут сверхважные дела на столе, а про себя подумал:

“ А мне нужно принять душ!”

Летиция вышла, оставив дверь приоткрытой. Я долго стоял, слушая, как ее шаги затихают в коридоре, чувствуя на плече призрачное тепло ее щеки и понимая, что точка невозврата осталась где-то далеко позади. Еще вчера вечером. Может, даже раньше.

Стоя в душевой, под струями ледяной воды, которая обычно приводила мысли в порядок, я пытался вернуть себе хоть крупицу прежнего холодного равновесия. Все было напрасно. Образ ее спящего лица, доверчиво прижавшегося ко мне, вытеснял все.

Я вытерся и подошел к большому, почти в полстены, зеркалу из черного обсидиана, чтобы побриться. И замер.

На моей груди, справа, над сердцем, там, где обычно были лишь сложные, серебристо-синие магические узоры, сдерживающие мою истинную форму, теперь раскинулась татуировка. Ее витиеватые узоры были выполнены золотым и темно-синим цветами.

Ледяной дракон, мой истинный облик, замер в изящном, мощном изгибе.

Его обвивали, оплетали, пронизывали лучи солнца. Они не причиняли ему боль, нет. Они сплетались с чешуей, с когтями, создавая новый, невероятно сложный и живой узор.

Солнечные лучи обвивали его шею, подобно ожерелью, охватывали крылья, будто поддерживая их, а один особенно яркий луч тянулся прямо к сердцу.

Это была татуировка Истинности. Та, что проявляется сама, когда дракон находит того, кто меняет саму его суть. Ее нельзя подделать, нельзя нанести по желанию. Она проявляется, как откровение.

Я уставился на свое отражение.

“Вот и все, — подумал я с плоским, едким сарказмом, адресованным самому себе. — Поздравляю, Мортигор. Ты не просто позволил солнечному зайчику всколыхнуть свою вечную мерзлоту. Ты впустил его так глубоко, что он теперь красуется у тебя на груди в виде перманентного украшения. Истинность. Просто великолепно. Теперь ты — ходячий оксюморон. Ледяной дракон с солнечным лучом в сердце”.

Глава 15. Коварные вопросы и неожиданное назначение

Летти

Это утро принесло еще одно неожиданное событие в мою и без того нескучную в последнее время жизнь.

“Это же надо было уснуть на плече своего начальника?” — возмущался внутри моей головы тот самый вредный голос, который отвечал за хорошесть и правильность поведения.

Эта часть меня, которая знала этический кодекс психолога наизусть, негодовала, ругалась, а еще сгорала от стыда.

Картинки, достойные учебника по профессиональной деформации: “Практикантка и ректор: как НЕ надо выстраивать субординацию. Глава 1: Использование начальника в качестве ортопедической подушки”, ярким хороводом метались в голове и укоризненно грозили несуществующим пальцем.

Но другая часть — та, что, возможно, впервые за всю жизнь испытала всепоглощающее чувство безопасности, — тихо и нагло возражала:

“А что такого? Ты уснула и не отдавала отчет своим действиям. А он взрослый и мог принять решение уйти! Мог? Мог! Но не ушел. Значит….”

Черт знает, что это все значит, но внутренне хотелось сказать ему за это спасибо. За то, что не оттолкнул, не ушел и в прямом смысле подставил плечо, когда я так остро нуждалась в поддержке.

Я шла по коридору, чувствуя себя так, будто на мне висел невидимый плакат: “Она спала на плече ректора”.

Каждое “Угрюмого утра, мисс Летти!” от попадавшихся мне навстречу обитателей замка, я воспринимала как скрытый упрек.

Раньше я редко переживала о том, а что обо мне подумают другие, возможно, потому что никогда раньше не попадала в такие ситуации.

“Хватит себя накручивать, Летти! Соберись! Ничего катастрофического не произошло!” — пыталась я убедить саму себя, быстро переодевшись в свежее и направляясь в столовую, где меня, судя по всему, ждали новые испытания.

Первым на моем пути встал, конечно же, лорд Перфектус. Он перегородил мне дорогу в главном зале, осматривая мой новый темно-синий наряд с выражением человека, обнаружившего на дорогом персидском ковре пятно.

— Мисс Саншайн, — начал он и каждый слог звучал как удар хлыстом по самооценке. — Я вынужден констатировать, что ваши… реформы… привносят в нашу обитель некоторый… хаос. Вчерашний завтрак, безусловно, был съедобен. Но атмосфера! Все эти… причмокивания, довольные вздохи, этот запах корицы… Это вульгарно. Это лишено изящества. Напоминает трапезу в каком-нибудь деревенском кабаке.

Я посмотрела на его безупречный костюм, на идеально уложенные волосы.

“Ага, — подумала я. — Проблема не в каше, а в том, что люди ели ее с аппетитом, а не с траурным видом, как подобает на поминках по своему величию”.

— Понимаю вашу озабоченность, лорд Перфектус, — сказала я, делая заметку в блокноте:

“Для П. — отдельная сервировка, возможно, одноразовые перчатки и платочек для грусти”.

— Но, видите ли, сытый преподаватель — это более эффективный преподаватель. А эффективность, как я понимаю, ценится даже в самых утонченных кругах. Может, попробуем ввести “аристократические четверги”? С меню, одобренным лично вами? И обязательным дресс-кодом?

Он задумался, слегка поводя кончиком своего изящного носа.

— Гм… Это… звучит не лишенным смысла. Я мог бы составить список допустимых блюд и напитков. И проследить за эстетикой подачи.

— Вот и прекрасно! — воскликнула я. — Я как раз хотела попросить вас возглавить комитет по… э-э-э… кулинарно-этическому надзору. Ваш безупречный вкус нам жизненно необходим.

Перфектус выпрямился и в его глазах вспыхнул огонек, который я раньше не видела — интерес, смешанный с возможностью что-то контролировать.

— Ну, если вы настаиваете… Я просмотрю текущее меню и составлю рекомендации. Нельзя допустить, чтобы наш уровень опускался до… общепитовского.

— Великолепно! — воскликнула я радостно. — И я бы предложила вам обсудить с коллегами варианты остального меню, вдруг у кого-то будут еще какие-нибудь пожелания. Но основной контроль, конечно же, за вами.

Перфектус посмотрел на меня с легким прищуром, а затем слегка улыбнувшись, отправился терроризировать коллег.

“Одним нарциссом меньше, — мысленно поставила галочку я. — Теперь нужно найти того, кто боится собственной тени. Или, в его случае, любой тени”.

Фобиуса Вермиллиона я нашла там, где и предполагала — в самом темном углу общей библиотеки, за баррикадой из книг. Он что-то нервно шептал, разглядывая собственную ладонь при свете магического кристалла.

— Господин Вермиллион? — осторожно позвала я.

Он вздрогнул так, что кристалл выпал у него из рук и покатился по полу, оставляя за собой светящуюся дорожку.

— Тихо! — зашипел он, озираясь. — Вы его разбудите!

— Кого? — искренне не поняла я.

— Новый ужас! — прошептал он, указывая пальцем на… на вазон с папоротником, который я поставила тут вчера в рамках “озеленения тоски”. — Он… он дышит! И смотрит! Я видел, как его лист пошевелился, когда я проходил мимо! Это явно слежка! Возможно, заговор с целью узнать мои самые сокровенные страхи о неправильно завязанном галстуке!

Я посмотрела на безобидный папоротник, который мирно стоял в углу, очищая воздух и ни о чем не подозревал.

“Господи, да я сама скоро начну бояться, что мои растения за мной шпионят”, — подумала я.

— Господин Вермиллион, это папоротник, — максимально спокойно объяснила я. — Он не дышит в том смысле, в каком дышим мы. Он… фотосинтезирует. А лист пошевелился, потому что здесь, наконец, появилась небольшая циркуляция воздуха после того, как я открыла вот это окно.

Я указала на узкую щель в витраже, которую с трудом, но отворила вчера утром.

Он с опаской посмотрел на окно, потом на папоротник.

— Окно… — произнес он с ужасом. — А что, если через него залетит… что-нибудь? Непредсказуемое? С неопределенными намерениями?

— Тогда мы его поприветствуем и предложим чаю, — невозмутимо ответила я. — Но чтобы вы чувствовали себя в безопасности, давайте заключим сделку. Я привяжу к папоротнику вот эту ленточку, — я оторвала полоску от своего блокнота. — Если он сдвинется с места, ленточка порвется. Вы будете первым, кто узнает о его коварных планах. А окно мы будем открывать только на час в день, под вашим личным наблюдением. Договорились?

Фобиус долго смотрел на меня, потом на ленточку, потом снова на меня. Наконец, кивнул.

— Логично, — прошептал он. — Но наблюдение будет круглосуточным. Я заведу журнал.

“Еще одна победа, достигнутая с помощью абсурда, — констатировала я про себя, отходя. — Осталось найти леди, которая может в любой момент забыть, где она находится”.

Анексу Стрендж я обнаружила… нигде. Вернее, она физически стояла посреди коридора, недалеко от своего кабинета, но выражение ее лица было настолько отстраненным, что казалось, она разглядывает сквозь стены иные миры.

— Леди Стрендж? — осторожно позвала я, стараясь попасть в ее поле зрения.

Она медленно повернула ко мне голову. Ее глаза были пустыми, как окна заброшенного дома.

— Здесь слишком… красно, — произнесла она без интонации.

Я огляделась. Коридор был серым с легкими отблесками фиолетового, как и всегда.

— Красно? — переспросила я.

— В воздухе. От… перемен. Они яркие. Громкие. Мешают плыть, — она сделала рукой плавное движение.

“Понятно. Мои реформы для нее — это раздражающий шум, мешающий диссоциировать в привычном комфорте”, — сообразила я.

— А если мы сделаем для вас… тихую гавань? — предложила я. — Комнату, где ничего не будет меняться. Где всегда будет полумрак, тишина и… ну, не знаю, аквариум с медленными рыбками? Чтобы было на что смотреть, когда хочется уплыть?

В ее пустых глазах что-то дрогнуло.

— Аквариум… — повторила она задумчиво. — Без ярких рыбок. Серая галька. Одна улитка.

— Одну улитку и серую гальку обеспечу, — пообещала я. — И табличку на дверь: “Тихая гавань. Вход только для леди Стрендж”.

Она медленно кивнула и снова уставилась в стену, но теперь, кажется, с чуть меньшим напряжением.

Я уже собиралась отправиться дальше, когда меня нагнал Искрик, который таинственно прошипел:

— Летти! Он зовет тебя! В кабинет! Выглядит… ну, как обычно. Только, по-моему, у него рубашка серая.

“Серая рубашка? Где, интересно он ее взял?” — с иронией подумала я, направляясь к ледяной башне.

Сайрон стоял у окна в своем кабинете, глядя на клубящийся туман. Когда я вошла, он обернулся и его взгляд скользнул по мне с привычной холодной оценкой.

— Садись, Саншайн, — сказал он, указывая на стул перед столом. — Мне нужно с тобой поговорить.

“Вот и началось, — пронеслось у меня в голове. — Сейчас будет разговор о профессиональных границах и недопустимости использования начальника в качестве подставки под голову”.

— Мне придется отлучиться на несколько дней, — произнес он без предисловий. — Верховный созвал срочный совет. По делам, о которых ты, к счастью для своего душевного спокойствия, ничего не знаешь.

Я замерла. Он уезжает?

— Так как других более-менее разумных существ здесь не наблюдается, — продолжил он и в его голосе прозвучала та самая, не оставляющая сомнений убежденность, — в мое отсутствие, ты будешь исполняющей обязанности ректора. Формально. Я буду на связи, но все оперативное управление — на тебе.

В ушах зазвенело. Я представила себе Громобоя с молотком, Моргану с новым траурным циклом лекций и Фобиуса, требующего эвакуации из-за мутировавшего папоротника.

— Вы… вы уверены? — выдавила я. — Я имею в виду, господин Мортигор…

— Сайрон, — мягко, но уверенно перебил он.

— Что? — не поняла я.

— После всего, что между нами было, — произнес он и в его ледяных глазах вспыхнула опасная, игривая искорка, — ты можешь звать меня просто по имени.

Мой мозг на секунду завис.

“После всего, что между нами было?”

Что это значит? Неужели он считает, что совместное приготовление каши и один (всего один!) неловкий сон на плече дают право на панибратство? Хотя… стоп.

— А что между нами было? — с еще большим недоумением спросила я.

Он наклонился через стол, ухмыльнувшись той самой, коварной, чуть кривой улыбка.

— А ты не помнишь? — лукаво взглянув мне в глаза, невинным голосом спросил Сайрон.

И тут я почувствовала, как почва уходит у меня из-под ног. Не в переносном, а почти в прямом смысле. Потому что мой мозг, тот самый, который досконально знал кодекс психолога, вдруг отключился, оставив на проигрыше одну-единственную, паническую мысль:

“ЧТО МЕЖДУ НАМИ БЫЛО?”

Он выпрямился и улыбка сменилась привычной деловой сдержанностью, но в уголках его глаз все еще играл тот самый, дразнящий огонек.

— В общем, я очень надеюсь, что по возвращении не обнаружу здесь филиала праздника солнцестояния, — сказал он, словно и не было только что этого странного обмена репликами. — Необходимые документы вот в этой папке. Не поджигай академию. Или поджигай, но так, чтобы это можно было потом красиво объяснить в отчете. Удачи, Саншайн.

С этими словами, он щелкнул пальцами и исчез, а я осталась стоять посреди его кабинета с папкой в обнимку и миллионом вопросов, на которые у меня не было ответов.

Глава 16. Пять точек опоры или вон до чего доводит тимбилдинг

Летти

Итак, я стала исполняющей обязанности ректора Академии Бессознательного. Эта мысль вызывала у меня желание то ли хохотать до истерики, то ли найти самый глубокий подвал и зарыться там, прикинувшись пылью веков.

Папка с документами лежала на моем столе (вернее, на столе Сайрона, который теперь временно был и моим) и своим внушительным видом намекала, что теперь я отвечаю за все.

За папоротников-шпионов, за дракона с комплексом бога, за призрака, ищущего игрушку и за пиромана-подростка, который в любой момент мог решить, что кабинет ректора нуждается в “термическом обновлении”.

“Спокойно, Летти, — уговаривала я себя, глядя в потолок. — Ты справилась с матерью и отчимом. Справилась с экзаменами по патопсихологии. Справилась с драконом, который притащил тебя сюда против твоей воли (ну, почти). Что тебе два десятка эксцентричных, но в целом безобидных…”

Мой внутренний голос запнулся, вспомнив каждого из них по очереди.

“…ладно, не совсем безобидных личностей. Но ты психолог! Ты должна уметь находить подход!”

Именно с этой мыслью я собрала весь педсостав в главном зале. Все двадцать человек (и не совсем человек) стояли, сидели и парили передо мной, выражая спектр эмоций от скуки до паники.

— Коллеги! — начала я, пытаясь звучать уверенно. — Пока наш ректор в отъезде, у нас есть уникальная возможность… э-э-э… подготовить почву для будущих студентов! Для этого нам нужно понять, кто чему может научить и как мы можем оптимизировать нашу работу.

Лорд Перфектус фыркнул.

— Я могу научить изяществу, утонченности и искусству быть безупречным. Все остальное — пустая трата времени.

— А я могу научить правильно бояться! — выпалил Фобиус, тут же спрятавшись за спину Громобоя. — Существует иерархия страхов, и…

— А Я МОГУ НАУЧИТЬ ГРОМКО ТРЕБОВАТЬ СВОЕ! — прогремел Громобой, перебивая его.

Поднялся шум. Каждый пытался выкрикнуть свое предложение, чаще всего — совершенно безумное.

Кто-то предлагал курс по “созерцанию вечной пустоты”, кто-то — мастер-класс по “тихому стенанию в углу”. Нихилистрон просто стоял и бормотал, что любые начинания бессмысленны.

— Тишина! — наконец крикнула я, хлопнув ладонью по пюпитру (который, к счастью, не рассыпался от этого). — Я вижу, энтузиазма у вас много. Но чтобы реализовать хоть что-то, вам нужно стать командой. Дружной, сплоченной.

— Командой? — брезгливо повторил Перфектус. — Вы предлагаете нам… брататься?

— Не обязательно брататься. Достаточно — научиться работать вместе. И для этого у меня есть небольшое упражнение.

Я указала на два противоположных конца зала, где я заранее мелом нарисовала две огромные буквы: “А” и “Б”.

— Ваша задача — всей командой, всеми двадцатью участниками, добраться из точки А в точку Б. Правила просты: магию использовать нельзя. Самоустраниться нельзя. И… — я сделала драматическую паузу, — у всей вашей команды на всех — всего ПЯТЬ точек опоры.

В зале воцарилось ошеломленное молчание.

— Пять? — переспросила Моргана, роняя одного из котов. — Но нас двадцать! У каждого минимум две ноги! Это сорок точек!

— Именно, — кивнула я. — Поэтому вам придется проявить творчество, смекалку и фантазию. Одна стопа или ладонь, касающаяся пола — это одна точка. Ваша цель — переместиться, сохраняя контакт с полом только в пяти местах.

Сначала они просто стояли и тупо смотрели друг на друга. Потом Громобой, не долго думая, схватил ближайших соседей — Фобиуса и мисс Тик-Так — и попытался подпрыгнуть на одной ноге, удерживая их.

Получилась какая-то конвульсивная, кричащая гроздь, которая рухнула через две секунды, увлекая за собой еще трех человек.

— Не-е-ет! — завопил Фобиус, вылезая из-под груды тел. — Это ловушка! Они хотят меня раздавить!

Попытка номер два: они решили образовать “паровозик”, где каждый стоит на одной ноге, а руки кладет на плечи впередистоящему. Получилось шаткое, хромающее сооружение, которое развалилось ровно в тот момент, когда лорд Перфектус отказался прикасаться к потной рубашке Громобоя.

— Это унизительно! — возмутился он. — И антисанитарно!

— А ты думаешь, мне приятно? — огрызнулся гном. — Твои волосы лезут мне в нос!

Они начали ссориться. Сначала тихо, потом все громче. Обвиняли друг друга в неуклюжести, в недостатке командного духа, в том, что у кого-то слишком холодные руки, а у кого-то — слишком горячие лапы (это был оборотень Кловен, который слишком сильно нервничал и от этого нагревался изутри).

Потом, как я и предсказывала, вся их ярость дружно обратилась на меня.

— Это бессмысленное издевательство! — заявил Кассиус.

— Как тебе в голову вообще пришла такая идиотская идея? — поддержала Веста.

— Наверное, это новый метод пытки, — мрачно заключил Нихилистрон. — Довести нас до белого каления, а потом наблюдать.

Я терпеливо ждала, пока шум утихнет.

— Все закончили? — спокойно спросила я. — Тогда возвращаемся на точку А и начинаем заново. И так до тех пор, пока не получится.

В их глазах читалось неподдельное страдание. Но они поплелись обратно.

И снова — хаос, крики, падения. Но что-то начало меняться. Злость потихоньку выдыхалась, уступая место усталости и… задумчивости.

И тут тихий, обычно неразговорчивый вампир Аларик, все это время молча наблюдавший со стороны, неуверенно поднял руку.

— Э-э… простите за беспокойство… — прошептал он. — Но я, кажется, понял. Если… если кто-то один ляжет на пол, то это будет одна точка опоры. Верно?

Все уставились на него.

— Ну… да, — подтвердила я.

— Тогда… если лягут пятеро… бок о бок… это будет пять точек. Остальные… могут лечь сверху. И потом… мы все вместе можем перекатываться. Как бревно. Или как… большой ковер-самолет. Без полета.

В зале повисла тишина. Потом раздался возмущенный голос Перфектуса:

— Вы предлагаете МНЕ ВАЛЯТЬСЯ НА ПОЛУ? В ПЫЛИ? СО ВСЕМИ ЭТИМИ…?

— Это единственный логичный вариант, — неожиданно поддержал его Фобиус, одержимый уже не страхом, а азартом решения задачи. — Вертикальные конструкции нестабильны. Горизонтальная — более устойчива.

— Это же будет смешно! — вдруг хихикнула Моргана. — Представьте, мы все, как сардины в бочке…

Постепенно, через ворчание и брезгливые вздохи, идея начала находить поддержку. Аларика, предложившего ее, вдруг все стали слушать с неожиданным для него уважением.

— Ладно! — наконец рявкнул Громобой. — ДАВАЙТЕ ПОПРОБУЕМ! НО ЕСЛИ КТО-ТО ВОТКНЕТ МНЕ В РЕБРО ЛОКОТЬ, Я БУДУ ОЧЕНЬ ГРОМКО РУГАТЬСЯ!

Первыми, к всеобщему удивлению, легли на пол именно самые брезгливые: Перфектус (предварительно сняв плащ и аккуратно его сложив), Фобиус, Анекса (которая, кажется, даже не поняла, что происходит, но легла, потому что все легли), Аларик и Громобой. Пять точек опоры готовы.

Потом началось самое сложное и самое смешное. Остальные пятнадцать участников должны были аккуратно улечься сверху. Это превратилось в гигантскую, мягкую, ругающуюся скульптуру.

— Морги, — сменив брезгливую интонацию на язвительную, сказал Перфектус. — Сними котов, у них задачи добраться в точку Б.

Моргана слегка покраснела?, но послушно сняла котов и легла сверху на дракона.

— ПОДОЖДИТЕ! — воскликнул Громобой. — ПРЕДЛАГАЮ АНЕКСЕ ПОМЕНЯТЬСЯ С БРУТОМ.

— А Лайма и Фина, — подал уже более уверенный голос Аларик. — Могут лечь самыми последними, потому что самые легкие.

— В этом есть смысл, — согласился Перфектус. — Давайте, пробовать!

— Вы уверены, что нужно делать это сейчас? — страдальчески спросила эльфийка с синдромом отложенной жизни.

— Прекрасная Лаймариэль, — пробасил оборотень Кловен. — Если мы подождем еще чуть-чуть, то у нас всех случится паническая атака. Поэтому, сейчас или никогда! Запрыгивай!

И вдруг… посреди этой кучи-малы раздался смех. Сначала один тихий хихик, потом другой. Потом Громобой громко захохотал, чувствуя, как его щекочут перья из шляпки лежащей на нем драконихи леди Эхо.

Даже Перфектус, придавленный весом пяти человек, издал что-то похожее на сдавленный смешок.

— Ничего себе групповое объятие! — крикнул кто-то сверху.

— За такое на завтраке нам обязаны выдавать бутерброды с двойной порцией варенья! — поддержал другой.

— И чтобы без корицы! — внезапно подал свой голос Аларик, выглядывая из-под чьего-то локтя. — Я ее не люблю!

Они начали координироваться. Кричали “поехали!” и дружно, с жутким скрипом и стоном, делали первый перекат в сторону точки “Б”.

Потом второй. Это было нелепо, медленно и до смешного неэффективно. Но они делали это ВМЕСТЕ. Они подбадривали друг друга, предупреждали, если кто-то съезжал, и даже — о боже! — шутили.

Я наблюдала за этим и сердце у меня странно сжималось. Не только от умиления, а от чего-то большего.

Они, эти вечно недовольные, напуганные, зацикленные на себе существа, сейчас были… командой. Неуклюжей, абсурдной, но командой.

И вот, после долгих мучений, их гигантская живая конструкция всей своей массой накрыла букву “Б”.

На секунду воцарилась тишина. Потом раздался дружный, победный рев (и визг, и шипение). Они начали выбираться из кучи, хлопать друг друга по спинам (или по крыльям), смеяться и поздравлять.

— Мы сделали это!

— Видели, как мы ловко перекатились?

— Это было нелегко, но мы справились!

— Молодец, Аларик, гениальная идея!

Они сияли. Даже Нихилистрон выглядел слегка озадаченным, но не совсем несчастным.

Я стояла и улыбалась, чувствуя себя странно гордой, как мама, чей ребенок впервые сам завязал шнурки. Криво, но завязал.

Именно в этот момент, когда атмосфера в зале достигла пика редкого, почти солнечного единения, дверь с грохотом распахнулась.

На пороге стоял Искрик, но это был не тот довольный дракончик, что радостно уплетал за завтраком печенюшки.

Его глаза были полны первобытного ужаса, чешуя стояла дыбом, а из пасти вырывались неконтролируемые клубы черного дыма.

Он посмотрел прямо на меня и его встревоженный голос прорезал победный гомон, как лезвие:

— Летти! ОНО ПРОСНУЛОСЬ!

Глава 17. Дружеские беседы и родительские секреты

Сайрон

Совет ректоров проходил в той самой вычурной золотой зале Верховного, которую я ненавидел всем своим ледяным естеством. Воздух здесь пах самодовольством, дорогим ладаном и скрытыми интригами — точная противоположность сырого, честного холода моих владений.

Арден и Крайан уже ждали меня. Земляной дракон излучал спокойное, гранитное терпение, а Огненный — едва сдерживаемое веселье, словно нашел самую сочную сплетню столетия.

— Сайрон, — кивнул Арден. — Ты выглядишь… менее замороженным, чем обычно.

— Это временное явление, — отрезал я, занимая место за массивным столом. — Как и этот совет. В чем на сей раз суть коллективного мозгового штурма? Как заставить студентов полюбить скуку, оформленную в виде учебных программ?

— Как всегда прямолинеен, — засмеялся Крайан и пламя в его глазах вспыхнуло ярче. — Обожаю это в тебе. Нет, на этот раз Верховный озабочен отчетностью. Ему нужны цифры, графики, планы по набору. Он хочет видеть прогресс.

— Прогресс, — повторил я слово, которое казалось мне таким же абсурдным в контексте Бессознательного, как попытка заставить туман держать форму. — У меня есть прогресс. Уровень коллективной ипохондрии снизился на пять процентов после того, как на кухне появилась корица. И один дракончик научился отличать “злость” от “желание поджечь занавески”. Готов оформить это в виде красочной диаграммы.

Арден вздохнул, но в уголках его глаз читалось понимание.

— Тебе нужно нечто более осязаемое, Сайрон. Хотя бы на бумаге. Как, кстати… — он обменялся взглядом с Крайаном, — поживает твой… катализатор изменений.

Вопрос висел в воздухе. Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как под мундиром, прямо над сердцем, тихо пульсирует теплом та самая метка.

Солнечные лучи, вплетенные в лед. Они знали. Конечно, знали. Чувствовали. Магия такой силы не могла остаться незамеченной.

— Вполне себе прекрасно поживает, — произнес я, отводя взгляд. — Я бы даже сказал, более чем.

— Я жажду подробностей, дружище? — не отставал Крайан, его золотые глаза горели любопытством. — Что успел натворить этот дерзкий одуванчик в твоей ледяной пустыне?

Больше скрывать не было смысла. Да и, признаться, странное желание — продемонстрировать это изменение, этот сдвиг в собственной вселенной — пересилило обычную скрытность.

Не говоря ни слова, я расстегнул несколько верхних пуговиц своего черного мундира и отодвинул воротник.

В зале на секунду воцарилась полная тишина. Даже Крайан замолчал.

На моей груди, там, где должна была быть лишь бледная кожа и синие магические линии, сиял сложнейший узор.

Мой драконий силуэт, оплетенный, пронизанный, согретый лучами солнца. Метка Истинности. Немое свидетельство того, что моя суть навсегда изменена.

Арден первым выдохнул и в его голосе прозвучало нечто среднее между восхищением и легкой, старой грустью.

— Так вот как… Поздравляю, Сайрон. Это… значительно…

— Значительно глупо, — парировал я, застегивая мундир, но тепло от метки никуда не делось, напоминая о своем присутствии. — И крайне непрактично. Теперь я, вероятно, буду слабеть от недостатка солнечного света, как какой-нибудь комнатный цветок.

Крайан рассмеялся и теперь в его смехе звучала уже не только насмешка, но и откровенная, дружеская зависть.

— Комнатный цветок, который может заморозить целое королевство одним взглядом. Брось, старина. Это прекрасно. Немного… ослепительно для твоего имиджа, но прекрасно. Признавайся, чем она сумела растопить твой айсберг?

— Печеньками, — решил я больше не вдаваться в подробности и вместо этого посмотрел на Ардена.

— Ты же знаешь о ней больше, чем написано в личном деле, — стараясь не выдавать внутреннего нетерпения, начал я. — Есть что-то, чего нет в личном деле?

— Ничего, Сайрон, — Арден покачал головой, его каменные черты стали еще серьезнее. Дочь тавернщицы и неизвестного отца. Блестящая студентка с трудным прошлым и упрямством, достойным горного тролля. Все, что я знаю, ты и сам уже прочитал в папке, которую нагло стащил с моего стола.

— И все же, — настаивал я, но Арден лишь снова отрицательно мотнул головой.

Крайан тем временем не унимался.

— Говорят, она уже успела разукрасить твое угрюмое жилище. Ковры, лампы… Следующим шагом будут гардины в цветочек и вазоны с геранью на каждом подоконнике?

— Если она попытается принести в мою башню герань, я использую ее как удобрение для ледников, — процедил я, но в памяти всплыл образ ее довольного лица, когда она расстилала тот самый ковер. Черт возьми.

— Хочешь взглянуть, как твой “катализатор” справляется с командованием? — неожиданно предложил Крайан, щелкнув пальцами. В центре стола замерцал и собрался в сферу магический туман, превратившись в прозрачный шар. — Старое заклятие “Наблюдателя”. Должно сработать даже сквозь твою вечную мерзлоту.

Я хотел отказаться. Сказать, что это ниже моего достоинства. Но любопытство — чертово, неудержимое любопытство — оказалось сильнее.

В шаре проступили изображения. Главный зал моей академии.

Я увидел их всех. Весь мой “блистательный” педсостав, сбившийся в кучу посреди зала. Они что-то кричали, жестикулировали, а посреди них, как маленький, но невероятно громкий дирижер апокалипсиса, стояла она. Летиция. В той самой синей форме, которая, надо признать, сидела на ней чертовски хорошо.

Затем началось самое невообразимое. Они легли. Все двадцать человек. На пол. Образовав гигантскую, шевелящуюся гусеницу из тел, крыльев и хвостов. И затем… они начали перекатываться. Дружно. С криками, смехом, шутками.

Я замер, не веря своим глазам. Перфектус, лежащий в пыли. Фобиус, который не съежился в комок, а что-то кричал. Аларик, координирующий движение. И они СМЕЯЛИСЬ. Настоящим, не истерическим смехом.

Арден ахнул. Крайан издал звук, средний между кашлем и хохотом.

— Великие драконы… — прошептал земляной владыка. — Я, конечно, и раньше в ней не сомневался, но чтобы тако-о-ое?

— И они этому РАДЫ! — задохнулся от смеха Крайан, хватая себя за бок. — Смотри! Смотри на Перфектуса! Он улыбается! Я думал, его лицо застыло в маске презрения еще в прошлом веке!

Я не мог оторвать взгляда. Это было одновременно самое дурацкое и самое гениальное зрелище, которое я когда-либо видел.

В этой нелепой куче был дух, которого я не видел в своих владениях никогда. Дух чего-то общего. Глупого, живого, человеческого.

И она стояла в стороне, наблюдая, с таким выражением тихой, теплой гордости на лице, что у меня что-то сжалось внутри.

Именно в этот момент в кадр ворвался Искрик. Я увидел, как его морда, искаженная ужасом, обращается к Летиции, как ее улыбка сходит с лица.

“Летти! Оно проснулось!”

Ледяная игла пронзила мою грудь, на миг затмив даже тепло метки.

Арден нахмурился, уловив изменение в моей позе.

— Что случилось? Что “проснулось”?

Я отмахнулся, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ничего. Искриус склонен к паникерству. Вероятно, ему померещилось. “Оно” не могло проснуться. Это… невозможно ни при каких условиях. Он что-то напутал.

Но внутри все кричало об обратном. Если Искрик сказал “оно” с таким ужасом, он имел в виду только одну сущность. Ту, что спала в самых глубоких подвалах, запечатанная слоями льда и самой мощной магией.

Мне нужно было возвращаться. Сейчас же.

— Совет окончен, — резко сказал я, вставая. — У меня есть дела поважнее составления отчетов о воображаемом прогрессе.

Не дожидаясь ответа, я щелкнул пальцами, но телепортировался не в академию. У меня была еще одна, более личная и внезапно ставшая критически важной остановка.

Я материализовался в прокуренной, грязной комнатушке над таверной в той самой деревне на окраине Сознания. Запах дешевого алкоголя, немытого тела и отчаяния ударил в нос.

Мать Летиции сидела за столом, уставленным пустыми бутылками и тупо смотрела в стену. Ее “супруг” храпел в углу на груде тряпья.

Женщина вздрогнула, увидев меня. В ее глазах не было страха, лишь апатичное безразличие пьяницы.

— Ты… ты тот, что забрал Летку, — хрипло произнесла она.

— Я тот, кто предлагает сделку, — сказал я, не тратя времени на предисловия. Холод от меня расползался по комнате, заставляя ее поежиться. — Говори, кто настоящий отец Летиции?

Она замотала головой, отводя глаза.

— Не помню… давно было… темная ночь, выпила лишнего… ни лица, ни имени не помню.

Она лгала. Я чувствовал дрожь в ее голосе, запах страха, смешанный с водкой. В академии назревала катастрофа, а тут — это тупое, жалкое упрямство.

Время кончалось. Чувство надвигающейся беды, исходящее от связи с моими владениями, сжимало горло.

— Я закрываю все ваши долги, — произнес я тихим, смертельно опасным шепотом. — Навсегда. Вы получаете сумму, достаточную, чтобы уехать и начать где-то новую жизнь. Или пропить ее здесь — ваш выбор. А ты… даешь мне доступ к своей памяти. Добровольно. И после этого вы оба навсегда забываете, что у вас была дочь по имени Летиция. Она для вас станет пустым местом. Согласна?

В ее мутных глазах вспыхнула жадность, смешанная с животным облегчением. Избавиться от долгов. Избавиться от тягостного воспоминания о дочери, которая всегда была немым укором.

— Д… да, — быстро закивала она. — Да, согласна!

Не колеблясь, я прикоснулся пальцами к ее вискам. Холодная магия, похожая на самый безжалостный хирургический инструмент, проникла в ее сознание, в хаотичные, пропитанные алкоголем воспоминания.

Я продирался сквозь годы забытья, страха, унижений. И нашел то, что искал. Ту самую ночь.

Не темную, а, напротив, освещенную всполохами чужой, могучей магии. Высокий мужчина с волосами цвета воронова крыла и глазами, полными звездного холода. Его черты, его аура… они были до жути знакомы.

Обрывки разговора, долетевшие до мутного сознания женщины: “…должен уйти. Это слишком опасно… для нее… скрой это… пусть думает, что я мертв…”

И печать. Магическая печать, которую он наложил на младенца, чтобы скрыть ее истинную природу, ее наследие. Печать, которая должна была сдерживать, маскировать… и которая теперь, в моей академии, рядом со мной, возможно, начала давать трещины.

Я отдернул руку, как от огня. В голове звенело от шока и леденящего осознания.

— Твою мать… — вырвалось у меня тихим, яростным шепотом, адресованным не этой жалкой женщине, а всей нелепости ситуации.

Мне нужно было домой. Немедленно.

Глава 18. Разговор с тенью и новые подробности

Летти

После победоносного тимбилдинга, который закончился сообщением о пробудившемся апокалипсисе, у меня в голове царил хаос.

С одной стороны — теплый, дурацкий восторг от того, что у них получилось. С другой — ледяная струйка паники, стекавшая по позвоночнику от непонимания глубины опасности.

Искрик дрожал у моих ног, как осиновый лист в ураган. Его обычно желтые глаза были расширены до предела.

— Искрик, дыши, — приказала я, опускаясь перед ним на корточки. — Что за “оно”? Где? И насколько это опасно по шкале от “нужно просто не смотреть” до “беги, глупая, беги”?

Он икнул, выпустив клубок дыма.

— В п-подвале! В самом глубоком! Господин ректор всегда говорил, что туда соваться нельзя! Никогда! Что там спит… что-то очень старое и очень злое.

— Отлично, — вздохнула я. — Просто замечательно. А что оно делает, когда не спит? Жарит тосты? Вяжет носки? Или, скажем, пожирает души?

— Не знаю! — шепотом прошипел Искрик. — Он никогда не объяснял! Просто сказал, что если оно проснется… — дракончик сглотнул, — …лучше быть уже на другом конце света.

“Великолепно, — подумала я, поднимаясь. — Сайрон, ты, оказывается, мастер лаконичных и чрезвычайно полезных инструкций”.

Педсостав, еще минуту назад ликующий и радующийся коллективной победе, сейчас был похож на одну большую тревожную массу.

“Так, Летти, думай, — мысленно собралась я. — Ты врио ректора. В твоей академии проснулось нечто. Ты не можешь просто заткнуть уши и ждать, пока Сайрон вернется. Во-первых, неизвестно, когда это случится. Во-вторых, он явно не ожидал такого развития событий. В-третьих… ”

Додумать, что именно “в-третьих” мне не дал встревоженный голос Фобиуса:

— Мисс Летти, — начал он. — Вы уверены, что вам стоит решать этот вопрос самой?

— Фоб прав, Летиция, — поддержал его Перфектус, чем вызвал у окружающих волну недоумения. — Мы не знаем, насколько это “оно” опасно и, соответственно, не можем рассчитать свои силы для защиты вас.

Выйдя из оцепенения весь педсостав дружно закивал головами, отчего мне пришлось сдерживать слезы умиления.

— Дорогие друзья! — обратилась я к ним. — Мне очень приятна ваша забота, но, я думаю, что ректор вряд ли бы оставил меня за главную, если бы не доверял мне. Поэтому, я все-таки посмотрю, что там такое случилось хотя бы одним глазком.

Педсостав отреагировал на мою речь скептически, но промолчал.

— Веди, — сказала я, повернувшись к Искрику. — Но если начнется что-то действительно жуткое — я свистну и мы уносим ноги. Договорились?

Он кивнул, но энтузиазма в его глазах не прибавилось.

Путь в подвал оказался долгим и на редкость неприятным. Мы спускались по скрипучим, бесконечным лестницам, мимо запертых дверей, от которых веяло тоской и запахом плесени. Воздух становился все гуще, тяжелее, пропитываясь чем-то кислым и отчаянным, как запах несбывшихся надежд.

И наконец, перед нами оказалась массивная дверь из черного, отливающего синевой дерева. Ни ручки, ни замочной скважины. Но она была… приоткрыта.

Щель шириной в палец источала тот самый холод, который был не физическим, а каким-то душевным. И из-за нее доносились звуки. Не рык, не скрежет. Тихие, жалобные стенания, переходящие в шепот.

Шепот, в котором слышались обрывки слов: “…бессмысленно… одиноко… зачем бороться…”

— Вот оно, — прошипел Искрик, вжимаясь в мою ногу.

“Ну что ж, Летиция Саншайн, — сказала я себе, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе горла. — Ты договаривалась с воспитательницами, мечтающими сварить детей в полыни. Договаривалась с ворами и пироманами. Теперь попробуй договориться с… чем бы это ни было”.

Я толкнула дверь. Она бесшумно отъехала, открыв пространство, которое сложно было назвать комнатой. Это была пустота. Вернее, не совсем пустота.

В центре, словно сгустившаяся тьма, колыхалась фигура. У нее не было четких очертаний — только размытые контуры человека, из которых словно сочилась черная, маслянистая тень, растекаясь по полу и стенам. Эта тень поглощала свет от моей магической лампы, не отражая ничего.

И от этого существа исходила волна такого всепоглощающего отчаяния, усталости и цинизма, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

“Оно” заметило меня. Шепот стих. Вместо этого в голове прямо прозвучал голос. Гладкий, холодный, как полированный мрамор надгробия, и невероятно убедительный.

“Зачем ты пришла? Чтобы убедиться в тщетности своих усилий? Ты видела их. Они — сборище ущербных, сломленных существ. Ты думаешь, печеньки и дурацкие игры что-то изменят? Они обречены. Как и ты”.

Картинки поплыли перед глазами. Деревня. Пьяная мать. Отчим с его похотливым взглядом. Моя комната в общежитии, где я ночами зубрила учебники, надеясь вырваться. И все это — окрашенное в серые, безнадежные тона.

Голос нашептывал:

“Думаешь, ты вырвалась? — безэмоционально спросил голос. — Не-е-ет. Ты просто сменила одну клетку на другую, более странную. Здесь тебя в конце концов либо съедят, либо сломают. Как и всех. Незачем бороться. Просто сядь. Отдохни. Сдайся”.

Апатия накатила, как теплая, тяжелая волна. Так легко было ей поддаться. Ничего не делать. Ни за что не бороться. В конце концов, что я вообще могу? Я всего лишь студентка, занесенная сюда волей ледяного дракона.

Но где-то в глубине, под этим наваждением, что-то едко дернулось. Знакомое, колючее чувство.

То самое упрямство, которое заставило меня учиться, когда все вокруг говорили “зачем?”. То самое, что заставило огрызнуться самому Сайрону Мортигору при нашей первой встрече.

“Так, стоп! — медленно подумала я, заставляя мозг работать сквозь липкую паутину отчаяния. — Это… воздействие. Прямое психологическое воздействие. Ты пытаешься вызвать у меня депрессивный эпизод? Серьезно?”

Я сделала глубокий вдох, вспоминая приемы когнитивно-поведенческой терапии. Искажение мышления. Катастрофизация. Все видится в черно-белых тонах. О, да это же целый учебник на живом примере!

— Знаешь, — сказала я вслух и мой голос прозвучал хрипло, но твердо в этой давящей тишине, — ты очень напоминаешь моего старого преподавателя по клинической психологии. Тот тоже любил нагнетать и говорить, что все безнадежно. Правда, у него были седые бакенбарды и он пускал слюни на лекциях, когда засыпал. У тебя стиль получше, не спорю. Более… атмосферный.

Тень колыхнулась, словно от неожиданности. Шепот в голове смолк.

— Ты… не боишься? — удивленно спросила Тень.

— О, я напугана до дрожи в коленках, — честно призналась я. — Но я уже прошла через “курс молодого бойца” в виде твоих коллег наверху. Знаешь, после того как видишь, как дракон-нарцисс бьется в истерике из-за пятнышка на плаще, а потом сам же ложится в общую кучу на пол, чтобы выполнить упражнение, твои потуги на экзистенциальный ужас выглядят… как дешевый спектакль.

Я сделала шаг вперед, игнорируя леденящий холод, исходящий от существа.

— И потом, ты совершаешь классическую ошибку. Ты бьешь по больному, но по старому. По детским страхам, по чувству неполноценности. Но видишь ли, я уже с этим поработала. Проработала, как говорят у нас в цеху. Да, было плохо. Да, страшно. Но я выжила. И я здесь. И знаешь что я здесь вижу?

Я обвела рукой темное пространство, а потом указала вверх.

— Я вижу не “сборище ущербных существ”. Я вижу Фобиуса, который сегодня сам предложил логичное решение проблемы, а не стал прятаться за спинами товарищей, как обычно. Я вижу Аларика, который осмелился высказать идею и даже не извинился за это. Я видела, как они СМЕЯЛИСЬ. Вместе. После многих лет, а то и веков, тоски. И это — моя заслуга. Не до конца, конечно, но моя. И это кое-чего стоит. Больше, чем твое ворчание в подвале.

Тень замерла. Казалось, она не просто пытается загипнотизировать меня, а слушает. И в ее колебаниях было что-то новое — не ярость, а… недоумение? Интерес?

— Ты… странная, — наконец, произнесла Тень и в ее голосе не было прежнего холода. — Ты светишься. Изнутри. Так ярко, что больно смотреть. Как он…

— Как кто? — ухватившись за последнюю фразу, уточнила я.

Существо будто спохватилось. Тень сгустилась, стала более враждебной.

— Неважно, — фыркнула она. — Твой свет… он будит старое. Напоминает о том, что должно спать. Уйди. Пока не поздно.

— Ага, то есть мое присутствие тебя будит? — начала я строить гипотезы, чувствуя азарт исследователя, который пересиливал страх. — Интересно. Значит, ты спала, пока здесь царила вечная мерзлота и тоска. А я принесла с собой… ну, не солнечный свет, конечно, но хотя бы попытку что-то изменить. И это тебя потревожило. Ты — что-то вроде… тени? Но не личной тени, как в юнгианской психологии… что-то большее. Системное. Тень всего этого места. Или… того, кто это место создал?

Я смотрела на колышущуюся черноту и кусочки пазла начали складываться в голове. Запретный подвал. Существо, питающееся отчаянием и сеющее апатию. Проснувшееся именно сейчас.

Голос тени прозвучал снова, но теперь в нем было меньше презрения и больше… усталой горечи.

— Ты слишком много видишь, дитя света. И слишком мало знаешь. Ты даже не представляешь, что несешь в себе. И кем был твой отец.

Меня будто ударило током.

— Мой отец? Ты что-то знаешь о моем отце?

Тень заколебалась, словно в нерешительности. Потом ее форма немного изменилась, стала чуть более четкой, напоминая очертания могучей, но сгорбленной фигуры в мантии.

— Я знаю, что он поймал меня, — неохотно стала рассказывать Тень. — Заточил здесь. Вы излучаете одинаковый свет. Но сейчас, когда я проснулась, ты в опасности, дитя.

Она сделала паузу и следующие ее слова прозвучали так тихо, что я едва могла разобрать их, но они отпечатались в сознании с ледяной ясностью:

— Потому что свет нельзя спрятать в тени, — продолжала говорить загадками Тень. — Он всегда найдет выход. И разбудит то, что спало.

— Почему я в опасности? — решила все-таки уточнить я.

— Потому что, я — его величайший позор, — пояснила Тень, но яснее не стало. — Его непризнанная жестокость. Его… отражение, которое он отсек и заточил, чтобы стать тем, кем стал.

Я замерла, пытаясь осмыслить услышанное. Сердце бешено колотилось.

— Чьим отражением? — спросила я, надеясь на более понятное объяснение. — Чья ты Тень?

Из черной массы протянулась бесформенная “рука”, указывая вверх, туда, где находился мир, а за его пределами — трон Верховного Дракона.

Голос прозвучал в последний раз, наполненный бесконечной, старой горечью и странным облегчением от признания:

— Я — Тень того, кто сидит на золотом троне, — наконец, сообщила Тень. — Я — все, что он отрицал в себе, чтобы править. И твой отец… твой отец был тем, кто помог ему от меня избавиться, а ты разбудила меня. Поэтому ты в опасности.

Глава 19. Ледяной гнев и пламенная капитуляция

Сайрон

Я материализовался, посреди коридора, ведущего в подвал, и едва не упал от собственного импульса. Первым, кого увидел — это был Искрик.

Дракончик сидел, сжавшись в комок у самой двери в преисподнюю, и дрожал так, что его чешуя побрякивала о каменный пол, а из пасти вырывались прерывистые, испуганные клубы дыма.

— Господин ректор! — завыл он, увидев меня и в его голосе была такая чистая, детская паника, что внутри все перекосило. — Она там! Оно проснулось и… и съело ее! Я слышал разговоры, а потом тишина! Она не отвечает!

Мысль, холодная и острая, как шило, вонзилась мне под ребра.

— Спокойно, — бросил я, и мой собственный голос прозвучал чужим, металлическим, лишенным всякой интонации. Внутри же бушевал ураган, по сравнению с которым арктические бури казались легким бризом. — Сейчас разберемся.

Я толкнул дверь и та, подчиняясь грубой силе, распахнулась с глухим стуком, от которого с потолка посыпалась пыль веков.

И замер.

Ожидал я увидеть что угодно. Поглощенную тьму. Облик древнего ужаса. Бездыханное тело в желтом платье (черт возьми, почему мой мозг тут же выдал именно этот образ?).

Но увидел я нечто совершенно иное — то, что не поддавалось никаким логическим объяснениям.

Летиция сидела там, в самом эпицентре леденящего отчаяния, исходившего от сгустка черной, колышущейся тени. Сидела, оперевшись спиной на колонну, подперев голову рукой, и… вела диалог.

Нет, не молилась, не пыталась защищаться. Она просто РАЗГОВАРИВАЛА. Ее губы двигались, на лице читалась сосредоточенность и то самое, чертово, солнечное упрямство.

Тень Верховного — самое опасное, самое запретное, что было скрыто в недрах моей академии. И она — Летиция Саншайн, практикантка в синей форме — вела с ней беседу, будто она была ее внеочередным, но очень назойливым клиентом.

В груди у меня что-то громко щелкнуло. Это был не звук, а ощущение — лопнула последняя ледяная связка, сдерживающая тот вихрь эмоций, что клокотал во мне с момента ее похищения, с того дурацкого сна на моем плече, с метки Истинности, что пылала на коже.

Я не помнил, как пересек комнату. Одно мгновение я был в дверях, другое — уже рядом с ней, наклоняясь и хватая ее за руку выше локтя. Не грубо, но с такой силой, что она ахнула от неожиданности и резко поднялась на ноги. В ее карих глазах мелькнуло удивление.

— Выходим, — прорычал я низким, опасным голосом, который обычно использовал, чтобы замораживать целые залы. — Сейчас же.

Я не дал ей вымолвить ни слова, просто развернул и потащил за собой, спиной заслоняя от той черной массы, которая, казалось, наблюдала за нами с тихим, заинтересованным любопытством.

Чувствовал на спине ее взгляд — тяжелый, древний, полный той самой горечи, о которой она, судя по всему, только что вещала Летти.

Мы поднялись по лестнице, прошли коридорами. Я не отпускал ее руку. Мои пальцы, должно быть, впивались ей в кожу, но я не мог ослабить хватку.

В голове гудело одно:

“Она здесь. Жива. Цела. Говорила с Тенью. Боги, она говорила с Тенью Верховного! Сам дурак! Не нужно было оставлять ее одну!”

Я втолкнул ее в свой кабинет и захлопнул дверь с такой силой, что стекла в витраже задребезжали. И только тогда отпустил.

Первые мгновения я просто молча шагал от окна к столу и обратно. Шаги были резкими, отрывистыми, поскрипывающими по тому самому, чертову ковру. Воздух в кабинете сгущался и холодел с каждой секундой. На стеклах окон проступил иней.

Она стояла посреди комнаты, смотрела на меня, сперва в недоумении, потом с нарастающим возмущением, сложив руки на груди.

— Объясни, — наконец вырвалось у меня и слово прозвучало как выстрел. — Объясни мне, Саншайн, каким образом в твоей светлой голове родилась идея спуститься в запретный подвал, где веками покоилось нечто, от чего даже у самых сильных магов сдвигается рассудок? Какая, к ледяным чертям, мысль показалась тебе достаточно здравой, чтобы пойти туда ОДНОЙ?

Она выпрямилась и ее глаза загорелись знакомым огоньком. Не страха — вызова.

— А что мне было делать? — возмущенно парировала Летти. — Ждать, пока оно само поднимется наверх и познакомится со всеми за чаем? Я исполняющая обязанности! На мне ответственность!

— Ответственность? — я фыркнул и звук вышел резким, ядовитым. — Ответственность — это вызвать меня! Это поставить охрану у спуска в подвал! Это не лезть в пасть к левиафану с дурацкой улыбкой и блокнотом для записей! Ты что, думала, сможешь провести с ней сеанс психотерапии? “Расскажите о вашем детстве, мисс Вселенская Тьма?”

— А что плохого в том, чтобы попробовать понять? — недовольно развела руками Летиция, в очередной раз указывая мне на мои минусы. — Она же не напала на меня! Она просто разговаривала!

— О да, конечно, разговаривала! — я вскинул руки и ледяные искры посыпались с моих пальцев, зашипев на ковре. — И о чем же она тебе нашептала, а? О вечной бессмысленности бытия? О твоем грустном прошлом? Я чувствовал ее влияние даже на пороге! Ты хоть понимаешь, что она могла просто раздавить твой разум, как сухой лист? Что я мог вернуться и найти тут пустую оболочку, из которой сочится черный туман отчаяния?

Моя ярость была слепой, животной. Но под ней клокотал настоящий ужас. Яркая, живая картинка — она, лежащая бездыханной на холодном полу подвала — всплывала перед глазами с навязчивой четкостью.

— А ты вообще-то мог бы меня предупредить! — перешла она в наступление. — “Не ходи в подвал” — это не инструкция, Сайрон! Это ребус для идиота! Ты находишься в должности ректора этого безумия уже больше сотни лет, но почему-то тебе не пришло в голову, что оставлять вместо себя несведущую девчонку, даже на пару дней — не самая лучшая идея.

— Я уезжал по делам! — рыкнул я, подходя к ней вплотную. От нее исходило тепло, яростное, живое, которое нагло обжигало мою ледяную ауру. — Делам, которые, как выяснилось, напрямую касаются тебя! И я пытался эти дела решить, чтобы оградить тебя от опасности.

— Про какую, черт возьми, опасность вы все мне говорите? — еле сдерживая злость, спросила Летти. — Единственная опасность, которая грозит мне в этой обители льда — это быть замороженной тобой же!

Мы стояли нос к носу. Дышали друг на друга — она тяжело, порывисто, я — с холодными, свистящими выдохами, от которых в воздухе закручивался иней.

Мы были двумя стихиями, столкнувшимися в эпицентре бури. Ее карие глаза пылали, в них отражались искры моего ледяного гнева.

— Ты невыносима! — вырвалось у меня наконец.

Слова, которые были не оскорблением, а отчаянной констатацией факта. Она была невыносима. Своим светом. Своим упрямством. Своей способностью влезать туда, куда не следует, и выходить сухой, заставляя мое сердце останавливаться от ужаса. Своим существованием, которое перевернуло весь мой вечный, холодный мир.

И в тот момент, когда последний слог повис в воздухе, что-то во мне окончательно сорвалось с цепи.

Я не думал. Я действовал на чистом, неконтролируемом инстинкте.

Я резко взял ее талию, притягивая к себе с такой силой, что она вскрикнула от неожиданности и потеряла равновесие, упав мне на грудь.

И я впился в ее губы жадным поцелуем.

Глава 20. Побег от поцелуя и неожиданные гости

Летти

Однажды мы с Марни отмечали удачно сданную сессию и разговор зашел за поцелуи. Она поделилась, что однажды уже целовалась с Бертом со спортивного факультета.

Я тогда сказала, что хотела бы, чтобы мой первый поцелуй был незабываемым и обязательно с настоящим мужчиной. Знала бы я тогда насколько точно сбудется мое желание.

Этот поцелуй не был ни ледяным, ни нежным. Он был… окончательным. Как печать. Как приговор. В нем была вся ярость минувших часов страха, вся накопленная за недели язвительность и что-то еще — жгучее, отчаянное, беспощадное к нам обоим.

Руки впились в мою талию, прижимая к холодной каменной груди, а мой разум с воплем отключился, оставив только хаос ощущений: вкус снега и чего-то острого, металлического; запах его кожи, смешанный с запахом грозы; оглушительный гул собственной крови в ушах.

Это длилось вечность. Или секунду.

Когда он оторвался, я просто стояла, глотая воздух, с глазами, наверное, размером с блюдца. Мой мозг, вернувшись в строй, выдал первое, самое идиотское, что пришло в голову.

— Мне… мне нужно! — чуть заикаясь начала я, выскальзывая из его рук, которые чуть ослабили хватку. — Срочно! В архив! Проверить… классификацию спонтанных пробуждений субстанций коллективного отчаяния! Методичка! Она там! Может, есть предписание о… о карантинных случаях!

И, не дожидаясь ответа, развернулась и побежала. Не к архиву, конечно. В свою комнату. Хотя хотелось, конечно, на край света. Ноги подкашивались, щеки пылали, а на губах все еще горел след его поцелуя.

Добежала, ввалилась внутрь, прислонилась к закрытой двери и медленно сползла на пол.

“Что это было?” — стучало в висках.

— ЧТО ЭТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, БЫЛО? — запуская руки в волосы, спросила я у самой себя.

Разум, верный слуга, немедленно запустил режим рационального анализа.

Вариант первый, циничный: поцелуй как способ заткнуть мне рот после опасных расспросов о Тени и отце.

“Эффективный метод отвлечения внимания, Саншайн, возьми на вооружение!” — прозвучал у меня в голове ехидно-саркастичный голос Сайрона.

Вариант второй, параноидальный: проверка на прочность.

“Посмотрим, как солнечная идиотка поведет себя после внезапного вторжения в личное пространство на уровне ДНК. Сбежит? Расплачется? Прилипнет?”

Вариант третий, медицинский: у Хозяина Ледяных Глубин случился кратковременный психический срыв на почве профессионального выгорания и стресса от моего визита к Тени. Я просто оказалась ближайшим биологическим объектом, пригодным для выплеска эмоций. Как подушка для крика, только… с губами.

Вариант четвертый, самый нелепый и потому мгновенно отвергнутый: он… хотел. Просто потому, что захотел. Потому что не смог удержаться.

Я фыркнула вслух в тишину комнаты.

“Да ладно, Летти, опомнись, — дала я себе мысленную пощечину. — Он — Сайрон Мортигор. Вечность в облике прекрасного, саркастичного ледяного монумента. Он правит царством страхов, о нем говорят только шепотом, у него на груди магические татуировки сложнее, чем моя судьба. А ты — кто? Девчонка из дыры, которая верит в силу печенек и тимбилдинга. У тебя в роду максимум были пьяницы и мелкие жулики, а не драконы, отсекающие свои тени. Тебя поцеловали потому, что ты яркая и надоедливая муха, которую захотелось на мгновение прихлопнуть… ну, не ладонью”.

От этой мысли стало как-то холодно и пусто внутри. Гораздо холоднее, чем от любого его ледяного взгляда и едкого замечания.

Я просидела так, наверное, час. Потом кое-как поднялась, умылась ледяной водой, переоделась в самую невзрачную пижаму и залезла под одеяло, надеясь, что сон все исправит. Не исправил.

Мозг продолжал крутить запись того момента на повторе. Каждый раз — с новыми абсурдными комментариями.

“А если это был ритуал? Поцелуй ледяного дракона для пробуждения скрытых магических сил! Поздравляю, Саншайн, завтра проснешься с рогами и хвостом!”

Или:

“Может, он перепутал? Хотел заморозить, а рефлекс сработал наоборот? Бывает же у рептилий!”

Я ворочалась, вздыхала, пинала одеяло. Мысль о том, что это могло быть просто… чувство, — настоящая, неудобная, взаимная симпатия, — отскакивала, как мячик от бетонной стены. Невозможно. Невероятно. Смешно.

Под утро я все-таки провалилась в тяжелый, беспокойный сон, где Сайрон снова целовал меня, но во рту у него были печеньки, а за спиной злобно шептала Тень Верховного:

“Видишь? Даже в твоих фантазиях он совмещает приятное с пищевым”.

Меня разбудил не свет из окна (его здесь вечно не хватало), а отчаянный стук в дверь.

— Летти! ЛЕТТИ, ТЫ ЖИВАЯ? — голос Искрика был пронзителен от паники.

Я свалилась с кровати, наступила на край одеяла и, спотыкаясь, поплелась открывать.

— Я живая, Искрик, — прохрипела я, отворяя дверь. — Что случилось?

Дракончик стоял на пороге, его глаза были круглыми от ужаса, а хвост метался, высекая искры о каменный пол.

— Хуже! — прошипел он, озираясь по сторонам. — К нам едет! Уже почти здесь! Его Сиятельство Сам! Верховный Дракон!

В моем сонном, изможденном пост-поцелуйным анализом мозгу, это сообщение обработалось с задержкой.

— Кто? — тупо переспросила я.

— ВЕРХОВНЫЙ! — почти взвыл Искрик. — Прилетает с инспекцией! Господин Мортигор велел всем собраться в главном зале, — дракончик выжидательно посмотрел на меня, явно не разделяя моего тормознутого состояния.

Глава 21. Подслушанные угрозы и ледяная защита

Летти

Не сказать, что я жаждала встречи с Верховным. Будь моя воля, я бы вообще никогда из-под одеяла не вылазила, но в связи с новостями о делегации, пришлось натянуть форму.

Выйдя в коридор, я попыталась пригладить волосы, которые, судя по отражению в полированном доспехе на лестнице, напоминали гнездо испуганной птицы и поплелась в эпицентр надвигающегося светопреставления.

Зал уже был полон. Весь наш блистательный педсостав стоял в состоянии коллективной, растерянной тишины. Никакой паники, никаких истерик — только приглушенное перешептывание и недоуменные взгляды.

— Кто-нибудь знает, зачем он решил нас посетить? — шипела Моргана, прижимая к груди обоих котов, которые, кажется, наконец-то научились синхронно выражать презрение.

— Инспекция, — буркнул Громобой, но без привычного ора. Он нервно постукивал молотком по собственной ладони. — Говорят, проверять будет, как мы тут… управляемся.

Лорд Перфектус, выглядящий так, будто его заставили надеть не тот костюм, скрестил руки на груди.

— Если он посмеет критиковать мою программу по “Эстетике безупречности…”

— Он посмеет все, — тихо, но четко сказала леди Эхо и в ее голосе прозвучал такой леденящий ужас, что даже Перфектус смолк.

Мы простояли так, наверное, час. Может, два. Время в зале, пропитанном всеобщей нервозностью, тянулось, как холодный кисель. Даже Анекса Стрендж не уплыла в себя, а просто смотрела в одну точку, слегка покачиваясь.

Наконец, в дверь влетел Искрик. Он выглядел так, будто пробежал через все круги ада и забыл, зачем.

— Все! — выпалил он, задыхаясь. — Расходитесь! Собрание отменяется!

В зале поднялся гул облегчения, смешанный с новым недоумением.

— Почему? — спросил кто-то с задних рядов. — Нас всех разгонят?

— Нет! Все работаем в штатном режиме! — отмахнулся Искрик, заметно нервничая. Его взгляд выхватил из толпы меня. — Летти! Тебя! В кабинет к ректору. Сейчас.

Сердце у меня екнуло, совершив кульбит где-то между горлом и желудком. Очевидно, настал час расплаты за разбуженную Тень, неуместные расспросы и… тот самый поцелуй. Я медленно, как на эшафот, побрела к ледяной башне.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Из щели лился свет и доносились голоса. Голос Сайрона, холодный и ровный, как всегда, но с каким-то новым, стальным оттенком.

И другой — низкий, властный, раздававшийся с таким самоуверенным резонансом, будто его хозяин привык, что даже стены склоняются перед перед ним. Верховный.

Инстинкт самосохранения кричал “Беги!”, но любопытство (и чертов профессиональный интерес психолога к конфликтам начальства) приковало меня к месту. Я прижалась к холодной стене рядом с дверью.

— …допустить пробуждение было верхом безответственности, Мортигор, — гремел низкий голос. — И эта девчонка… Она катализатор. Непредсказуемый элемент. Опасный. От нее нужно избавиться. Немедленно.

Лед пробежал по моей спине. “Избавиться” — звучало как приговор.

— Она находится под моей защитой, — ответил Сайрон и его голос был тише, но от этого только опаснее. — И моей ответственностью. Никакого “избавления” не будет.

— Ты отказываешься подчиниться прямому указанию? — в голосе Верховного зазвучало изумление, быстро сменившееся яростью. — Помнишь, каковы условия твоего возможного возвращения в Сверхсознание? Ослушаешься сейчас — и забудь об этом навсегда.

В наступившей тишине я почти услышала, как Сайрон поднимает бровь.

— И пропущу еще миллион бесполезных светских раутов, — наконец произнес он с ледяным, убийственным сарказмом. — О боги, какая жалость.

Верховный, кажется, слегка поперхнулся от такой наглости.

— Без Игнариуса усыпить Тень снова не получится, — сменил он тактику и в его тоне появилось что-то вроде… нервозности? — А его никто не видел уже двадцать лет.

— Лично мне не мешает проснувшаяся Тень, — парировал Сайрон и я представила его небрежную позу в кресле, от которой у любого нормального существа, даже у дракона, должно было свести скулы. — Если ты так переживаешь, спустись в подвал и побеседуй с ней сам. Уверен, у вас найдется что обсудить. О тщетности власти, например.

— Ты заходишь слишком далеко, — голос Верховного стал тише, но от этого только страшнее. — Если ты не уберешь эту девчонку, я сделаю это сам.

И тут воздух вокруг меня, в самом коридоре, резко похолодел. Так, что дыхание сперло.

Из-за двери потянуло таким морозом, по сравнению с которым привычная прохлада академии казалась тропическим зноем. На стенах, прямо у меня на глазах, стал нарастать иней, а каменный пол под ногами покрылся тонким, хрустальным льдом.

И сквозь этот нарастающий холод прозвучал голос Сайрона. Он произносил слова медленно, чеканя каждый слог и в нем не было ни сарказма, ни язвительности — только чистая, беспощадная, абсолютная уверенность.

— Тогда я заморожу твою золотую обитель… и тебя вместе с ней.

Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Даже лед, кажется, перестал скрипеть, нарастая.

Затем дверь с такой силой распахнулась, что я едва успела отпрыгнуть. На пороге стоял Верховный Дракон.

Высокий, ослепительный в золотых и белых одеждах, с лицом, высеченным из мрамора ярости. Его взгляд, полный холодного, безличного гнева, скользнул по мне, задержался на лице на долю секунды — в нем мелькнуло что-то вроде оценки, неприязни и… раздражения.

— Я тебя предупредил! — донесся из кабинета все тот же ледяной, неумолимый голос.

Верховный резко развернулся и ушел, не сказав больше ни слова. Его шаги по обледеневшему коридору отдавались гулко, как похоронный звон.

Моей первой мыслью было: “Исчезнуть. Испариться”.

Я уже сделала первый шаг прочь, надеясь, что меня не заметили, когда из дверного проема кабинета выглянула знакомая фигура.

Сайрон стоял, опершись о косяк, и смотрел на меня. Ни тени ярости, только та самая опасная, игривая искорка в синих глазах, от которой у меня екнуло внутри гораздо сильнее, чем от угроз Верховного.

— Саншайн, — произнес он знакомым саркастичным голосом, — ты в курсе, что подслушивать нехорошо? В прошлый раз это кончилось тем, что один ледяной дракон похитил тебя.

Я открыла рот, чтобы выдать очередную дурацкую отмазку, но он не дал. Его рука — та самая, с татуировками — молниеносно схватила меня за запястье. Хватка была твердой, но не болезненной. Скорее… не оставляющей выбора.

И прежде чем я успела что-либо сообразить, он затащил меня внутрь кабинета. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком.

Глава 22. Правда с печеньем и наследственный дар, от которого не откажешься

Летти

Дверь закрылась, отсекая меня от обледеневшего коридора и оставляя наедине с тем, кто только что пригрозил уничтожить Верховного Дракона и, судя по всему, вовсе не шутил.

Воздух в кабинете, впрочем, был еще холоднее, чем снаружи, и пахло не просто морозом, а чем-то острым, электрическим, будто после разряда молнии в самом центре ледника.

Я стояла посреди ковра, который сама же и притащила, чувствуя себя невероятно глупо и уязвимо. Сайрон медленно прошел к своему столу, оперся о него, облаченными в кожаные штаны, бедрами и скрестил руки на груди.

Он смотрел на меня взглядом, в котором читалась напряженность какого-то внутреннего противоречия и больше не было и намека на игривость.

Я сглотнула, пытаясь выдавить из себя что-нибудь связное, и спросила первое, что пришло в голову, заведомо зная, насколько это инфантильно прозвучит.

— Вы… — начала было я, но тут же наткнулась на опасно поднятую бровь и поправила сама себя, — ты сейчас будешь меня… отчитывать?

Мой голос прозвучал тише, чем я планировала, а бровь Сайрона поднялась еще выше.

— За что? — уточнил он.

— За подслушивание, за Тень, за… вообще за все? — перечислила я, думая о том, что как все-таки хорошо, что у меня в руках был блокнот, или я бы точно не знала, куда деть эти самые руки.

Он не ответил. Просто оттолкнулся от стола, подошел ко мне и вместо ожидаемой ледяной тирады или язвительного замечания, взял мою руку в свою.

Его пальцы, прохладные и длинные, обхватили мою ладонь уверенно, но без того властного давления, с которым он тащил меня сюда секунду назад. Это было… странно. Почти бережно.

Прежде, чем я успела сообразить, что происходит, мир вокруг снова взорвался серебристыми искрами, знакомыми по самому первому, дурацкому телепорту в моей жизни.

Но на этот раз было только легкое головокружение и мягкий толчок, после которого я обнаружила себя стоящей на теплом каменном полу его личной кухни.

Пахло корицей, печеными яблоками и тем самым успокаивающим травяным чаем. Камин потрескивал, отбрасывая на стены танцующие тени, а на столе уже стояли две знакомые глиняные кружки.

— Зачем мы здесь? — спросила я, все еще не отпуская его руку, будто она была якорем в этом новом витке безумия.

Да и он, честно говоря, не спешил убирать свою. Просто стоял рядом, внимательно осматривая мое лицо.

— Потому что правду о собственном рождении, сопряженную с космическими угрозами и семейными тайнами, на сухую, посреди обледеневшего кабинета, не узнают, Саншайн, — ответил он, наконец, неохотно отпуская мою руку и жестом указывая на один из стульев у стола. — Это противоречит всем правилам драматического повествования и, что важнее, элементарному человеческому состраданию, остатки которого у меня, как ни странно, еще сохранились.

Он налил чай в обе кружки, поставил между ними блюдо с идеальными песочными звездочками (откуда они только берутся?!) и устроился напротив, отхлебнув из своей чашки.

— Твой отец, — начал он без предисловий и слова его повисли в воздухе, густые и весомые, как дым от камина, — не был ни пьяницей, ни мелким жуликом, к большому, надо полагать, разочарованию твоей матери. Его звали Игнариус Берн.

Я замерла с печенькой на полпути ко рту. Имя ничего мне не говорило, но звучало оно… внушительно. Слишком внушительно для кого-либо, имеющего отношение к моей скромной персоне.

— Двадцать лет назад, — продолжил Сайрон, его голос приобрел отстраненный, лекторский тон, — это имя произносили с придыханием или со страхом, в зависимости от обстоятельств. Игнариус Берн был одним из сильнейших магов за последнее тысячелетие, специалистом по темным материям и, если упрощать до невозможности, неофициальным Повелителем Теней. Не в смысле злодея из сказки, а в смысле… эксперта. Он понимал их природу, мог общаться, контролировать, а при необходимости — изолировать. Именно он два десятилетия назад помог Верховному изолировать и усыпить его собственную Тень, ту самую, с которой ты так душевно побеседовала.

Я перестала жевать. Печенье внезапно показалось безвкусным.

— После этого, — Сайрон сделал паузу, его взгляд стал острым, аналитическим, — Игнариус Берн исчез, не оставив никаких следов. Больше его никто не видел. Ходили разные слухи. Кто-то говорил, что он пал жертвой собственных экспериментов. Кто-то, что Верховный, опасаясь его силы, устранил конкурента. Единицы из самых приближенных к нему говорили, что он просто устал от всего этого цирка и сбежал в какое-нибудь измерение, где нет драконов, магии и идиотской политики. Как бы то ни было, он оставил после себя лишь несколько трудов в запретном архиве… и тебя.

Во мне что-то оборвалось.

— Меня? — прошептала я.

— Тебя, — подтвердил он кивком. — Перед исчезновением он нашел твою мать и наложил на тебя, еще младенца, мощнейшую печать. Она должна была скрыть и подавить твой наследственный дар. Потому что сила Повелителя Теней, Летти, передается по крови. Ты — не просто его дочь. Ты — потенциально новая Повелительница Теней. А твой дар, десятилетиями сдерживаемый этой печатью, оказался в зоне досягаемости самой сильной, самой древней Тени во всех трех мирах. Ты, сама того не ведая, стала для нее маяком, катализатором, ключом. И разбудила ее.

Я закатила глаза с таким чувством глубокой, бесконечной усталости от вселенской несправедливости, что даже Сайрон, кажется, едва сдержал усмешку.

— Боги, — простонала я, опуская голову на стол. Дерево было прохладным и гладким. — Как все сложно! И как все… по-идиотски не вовремя! А нельзя это как-то отменить? Сдать обратно? Я не хочу быть Повелительницей Теней, честное слово. У меня и так дел, как у дурня пряников: диплом получить, работу найти, от родителей скрыться… А теперь еще и тенями командовать? Нет уж, спасибо.

— От нас тут мало что зависит, — произнес он и в его голосе впервые за вечер прозвучала не саркастичная, а какая-то странная, почти философская грусть. — Мы не выбираем, кем рождаться, Саншайн. Ты можешь сколько угодно не хотеть этого дара, но он — часть тебя. Как твое упрямство. Как этот дурацкий оптимизм. Как твоя способность находить общий язык даже с тем, кто мечтает всех сжечь или вогнать в экзистенциальный кризис.

Я подняла голову и посмотрела на него. В свете камина его лицо казалось менее резким, а в глубине ледяных глаз таилось что-то похожее на понимание.

— Что же мне теперь делать? — спросила я, уже без иронии, почти по-детски.

Он откинулся на спинку стула, его пальцы медленно выстукивали ритм по краю стола.

— Есть вариант, — сказал он, внимательно вглядываясь в мое лицо. — Если мы найдем твоего отца. Если он, конечно, еще жив. И если он официально признает отцовство и, соответственно, твой статус наследницы… то тебе больше никогда не придется возвращаться в свою деревню. Собственно, как и работать, если не захочешь. Потому что Игнариус Берн очень, очень богат.

Я вздохнула, поднимая кружку с чаем. Теплый пар приятно щекотал лицо. И это было единственно, что было приятным в этой ситуации.

— Ключевое слово здесь, господин Мортигор, — произнесла я, глядя на него поверх края кружки, — “если”. Если мы найдем, если он жив, если признает. Это слишком много “если” для человека, который только что узнал, что является живым ключом к подрыву верховной власти.

Глава 23. Лучший способ отвлечься от насущных проблем — это работать

Летти

Последующие несколько дней прошли в странном, вымученном подобии нормальности, если, конечно, можно считать нормальным осознание того, что ты являешься ходячим ключом к древнему злу и скрытой наследницей титула, от которого у любого здравомыслящего человека побегут мурашки.

Работа, однако, как известно, лучший антидепрессант, даже если твоя работа заключается в терапии целой академии магических невротиков, и я с фанатичным упорством погрузилась в организацию очередной групповой сессии.

Собрав наш пестрый педсостав в том же главном зале, я с некоторым удивлением отметила, что атмосфера в нем изменилась куда радикальнее, чем мне казалось.

Они уже не стояли разрозненными, подозрительными кучками, а сбились в нечто, отдаленно напоминающее единую группу, пусть и с выражением легкой скуки на лицах.

Громобой, вместо того чтобы греметь молотом от нетерпения, лишь переминался с ноги на ногу, лорд Перфектус осматривал свой идеальный костюм с чуть меньшим высокомерием, а Аларик, к моему изумлению, даже не пытался раствориться в ближайшей тени, а стоял рядом с Фобиусом, который, в свою очередь, лишь изредка нервно поглядывал на безобидный вазон в углу.

Сессия была посвящена, как я с пафосом объявила, “выявлению и консолидации скрытых синергетических ресурсов коллектива”, что на простом языке означало “давайте попробуем понять, кто что умеет и как мы можем этим друг другу помочь, не доводя друг друга до белого каления”.

И, о чудо, процесс пошел, хоть и со скрипом, достойным старых половиц в этом ледяном замке.

Леди Эхо, вместо того чтобы тут же погрузить всех в чужую травму, осторожно предложила использовать свой дар для… моделирования потенциально стрессовых ситуаций для студентов, дабы те могли “безопасно потренироваться в их преодолении”.

Моргана, к всеобщему удивлению, не потребовала немедленного внимания, а заявила, что могла бы вести факультатив по “распознаванию манипулятивных техник через призму театрального искусства”, чем вызвала одобрительный кивок даже у Нихилистрона, пробормотавшего что-то вроде “все равно все манипуляции тщетны, но изучать их структуру занятно”.

Самым же неожиданным стал Фобиус, который, запинаясь и краснея, предложил создать “карту тихих и безопасных зон” в академии для тех, кто, как и он, страдает от сенсорных перегрузок, а Перфектус, скривив губы, добавил, что мог бы курировать “эстетическую составляющую” данного проекта, дабы эти зоны не выглядели как камеры пыток в исполнении провинциального декоратора.

Я сидела и лихорадочно конспектировала, чувствуя странную, теплую гордость, которая была гораздо приятнее леденящего страха от осознания собственной наследственной участи.

Когда мы закончили свой групповой мозговой штурм и я уже собралась покинуть зал, меня остановил голос лорда Перфектуса.

— Летиция, — обратился он ко мне. — У тебя все в порядке?

От неожиданности я не успела сдержать первую реакцию и мои удивленные брови взлетели вверх.

— Эм-м-м, — промычала я растерянно.

— Летти, мы переживаем за тебя, — на помощь пришла Моргана.

— Да, — включился в диалог Аларик. — Ты в последнее время какая-то потерянная.

— Если тебя кто-то обидел, девочка, — подходя ко мне и аккуратно (ну, насколько это возможно) кладя мне свою большую ручищу на плечо, начал Громобой. — Ты только скажи, мы его быстро… того!

— Проклянем, — подсказала Моргана.

— Напугаем, — включился Фобиус.

— Нашлем на него детскую травму, — даже как-то радостно предложила леди Эхо.

Этот акт поддержки оказался для меня настолько внезапным, что я не смогла сдержать слез.

— Эй, ты чего? — пробасил Громобой растерянным голосом.

— Спасибо вам, — всхлипывая, произнесла я.

До этого момента, я и не подозревала, насколько сильно, оказывается, устала от всех этих бесконечных попыток убежать, вырваться на свободу, показать результат и быть хорошей. Что сейчас, получив пусть небольшую, но такую значимую поддержку от тех, кому поддержку должна оказывать я, всем телом ощутила тяжесть прошедших событий.

— Летиция, — тихо сказал Аларик, подходя с другой стороны. — Если тебе нужна помощь, ты обязательно говори. Мы поможем.

Весь педсостав дружно закивал, а я благодарно улыбнулась им в ответ.

— Спасибо вам еще раз, мои самые чудесные! — сквозь слезы произнесла я. — Ваши слова уже сильно помогли мне.

Мы еще какое-то время постояли в зале, а после дружной компанией отправились на обед.

Послеобеденное время я, как и обещала, посвятила Искрику.

Мы устроились в тренировочном зале и дракончик, к моей радости, демонстрировал заметный прогресс.

Он уже мог по команде выпускать не яростный фонтан пламени, а аккуратную, контролируемую струйку теплого воздуха, способную зажечь свечу, не оплавив подсвечник.

Его глаза сияли от гордости, а хвост выбивал искры не от злости, а от возбуждения.

И все же я ловила себя на том, что краем глаза постоянно поглядываю на дверь, на темную нишу, откуда в прошлый раз появился он. Но Сайрон не пришел.

Ни тени ледяного присутствия, ни язвительного комментария из темноты. И это необъяснимое, глупое отсутствие вызывало во мне странное чувство пустоты, мелкого, но досадного разочарования, которое я тут же пыталась загнать внутрь под предлогом профессиональной сосредоточенности.

К вечеру, уставшая, но удовлетворенная, я побрела к себе в башню, мечтая только о том, чтобы снять эти ставшие вдруг тесными сапоги и повалиться на кровать, возможно, даже не умывшись.

Открыв дверь, я замерла на пороге. На моей узкой, скрипучей кровати, в луче света от магической лампы, сидел Сайрон.

Он сидел непринужденно, откинувшись на подушку, одна нога была согнута в колене, а рука лежала на ней, длинные пальцы медленно барабанили по темной ткани брюк. Он смотрел на меня, и в его синих глазах не было ни язвительности, ни привычной ледяной оценки — только тихое, внимательное наблюдение.

— Ты пропустила ужин, — произнес он и его голос в тишине комнаты прозвучал непривычно мягко, без хрипотцы.

Мой мозг, уставший от анализа групповой динамики и контроля над пироманией, на секунду завис.

— Заработалась, — пробормотала я, скидывая наконец один сапог и прислоняясь к косяку, чувствуя себя незваным гостем в собственной комнате. — С Искриком. Он… он делает большие успехи. Сегодня зажег свечу, не спалив при этом ползала. Это прогресс.

Сайрон кивнул, не отрывая взгляда от меня. Потом медленно, плавно поднялся с кровати. В маленькой комнате он казался еще выше, еще массивнее, заполняя собой все пространство.

Подошел ко мне, и я, завороженная, даже не шевельнулась, так и зависнув в процессе снятия второго сапога. Его пальцы мягко обхватили мою руку, как что-то хрупкое и ценное.

— Ужин пропускать нельзя, — сказал он тихо и его губы тронула едва заметная, не саркастичная, а по теплому заботливая улыбка. — Бесконечный оптимизм, как и любой другой ресурс, нужно регулярно подпитывать, Саншайн.

И прежде чем я успела что-либо возразить, выдумать отмазку или хотя бы осмыслить это внезапное проявление заботы, его вторая рука обвила мою талию, твердо притягивая к себе.

Мир снова поплыл, знакомые серебристые искры замелькали на периферии зрения, но на этот раз не было даже толчка — только ощущение легкого падения в обволакивающую, безопасную темноту, из которой доносился лишь его запах — снега, кожи и чего-то неуловимого, что заставляло сердце бешено колотиться в груди, смешивая смятение с чем-то опасным и сладким.

Глава 24. Ужин на краю света и одно нарушенное обещание

Летти

Мы материализовались не в столовой, не на кухне и даже не в каком-нибудь парадном зале. Мы оказались наверху самой высокой башни, откуда открывался вид на бескрайнее, клубящееся сиреневое небо Бессознательного.

И посреди этой ледяной, продуваемой вселенской тоской вершины стоял… накрытый стол. Со свечами, которые отчаянно боролись с ветром, и тихой струнной музыкой, лившейся из маленького магического кристалла.

Порыв ледяного ветра, не встречавший на этой высоте никаких препятствий, пробился сквозь тонкую ткань моей формы, заставив меня вздрогнуть и инстинктивно обхватить себя руками.

— Холодно? — его голос прозвучал прямо у меня над ухом, от чего я еще больше покрылась мурашками.

Сайрон щелкнул пальцами и воздух вокруг нас затрепетал, замерцал, и между нами и безжалостным небом возник невидимый, но ощутимый барьер — прозрачный купол, в котором мгновенно стих ветер и воцарилась тихая, удивительно теплая и уютная тишина. Свечи перестали метаться и горели теперь ровными, уверенными язычками, а музыка зазвучала четче.

— Это… впечатляет, — пробормотала я, все еще не в силах поверить в происходящее.

— Простейший терморегулирующий барьер, — отмахнулся он, но по тому, как его глаза скользнули по моему лицу, я поняла, что он заметил мое восхищение. — Проходи. Ужин ждет.

Он подвел меня к столу и отодвинул стул с такой непривычной для него галантностью, что я на секунду застыла в нерешительности.

— Давай просто поедим, — сказал он, занимая место напротив и наливая в бокалы насыщенную темно-бордовую жидкость. — Забудь на пару часов, что я — твой начальник, а ты — моя головная боль в человеческом обличье. Просто… два человека за ужином.

— Легко сказать, — я немного поерзала на стуле, ощущая странную смесь волнения и неловкости. — Когда один из этих “просто людей” может щелчком пальцев создать купол на вершине башни, а другой, как выяснилось, является ходячим ключом к апокалипсису. Всего лишь обычный четверг.

Он усмехнулся, и это был не саркастичный, а скорее усталый, теплый звук.

— За что пьем? — спросила я, вертя пальцами бокал. — За успешное пробуждение древнего зла? Или за то, что Верховный дракон пока не превратил нас в золотые статуи?

— Пьем за нас, — ответил он, и в его голосе не было привычной язвительности. — З то, что мы просто два человека за ужином.

— Ага, “просто”, — я фыркнула, но тронула своим бокалом его. — Ладно. На один вечер. Только чур, без магии, кроме той, что держит этот шатер.

— Договорились, — едва заметно улыбнулся он и это было похоже на луч солнца, пробившийся сквозь лед.

Ужин был изысканным и незнакомым. Под каким-то невероятным соусом скрывалось мясо, тающее во рту, а овощи хрустели на зубах.

— Откуда все это? — не удержалась я от вопроса, пробуя что-то воздушное и сладкое на десертной вилке.

— Крайан посоветовал, — Сайрон сделал глоток из своего бокала. — С посланием: “Если уж решил заняться романтикой, делай это с размахом, а не с ледяным пайком”. Он считает себя экспертом.

— А он разве не…? — я запнулась.

— Эксперт во всем? — продолжил за меня он. — О, да. Особенно в том, в чем не разбирается. Но в гастрономии он, надо признать, силен.

А потом разговор как-то сам собой потек иначе. Сайрон спросил меня о моей самой первой, детской мечте — не о работе или квартире, а о той, настоящей.

И я, даже не раздумывая, рассказала ему о том, как в пять лет мечтала стать капитаном воздушного корабля и летать к розовым облакам, которые, как я тогда думала, на вкус должны быть как зефир.

Он слушал, не перебивая, и в его глазах не было насмешки, только тихая, заинтересованность.

А потом я, набравшись храбрости (или наглости), спросила его в ответ.

— А ты? — сказала я, откладывая вилку. — Всегда был таким… ледяным и саркастичным? Или когда-то, в глубокой древности, может, улыбался просто так, а не для того, чтобы кого-то добить?

Он задумался, покручивая в пальцах ножку бокала.

— Нет, не всегда, — ответил он на удивление честно. — Было время… очень, очень давно, когда я считал, что мир можно исправить логикой, силой и правильными аргументами. Потом я понял, что мир — это огромная, шумная, иррациональная глупость, и единственный способ сохранить рассудок — отгородиться от нее стеной льда и иронии. Это эффективно. Но, как выяснилось, невероятно скучно.

Он сказал это без привычной язвительности, почти с сожалением. И в этот момент он выглядел не всемогущим Повелителем Бессознательного, а просто… уставшим человеком, который слишком долго носил маску, забыв, каково это — быть без нее.

— А сейчас? — тихо спросила я.

— Сейчас, — он взглянул на меня и уголки его губ дрогнули в едва уловимой, неуверенной улыбке, — я сижу на вершине башни с девушкой, чья душа самая яркая во всех трех мирах, которая разбудила Тень Верховного, и пытаюсь вести светскую беседу. И чувствую себя при этом… неловко. Как подросток на первом свидании. Это, должен признаться, для меня впервые.

Это признание, произнесенное низким, чуть хрипловатым голосом, обожгло меня сильнее любого пламени. Во мне что-то екнуло, а потом расправило плечи, наполняясь странным, ликующим азартом.

— Ну, раз уж сегодня столько всего впервые, — сказала я, вставая и протягивая ему руку, — то, может, потанцуем?

Он посмотрел на мою руку, как на загадочный артефакт.

— Я не умею танцевать, Летти, — наконец, произнес Сайрон. — Мои танцы ограничиваются церемониальными поклонами, которые я терпеть не могу.

— Не-е-ет, — отмахнулась я, чувствуя, что уровень смелости во мне еще больше повысился. — Не эти ваши пафосные, вычурные танцы из Сверхсознания, где нужно знать сто двадцать пять поклонов и уметь держать спину как палка. А обычный, простой медляк. Из моего мира.

— Но и его я тоже не умею танцевать, — предпринял дракон еще одну попытку отвертеться.

— А я научу, — не сдавалась я. — Это не сложно. Это просто… движение. Под музыку. Без правил.

Он все еще сомневался, но все же медленно поднялся со стула. Его пальцы, на удивление, теплые, обхватили мою ладонь, а вторую руку он инстинктивно положил мне на талию и слегка притянул к себе.

— И что теперь? — спросил он с легкой, непривычной ноткой неуверенности.

— А теперь просто слушаем музыку и позволяем ей вести нас, — прошептала я, делая первый шаг.

Он был скован, его движения напоминали работу точного, но негибкого механизма. Но постепенно, под мои тихие подсказки, под смех, который мы уже не могли сдержать, лед таял.

Его шаги стали плавнее, увереннее. А потом он вдруг перехватил инициативу. Рука на моей спине стала твердой направляющей, он начал вести, и наш неуклюжий шаг превратился в медленный, величественный вальс.

Мы кружились в центре нашего маленького теплого мира, а все остальное перестало существовать.

— Видишь? Не так уж сложно, — прошептала я, чувствуя, как его дыхание касается моей щеки.

— Это потому, что веду я, — он ответил и в его голосе снова зазвучал знакомый, но теперь беззлобный сарказм, который разлился приятным теплом у меня внутри.

Мы молча кружились в легком танце, пристально глядя друг другу в глаза. Музыка лилась вокруг, но мы уже не слышали ее.

И вдруг Сайрон остановился, но не отпустил меня. Мы стояли, дыхание сплеталось, сердца бились в унисон. В его синих глазах бушевало море чего-то нового, незнакомого — нежности, уязвимости, вопроса.

Не думая, повинуясь внутреннему импульсу, я подняла руки и положила их ему на грудь, ладонями прямо на сердце. Через тонкую ткань рубашки я почувствовала твердые мышцы, учащенный стук и… тепло. Глубокое, пульсирующее тепло.

— Что… — хотела спросить я, но осеклась.

Прямо под моими ладонями сквозь ткань пробился мягкий свет. Сначала слабый, потом ярче. Золотисто-синее сияние пульсировало в такт нашему дыханию. Это было так завораживающе, что я не могла оторвать глаз.

— Это… — тяжело вздохнув, прошептал он, глядя на свет, а потом на меня. — Это реакция.

— На что? — едва выдохнула я.

— На тебя, — низким и хриплым голосом, признался Сайрон. — На этот момент. На то, что я чувствую. Она светится, потому что лед внутри действительно тает.

Мы смотрели друг на друга, завороженные. Свет между нами пульсировал, связывая нас невидимой нитью.

— Сайрон… — я не знала, что сказать. Все слова казались пустыми.

— Тс-с-с, — мягко прервал он меня и наклонился.

Его поцелуй был не таким, как в тот раз в кабинете. Не было в нем ярости или отчаяния.

Это был медленный, исследующий, бесконечно нежный поцелуй. Поцелуй-вопрос и поцелуй-ответ одновременно.

В нем было обещание и признание, страх и надежда. Я отвечала ему, забыв обо всем, теряя пальцы в его волосах, чувствуя, как свет на его груди под моими ладонями разгорается ярче, согревая нас обоих.

Когда мы, наконец, прервались, чтобы перевести дыхание, Сайрон не отпустил меня, а просто прижал лоб к моему.

— Прости, — прошептал он и его дыхание горячим ветерком коснулось моих губ. — Совсем без магии не получилось.

Глава 25. Внутренние сомнения и привет из прошлого

Летти

Возвращение в свою комнату после… всего этого, было похоже на попытку втиснуть ослепительную, громкую симфонию обратно в крошечную, запыленную шкатулку.

Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, отсекая теплоту купола, запах ночного воздуха и ощущение его рук на моей талии. Осталась только ледяная тишина каменных стен и хаос в голове, грохочущий громче Громобоя в узкой каморке.

Я прислонилась к двери, чувствуя, как по щекам медленно скатываются две предательски горячие слезинки. От усталости, конечно. Или от переизбытка впечатлений.

Но точно не от того глупого, щемящего чувства, которое разлилось по груди, когда он прижал свой лоб к моему и прошептал это “прости”.

“Отличная работа, Саншайн, — мысленно процедила я, сдирая с себя сапоги и швыряя их в угол. — Позволила ледяному дракону накормить себя, напоить, станцевать с собой на краю света и даже… осветить изнутри. Настоящий прорыв в межвидовых коммуникациях. Можно писать практическое пособие: “Как приручить Повелителя Бессознательного за три недели с помощью печенек и медленного танца”. Бестселлер обеспечен”.

Я плюхнулась на кровать, все еще чувствуя под пальцами призрачное тепло его кожи и пульсирующий свет татуировки. Мой мозг, верный рационализатор, уже выстраивал логические цепочки произошедшего.

Вариант первый: тонкая манипуляция. Создать иллюзию близости, чтобы я, сломленная романтикой, добровольно согласилась на что-нибудь ужасное вроде “пойди-ка, душенька, усыпи обратно Тень, раз уж ты ее разбудила”.

Вариант второй: спонтанный эмоциональный выброс у существа, которое сто лет не испытывало ничего, кроме скуки и раздражения. Что-то вроде чихания после столетнего запора. Эффектно, но не значит ничего.

Вариант третий, тот самый, от которого перехватывало дыхание и хотелось смеяться сквозь слезы, и который я усердно гнала от себя.

Потому что он был невозможен, невероятен, смешон. Сайрон Мортигор не мог… испытывать ко мне что-то настоящее.

Это было бы так же абсурдно, как если бы моя деревенская кабацкая кружка вдруг возжелала стать хрустальным бокалом для игристого вина из Сверхсознания.

Я уткнулась лицом в подушку, которая внезапно показалась невыносимо жесткой и холодной. Где тот уютный диван на его кухне? Где то одеяло? Глупость.

Я вцепилась в простыню, пытаясь заглушить странную дрожь внутри — не от холода, а от чего-то другого. От страха, что этот вечер был обманом. И от еще более страшной надежды, что он был правдой.

Сон не шел. Я ворочалась, и каждый раз, когда закрывала глаза, передо мной всплывало его лицо в мягком свете татуировки — без маски, без сарказма, уязвимое и прекрасное.

“Прости, совсем без магии не получилось”, — эхом звучали его слова, значение которых я не понимала до конца.

“Остановись, дура, — сурово приказала я себе. — Ты здесь не для того, чтобы влюбляться в мифологических рептилий с кризисом среднего возраста. Ты здесь, чтобы выжить, получить диплом и сбежать подальше от всего этого безумия. А этот… этот инцидент с ужином — просто тактическая пауза. Перегруппировка сил. Не более того”.

Но, божечки, как хотелось остаться в этой паузе навсегда!

Под утро я все же провалилась в тяжелый, беспокойный сон, где мы снова танцевали, но купол трескался и из трещин лезли черные тени, а свет на груди Сайрона гас, оставляя только ледяную пустоту.

Меня разбудил настойчивый стук в дверь — не панический, как у Искрика, а ровный и деловой. Сердце дико заколотилось: он.

Я отчаянно потерла лицо, попыталась пригладить волосы (бесполезно) и, натянув поверх пижамы халат, открыла.

На пороге стояла одна из призрачных горничных — полупрозрачное создание в чепце, с лицом, выражающим вечную, кроткую печаль. Она молча протянула мне небольшой сверток из темного шелка и удалилась, бесшумно скользя по камню.

Развернув ткань, я обнаружила внутри свой магический коммуникационный камень — плоский, теплый на ощупь обсидиановый диск, который я оставила в общежитии Академии Сознания. На его поверхности мерцала надпись:

“Ты жива? Отзовись! Марни.

P.S. Ходят слухи, будто тебя съел ледяной дракон, но я верю, что ты хотя бы отравила его предварительно”.

Я фыркнула и напряжение внутри ослабло. Села на кровать, прижала камень ко лбу, вкладывая в него мысль и образ.

“Жива. Не съели. Но отравить попробую в следующий раз. Как там, в мире солнечного света и адекватных начальников?”

Ответ пришел почти мгновенно, окрашенный характерной марниевской манерой:

“Скучно до зевоты! Все только и говорят о распределении. Твоя история с внезапным перенаправлением в Бессознательное уже обросла легендами. Говорят, Мортигор унес тебя в свою ледяную пещеру в качестве невесты. Правда? Если да, опиши в деталях. Он действительно такой… леденяще прекрасный?”

Я закатила глаза, чувствуя, как жар поднимается к щекам.

“Не невеста. Заложник-практикант с миссией по благоустройству. И да, леденяще. И да, прекрасный. И нет, никаких деталей. Работаю. Скучно. Все в плесени и унынии. Мечтаю о нашей столовой”.

“Врешь как дышишь, Саншайн, — немедленно прилетел ответ. — Чувствую сквозь камень. У тебя там что-то случилось. Что-то… блестящее. И не в смысле карьеры”.

Чертовски проницательная Марни. Я потянулась было ответить очередной едкой отговоркой, как вдруг мир резко накренился.

Словно пол подо мной внезапно стал мягким и зыбким. Голова закружилась с такой силой, что я едва удержалась, ухватившись за край матраса.

В ушах зазвенело, превращаясь в оглушительный, нарастающий гул. Я попыталась сделать вдох, но воздух словно загустел, не желая заполнять легкие.

“Просто встала слишком резко, — попыталась я убедить себя, но внутренний голос звучал уже без привычной иронии, а с оттенком растущей паники. — Сейчас пройдет”.

Я проморгалась, пытаясь рассеять черные пятна, поплывшие перед глазами. Но вместо того чтобы исчезнуть, они сгущались, поглощая контуры комнаты. Свет от магической лампы померк, стал тусклым и расплывчатым. Я почувствовала, как холодный пот выступил на спине, а пальцы похолодели и онемели.

“Нет, нет, нет, не сейчас…”

Я попыталась подняться, чтобы дойти до воды, но ноги не слушались, они были ватными и предательски подкашивались. Рука, все еще сжимавшая коммуникационный камень, разжалась сама собой, и диск с глухим стуком упал на каменный пол. Звук донесся до меня будто сквозь толщу воды — глухо и далеко.

Последней вменяемой мыслью было странное, нелепое сожаление о том, что Сайрон увидит меня такой — бледной, беспомощной, валяющейся на полу в дешевом халате. Какая жалкая картина после вчерашнего танца под звездами.

Тьма накрыла с головой, густая и беззвучная. Я не почувствовала удара, когда мое тело бесчувственно сползло с кровати на холодные камни.

Сознание возвращалось рывками. Сначала — ощущение твердой, но уже не ледяной поверхности под щекой. Потом — слабый, едва уловимый запах, чужой и знакомый одновременно: старые книги, пепел и что-то горькое, как полынь. И тишина. Не мертвая тишина моей комнаты, а напряженная, густая, будто воздух в ней застыл в ожидании.

Я заставила веки разомкнуться, моргнула, пытаясь прочистить затуманенное зрение. Камень пола сменился размытыми очертаниями темных сапог, стоящих прямо передо мной.

Медленно, с тихим стоном, я подняла взгляд.

Над мной, скрестив руки на груди, стоял мужчина. Высокий, в длинном поношенном дорожном плаще, с лицом, которое, казалось, было высечено из того же гранита, что и стены этой академии.

Волосы цвета воронова крыла с проседью падали на плечи, а глаза… глаза были цвета грозового неба, полные такой древней, бездонной усталости и острой, щемящей нежности, от которой у меня внутри все сжалось в тугой, болезненный комок.

— Здравствуй, дочка! — тихо произнес он, улыбаясь и протягивая мне руку.

Глава 26. Последствия тимбилдинга и ледяного молчания

Сайрон

Ужин на крыше был моей идеей. Идиотской, само собой. Кто, спрашивается, в здравом уме тащит человеческую девушку без капли магии на открытое пространство, где и без того ветер гуляет так, будто хочет развеять твои неразумные решения?

Когда она поежилась от холода, первой реакцией было — схватить ее в объятия и греть. Но я, как более менее разумный, (хотя в последнее время я объективно стал сомневаться в этом), сдержался и просто накрыл нас магическим куполом.

А потом мы много разговаривали и много молчали. Тишина между нами оказалась теплой и насыщенной. Как будто сам воздух пропитался той самой корицей от печенья.

Я наблюдал, как свет редких в этом мире звезд отражается в ее глазах, и ощущал под рубашкой тихое, настойчивое жжение метки. Она пульсировала в такт биению моего сердца, словно напоминая:

“Скажи. Просто признайся”.

И тут же внутренний голос поднимал уставшую голову и критиковал:

“Давай, Мортигор, — язвил он. — Это же так здорово, когда ходячая ледяная скульптура с татуировкой судьбы на груди, собирается вывалить на бедную девушку информацию об истинности. “А, кстати, Летиция, видишь этот изящный узор? Это значит, что ты навсегда изменила мою драконью сущность, и теперь я, вероятно, обречен на вечную тоску по солнечному свету, которым, судя по всему, ты и являешься”. Звучит как бред сумасшедшего! Она тут же поставит тебе диагноз!”

Она подняла на меня взгляд и в ее улыбке было столько доверия, что сердце пропустило удар. Нет, не от страха. От осознания хрупкости этого момента.

— О чем задумался? — спросила она, отставляя тарелку. — Планируешь, как элегантно избавиться от меня, когда месяц истечет?

Она шутила, но в ее глазах, таких открытых, таких живых, мелькнула тень той самой старой, знакомой неуверенности. Девочка с окраины, все еще не верящая, что может получить что-то хорошее просто так.

Именно это и остановило меня. Этот крошечный, едва уловимый страх под слоем дерзости. Я не мог. Не сейчас. Не здесь, на этом проклятом ветру.

Она и так ещё не переварила информацию о своей родословной и проснувшейся Тени. Добавлять к этому еще и факт, что я, по сути, теперь ее магически обрученный… нет.

Это было бы похоже на то, как подсунуть человеку, только что пережившему землетрясение, динамитную шашку со словами “на десерт”.

— Думаю, как заставить Громобоя перестать называть новый туалет в южном крыле “троном для вдохновенного созерцания”, — отделался я, отхлебывая чай. — Словесные образы у него, конечно, уникальные. Но в отчете по санитарным нормам это звучит… двусмысленно.

Она рассмеялась искренним, живым смехом, от которого у меня внутри рассыпались мириады звёзд. Солнечный блик на ледяной крошке.

А потом мы танцевали и… целовались. От ее прикосновений Истинность против моего желания вырвалась наружу и мне стоило очень больших усилий держать себя в рамках приличия, потому что проснувшийся во мне дракон, был настроен довольно категорично.

Собрав всю свою уже не совсем ледяную волю в кулак, я решил, что пока этого достаточно. Что моя истинность может подождать. По крайней мере, до того момента, пока она не перестанет вздрагивать, от каждого моего взгляда.

На следующее утро я отправился на свою первую за много дней инспекционную прогулку по академии без конкретной цели, кроме как проверить, не обратила ли Летиция мое царство в гигантскую игровую комнату. То, что я увидел, заставило меня замереть в дверях главного зала.

Я бы никогда раньше не подумал, что мой довольно специфический педсостав что-то может сдвинуть с мертвой точки, но…

В центре зала, у большого стола с разложенными чертежами (боги, у них были чертежи!), стояли трое.

Перфектус, с слегка РАСТРЕПАННЫМИ? волосами и в рубашке, с закатанными по локоть рукавами?, что-то объяснял, водя указкой по листу.

Рядом с ним, кивая и что-то помечая на своем собственном свитке, стоял… Фобиус Вермиллион. Без тени паники на лице.

А напротив них, скрестив мохнатые руки, расположился и внимательно слушал Громобой, лишь изредка вставляя: “ПОНЯТНО! НО НУЖНО БОЛЬШЕ МЕСТА ДЛЯ РАЗМАХА!”

Я стоял, ощущая себя сторонним наблюдателем в собственном сне. Перфектус заметил меня первым. Он прервался, посмотрел в мою сторону, и вместо привычного презрительного взгляда или холодного игнорирования… он просто поднял руку в приветственном жесте. Небрежном, даже чуть снисходительном, но это было приветствие.

Не “прочь, “обледеневшее недоразумение”, а “о, ректор, это ты?”.

Мой мозг на секунду отключился.

Я кивнул в ответ, стараясь не выдать изумления, и двинулся дальше. В библиотеке, обычно пустынной и пыльной, царила тихая, сосредоточенная деятельность.

Анекса Стрендж сидела у аквариума с одной-единственной улиткой (как я и обещал), но теперь она не просто смотрела в пустоту. Она что-то зарисовывала в блокнот, изредка поглядывая на медлительного моллюска.

Рядом, за соседним столом, Моргана Герд что-то оживленно обсуждала с эльфийской Лаймариэль. И Лайма не откладывала разговор на завтра, а активно жестикулировала, показывая на раскрытый фолиант.

— …и если мы объединим курс по метафорической магии с практикумом по преодолению прокрастинации, — слышался голос Лаймариэль, — то сможем убить двух гарпий одним камнем!

“Боги, они даже метафоры используют, — с ужасом подумал я. — Живые, не связанные с тщетностью бытия”.

Я свернул в коридор и почти столкнулся с вампиром Алариком. Он не отпрянул в тень, а, наоборот, сделал шаг навстречу, слегка нервно поправив очки.

— Господин ректор! Я как раз искал вас. У меня есть предложение по освещению в восточном крыле. Там, знаете, вечно сыро и темно, что, конечно, создает атмосферу, но для планируемых аудиторий по основам позитивной магии… не совсем подходит. Я подсчитал, сколько понадобится светильников, если использовать люминесцентные мхи вместо обычных факелов. Экономичнее и… менее угнетающе.

Он протянул мне сложенный листок с аккуратными колонками цифр. Я взял его, ошеломленно глядя на его оживленное, не виноватое лицо.

— Я… изучу, — выдавил я. Аларик улыбнулся (он улыбнулся!) и кивнув, поспешил дальше, что-то бормоча про “оптимальный спектр свечения”.

Я продолжал идти и картина повторялась. Трепетус, без обычной дрожи в руках, помогал мисс Тик-Так настраивать маятник для ее занятий по “ритмике в преодолении травмы”.

Даже Нихилистрон что-то бормоча, неохотно, но таскал книги для Кассиуса и Весты, которые спорили не о бессмысленности всего, а о том, как лучше структурировать курс по “критическому, но конструктивному мышлению”.

Это было чудо. Тихое, будничное, невероятное чудо. Она сделала это. Не заморозила, не подавила. Она дала им точку опоры, смысл, друг друга. И они расцвели. Тревожные, странные, но живые цветы сквозь вечную мерзлоту.

Восхищение подкатило к горлу таким острым, почти болезненным комком. Я гордился. Гордился ею так, как не гордился ничем за последние сто лет. И вместе с гордостью пришло теплое, настойчивое желание найти ее, сказать… Сказать все, что не сказал вчера.

Краем глаза я заметил движение в приоткрытой двери тренировочного зала и повернул голову, чтобы посмотреть, кто там. Это был Искрик, который усердно тренировался выпускать точечный огонь.

— Искриус, — позвал я, заглядывая внутрь. — Не видел Саншайн?

Он даже хвостом не повел, настолько был сконцентрирован на своей задаче.

— А, господин ректор? Мисс Летти сегодня получила почту и до сих пор не вышла из комнаты.

— Почту? — удивился я.

— Ага, — кивнул дракончик. — Из Сознания утром прислали.

Ледяная игла беспокойства, знакомая и ненавистная, вонзилась мне под ребра. Не просто беспокойства — предчувствия. Связь Истинности, та самая теплая нить, что тянулась от метки на моей груди куда-то вглубь академии, вдруг дрогнула, став тоньше, натянутее.

— Спасибо, — бросил я уже на ходу, разворачиваясь.

Щелчок пальцев прозвучал резко, разрывая воздух. Я телепортировался в ее комнату, но там было пусто.

— Проклятие! — выругался я и позволил внутреннему компасу, тянущемуся к ней, вести меня. Пространство сжалось, искривилось, и я материализовался в какой-то хижине. Старой, простой, пахнущей сушеными травами, дымом и временем. Сердце бешено колотилось, отдаваясь в висках. И тут я увидел ее.

Летиция сидела на широкой деревянной лавочке, поджав ноги под себя и держа в руках кружку.

Не думая, я сделал три резких шага через комнату, присаживаясь перед ней на корточки и ловя ее потерянный взгляд.

— Летти, с тобой все в порядке? — мой голос прозвучал тихо, но в тишине хижины он грохнул, как шторм.

Летиция вздрогнула и сфокусировалась на мне. Ее лицо осветило облегчение, замешательство, что-то еще… Но ответить она не успела.

Низкий, бархатный, до боли знакомый голос прозвучал из кресла у камина, наполненный сухой, невероятно усталой иронией:

— Вот уж кого я себе в зятья не ожидал, так это тебя, Морт.

Глава 27. Раскрытые карты и командная работа

Летти

— Что значит, “не ожидал в зятья”? — нахмурив брови, спросила я, фокусируя взгляд на Сайроне.

— Ты что, ничего ей не рассказал? — удивился мужчина, который называл меня “дочкой”.

— Некогда было, — отмахнулся Сайрон и внимательно продолжил изучать мое лицо. — Ты в порядке?

— Я буду в более в порядке, если ты объяснишь мне, о чем вы говорите! — ставя чашку на стол и возмущенно скрещивая руки на груди, сказала я. — О чем вы вообще разговаривали? Что это за намеки? Что ты от меня скрываешь, Сайрон?

Дракон тяжело вздохнул, будто на его плечи легла неподъемная ноша.

— Летти, я все расскажу, — непривычно мягким для него голосом, начал ректор. — Но не сейчас. Сейчас не время и не место.

— А когда будет время? — раздраженно глядя на дракона, спросила я. — Когда снова в каком-нибудь подвале проснется вселенское зло?

В углу комнаты раздалось тихое, но от этого еще более раздражающее хихиканье. Берн, откинувшись на спинку стула, наблюдал за нашей перепалкой, словно за увлекательным спектаклем.

— Не ругайся на него, дочка, — наконец произнес он, и смешок исчез из его голоса, сменившись ледяной серьезностью. — Он скрывает не потому, что не доверяет. А потому, что боится. Боится за тебя. Так же, как я боялся двадцать лет назад, когда запечатал твою силу при рождении.

В комнате повисла гробовая тишина. Даже Сайрон замер, уставившись на Берна.

— Я была так опасна? — скривившись уточнила я.

— Наоборот, — покачал головой новообретенный отец. — Ты — живое противоядие для этого прогнившего мира. Ты родилась на стыке, в месте, где Сознание граничит с Бессознательным. И ты впитала в себя силы от обоих миров. Твой внутренний свет — это не метафора. Это чистая, нефильтрованная эмпатия и воля, не искаженная страхом. Ты видишь суть и не боишься ее трогать. Даже когда эта суть — гигантская Тень самого могущественного существа.

— Она разговаривала с ней, — тихо, с каким-то странным уважением, произнес Сайрон. Он стоял, скрестив руки, и смотрел на меня. — Не пыталась изгнать, не замораживала. Просто говорила, как с пациентом.

— Потому что это и есть пациент! — выпалила я. — Это же не монстр! Это всего лишь подавленная часть личности Верховного! Его неосознанная жестокость, его страх, его сомнения! Сама по себе она не опасна.

— Всего лишь, — ехидно фыркнул Сайрон. — Про тебя я тоже сначала думал, что ты “всего лишь студентка”, а ты оказалась “катастрофой межмирового масштаба”.

— Я не просила меня похищать, — тут же огрызнулась я, метнув в дракона злобный взгляд. — И вообще, если бы ты этого не сделал, то Тень продолжала бы мирно спать и все бы были счастливы.

— Не ссорьтесь, дети, — попытался примирить нас Игнариус.

— А к вам, “папа”, — я переключилась на Берна, — тоже есть пара претензий. Нужно было не силу мне блокировать и пропадать, оставляя на произвол судьбы, а оставаться и воспитывать свою столь необычную дочку.

— Я сделал это, чтобы спрятать тебя от опасности. От всевидящего ока Верховного, — Берн говорил отрывисто, его слова падали, как камни. — Он почуял рождение нового, неконтролируемого источника силы, связанного с Тенью. И если бы я остался рядом, он приказал бы уничтожить тебя еще в колыбели. Я выбрал другой путь. Спрятал сам источник, превратив тебя… в обычного человека. Настолько, насколько это было возможно.

— Но теперь она раскрыта, — тихо сказал Сайрон, виновато взглянув на меня. — Он уже знает.

— Дай отгадаю, уже угрожал расправой? — не столько спрашивал, сколько утверждал Берн.

— Попытался, — ответил Сайрон, словно отмахнулся от назойливого комара.

— Что он теперь будет делать? — тихо спросила я.

— Сначала он заставит тебя снова запечатать Тень, — Игнариус встал и стал расхаживать по комнате взад-вперед. — Использует тебя как инструмент для решения своей вековой проблемы. А потом… Потом избавится от тебя. Навсегда. Чтобы ты никогда, не смогла эту печать снять.

— Он не тронет ее, — рывком встав, произнес Сайрон, быстрее, чем я успела испугаться. Его голос прозвучал низко и опасно. — Я не позволю.

— Ты же понимаешь, что он пойдет на что угодно! — перебил Берн, и впервые в его взгляде вспыхнул настоящий гнев. — Ты недооцениваешь его страх, Сайрон. Он боится своей Тени больше смерти. Больше потери власти. Он готов сжечь весь мир, лишь бы никогда больше не встретиться с той частью себя, которую когда-то отринул. И Летиция для него — всего лишь спичка, которую можно зажечь и бросить в приготовленный костер.

Между мужчинами пробежала молчаливая, напряженная искра. Я смотрела то на одного, то на другого, и кусочки пазла начинали складываться в ужасающую картину.

— А если не прятаться? — тихо спросила я. Оба мужчины повернулись ко мне. — Если не запечатывать Тень снова… а легализовать ее?

— Что? — хором спросили оба мужчины. Взгляд у них был такой, будто они только что услышали, как кот прочитал лекцию по квантовой физике.

— Ну смотрите, — я начала расхаживать по комнате, жестикулируя. — У нас есть нелегальная, подавленная часть Верховного. Она опасна, потому что неконтролируема и сеет отчаяние. Мы не можем ее уничтожить — это часть его самого, это будет иметь последствия для всего мира. Но что, если… — я остановилась и посмотрела на них, — что, если мы не будем скрывать, что она здесь? Что если мы интегрируем ее?

— И что ты предлагаешь? — в голосе Сайрона зазвучал привычный сарказм, но теперь он был направлен не на меня, а на всю абсурдность ситуации. — Устроить им сеанс групповой терапии? Пригласить Верховного, посадить их напротив друг друга и сказать:

“Давайте, поговорите по душам, вы же одна личность, в конце концов!”

— Нет, — покачал головой Берн, и его лицо стало жестким. — Верховный не примет эту часть себя. Он слишком долго строил свой образ мудрого, непогрешимого правителя. Признать Тень — значит разрушить все, на чем держится его власть. Он предпочтет уничтожить свидетельство. И всех, кто знает правду.

Сайрон прикрыл глаза, словно от боли.

— Да, поймите же вы! — чуть громче, чем планировала, воскликнула я. — Она, как и любая подавленная часть психики, за столетия обрела свою собственную жизнь и стала абсолютно автономной. А у нас вообще-то Академия Бессознательного!

— Саншайн, ты сейчас предлагаешь превратить самое опасное существо в моих владениях в… штатного психотерапевта?

— Почему нет? — загорелась я. — Кто лучше нее сможет преподавать “Основы работы с подавленной агрессией” или “Цинизм как защитный механизм психики”? Она же — ходячий… ладно, ползучий учебник! Мы легализуем ее как часть учебного процесса. Сделаем ее присутствие официальным. Под контролем, естественно. Твоим и… — я посмотрела на отца, — возможно, вашим. Если Верховный придет — мы скажем, что это не “его позор”, а “ценный педагогический материал, добытый в ходе исследований”. Мы превратим проблему в актив!

Берн смотрел на меня долго и пристально. Потом медленно, очень медленно, на его лице появилась улыбка. Не насмешливая, а какая-то… гордая.

— Дерзко, — произнес он. — Безумно. И чертовски логично. Но для этого, дочка, ее сначала нужно действительно вывести на свет. А уговорить ее на это — задачка со звездочкой.

— Это ты по адресу, Берн, — игриво взглянув на меня, сказал Сайрон. — Кроме наследственного дара, твоей дочери досталась и твоя любовь к трудностям.

Я укоризненно посмотрела в ответ, а Игнариус подошел ближе и приобняв нас обоих за плечи, сказал:

— В таком случае, дети мои, хватит прятаться в углах и шептаться о секретах, — его голос зазвучал властно и четко, как удар колокола. — Пора перестать быть разменными монетами в чужой игре.

Глава 28. Вечерний огонек с печеньками

Летти

Мы вернулись в академию, и я очень хотела привязать Сайрона к его ледяному трону в кабинете и выяснить, что все-таки имел в виду мой неожиданно найденный отец, когда сказал, что не ожидал Сайрона себе в зятья.

Но этот ледяной рептилоид тактично сбежал под предлогом обсуждения с моим папенькой плана по нейтрализации Верховного, оставив меня одну посреди неизвестности.

Ну, почти одну. И почти посреди неизвестности.

Только я переступила порог главного зала, как на меня, словно разъяренный (но дружелюбный) ураган, накинулись все мои подопечные.

— МИСС ЛЕТТИ! — прогремел Громобой, размахивая каким-то свитком размером с половину двери. — ВЫ ТОЛЬКО ПОСМОТРИТЕ! МЫ РАЗРАБОТАЛИ ПРОГРАММЫ!

— Все? — удивленно спросила я, оглядывая оживленную толпу.

Даже Нихилистрон стоял чуть в стороне, но без привычного отчаяния на лице. Скорее, с видом ученого, наблюдавшего интересный социальный эксперимент.

— Все, — с непривычной гордостью в голосе подтвердил лорд Перфектус. Он был, как всегда, безупречен, но в его осанке появилась новая нота — не высокомерие, а уверенность. — Мы пришли к выводу, что хаотичное нагромождение страхов и комплексов — это дурной тон. Необходима система. Мы структурировали наш… э-э-э… уникальный опыт.

Меня буквально потащили по коридорам. Академия, надо сказать, преобразилась. Не то чтобы она стала светлой и солнечной — нет, готическая мрачность никуда не делась. Но теперь в ней чувствовалась жизнь, а не предсмертная агония.

— Вот, смотрите! — Фобиус Вермиллион, к моему удивлению, сам открыл дверь в свою аудиторию.

Раньше он бы умер от ужаса при мысли, что кто-то войдет в его личное пространство. Комната теперь напоминала уютный, слегка параноидальный коворкинг.

Были мягкие кресла-коконы, в которых можно спрятаться от взглядов, звукопоглощающие панели на стенах и специальные “зоны тишины”, отгороженные ширмами.

— Это будущий кабинет для курса “Прикладная паранойя и управление социальной тревожностью”, — торжественно сообщил он мне. — Студенты научатся не просто бояться, а… направлять страх в продуктивное русло! Например, разрабатывать системы безопасности или выявлять реальные угрозы в хаотичных данных!

Он произнес это с таким воодушевлением, что даже не поправил идеально чистый манжет.

— А у меня! — не выдержала Моргана, хватая меня за рукав и таща в соседний зал. Ее аудитория напоминала маленький амфитеатр с мягким приглушенным светом. — Цикл лекций и практикумов “Сублимация экзистенциального кризиса в перформанс”. Мы будем учиться превращать внутреннюю боль и жажду внимания в искусство! Танго отчаяния, поэзия абсурда, инсталляции из тишины… Выпускники смогут стать арт-терапевтами или, на худой конец, очень глубокомысленными артистами!

— ВО! А У МЕНЯ ЛУЧШЕ! — Громобой, не дожидаясь очереди, распахнул дверь в то, что раньше было заброшенным складом. Теперь это было просторное, вентилируемое помещение с прочными стенами, наковальнями и целым арсеналом… мягких, но увесистых молотов. — МАСТЕРСКАЯ “КОНСТРУКТИВНОГО ГНЕВА И ТЕРАПЕВТИЧЕСКОГО РАЗРУШЕНИЯ”! ЛОМАЕМ — НЕ СТРОИМ! РАЗБИВАЕМ — НЕ СОБИРАЕМ! АБОНЕМЕНТ НА РАЗБОР СТАРЫХ ТЕЛЕВИЗОРОВ И МЕБЕЛИ ВКЛЮЧЕН! ВЫПУСКНИКИ — СПЕЦИАЛИСТЫ ПО СНЯТИЮ СТРЕССА ЧЕРЕЗ КОНТРОЛИРУЕМЫЙ ВАНДАЛИЗМ! ИМ БУДУТ РАДЫ В ЛЮБОЙ КРУПНОЙ КОМПАНИИ!

Я пыталась сдержать смех, представляя себе объявление:

“Требуется специалист по контролируемому вандализму. Опыт работы с молотком приветствуется”.

Аларик, робко стоявший позади всех, наконец заявил:

— А я… я подумал, что можно сделать курс “Светотень: основы работы с внутренним мраком и его облагораживанием”. Мы будем учиться не бояться темноты в себе, а… использовать ее как холст. Основа для творчества, — он показал на свою аудиторию, где на мольбертах стояли черные холсты, а рядом лежали тюбики с серебряной, золотой и сияющей белой краской. — Мои студенты станут… арт-кураторами ландшафтов.

Даже мисс Тик-Так показала свою подготовленную комнату — пространство, разделенное на строгие временные зоны с цветовой маркировкой и тикающими метрономами для отработки навыков по курсу: “Дробление времени: управление вниманием в условиях дедлайна и паники”.

Последним подошел Нихилистрон. Он молча протянул мне листок. Там было написано:

“Курс: “Философия малых дел в условиях абсурда бытия”. Практика: выпечка печенья с шоколадом как акт неповиновения вселенской бессмысленности”.

Я посмотрела на него.

— Ну, а что? — он почти безразлично пожал плечами. — Печенье — оно хотя бы вкусное. И им можно поделиться. Уже не совсем бессмысленно.

У меня навернулись слезы от гордости. Эти странные, сломанные, прекрасные существа не просто выжили. Они нашли в своей боли смысл и теперь хотели помочь другим.

— Ребята, — сказала я и голос дрогнул. — Вы… вы у меня такие гениальные. Все. А знаете, что нам сейчас нужно? Неформальное собрание. Чай. Печеньки. И побольше.

— УРА! — закричал Искрик, вынырнув из-за чьих-то ног и выпустив радостный фонтанчик искр.

— Девчонки, со мной на кухню, — скомандовала я, хватаясь за передник, который любезно протянула появившаяся из ниоткуда мисс Тик-Так. — Парни, вам поручается главный зал. Диваны, подушки, уют.

На кухне воцарился хаос, пахнущий ванилью, корицей и счастьем.

Моргана, оказалось, умела виртуозно раскатывать тесто, леди Эхо нарезала идеальные звездочки (воспоминания о бабушкиной кухне, сказала она), а Анекса, к всеобщему удивлению, сосредоточенно следила за духовкой, ее обычно пустой взгляд был наполнен почти медитативной четкостью.

Мы болтали, смеялись, обменивались дурацкими рецептами отчаяния (“Добавь щепотку цинизма в безе, получатся идеальные безжизненные пики!”).

Пока мы возились с тестом, девушки делились своими историями. Как Моргана впервые привлекла внимание, симулировав чуму у цветов, и ее чуть не посадили в карантин на век.

Как леди Эхо из-за своего дара стала изгоем, пока не поняла, что ее “проклятье” можно использовать для воссоздания исторических событий в образовательных целях.

Через пару часов, когда мы с тарелками, полными печенья, вошли в главный зал, он был неузнаваем. Парни соорудили из всех подушек, одеял и ковров гигантский круглый “диван” прямо на полу.

В центре, в специальном каменном очаге, безопасно и уютно потрескивали поленья.

— Моя работа! — гордо заявил Искрик, который сидел рядом, важничая и изредка поправляя пламя тончайшей струйкой воздуха.

Мы уселись в круг, передавая друг другу тарелки с теплым печеньем и кружки с ароматным чаем. Огонь отбрасывал танцующие тени на стены, и даже мрачные витражи казались дружелюбными.

— Значит, так, — начала я, прихлебывая чай. — Правила простые. Рассказываем, как попали сюда. Без прикрас, но можно с юмором. Кто начнет?

Первым, к всеобщему удивлению, вызвался Громобой.

— МЕНЯ СОСЛАЛИ! — начал он без предисловий. — ЗА ТО, ЧТО Я НА ОФИЦИАЛЬНОМ ПРИЕМЕ У ВЕРХОВНОГО НАЗВАЛ ЕГО НОВЫЙ УКАЗ “БЛЕФОМ ПОДАВЛЕННОЙ НЕРЕШИТЕЛЬНОСТИ” И ПРЕДЛОЖИЛ ВМЕСТО НЕГО ИСПОЛЬЗОВАТЬ МОЙ МОЛОТ ДЛЯ БОЛЕЕ ПРЯМОЛИНЕЙНЫХ РЕШЕНИЙ! — Он помолчал, затем хмыкнул. — ЗДЕСЬ, КСТАТИ, НЕ ТАК УЖ И ПЛОХО. МОЖНО ГРЕМЕТЬ, НЕ БОЯСЬ, ЧТО КТО-ТО ПРИКИНЕТСЯ ОБИЖЕННЫМ.

Дальше истории полились рекой, потому что все поняли, что никто их не будет осуждать.

Фобиус оказался здесь за то, что разработал систему безопасности такой параноидальной сложности, что ею не смог воспользоваться никто, включая его самого.

Перфектус — за публичную критику “убогого эстетического вкуса правящей элиты”.

Аларик за то, что в приступе вины добровольно сдался властям, умоляя запереть его подальше от людей.

Даже Нихилистрон буркнул:

— Меня отправили сюда за то, что я доказал математически, что вся бюрократическая система Верховного в конечном итоге стремится к нулю. Они подумали, что это бунт. А это была просто констатация факта.

— Ну а ты, Летти? — тихо спросила Моргана, обнимая одного из котов. — Как ты, такая… солнечная, попала сюда к нам?

Все взгляды устремились на меня. Я вздохнула, глядя на огонь.

— Честно признаюсь, — тихо начала я, — в Бессознательное я совсем не хотела.

— Никто не хотел, — подала голос Лайма.

— Все, чего я хотела, — решила откровенно продолжить я. — Это найти хорошую работу с предоставлением жилья и больше никогда не возвращаться в свою деревню, где меня мечтали сдать в бордель.

— Вот гады! — выругался Брут, а рядом с ним оборотень Кловен опасно зарычал.

— Но так получилось, что один ледяной дракон похитил меня из приемной ректора, потому что я имела неосторожность поспорить с ним на практическом отборе.

— И? — спросил Искрик. В его глазах, как и в глаза многих других, отражалось неприкрытое удивление и даже уважение.

— И вот я здесь, — развела я руками. — Пью чай с печеньками с самыми упрямыми, самыми сложными и самыми талантливыми существами, которых я когда-либо встречала. Вы не сломались. Вы выжили. А теперь — хотите помогать другим выживать. И в этом есть ваша огромная сила.

В зале повисла теплая, задумчивая тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев. Мы сидели, прижавшись друг к другу плечами, это странное, разношерстное собрание изгоев, и чувствовали себя не одинокими. Впервые, наверное, за очень долгое время.

Именно в эту идеальную, уютную тишину врезался саркастичный, знакомый голос, раздавшийся прямо у нас за спинами:

— Вот так всегда. Все самое интересное без меня проводите.

Мы дружно вздрогнули и обернулись.

Сайрон стоял в дверях главного зала, опираясь о косяк. Огонь играл на его высоких скулах и ледяных глазах, в которых, однако, не было привычного холода. Была лишь легкая, едва уловимая теплота.

— Я, может быть, тоже хочу рассказать, как попал сюда, — сказал он, и его голос прозвучал негромко, но так, что было слышно каждое слово. — Или вы уже все печенюшки съели?

Глава 29. Тихо о сокровенном

Летти

Он стоял в дверях, нарушая своей ледяной элегантностью нашу уютную, немного нелепую идиллию у костра. На секунду все замерли, даже Искрик притих, задержав дымок на полпути.

Я ожидала колкости, сухого замечания о нарушении пожарной безопасности или нецелевом использовании казенных подушек. Но Сайрон лишь мягко усмехнулся уголком губ и вошел в круг света.

Его движения были неспешными, почти ритуальными. Он снял свой темный, строгий камзол и аккуратно повесил его на спинку ближайшего стула, оставшись в простой черной рубашке с расстегнутым воротом.

В свете огня татуировки на его шее и запястьях казались не ледяными узорами, а тенями от пляшущих языков пламени.

Он подошел к нашему импровизированному дивану. Перфектус, не говоря ни слова, протянул ему свободную кружку с дымящимся чаем. Сайрон взял ее, кивнув с непривычной легкостью:

— Благодарю, лорд.

Затем он опустился на подушки, выбрав место прямо напротив меня. Искрик, виляя хвостом, подполз и почтительно протянул ему тарелку с печеньками.

— Для вас, хозяин. Самые ровные.

— Спасибо, Искриус, — голос Сайрона прозвучал тихо, без обычной язвительности.

Он взял одно печенье, отломил кусочек и положил в рот, задумчиво жуя. Потом поднял взгляд и обвел им наш круг. В его глазах не было привычной холодности.

Была усталость и открытость, которую я видела, наверное, впервые.

— История моей ссылки тоже связана с Верховным, как и у многих из вас, — начал он без предисловий. — Раньше я никому не рассказывал об этом. Но, видимо, с тех пор как в моей жизни появился один несносный солнечный луч, — его взгляд на миг зацепил меня, — я совершаю один необдуманный поступок за другим.

Он отпил глоток чая, собираясь с мыслями.

— Когда-то я был главой службы безопасности Верховного, — честно признался ректор. — И нет, это не та часть моей биографии, которой я горжусь. Дракон из сильного, но обедневшего ледяного рода. Честный, преданный, холодный инструмент в его руках. И вот однажды мне поручили расследовать одно… дело. К сожалению, правда не понравилась Верховному. И за “образцово выполненную работу по ликвидации угрозы”, он предложил мне почетную ссылку сюда. Мол, только я, с моим умением замораживать проблемы, смогу справиться с Бессознательным. Так я и оказался здесь. Хранителем забвения.

Он замолчал, и в тишине было слышно, как шипит одно из поленьев. Его история висела в воздухе — горькая, простая.

— А потом это место постепенно начало наполняться… вами.

Сайрон перевел взгляд на Фобиуса, который сидел, гипнотизируя огонь.

— Тебя, Фобиус, прислали после того, как ты, лучший криптограф, расшифровал личную переписку высокопоставленного чиновника и случайно узнал о его невидимом для всех пороке. Тебя не убили только потому, что твой страх сделал тебя безобидным в их глазах.

Фобиус вздрогнул и медленно, очень медленно кивнул, его глаза были широко раскрыты от потрясения.

— Я… я думал, никто не знает правды…

— Я знал, — тихо сказал Сайрон. — И мне было стыдно, что я ничего не могу сделать. Кроме как дать тебе убежище. И я благодарен тебе, за то, что ты, несмотря на свой страх, не сломался. И за то, что сейчас ты учишься превращать свою паранойю в систему безопасности для других.

Он посмотрел на Анексу.

— А тебя, Анекса, объявили невменяемой после того, как ты, будучи придворной провидицей, увидела в трансе истинное лицо Верховного во время одного из его “милостивых” решений. Ты предпочла уйти в себя, чем смотреть на этот ужас.

Анекса не ответила. Она просто смотрела на него, и в ее обычно пустых глазах стояли слезы. Она кивнула, один раз, с огромным усилием.

— Спасибо тебе, Анекса, — продолжил Сайрон, и в его голосе прозвучала нежность, которую я никогда раньше не слышала. — За твою тишину, в которой иногда слышно больше, чем в самых громких речах. И за то, что ты нашла в себе силы быть здесь, с нами.

Так он прошелся взглядом по всем.

— Кловен, тебя сослали за то, что в форме оборотня ты заслонил собой ребенка от “карательного” отряда, посланного Верховным для усмирения деревни. Твоя верность оказалась не к месту.

Оборотень низко рыкнул, но в его глазах не было злости, лишь горечь и… признание.

— Благодарю тебя за твою верность, — дракон чуть наклонил голову в легком поклоне. — За то, что ты остался верен не приказам, а тому, что было правильно. И за то, что ты, боясь темноты, стал защитником для тех, кто боится ее еще больше.

Он перевел взгляд дальше.

— Мадам Иксион… твой холодный огонь — это не слабость. Это твой протест. Ты отказалась жечь по его приказу, и он выжег из тебя саму волю к пламени.

Драконша с потускневшей чешуей тихо всхлипнула, прикрыв лицо ладонями.

— Я благодарен тебе, Иксион, за твой холодный огонь. Он напоминает нам, что иногда самый сильный протест — это отказ подчиняться. И что даже потухшее пламя может согревать своей памятью.

Слегка улыбнувшись, Сайрон продолжил.

— Трепетус. Твоя магия давала сбой не от взглядов. А от лжи, которую тебе приходилось обслуживать на официальных церемониях.

Маг вздрогнул и кажется немного смутился.

— Спасибо тебе, Трепетус, за твою честность. За то, что твоя магия отказывалась служить лжи. И за то, что теперь ты учишь других находить силу в своей уязвимости.

Чуть поведя плечом, чтобы привлечь к себе внимание рядом сидящего, Сайрон сказал:

— Лорд Перфектус…— Сайрон внимательно посмотрел на дракона. — Твой комплекс бога был удобен, пока ты восхищался системой. Но как только ты начал требовать от нее того же совершенства, что и от себя — ты стал угрозой.

Перфектус сидел, выпрямив спину, но его гордая маска дала трещину. Он кивнул, сухо сглотнув.

— Благодарю тебя, Таллор, за твое высокомерие. Оно заставляло нас стремиться к лучшему. И за то, что ты научился направлять его не на унижение других, а на создание истинной красоты и порядка.

— Не знал, что ты знаешь мое настоящее имя, — с уважением кивнув в ответ, сказал Перфектус. — Польщен.

— Моргана… — тепло взглянув на ведьму, сказал ректор. — Твои “болезни” были единственным способом привлечь внимание к реальной боли, которую ты видела вокруг, но на которую все закрывали глаза.

Ведьма ахнула и прижала к себе котов, ее губы задрожали.

— Спасибо тебе, Моргана. За твое внимание к боли — и своей, и чужой. За то, что ты превратила свою жажду внимания в умение слушать. И за то, что ты показываешь, как можно превратить страдание в искусство.

Все сидели затаив дыхание.

— Громобой. Твой гнев был слишком честным и слишком громким для тихих приемных, где творились подлости.

— ТАК И ЕСТЬ! — рявкнул гном.

— И я благодарен тебе за это, Гром, — сказал Сайрон, и в его голосе прозвучала легкая усмешка. — За то, что ты не научился молчать, когда видел несправедливость. И за то, что теперь ты направляешь свою ярость не на разрушение, а на создание — пусть даже через контролируемое разрушение старого хлама.

Эльфийка ахнула, поняв, что она будет следующей, когда дракон посмотрел на нее.

— Лаймариэль… “синдром отложенной жизни” — это не лень. Это надежда, что когда-нибудь наступит время, когда можно будет жить, не притворяясь.

Девушка расплакалась, тихо и бесшумно.

— Благодарю тебя, Лайма, за твое терпение. За то, что ты ждала этого момента — момента, когда можно наконец начать жить по-настоящему. И за то, что ты учишь других, что никогда не поздно начать.

Похлопав по плечу, сидящего рядом мужчину, Сайрон продолжил:

— Аларик, твоя вина — это реакция здоровой совести на мир, где ее почти не осталось.

Вампир открыто улыбнулся, посмотрев Сайрону в глаза.

— Спасибо тебе, Аларик, за твою совесть. За то, что ты не позволил ей полностью умереть, даже когда весь мир говорил тебе, что она — слабость. И за то, что теперь ты помогаешь другим находить свет даже в самой глубокой тьме.

— Моя благодарность взаимна, господин Мортигор, — опустив голову в поклоне, ответил вампир.

— Кассиус, Веста, Нихилистрон… ваше “нет”, обесценивание и ваш нигилизм — это не пороки. Это искалеченные защитные механизмы тех, кто слишком хорошо разглядел тщетность системы и был ею раздавлен.

Трое “негативистов” молча переглянулись, и впервые в их глазах не было привычного скепсиса, а было что-то похожее на изумление и… признательность.

— Я благодарен вам всем троим, — продолжил Сайрон. — Кассиус — за твое “нет”, которое заставляло нас искать лучшие решения. Веста — за твое обесценивание, которое на самом деле было высочайшей планкой качества. Нихилистрон — за твой нигилизм, который в итоге привел тебя к простой мудрости: даже если все бессмысленно, печенье с шоколадом все равно стоит испечь.

Он говорил про леди Эхо, благодаря ее за то, что ее эхо стало не проклятием, а мостом между прошлым и настоящим. Про мистера Фантома, ищущего игрушку — благодарил его за то, что его поиск напоминал всем о важности простых детских радостей.

Серафину Плаксу — за то, что ее слезы омывали старые раны, давая им начать заживать. Про Брута с его травмой брошенности — благодарил за его преданность, которая, будучи направленной в нужное русло, стала опорой для многих.

Про мисс Тик-Так, чьи остановившиеся часы стали точным метрономом для тех, кто потерял чувство времени в хаосе страданий.

Каждому уделил несколько слов, в которых было понимание, признание и благодарность.

Глубокая, искренняя благодарность хранителя этой тюрьмы к тем, кого он когда-то считал своими узниками, а теперь видел своими спасителями.

Наконец, его взгляд упал на Искрика. Дракончик сидел, затаив дыхание, выпучив на Сайрона огромные глаза.

— Искрик… — голос Сайрона дрогнул, впервые за весь вечер. — Мой маленький и верный друг. Я нашел тебя на пепелище твоего клана, который был “случайно” стерт с карты во время одной из кампаний по “наведению порядка”. Твой огонь был единственным, что осталось от них. И я надел на тебя этот ошейник не чтобы наказать. А чтобы… дать тебе время. Чтобы твой огонь не сжег тебя самого от горя и ненависти. Чтобы ты научился жить с этим пламенем.

Он сделал паузу, и его голос стал еще тише, еще теплее.

— И я благодарен тебе, Искриус. Более чем кому-либо. За то, что ты простил мне этот ошейник. За то, что ты научился не сжигать, а согревать. За каждый безопасный костер, который ты развел. За то, что ты, будучи самим порождением огня, научил меня, ледяного дракона, что такое настоящее тепло.

Искрик издал тонкий, сдавленный звук. Потом он сорвался с места и, забыв про все на свете, бросился к Сайрону, вцепившись чешуйчатыми лапками в его рубашку.

— Я знал! — всхлипывал он, зарывшись мордочкой в шею дракона. — Я всегда знал, что хозяин не бесчувственный! Я знал!

Сайрон, замерший на секунду от неожиданности, медленно, очень осторожно обнял маленького дракончика одной рукой, прижав его к себе. Он закрыл глаза, и в свете костра мне показалось, что по его щеке скатилась одна-единственная, почти невидимая слеза, испарившаяся, не достигнув подбородка.

Потом он поднял взгляд и нашел меня.

— И вот, — тихо сказал Сайрон, хриплым голосом. — Можно сколько угодно жалеть о прошлом. О потерянном положении, о сломанных судьбах, о веках, проведенных в этой ледяной пустыне. Но я сейчас посмотрел на вас всех. На то, во что вы превратились, несмотря ни на что. И я понял одну вещь.

Он не отводил от меня глаз. В его синих глубинах пылало целое пламя — не ледяное, а живое, обжигающее.

— Если бы мне предложили прожить последний месяц заново, — произнес он четко, чтобы слышал каждый, — и что-то в нем изменить… я бы ничего не стал менять. Я бы снова вышел в тот коридор, злющий, как черт. И снова, не раздумывая бы, похитил тебя из Сознания, Саншайн.

В зале ахнули. Я почувствовала, как слезы хлынули из моих глаз ручьем, но я даже не пыталась их смахнуть.

— Потому что ты, Летиция Саншайн, — сказал он, вставая и подходя ко мне, и его слова звучали как самая странная и самая прекрасная клятва во всех мирах, — со своим дурацким желтым платьем, розовыми туфлями, печеньками и невыносимым, ослепительным, упрямым светом… ты лучшее, что когда-либо случалось со мной за всю мою долгую, ледяную жизнь.

Он сделал паузу и протянул мне руку. Не думая и секунды, я взяла ее и поднялась ему навстречу. Где-то прозвучал знакомый щелк, но я уже не слышала его, потому что полностью утонула в небесной синеве драконьих глаз.

— И я благодарен тебе за каждый твой дерзкий взгляд в мою сторону, — медленно наклоняясь ко мне все ближе, шептал Сайрон. — За каждую нелепую идею. За то, что ты не испугалась меня. За то, что ты увидела в нас — во мне — не монстров, а людей. За то, что принесла сюда не просто перемены, а… жизнь. Настоящую, шумную, неидеальную, теплую жизнь. Ты разморозила не только эту академию. Ты разморозила меня. И я люблю тебя, Летти!

Глава 30. Кем бы ты ни был, а проблемы у всех одинаковые

Летти

Утро наступило с наглой безмятежностью, совершенно не соответствующей состоянию моего внутреннего мира. Я проснулась и первая мысль, которая возникла внутри моей дурной головы прежде, чем я успела открыть глаза, была:

“Он действительно это сказал? Или мне это приснилось?”

И вторая, немедленно последовавшая за ней:

“Черт возьми, Летти, а ты сама, что чувствуешь к нему?”

Вопрос повис в воздухе моей аскетичной комнаты, примерно где-то между старым чемоданом и новой, зачарованной против уныния, формой. И ответа не было. Вернее, ответов было слишком много, и все они кричали вразнобой.

Я была благодарна Сайрону за то, что он разглядел во мне потенциал за фасадом глупого желтого платьица и доверил такую непростую задачу. А его слова о том, что я лучшее, что с ним случилось вызывали во моем животе бабочковый трепет и желание проверить его на адекватность одновременно.

Не то, чтобы я была настолько не уверена в себе, нет. Просто мне никто и никогда не говорил таких слов и, естественно, мой привыкший к защитному сарказму мозг, воспринимал их немного недоверчиво.

Была злость. Мелкая, кусачая. На себя, на него, на вновь обретенного папашу, на всю эту дурацкую ситуацию с наследственным даром и прилагающимися к нему последствиями в виде повышенного интереса Верховного.

Но самой яркой была растерянность. Потому что он — Сайрон Мортигор. Ледяной дракон. Ректор. Мой начальник, в конце концов!

А я — кто? Девочка из трущоб с амбициями размером с айсберг? Между нами были классовая, возрастная и эмоциональная пропасти и ни одна из них не хотела сокращаться самостоятельно.

И под всем этим — тихий, настойчивый, теплый вибрирующий трепет. Что-то вроде… предвкушения. Опасного, безрассудного и чертовски притягательного.

“Прекрасно, — подумала я, зарываясь лицом в подушку. — У тебя личный кризис идентичности, а в подвале дремлет воплощенная Тень тирана, которая в любой момент может решить, что все бессмысленно, и всех нас поглотить. Приоритеты, Летти. Соберись!”

Решив, что длительные раздумья не приведут меня ни к чему хорошему, я села на кровати, тряхнула головой и отправилась умываться. Ледяная вода лучше всего приводила мысли в порядок и расставляла приоритеты.

“Сначала разберусь с Тенью Верховного, — мысленно подбадривала я себя, застегивая последние пуговицы на форменной куртке. — А уже потом с собственным сердцем!”

Хотя по всем законам психологии нужно делать наоборот.

Подвал встретил меня знакомым леденящим душу холодом и запахом старого отчаяния. Дверь была приоткрыта. Тень колыхалась в центре комнаты, ее очертания были чуть четче, будто она прислушивалась к шуму жизни наверху.

— Доброе утро, — сказала я, останавливаясь на пороге. — Не помешаю?

:

— Возвращаешься, дитя света? — донесся из черноты знакомый, холодный и плавный голос. — За новой порцией экзистенциального ужаса? Или просто негде пристроить свое избыточное сострадание?

— По делу, — парировала я, шагая внутрь. Страх был, но его cоттесняла ясная, четкая цель. — У меня к тебе деловое предложение.

— Интригуешь. Говори.

— Ты сказала, что ты — его отсеченная часть, — начала я, стараясь сделать так, чтобы мой голос звучал уверенно. — Все, что он в себе отрицает. Но здесь, в Академии Бессознательного, мы как раз работаем с такими… материалами. Мы не отрицаем, а изучаем, интегрируем. Или хотя бы даем безопасный выход.

Тень заколебалась, в ее массе что-то пробежало, словно смех.

— Предлагаешь… устроиться на работу? — ехидно спросила она. — Преподавать “Основы праведного гнева для начинающих тиранов”?

— Почему бы и нет? — я сделала шаг ближе, игнорируя леденящий холод. — У тебя же уникальный опыт. Ты знаешь изнанку власти лучше кого бы то ни было. Ты — живое предупреждение. И… потенциальный целитель. Кто лучше тебя сможет научить будущих правителей, магов, да кого угодно — не подавлять свои темные стороны, а понимать их?

Наступила пауза. Тень будто задумалась.

— На тщеславии моем сыграть решила? — хмыкнула она. — Лестно. Очень лестно. Жаль, что промахнулась.

— Что? — не поняла я.

— Он хитер, мой создатель, — голос Тени звучал теперь с горькой иронией. — Прежде чем выбросить мусор, он кое-что… пересортировал. Жестокость, страх — да, это здесь. Но прежде всего, сюда, в эту тьму, он заключил то, что мешало ему больше всего. Не тщеславие. Оно-то как раз-таки осталось при нем и раздулось до небес. Сюда он сбросил свою совесть. Свое сострадание. Свою способность сомневаться в собственной правоте. Все, что делало его… человеком. Все, что могло остановить руку, поднимающуюся для удара.

От этих слов у меня перехватило дыхание. Все вставало на свои места. Почему Тень полна такого всепоглощающего, философского отчаяния.

Почему ее главное оружие — не разрушение, а апатия. Она была не его злом. Она была его совестью. Замурованной, искаженной веками одиночества и отрицания, но совестью.

— Тогда тем более! — вырвалось у меня. — Тебе нечего здесь делать! Ты не должна тлеть в подвале! Тебя нужно… нужно выпустить. Дать голос. Не для того, чтобы свергнуть его. А чтобы… напомнить.

— Напомнить? Ему? — Тень издала звук, похожий на сухой, печальный смешок. — Он раздавит меня, как только я выйду на свет. Как и тебя, дитя.

— Он попробует, — согласилась я. — Но если бы он мог избавиться от тебя навсегда, он бы сделал этот сразу и не стал бы прибегать к помощи моего отца. Значит, есть причина, по которой он не может сделать это сам.

— А ты умна, — задумчиво пробормотала Тень.

Я протянула руку, давая понять, что жду ее решения.

— Выходи. Давай посмотрим на тебя при свете. Не как на чью-то проблему, а как на ценнейший артефакт.

Долгая, долгая тишина. Потом чернота начала сгущаться, стягиваться, теряя свои расплывчатые края. Она как будто втягивала в себя весь мрак комнаты и из этой тьмы начала проступать фигура.

Она была высокой, почти такой же, как Сайрон. Но где у него была ледяная строгость, здесь была усталая, почти элегантная угловатость. Это была женщина. Вернее, ее силуэт, отлитый из чего-то вроде темного дымчатого стекла и теней.

Черты лица формировались постепенно и со временем в них стали угадываться острый интеллект и бесконечная, вековая усталость.

Одета она была во что-то вроде простого, длинного платья в пол, больше похожего на балахон. Это не было чудовище. Это была… печаль. Воплощенная, одушевленная печаль.

Она сделала шаг, и с легким звоном, будто лопались невидимые цепи, магия удержания, наложенная на подвал, рассеялась. Холод исчез, а воздух на удивление наполнился ароматом весенних цветов.

— Ну что ж, — сказала Тень, аккуратно вкладывая свою большую ладонь в мою маленькую, и ее голос теперь звучал низко и мелодично, с легкой хрипотцой. — Надеюсь, ты понимаешь, что только что подписала нам всем смертный приговор?

— Приговоры будем оспаривать коллективно, — сказала я, пытаясь скрыть, как дрожит голос от волнения. — Пойдем. Познакомлю с коллективом.

Кабинет Сайрона казался на удивление тесным, когда мы вошли туда втроем: я, Тень и Искрик, который бежал за нами, подпрыгивая от волнения. Сайрон и Игнариус Берн прервали тихий, напряженный разговор у карты, когда дверь открылась.

— Вот это поворот! — присвистнул Сайрон, увидев Тень в ее новом, более определенном облике.

Игнариус удивленно поднял бровь, осматривая Тень с профессиональным интересом мага.

—Творишь чудеса, дочка, — одобрительно сказал он. — Печать ослабла… Значит, он уже чувствует. Время на исходе.

— Мы это обсудили, — сказала Тень, и ее дымчатый силуэт слегка наклонился в подобии поклона. — Летиция предложила мне вакансию. “Хранительница отсеченных добродетелей и специалист по экзистенциальным последствиям”. Звучит многообещающе.

— Логично, — кивнул Сайрон, подходя к столу. Его взгляд скользнул по мне, и в нем на секунду вспыхнуло что-то теплое и тревожное одновременно. — Интересно, а он в курсе?

— В курсе чего? — переспросил Берн. — Я чего-то не…

Закончить он не успел. Воздух в кабинете вдруг загудел, затрепетал. Магические лампы померкли, потом вспыхнули ослепительно ярко. От витражей поползли тонкие, как паутина, трещины. И в центре комнаты, разрывая пространство с грубой, демонстративной силой, материализовалась фигура.

Он был таким же, как тогда в коридоре, только еще злее. Высокий, стройный, одет в безупречные золотые и белые одежды, которые светились собственным светом.

Лицо — красивое, холодное, с глазами цвета бледного янтаря, в которых не было ничего, кроме спокойной, безграничной уверенности в своем праве на все.

От него исходило тепло, но оно было стерильным, как в операционной. И пахло озоном и властью.

Верховный Дракон осмотрелся. Его взгляд скользнул по Сайрону с легким раздражением, по Игнариусу — с холодным узнаванием, по мне — с мимолетным, чисто техническим интересом. И остановился на Тени, которая стояла к нему спиной.

— Наконец-то, — произнес он мелодичным, ледяным голосом. — Все главные действующие лица в сборе. Как трогательно. Изменник, дитя-аномалия, мятежный страж… и моя старая… оплошность.

Он сделал едва заметный жест в сторону Тени и она развернулась к нему лицом.

— Мама?

Глава 31. Семейная терапия для драконов: инструкция по применению

Летти

— Мама? — изумленно прошептал Верховный, и его голос внезапно стал детским, потерянным, совершенно чужим для того мощного бархатного тембра, что звучал секунду назад.

Мой мозг, вечно склонный к сарказму даже на краю пропасти, выдал очередную гениальную мысль:

“Ну конечно, мама! — выдал очередную гениальную мысль мой мозг, вечно склонный к сарказму. — Кто же еще будет воплощением вечно ноющей совести у дракона-тирана? Фрейд бы сейчас рыдал от счастья и требовал гонорар. А у меня даже кушетки нет, придется импровизировать”.

В ее дымчатых чертах Тени что-то дрогнуло.

— Сыночек, — сказала она тихо, и это слово прозвучало как приговор и как колыбельная одновременно.

Детское изумление на лице Верховного прожило ровно до того момента, пока его сознание не догнало реальность. Потом черты его лица исказились яростью, настолько чистой и первобытной, что воздух в кабинете стал густым и горьким.

— НЕТ! — его крик был подобен раскату грома, что стены содрогнулись. — Ты не можешь быть здесь! Я избавился от тебя! Я выжег, вырезал, запечатал! Я стал СИЛЬНЫМ! Без твоего вечного нытья и сомнений!

— Сильным? — Тень-мать парировала не громко, но ее голос резал тишину, как лезвие. — Ты стал одиноким, Аврелиан. Одиноким, испуганным мальчиком на золотом троне, который боится даже собственной тени. Потому что тень — это я. И я знаю всю правду.

— Какую правду?! — он зарычал и в его глазах плескалось настоящее отчаяние, прикрытое гневом. — Правду о том, что мир — это грязь и хаос, и только абсолютная сила может навести в нем порядок? Правду, которую ты никогда не могла принять?

Я не выдержала. Профессиональный интерес пересилил инстинкт самосохранения.

— Правду о том, что “наведение порядка” — это часто просто красивое описание для “я всех запугал, чтобы не мешали”? — вклинилась я, заставляя свой голос звучать твердо. — Простите, ваше… сиятельство, но с психологической точки зрения, подавление целых пластов собственной личности — это не признак силы. Это признак глубокой травмы и страха. Вы не победили свои слабости. Вы просто заперли их в подвал и притворились, что их нет. А теперь удивляетесь, почему они воняют плесенью и шепчут гадости.

Он обернулся и пронзил меня испепеляющим взглядом. Но я уже видела этот взгляд у Сайрона, и выработала к нему иммунитет.

— Как ты, жалкое насекомое, смеешь…

— О, еще как смею! — перебила я, делая шаг вперед. Мое сердце колотилось где-то в горле, но я этого не показывала. — Может для вас я и жалкое насекомое, но я единственная, кто может вам помочь. И которая видит, что вы сейчас не великий правитель. Вы — испуганный сын, который орет на мать, потому что она осмелилась указать ему на его ошибки. Очень взросло. Очень по-императорски.

Сайрон, до этого стоявший как ледяная статуя, резко двинулся, чтобы встать между мной и Верховным.

— Летиция, хватит, — его голос был низким и опасным.

— Нет, не хватит, — парировала я, не отводя глаз от Верховного. — Он пришел сюда не за властью. Он пришел за одобрением. Чтобы его мама, наконец, сказала: “Молодец, сынок, правильно ты всех подавил и замуровал”. Но она этого не скажет. Потому что она — его совесть. А совесть не одобряет подлостей.

Верховный издал звук, похожий на рычание раненого зверя.

— Ты ничего не понимаешь! Ты не знаешь, каково это — нести бремя всей реальности! Каждое сомнение, каждая жалость — это трещина в фундаменте! Одна трещина, другая… и все рухнет!

— И что? — я развела руками. — И вы останетесь стоять на руинах в полном одиночестве, но зато с кристально чистым, безупречным фундаментом изо льда и высокомерия? Поздравляю, великолепная победа. Особенно она порадует вас в долгие вечера одиночества.

— МОЛЧАТЬ! — не выдержал Верховный моей дерзости. — Я показал всем, что такое настоящая власть! Беспощадная, чистая, эффективная!

В этот момент Сайрон встал так, чтобы заслонить меня собой. Его спина была напряжена, холод от него стал ощутимым барьером.

— Эффективная? — ледяным тоном переспросил он. — Эффективная в уничтожении целых кланов? В создании академии для тех, кого твоя “эффективная” власть искалечила? Ты не построил империю, Аврелиан. Ты построил морг с позолоченными стенами. И свою совесть замуровал в самом дальнем склепе.

Верховный обернулся к нему, и в его глазах вспыхнуло настоящее пламя.

— Ты, стражник-неудачник, смеешь меня учить? Я мог стереть тебя с лица земли век назад!

— Но не стер, — невозмутимо парировал Сайрон. — Потому что даже тогда часть тебя, — он кивнул на Тень, — шептала, что это будет неправильно, потому что я выполнял твое же поручение. И этот шепот раздражал тебя так, что ты предпочел отправить меня сюда, на вечную каторгу. Это называется трусость!

Казалось, еще секунда — и кабинет взлетит на воздух от столкновения двух титанических сил. Игнариус сжимал в руке магический артефакт, готовый к щиту. Искрик шипел, из его пасти капали расплавленные искры.

А я смотрела на этого всесильного, красивого, абсолютно несчастного дракона, который кричал на призрак своей матери, и во мне что-то щелкнуло. Не страх. Профессиональное любопытство, смешанное с диким, безрассудным азартом.

“Ну что ж, Летти, — подумала я. — Ты хотела самый сложный случай в карьере. Пожалуйста, получай. Кого еще, как не Верховного Дракона с детскими проблемами”.

Прежде чем кто-либо успел что-то сделать — а Сайрон уже начал поднимать руку для защитного заклятия — я шагнула вперед.

Прямо к Верховному и схватила его за руку. Мои пальцы обхватили его запястье. Кожа была горячей, почти обжигающей, и под ней пульсировала невероятная сила.

Он вздрогнул всем телом и резко обернулся ко мне, глаза полые от изумления и ярости. Но я не отпустила.

— Не двигайтесь, — сказала я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Сейчас будет немного больно. Но это необходимо.

Его взгляд стал стеклянным. Не от магии — от шока. От прикосновения. Возможно, от того самого “света”, о котором все твердили. Он замер.

— Сайрон, — сказала я мягко, не разрывая зрительного контакта с Верховным. — Выйди. Уведи Искрика и папу. Оставьте меня с ними.

Он резко повернулся в мою сторону и боковым зрением я заметила на его лице откровенное сомнение в моих умственных способностях.

— Ты сошла с ума? Он тебя…

— Он ничего мне не сделает, — перебила я, переводя взгляд на Сайрона. Я вложила в свой голос всю уверенность, на которую была способна. — Потому что я — не угроза. Я — возможность. Возможность, которую он боится больше, чем любого мятежа. Возможность услышать правду. И ему нужно остаться с ней наедине. Без зрителей. Без защитников. Без масок. — Я сделала паузу и добавила тише, только для него: — Доверься мне. Как я доверилась тебе.

Он замер. Борьба в его глазах была мучительной. Гордый, холодный дракон, столетиями никому не доверявший, должен был отпустить то, что стало для него важнее всего. Он сжал кулаки, челюсть напряглась.

— Если он… если хоть волос упадет с твоей головы…

— Тогда ты имеешь полное право превратить его дворец в самый дорогой каток во всех мирах, — улыбнулась я слабо. — Но этого не произойдет. Выйди, пожалуйста.

Он еще секунду смотрел на меня, потом медленно, будто против своей воли, кивнул. Без слов Сайрон повернулся, и, кивнув Берну и Искрику, вышел с ними из кабинета. Дверь закрылась с тихим щелчком.

Наступила тишина. Напряженная, густая. Верховный стоял, тяжело дыша, его золотистые глаза были прикованы ко мне. Тень ждала.

Я вздохнула и указала на два кресла у камина.

— Присаживайтесь. Оба. Давайте поговорим как цивилизованные… существа. Или как мать и сын, что, по сути, одно и то же, только с большим количеством невысказанных претензий.

Он не двигался, его взгляд метнулся к Тени, а затем вернулся ко мне.

— Кто ты такая, чтобы…

— Я — зеркало, — перебила я. — Неудобное, кривое, говорящее то, что вы не хотите слышать. И сейчас я — ваш проводник. Потому что если вы сейчас разнесете этот кабинет, вы докажете лишь одно: что вы до сих пор тот самый мальчик, который боится разговора с мамой. Если цель всей вашей жизни и вашего величия — убежать от этого разговора, то вперед. Кувалду дать?

Он сел. Резко, почти падая в кресло. Его величие испарилось, обнажив усталого, сломленного мужчину с глазами, пустыми от столетий одиночества. Тень мягко опустилась напротив.

Я устроилась на краю стола между ними, чувствуя себя самым странным семейным терапевтом во всех мирах.

— Итак, вы, — кивнула я Верховному, — многие века совершали поступки, которые ваша же совесть, облеченная в образ самого важного для вас человека, осуждала. А вы, — взгляд на Тень, — вместо того чтобы искать диалога, копили обиду и сеяли философский пессимизм, что, честно говоря, контрпродуктивно. Прекрасная динамика. Прямо учебник по токсичным отношениям с самим собой.

— Она душила меня, — вырвалось у Верховного. Он смотрел на Тень, и в его голосе снова зазвучала детская обида. — Ее вечные “нельзя”, “опасно”, “подумай о последствиях”! Я не мог дышать! Я хотел… лететь!

— А я боялась, что ты упадешь и разобьешься, — тихо сказала Тень. Ее дымчатые черты казались печальными. — Или, что еще хуже, разобьешь кого-то другого. Ты всегда был таким… ярким. Таким неудержимым. Огонь без контроля сжигает все на своем пути, включая того, кто его носит.

— И что?! — он вскочил, но уже не кричал. Голос его срывался. — Я должен был вечно сидеть на привязи из-за твоих страхов? Мир жесток! Чтобы выжить в нем, нужно быть сильнее всех! Жестче всех!

— А чтобы жить в нем, — парировала я, — нужно не только брать, но и отдавать. Не только разрушать, но и созидать. Не только внушать страх, но и вызывать уважение. А иногда — и любовь. Вы когда-нибудь задумывались, почему вокруг вас только придворные да льстецы? Потому что вы сами отсекли всех, кто мог бы быть рядом по-настоящему. Кто мог бы сказать вам “ты не прав” и не быть за это испепеленным. Вы обрекли себя на одиночество, ваше величество. И теперь пришли сюда не за властью — за спасением. От себя самого.

Он снова опустился в кресло, закрыв лицо руками.

— Я… я не знал другого пути, — прошептал он. — Все, что я делал… казалось единственно верным.

— Потому что ты заглушил внутренний голос, который мог бы предложить другие варианты, — сказала Тень. Ее голос стал чуть теплее. — Ты не слушал, сынок. А другие боялись тебе перечить. И вот результат: ты на вершине мира, который сам же и сделал холодным и пустым. И ты ненавидишь ту часть себя, которая об этом помнит и плачет.

Он поднял голову и по его идеальным, бессмертным щекам текли слезы. Настоящие.

— Что… что же мне теперь делать? Я не могу… я не могу все отменить.

— Никто и не просит, — мягко сказала я. — Речь не об отмене. Речь о признании. О том, чтобы наконец-то встретиться со своей совестью не как с врагом, а как с частью себя. Неудобной, да. Болезненной, конечно. Но — своей. Без нее вы — неуправляемая стихия. Без вас она — бесплотная скорбь. Вы — единое целое. Пора прекратить эту шизофреническую гражданскую войну внутри одной личности.

Он долго молчал, смотря то на меня, то на Тень. Борьба в его глазах утихала, сменяясь усталым пониманием.

— Это… будет больно?

— Первое время — да, — согласилась я. — Признавать свои ошибки, особенно столетней давности, занятие не для слабонервных. Но эта боль — как боль в сломанной кости, которую наконец-то правильно сложили. Она предвещает исцеление.

Он глубоко вздохнул, встал и подошел к Тени. Не с покаянием вассала, а с осторожностью испуганного сына. Протянул руку. Ее дымчатая, прохладная ладонь легла поверх его пальцев.

Не было вспышек света, небесного хора или драматических превращений. Просто черты его лица стали мягче. А ее очертания — чуть четче, человечнее и обрели едва уловимые черты мудрой, уставшей женщины.

— Ладно, — выдохнул он. — Не обещаю, что у меня получится, но я буду стараться.

— Зато, честно, — утвердительно кивнула я.

Еще какое-то время Верховный дракон смотрел на свою Тень, а затем, благодарно кивнув ей, повернулся и пошел к двери. На пороге остановился, обернулся ко мне. Его глаза, красные от напряжения, посмотрели на меня с кристальной ясностью.

— Спасибо, тебе, — сказал он просто, без титулов, без величия. — За смелость. И за… милосердие.

Он открыл дверь. В коридоре, в полной боевой готовности, замерли Сайрон, Игнариус и Искрик, у которого из пасти все еще капал расплавленный металл. Увидев Верховного, они напряглись еще сильнее.

Верховный прошел мимо Игнариуса, кивнув ему как старому, нежеланному знакомому. Потом остановился перед Сайроном. Две силы, ледяная и солнечно-золотая, стояли друг против друга.

Верховный протянул руку. Сайрон, после едва заметной паузы, пожал ее. Рукопожатие было не долгим, но крепким. В нем было что-то большее, чем формальность или перемирие. Было взаимное, неохотное уважение двух воинов, понявших цену того, что они защищают.

— Она, — Верховный слегка склонил голову в сторону кабинета, где я стояла в дверях, — не просто луч света. Она — скальпель. Режет больно, но точно. И только так можно вырезать гниль, которая копилась веками. Береги ее.

Глава 32. Солнце в царстве вечной тоски и документ о свободе

Летти

Проснулась я от того, что мне в лицо светило солнце.

Я открыла глаза, несколько секунд тупо глядя в потолок, пытаясь понять, где нахожусь и в какой реальности. Потом медленно повернула голову к окну. И подскочила на кровати, как ужаленная.

В окно, в то самое окно непроглядной тоски моей ледяной башни в Академии Бессознательного, лился яркий, теплый, наглый солнечный свет.

Он лежал на каменном полу золотистыми прямоугольниками, в которых плясали пылинки. Да, пыль тут тоже водилась, даже в царстве вечной мерзлоты.

Я подошла к окну и выглянула. Небо, конечно, было не голубым, а таким же странным сиренево-фиолетовым, как всегда. Но на нем висело солнце. Настоящее. Желтое. Теплое.

Оно светило так ярко, что даже вечные облака тоски над академией казались просто милыми пушистыми барашками, а не предвестниками экзистенциального кризиса.

Воздух с улицы был теплым. Я открыла створки и высунула руку. Не мороз, не привычный ледяной ветерок — а мягкое, почти весеннее дуновение. Пахло чем-то свежим, влажным, как после дождя. Или как после того, как вековая глыба льда наконец-то решила, что с нее хватит, и принялась таять с величайшим достоинством.

— Что за… — прошептала я, не веря своим глазам.

Быстро накинув поверх пижамы халат, я выскочила из комнаты и помчалась по коридорам. В главном зале уже собралась толпа.

Весь мой блистательный педсостав стоял у огромных витражных окон и смотрел на улицу с выражениями лиц, которые варьировались от полнейшего шока до религиозного экстаза.

Громобой тыкал толстым пальцем в стекло, словно проверяя его на прочность.

— ЭТО ЧТО? — гремел он, но даже его громоподобный голос звучал сбитым с толку. — ЭТО ЧТО ЗА ШТУКА ТАМ НА НЕБЕ? ОНА ЖЖЕТСЯ?

— Это солнце, Гром, — тихо сказала леди Эхо, прижимая к груди свиток. — Я читала о нем в книгах. Оно дает свет и тепло. Но оно не должно быть здесь. Это… аномалия.

— Аномалия, которая пахнет корицей и чем-то… сладким, — задумчиво произнес Аларик, принюхиваясь. — Как будто весна. Но в Бессознательном не бывает весны. Здесь бывает “чуть менее тоскливо” и “ожидаемо мрачно”.

— А мне нравится, — заявила Моргана, поднимая к окну одного из своих котов. — Смотри, Пушинка, как красиво! Ты когда-нибудь видел, чтобы твоя шерсть так переливалась?

Кот, надо сказать, был не в восторге. Он шипел на солнечный луч, как на личного врага.

Перфектус стоял, скрестив руки, и смотрел на происходящее с выражением глубокой озабоченности.

— Это, несомненно, нарушает весь эстетический баланс, — произнес он. — Контраст между готической архитектурой и этим… этим ярким освещением слишком резок. Тени ложатся неправильно. Все выглядит… слишком позитивно.

— А по-моему, здорово, — фыркнул Фобиус, который, к удивлению, не съежился в углу, а стоял почти у самого окна. — Тепло. И светло. И… не так страшно.

Он помолчал, а потом добавил:

— Хотя, кто знает, что это за новый вид манипуляции. Может, это иллюзия, чтобы мы расслабились, а потом…

— Фоб, заткнись, — без злобы сказал Нихилистрон, тоже прилипший к стеклу. — Даже если это иллюзия, она чертовски качественная. И печенье под такую иллюзию, я уверен, будет вкуснее.

Именно в этот момент они все заметили меня. Двадцать пар глаз уставились на мое лицо, залитое солнечным светом из окна.

— Летти! — хором произнесли они. — Что это? Ты что-нибудь знаешь об этом?

Я развела руками.

— Ребята, я в шоке не меньше вашего, — подходя ближе, сказала я. — Видимо, погода решила сделать нам сюрприз.

И тут мне в голову пришла гениальная, простая и абсолютно безумная идея.

— Знаете что? — сказала я, и улыбка сама растянулась по моему лицу. — Давайте устроим пикник.

В зале воцарилась тишина. Они переглядывались.

— Пик… что? — осторожно переспросил Аларик.

— Пикник, — повторила я. — Это когда берешь еду, одеяла, выходишь на природу, садишься на травку, и ешь под открытым небом. Наслаждаешься солнцем, общением, жизнью. Это как обед, но на улице.

— На травку? — скептически поднял бровь Перфектус. — У нас во дворе последний раз трава росла, наверное, до моего рождения. И то, это были ядовитые колючки меланхолии.

— Ничего, — махнула я рукой. — Расстелим одеяла на камнях. Главное — дух! Дух свободы и радости! Кто со мной?

Они колебались. Всего пару недель назад они бы фыркнули и разошлись по своим норкам. Но теперь… Теперь они были другими. Они переглянулись и в их глазах мелькнуло то самое любопытство, которое я так старалась в них разжечь.

Первым решился Искрик. Он подпрыгнул и выпустил радостный фонтанчик искр.

— Я! Я хочу пикник! Я принесу угли для шашлыка! Нет, лучше я САМ буду жарить! Контролируемым пламенем! — он уже мчался к кухне, оставляя за собой дымный след.

— Ладно, — вздохнул Громобой. — ЕСЛИ ЭТО ПОДРАЗУМЕВАЕТ МНОГО ЕДЫ, ТО Я ЗА. Я ПРИНЕСУ ДОСКУ. НЕТ, ДВЕ ДОСКИ.

— А я… я, пожалуй, испеку что-нибудь к пикнику, — робко сказала мисс Тик-Так, и ее часы на груди весело затикали. — Солнечное печенье. С изюмом.

И понеслось. Академия превратилась в муравейник. Моргана с леди Эхо рылись в кладовках в поисках самых ярких, самых немрачных тканей для одеял.

Аларик и Фобиус, к всеобщему изумлению, вместе сооружали что-то вроде навеса от “слишком наглого солнца” (слова Фобиуса).

Перфектус, скрипя зубами, руководил “расстановкой декораций” — то есть, указывал, где лучше расстелить красное одеяло, чтобы оно гармонировало с серым камнем.

Через час наш мрачный двор академии был неузнаваем. Повсюду пестрели одеяла, подушки, сброшенные мундиры и плащи.

На импровизированном столе из двух щитов и дверей от старого шкафа (дело рук Громобоя) красовались горы еды: булочки, сыры, фрукты, которые, черт знает откуда, появились в наших кладовых, и, конечно, печенье — песочные звезды, имбирные человечки и те самые “солнечные” с изюмом.

Искрик, сияя от гордости, аккуратно, точечным пламенем, жарил на шампурах куски мяса, которые ему подавал Громобой. Воздух пах дымком, травами и свободой.

Мы ели, смеялись, болтали. Громобой устроил соревнование по метанию булок в цель (целью служила старая каска, водруженная на столб).

Леди Эхо, к всеобщему восторгу, воспроизвела звуки летнего леса — пение птиц, стрекот кузнечиков, шелест листвы.

Моргана разыгрывала сценки из жизни “нормальных” людей, которые вызывали взрывы смеха.

Даже Нихилистрон улыбался, а Кассиус и Веста спорили не о тщетности, а о том, чье печенье вкуснее.

Потом начались игры. Мы бегали в догонялки. Я, конечно, отставала — драконы, даже бывшие невротики, бегают быстро. Но смех, который раздавался по всему двору, был дороже любой победы.

Фобиус, красный и запыхавшийся, гнался за Искриком, а тот визжал от восторга и петлял между ног у Громобоя.

Анекса Стрендж, к удивлению всех, не сидела в стороне, а медленно и грациозно кружилась на солнечном пятне, подняв лицо к свету, и на ее губах играла легкая, почти неуловимая улыбка.

К вечеру, уставшие, довольные, мы разлеглись на одеялах и смотрели, как сиреневое небо постепенно темнеет, а солнце, выполнив свою миссию, скрывается за башнями, оставляя после себя тепло в камнях и в душах.

Я лежала на спине, глядя на первые звезды (да, здесь они тоже были, просто раньше на них никто не смотрел), и чувствовала странную, глубокую, тихую радость.

Это было не просто веселье. Это было исцеление. Маленькое, хрупкое, но настоящее.

Когда совсем стемнело, мы собрали остатки пира и нехотя потянулись внутрь. В воздухе еще витал запах дыма, смеха и свободы.

Я, уставшая до приятного изнеможения, но счастливая, побрела в свою башню. Все тело ныло от беготни, щеки горели от солнца и смеха, а в душе пело что-то теплое и светлое.

Я открыла дверь в свою комнату, все еще улыбаясь воспоминаниям о том, как Перфектус, весь в пыли, пытался догнать Громобоя, и…

Улыбка замерла на моих губах.

На моей узкой кровати, в луче лунного света из открытого окна, сидел Сайрон с абсолютно хмурым и сосредоточенным лицом.

Он откинулся на подушку, согнув одну ногу в колене и зажимая в своих длинных пальцах какой-то свиток. В его синих глазах не было ни капли того тепла, что грело меня весь день. Только привычный лед, но теперь он казался каким-то… тяжелым. Усталым.

Радость внутри меня лопнула, как мыльный пузырь.

— Сайрон? — тихо спросила я, шагнув внутрь и закрывая за собой дверь. — Что ты здесь делаешь? Я тебя весь день не видела. Ты видел, какое сегодня чудо было? Солнце! Мы пикник устроили!

Я затараторила, пытаясь развеять это внезапное напряжение.

— Громобой чуть не съел весь сыр, а Искрик так научился жарить мясо, что…

Он поднял на меня взгляд и прервал мою речь одним жестом — не резким, а каким-то окончательным и протянул мне свиток.

— Я принес тебе документы, Летиция, — сказал он ровным, бесцветным голосом, в котором не было ни искры сарказма, ни скрытой нежности. Только официальная бесстрастность. — Об успешном прохождении практики. Все подписи собраны, печати поставлены. Твой диплом психолога-консультанта с отличием уже ждет тебя в Академии Сознания.

Я замерла, чувствуя, как воздух в комнате вдруг стал ледяным, несмотря на остатки дневного тепла в стенах.

— Что? — глупо переспросила я.

Он встал с кровати, подошел ко мне и сунул пергамент мне в руки. Его пальцы были холодными.

— Твоя работа здесь закончена, Саншайн, — произнес он, глядя куда-то мимо моего плеча. — Ты сделала невозможное. Верховный… уехал. Он забрал свою Тень и вернулся в Сверхсознание, чтобы “навести порядок в собственном доме”, как он выразился. Он больше не является угрозой для тебя. Академия Бессознательного более не является ссылкой. Она станет настоящим учебным заведением. С новым уставом и без надзирателя. Моя миссия здесь окончена.

Он сделал паузу, недовольно скрипнув зубами.

— И твоя практика — тоже. Завтра утром за тобой придет транспорт. Ты свободна, Летиция. Завтра утром ты отправишься к Крайану в Сверхсознание и будешь жить той жизнью, о которой мечтала.

Я смотрела на сверток в своих руках, на официальные печати, на четкие строчки. Сайрон был прав — это было то, чего я хотела больше всего на свете. Диплом. Свобода. Признание. Конец борьбы.

Почему же тогда внутри было так пусто и холодно, будто его лед снова сковал мне сердце?

Я подняла на него глаза. Он уже отвернулся, направляясь к двери.

— Сайрон… — голос мой звучал чужим, сдавленным эхом. — А ты? Что будешь делать ты?

Он остановился у двери, не оборачиваясь.

— У меня есть дела в Сверхсознании, — ответил он все тем же ровным, мертвым тоном. — Долгие переговоры. Бесконечные советы. Возвращение в строй, так сказать.

Он потянулся к ручке и я увидела, как его плечи слегка напряглись.

— Поздравляю с окончанием практики, мисс Саншайн, — сказал он и это прозвучало как последний, оглушительный удар гонга. — Желаю успехов в карьере.

И он вышел, мягко закрыв за собой дверь, оставив меня стоять посреди комнаты со свитком в оцепеневших пальцах, под ледяным взглядом луны, в полной, оглушительной тишине, которая вдруг показалась гораздо страшнее любого шепота Тени.

Глава 33. Розовые шторы, пустой кабинет и приглашение на бал

Летти

Ночь, что последовала за тем визитом, стала, пожалуй, самой идиотской и самой надрывной в моей жизни. Я не просто плакала. Я устроила полноценный водопад с причитаниями, обвинениями в свой адрес и тирадами, обращенными к подушке, которая быстро превратилась в мокрый, соленый комок.

Мозг, верный своему занятию, устроил мне показательный сеанс самобичевания в режиме нон-стоп.

“Отлично, Саншайн! Браво! — визжал внутренний голос, похожий на помесь Сайрона в его самые саркастичные моменты и моей старой, вечно недовольной училки по этикету. — Тебя поцеловали, признались в любви, назвали лучшим, что с ним случилось! А ты? А ты кокетливо прохлопала ресницами и строила из себя профессионалку, которая “держит дистанцию”. Поздравляю! Додержалась! Он решил, что ты его не любишь. Что ты тут только ради диплома и побега из своей дыры. И великодушно отпустил тебя с миром, сунув тебе в руки этот дурацкий свиток! Какой благородный поступок! Какое самоотречение! И какая ты, мать твою, беспросветная ДУРА!”

Я вцепилась в подушку и завыла уже от ярости – на себя, на всю эту нелепую ситуацию, на его ледяное благородство.

Теперь то я могла себе признаться в том, что я любила. Любила этого высокомерного, саркастичного, невыносимого ледяного дракона, который украл меня, загрузил работой, целовал на краю света и смотрел на меня так, словно я – его личное, только что обнаруженное чудо.

И я, психолог, специалист по чувствам, не смогла разобраться в своих собственных до тех пор, пока он не вынес мне приговор в виде официальной бумаги.

“К черту эту работу! — психовала я внутри себя. — К черту служебную квартиру! К черту все блага Сверхсознания!”

Не хотела я никуда уходить. Мой дом был здесь. В этих холодных, но таких родных стенах. С этим сумасшедшим, чудесным педсоставом, который из сборища несчастных монстров превратился в мою семью. Самую странную, самую лучшую семью. Я не хотела их терять.

Под утро, когда слезы более-менее высохли, оставив после себя опухшие глаза и зияющую дыру в груди, я приняла решение.

Ладно. Совершила ошибку — исправлю. Скажу ему все. Прямо, без дурацких метафор и профессионального жаргона. Просто скажу.

Как только первые лучи того самого, предательского солнца (теперь оно казалось мне насмешкой) коснулись пола, я вскочила. Не переодеваясь, в мятой пижаме, с взъерошенными волосами и решимостью сумасшедшей, я вылетела из комнаты и помчалась по коридорам к его башне.

Сердце колотилось, стуча в висках одним и тем же словом:

“Скажи, скажи, скажи”.

Я ворвалась в его кабинет, даже не постучав, готовая выпалить все на одном дыхании.

— Сайрон, я…

Воздух вырвался из легких со свистом. Я замерла на пороге.

Кабинет был пуст. Он был таким, каким я увидела его в первый раз. Ледяной, голый и бездушный.

Ни дурацкого теплого ковра, который я притащила. Ни уютной лампы, светившей теплым желтым светом. Ни следов присутствия. Только массивный ледяной стол, трон-кресло и выветрившееся за ночь ощущение тепла.

“Он даже ковер забрал, — грустно подумала я. — Или сжег, чтобы не оставить следов”.

Сайрон ушел.

Меня охватила леденящая пустота, пострашнее любого его мороза. Я медленно вышла из кабинета и поплелась по коридору, не видя ничего перед собой. Ноги сами понесли меня в главный зал, туда, где вчера было так светло и весело.

И там я снова замерла.

Мой педсостав, моя странная семья, занималась… благоустройством.

Перфектус, стоя на изящной стремянке, с глубоким отвращением на лице придерживал один конец тяжелой, невероятно розовой, в крупный цветочек, шторы.

Второй конец, вздыхая и бормоча что-то о “прагматичности ярких акцентов”, навешивал Аларик.

— Левее, Аларик, левее! — командовал Перфектус. — Я не позволю, чтобы этот кошмар висел криво! Пусть хотя бы это будет кошмаром с претензией на симметрию!

Громобой высаживал в каменные ящики у окон какие-то колючие, но ярко-красные цветы.

— ВЫРАСТУТ — БУДЕТ КРАСИВО! — убеждал он самого себя. — ЛЕТТИ СКАЗАЛА, ЧТО ЦВЕТЫ — ЭТО ЖИЗНЬ. ПУСТЬ КОЛЮЧАЯ, НО ЖИЗНЬ!

Моргана и леди Эхо развернули на полу рулон ткани с желтыми уточками (Боги! Где они ее раздобыли?), горячо споря, хватит ли его на новые чехлы для диванов.

Даже Нихилистрон участвовал, пусть и пассивно: он сидел в углу, держа один конец веревки, на которую Фобиус с Искриком вешали гирлянду из кривых, но старательно сделанных бумажных фонариков.

Увидев меня, они все замерли. Улыбки сползли с их лиц, сменившись беспокойством.

— Летти? — первым нарушил тишину Аларик, слезая со стремянки. — Что случилось? Ты выглядишь… как будто тебя пожевали.

— Солнце сегодня не такое яркое, — заметила леди Эхо, подходя ближе. — И в тебе его тоже нет.

И тут все мое железная решимость рассыпалась в прах. Губы задрожали, горло сжалось, а из глаз снова хлынули предательские слезы.

— Меня… меня отправляют обратно, — выдавила я сквозь рыдания. — Практика закончена. Диплом готов. За мной сегодня приедут. Я… я должна вас покинуть.

В зале повисла гробовая тишина. Потом ее взорвал Громобой.

— ЧТО?! — прогремел он так, что стекла в окнах задребезжали. — КТО ПОСМЕЛ? САЙРОН ГДЕ? ОН РАЗРЕШИЛ?

— Он… он и отдал приказ, — всхлипнула я. — Он говорит, его миссия здесь окончена. Академия теперь не тюрьма. И моя практика… завершена.

— Но это же абсурд! — воскликнула Моргана, выпуская из рук ткань с уточками. — Ты же наша! Ты часть академии! Кто будет… кто будет говорить нам, что мы делаем все правильно? Кто будет приносить печеньки?

— Мы можем печь сами, — буркнул Нихилистрон, но в его голосе не было обычной бесстрастности. Была растерянность.

— Это несправедливо, — тихо сказал Фобиус, спрятавшись за гирляндой. — Ты всех нас… починила. А тебя просто вышлют? Как отработанный материал?

— Мы не позволим, — с холодной яростью в голосе произнес Перфектус, спускаясь со стремянки. Он подошел ко мне и положил руку мне на плечо — жест невероятно мягкий для него. — Мы пойдем к ректору. Все вместе. Объясним ему, что он совершает ошибку. Ты необходима здесь.

Их поддержка, их искреннее возмущение обожгли меня больнее, чем любое равнодушие. Я зарыдала еще сильнее.

— Он… он больше не ректор! — выдохнула я. — Он ушел в Сверхсознание. Вернулся на службу.

В этот момент высокие двери зала с грохотом распахнулись. На пороге выстроился отряд стражников в сияющих доспехах Сверхсознания. Впереди стоял офицер с невозмутимым лицом.

— Мисс Летиция Саншайн? — громко, на весь зал, произнес он. — По высочайшему повелению Его Сиятельства Верховного Дракона, вам предоставляется честь немедленно прибыть во дворец. Мы здесь, чтобы сопроводить вас.

Весь педсостав разом встал между мной и стражей. Даже Анекса встала и медленно подошла, встав рядом со мной.

— Это что, похищение? — злобно прошипела Моргана.

— Она никуда с вами не пойдет! — прогремел Громобой, сжимая свой молот.

— Успокойтесь, — офицер поднял руку. — Вы же знаете, что бывает за препятствие королевской страже.

Я посмотрела на их испуганные, яростные, и такие родные лица. Я не могла допустить, чтобы они пострадали из-за меня, из-за моего дурацкого сердца.

— Я… я поеду, — тихо сказала я, вытирая лицо рукавом пижамы. — Все в порядке. Спасибо вам. За все.

Я сделала шаг к страже. За мной потянулись руки, чтобы удержать, но я мягко высвободилась. Пройдя мимо Громобоя, я услышала, как он глухо ругается. Моргана плакала в плечо Аларику. Даже Перфектус отвернулся, резко вытирая глаза.

Путь до сверкающего дворца Сверхсознания промелькнул, как в тумане. Я ничего не видела, не слышала, потому что весь мой внутренний мир был погружен в траур по собственной личной жизни.

Меня привели в огромные, залитые золотым светом покои. И там, у окна, выходящего на сияющие сады, стоял Верховный Дракон. Но не тот, что громил кабинет Сайрона.

Этот выглядел… спокойнее. В его янтарных глазах все еще было величие, но теперь в нем не было той леденящей стерильности. Была сложность. И, как ни странно, благодарность.

— Летиция, — произнес он и его голос звучал тепло и искренне. — Ты пришла. Я рад.

“Конечно, пришла, — фыркнула я про себя. — Королевская стража бывает очень убедительной”.

— Я должен тебя поблагодарить, — продолжал он, не замечая моего состояния. — Не только за то, что ты сделала для… для моей Тени, для меня. Но и за то, что ты сделала там, в Бессознательном. Ты показала, что даже в самом холодном месте можно найти тепло. Ты изменила многое. В том числе и меня.

Я стояла, не зная, что сказать. Благодарность тирана была последним, чего я ожидала.

— И в честь этих… изменений, — он продолжил, и на его губах дрогнуло подобие улыбки, — я решил устроить бал. Но не тот чопорный, скучный прием, что я обычно даю. А настоящий праздник. Для всех миров. И ты, Летиция, — его взгляд стал мягким, почти отеческим, — ты будешь моей почетной гостьей. Главным украшением вечера.

Он сделал широкий жест рукой в сторону соседней двери, которая тут же распахнулась, открывая вид на комнату, забитую до потолка стойками с платьями.

Шелк, бархат, парча, бриллианты — все сверкало, переливалось, кричало о роскоши, которой я никогда в жизни не видела.

— Иди, выбирай платье! — сказал Верховный, и в его голосе прозвучала почти детская радость, как у мальчишки, который нашел самый блестящий камушек и хочет им похвастаться.

Глава 34. Восстание Бессознательного: один портал на всех

Тишина в главном зале академии после ухода Летиции была оглушительной. Она давила, гуще прежней тоски, потому что теперь в ней не было надежды.

Розовые шторы, недоделанные гирлянды и горшок с колючим цветком в руках у Громобоя выглядели нелепым, жалким маскарадом.

Перфектус первым стряхнул с себя оцепенение. Он резко вытер тыльной стороной ладони мокрые глаза и повернулся к остальным. В его осанке не осталось и следа от привычного высокомерия — только холодная, отточенная решимость.

— Он не придет, — произнес Таллор, и его голос, обычно звучавший надменно, теперь был низким и ровным. — Сайрона нет. Он оставил нас. И оставил ее.

— Он… он не мог просто бросить Летти! — выдохнула Моргана, но в ее глазах уже читалось понимание. Страшное, горькое понимание. — После всего, что было…

— Он мог, — перебил Аларик. Он снял очки и тщательно протер линзы. — Он решил, что так будет лучше. Для нее. Идиотская, благородная жертва. Типично для него.

— Так что, мы просто смиримся? — прошипел Фоб, вжимаясь в стену, но его взгляд был не испуганным, а яростным. — Отдадим ее? Опять? Сначала всех нас сюда ссылали, потому что мы были неудобны, а теперь… теперь забрали нашу Летти? Я категорически против.

Громобой с грохотом опустил цветочный горшок на каменный пол.

— ПРАВИЛЬНО, ФОБ! ОНА НАША СЕМЬЯ! КТО ТРОНЕТ СЕМЬЮ — ПОЛУЧИТ МОЛОТОМ ПО БАШКЕ! ДАЖЕ ЕСЛИ ЭТО… ВЕРХОВНЫЙ.

Леди Эхо медленно подошла к центру зала. Ее лицо было бледным, но спокойным.

— Я знаю, что надо делать! — она посмотрела на каждого. — У нас нет власти. Нет армии. У нас даже нормального ректора нет, но у нас есть кое-что, чего у них нет.

— Что? — тихо спросила мисс Тик-Так, ее часы затихли, замерли в ожидании.

— У нас есть мы, — сказала Анекса. Все ахнули, повернувшись к ней. Она смотрела не в пустоту, а на них, и в ее глазах горел ясный, холодный огонь. — И у нас есть Летти. Она поверила в нас, когда все, включая нас самих, в нас разочаровались. Теперь наша очередь.

Перфектус кивнул, его ум уже работал, просчитывая невозможное.

— Попасть в Сверхсознание, в самую цитадель власти, незамеченными через дверь у нас не получится… Но есть один способ. Прямой магический портал. Отсюда прямо в центр событий.

— Но для этого нужна чудовищная сила! — воскликнула Моргана. — И точность! Ошибка на йоту — и нас размажет между измерениями или выбросит в пустоту!

— У меня есть сила, — тихо сказал Таллор. — И точность. Я много веков оттачивал контроль. Я могу… попробовать.

— Попробовать? Это убьет тебя, Тал! — вскрикнула Моргана, хватая его за руку. — Одному не справиться с такой нагрузкой! Ты исчерпаешь всю свою магию до дна!

— Я готов рискнуть, — его голос не дрогнул. — Ради нее. Ради всех нас. Я был нарциссичным идиотом, пока она не показала мне, что настоящее совершенство — в принятии несовершенства. Пора доказать, что я это усвоил.

В зале наступила пауза. Потом Аларик сделал шаг вперед.

— Ты не один, — сказал он просто. — Мы все подключимся. Отдадим тебе свою силу. Каждый, сколько сможет.

— Бред! — фыркнул Нихил, но уже подходил ближе. — Наша магия… она разная. Трепетная, параноидальная, взрывоопасная, депрессивная. Это будет хаос.

— Как и мы сами, — улыбнулся уголками губ Кассиус. — Но Летти нашла в этом хаосе гармонию. Может и с магией сработает.

Леди Эхо подняла руки.

— Я могу стать проводником, — предложила она. — Моя магия — эхо, резонанс. Я смогу согласовать наши потоки, направить их в тебя, Таллор, чтобы они не разорвали тебя изнутри. Но… вам всем придется открыться мне полностью. Позволить мне коснуться самой сути ваших душ. Ваших страхов. Вашей боли.

Она посмотрела на них, ожидая отказа, ужаса.

Громобой первым протянул руку вперед.

— БЕРИ! ВСЕ, ЧТО ЕСТЬ! МОЙ ГНЕВ, МОЮ СИЛУ — ВСЕ ДЛЯ ЛЕТТИ!

Фобиус зажмурился, сглотнул и кивнул.

— Д-давай… Эхо. Только… не смотри слишком глубоко в мой параноидный уголок, ладно?

— Мы с тобой, Эхо, — тихо сказала Мисс Тик-Так, и ее часы снова пошли, отсчитывая секунды до подвига.

Один за другим они кивали. Нихил, Веста, Кассиус. Моргана, крепко сжимая руку Таллора. Анекса, просто положила свою холодную ладонь ему на плечо.

Искрик, дрожа, выпустил крошечный, теплый огонек доверия. Даже Брут и Кловен встали в круг, готовые отдать свою звериную, преданную силу.

Они образовали круг вокруг Перфектуса и леди Эхо. Воздух затрепетал.

Сначала слабо, потом все сильнее. Заискрились, засверкали разрозненные энергии: алые всполохи гнева Грома, сизые клубы страха Фоба, серебристые нити контроля Таллора, темные волны печали Анексы, призрачные отголоски боли из прошлого от Эхо, ровный тикающий поток времени от мисс Тик-Так, даже горьковатая, серая дымка нигилизма от Нихила.

Это был хаос. Красивый, ужасающий, живой хаос их душ.

Леди Эхо закрыла глаза. По ее щекам текли слезы — она чувствовала ВСЕ. Но ее голос зазвучал, как натянутая струна, чисто и ясно:

— Сейчас… Слушайте мой ритм. Дышите со мной. Отпустите контроль и направьте силу ко мне.

Она стала мостом. Сквозь нее полился объединенный поток. Бурный, как горная река, собравшая воду сотни ручьев. Он ворвался в Перфектуса.

Таллор вскрикнул от боли — это было невыносимо. Чужая магия, чужие эмоции рвали его изнутри. Его безупречный контроль трещал по швам. Но он не сломался.

Он впитывал, фильтровал энергию через свою волю, свою невероятную, вышколенную столетиями точность. Перед его внутренним взором проносились образы: карта Сверхсознания, план дворца, воспоминание о Летиции в главном зале… и сильнее всего — ее улыбка. Ее вера.

— ДЕРЖИСЬ, ТАЛ! — зарычал Гром, чувствуя, как его собственная сила уходит, оставляя пустоту и невероятную усталость.

— Мы с тобой… — прошептал Аларик, бледнея.

Фоб просто плакал, но не от страха, а от напряжения, отдавая всю свою хрупкую, гипербдительную энергию.

Искра между ладоней Перфектуса росла, превращаясь в слепящую сферу. Пространство вокруг них заколебалось, поплыло. Каменные стены академии стали прозрачными.

— СЕЙЧАС! — крикнул Таллор и рванул пространство на части.

Не было красивого щелчка или плавного перехода. Был оглушительный грохот, треск рвущейся реальности и чувство, будто их всех провернули через мясорубку из света и боли. Они падали, кувыркались, врезались во что-то твердое…

… и приземлились. Вернее, рухнули в кучу в самом центре ослепительно сияющего, огромного, переполненного людьми бального зала дворца Сверхсознания.

Музыка смолкла. Разговоры оборвались на полуслове. Сотни пар глаз, принадлежавших драконам, магам, аристократам в бриллиантах и шелках, уставились на кучку странных, нелепых, потрепанных существ, появившихся из дыр в пространстве.

Они были в помятой повседневной одежде. У Громобоя в волосах застрял бумажный фонарик.

Моргана держала за руку бледного, как смерть, Перфектуса, который едва стоял на ногах, но гордо выпрямил спину. Фобиус дрожал, но не отступал ни на шаг.

Аларик снял разбитые очки, и его красные глаза без страха смотрели на толпу. Леди Эхо, истекая магией, но не сломленная, поддерживала мисс Тик-Так.

Нихил, Кассиус и Веста стояли плечом к плечу, создавая стену из скепсиса и упрямства. Анекса смотрела прямо на возвышение, где под балдахином стоял ошеломленный Верховный Дракон, а рядом с ним — в ослепительном платье цвета рассвета, с лицом, залитым слезами недоумения и надежды, — Летиция.

И тогда Громобой, откашлявшись от пыли портала, сделал шаг вперед. Его голос, привыкший греметь в пустых залах Бессознательного, заполнил собой гробовую тишину сияющего дворца.

— СЛУШАЙТЕ ВСЕ! — прогремел он, и его молот, поднятый вверх, бросил угрожающую тень на позолоченные стены. — НАШУ ЛЕТТИ НИКТО БОЛЬШЕ НЕ ОБИДИТ! НИ СЕГОДНЯ, НИ ЗАВТРА, НИКОГДА! ДАЖЕ ЕСЛИ ВАМ КАЖЕТСЯ, ЧТО ВЫ ЗДЕСЬ САМЫЕ ГЛАВНЫЕ!

И, обернувшись к изумленному Верховному, он добавил, вкладывая в каждое слово всю мощь своего гнева и всю преданность своего сердца:

— МЫ ЗА НЕЕ ГОЛОВОЙ ОТВЕЧАЕМ. ВСЕ. И ВЫ ЕЕ НЕ ПОЛУЧИТЕ.

Глава 35. Наследство, портал и вопрос с подвохом

Летти

Бал был самым ужасным кошмаром наяву, в который меня когда-либо затягивало. Я стояла на возвышении под золотым балдахином, затянутая в платье такого нежно-лазурного цвета, что, казалось, вот-вот зазвучит флейта и заплачут феи.

На мне было больше жемчуга и шелка, чем мое тело могло вместить, а в волосах — диадема, от тяжести которой ныла шея. Все это великолепие казалось мне дорогой, вычурной клеткой.

Я ловила на себе восхищенные, любопытные, оценивающие взгляды сильных мира сего и чувствовала себя не почетной гостьей, а экспонатом на выставке под названием “Смотрите, какое чудо выросло на помойке!”.

Верховный Дракон сидел на своем троне и время от времени кивал мне с теплой, отеческой улыбкой, которая до сих пор вызывала у меня легкий трепет.

Он изменился, да. Но вековые привычки тирана так просто не выветриваются, и в глубине его янтарных глаз все еще читалась привычка все и всех контролировать.

— Летиция, дорогая, — позвал он меня мелодичным голосом, и зал мгновенно затих. — Подойди! У меня для тебя есть сюрприз.

Сердце екнуло. Игнариус Берн, мой неожиданно обретенный папаша, стоял чуть поодаль, в тени колонны, наблюдая за происходящим с привычной ему смесью усталой мудрости и легкой иронии. На него смотрели с опаской и почтением — легенда, восставшая из небытия. Он поймал мой взгляд и мягко улыбнулся, подбадривая.

Я подошла, шелест шелка звучал оглушительно громко в этой тишине. Игнариус вышел из тени и встал рядом, положив мне руку на плечо. Его прикосновение было твердым и успокаивающим.

— Дорогие гости, — начал Верховный, и его голос разнесся под сводами. — Сегодня мы празднуем не только новые начала, но и воссоединение семьи. Игнариус Берн, мой старый друг и союзник, многие годы был вынужден скрываться, защищая самое ценное — свою дочь.

Он сделал паузу для драматического эффекта. Я чувствовала, как по спине бегут мурашки.

— Но времена изменились. И сегодня я хочу исправить эту несправедливость публично.

Слуга в ливрее поднес ему на бархатной подушке толстую папку с пергаментами. Аврелиан взял ее и протянул мне.

— Летиция Саншайн, она же — Летиция Берн. Все необходимые расследования проведены. Магические тесты на родство подтверждены. Здесь — документы, официально признающие тебя дочерью Игнариуса Берна и единственной наследницей всего его состояния, титулов и владений.

В зале прошелся возбужденный шепот. Я взяла папку дрожащими руками. Она была тяжелой. Притягивала меня к полу той тяжестью, что ложится на плечи, когда твоя жизнь переворачивается с ног на голову в очередной раз.

— Ты больше никогда не будешь нуждаться, дитя, — тихо сказал Верховный, и в его голосе прозвучала неподдельная нежность. — Ты свободна выбирать любую жизнь. Учиться, путешествовать, творить… или просто наслаждаться покоем. Ты заслужила это.

Я подняла взгляд на отца. Его глаза, цвета грозового неба, блестели. Он обнял меня за плечи, притянул к себе и поцеловал в висок.

— Все твое, дочка, — прошептал он хрипло. — И я тоже. Навсегда.

И вот тут слезы, которые я сдерживала весь вечер, хлынули ручьем. Не от радости обладания богатством. А от этого слова “навсегда”.

Я плакала тихо, уткнувшись лицом в его плечо, а он просто держал меня, гладя по волосам.

Именно в этот момент, сквозь шум собственных переживаний и восхищенный гул зала, я услышала странный, нарастающий гул. Воздух в центре бального зала затрепетал, заискрился, а потом с оглушительным, рвущим реальность, ГРОХОТОМ разорвался.

Из разрыва, падая и спотыкаясь, прямо на сияющий паркет вывалилась знакомая, драгоценная, нелепая куча тел. Весь мой педсостав. Бледные, изможденные, но с таким огнем решимости в глазах, что у меня перехватило дыхание.

Музыка смолкла. Гости в ужасе отпрянули. А Громобой, откашлявшись, сделал шаг вперед и прогремел на весь дворец те самые слова, от которых у меня снова навернулись слезы, но теперь совсем другие — от гордости и дикой, безумной любви к этим чудакам:

— СЛУШАЙТЕ ВСЕ! НАШУ ЛЕТТИ НИКТО БОЛЬШЕ НЕ ОБИДИТ! МЫ ЗА НЕЕ ГОЛОВОЙ ОТВЕЧАЕМ. ВСЕ.

И тут, сквозь ряды ошеломленных аристократов, прошел он.

Сайрон Мортигор.

Он был в парадном черно-серебристом камзоле, подчеркивающим его ледяную стать, и шел с такой небрежной уверенностью, будто порталы с безумными спасателями в его жизни открывались каждый день.

Проходя мимо Громобоя, он хлопнул гнома по могучему плечу.

— Благодарю за бдительность, Гром, — сказал он своим низким, бархатным голосом, в котором звенела знакомая игривая нотка. — Но роль постоянного защитника этого солнечного недоразумения, пожалуй, уже занята.

Он прошел прямо ко мне, сквозь немое изумление зала, мимо улыбающегося Игнариуса и слегка ошалевшего Верховного.

Синие глаза Сайрона горели, как два полярных сияния, и были прикованы только ко мне.

И затем, к всеобщему — и моему личному — шоку, Сайрон Мортигор опустился передо мной на одно колено.

В его длинных пальцах появилась небольшая бархатная коробочка. Он щелкнул крышкой. Внутри, на черном бархате, лежало кольцо. Не огромный дурацкий бриллиант, а изящное кольцо из белого золота, в которое были вплетены две нити: одна — словно из крошечных ледяных кристаллов, другая — из сияющих солнечных лучей. Оно было идеальным.

— Летиция Берн, — произнес он, и его голос, обычно такой саркастичный, звучал непривычно серьезно и чисто. — Хотя, по правде говоря, фамилия Саншайн тебе шла больше. Согласна ли ты стать моей женой и обречь себя на вечное терпение моего ледяного сарказма, неуместных шуточек и периодических попыток заморозить твой утренний кофе?

В зале стояла такая тишина, что можно было услышать, как время замирает внутри мисс Тик-Так. Все смотрели на меня. Отец, Верховный, гости… и моя семья, вывалившаяся из портала.

Я увидела, как Моргана, забыв про все, одобрительно и энергично закивала. Громобой смахивал с глаз слезу. Даже Перфектус кивнул мне с той самой, новой, мягкой улыбкой.

Внутри все перевернулось. Любовь, злость за его уход, облегчение, безумная радость — все смешалось в один коктейль. И моя вечная защита — сарказм — вырвалась наружу прежде, чем я успела подумать.

— А если я откажусь? — язвительно спросила я, поднимая подбородок.

В его глазах вспыхнули знакомые, опасные, обожаемые искорки.

— У меня, — парировал он, игриво подмигнув, — большой и, надо сказать, весьма успешный опыт в похищениях. Готова ли ты к битве, Саншайн?

Я посмотрела на своих драконов, гнома, ведьм, вампира и прочих чудесных чудиков. Они все, как один, хором кивнули, словно давая свое благословение. Сердце готово было выпрыгнуть из груди.

— Мне… нужно подумать! — выпалила я, решив отомстить ему за тот холодный, официальный уход, за эту ночь слез. Хотя бы на минуту.

Он не стал спорить. Он просто резко встал, и прежде чем я успела моргнуть, его рука обхватила мою. Он крутанул меня, закружил в вихре лазурного шелка, и прежде чем зал успел вздохнуть, пространство вокруг нас сжалось и завертелось знакомыми серебристыми искрами.

Мы материализовались в чьей-то уютной, теплой гостиной. На полу лежал тот самый, дурацкий и любимый ковер. На диване — меховая накидка. В камине потрескивали дрова. Пахло корицей и счастьем.

— Где мы? — прошептала я.

— Дома, — просто сказал он, не отпуская моей руки. Его пальцы сплелись с моими. — У нас.

— Эй! — попыталась я возмутиться, но голос звучал странно сладко. — Я еще не давала согласия!

Он приподнял бровь, и в его взгляде вспыхнул знакомый, дерзкий вызов.

— Спорим?

И прежде чем я нашла что ответить, он поцеловал меня. Это был нежный, но властный поцелуй, в котором было обещание, извинение, любовь и та самая ледяная страсть, что растапливала меня изнутри.

Когда мы наконец оторвались, чтобы перевести дыхание, он прижал лоб к моему.

— Прости меня! — прошептал он, его дыхание горячим ветерком касалось моих губ, — Я непроходимый дурак!

— Даже спорить не буду, — улыбаясь в ответ, сказала я.

— Истинность делает дракона немного дурным, — слегка пожав плечами, попытался оправдаться Сайрон.

— Истинность? — не поняла я. — Это что еще такое?

— Одна штука волшебная, — игриво ухмыльнувшись, ответил дракон. — Хочешь покажу?

И, не дожидаясь ответа, он снова поцеловал меня, на этот раз так, чтобы все сомнения разлетелись в прах. А потом подхватил на руки и понес куда-то вглубь нашего внезапно появившегося дома, туда, где, как я потом узнала, нас ждала спальня, тепло и наше с ним бесконечное будущее.

Мои мысли о мести растаяли, как иней на его плечах под утренним солнцем. Просто потому, что никакая месть не могла сравниться с этим.

Эпилог: Пряники, розовые туфли и наследственный сарказм

Свадьба у нас была, конечно, не такая, как у всех. Потому что “все” обычно не женятся в сердце Бессознательного, которое по такому случаю решило расщедриться на целый день хрустального сияния и теплого ветерка, пахнущего корицей и обещаниями.

Алтарь соорудили посреди главного зала Академии, который теперь больше напоминал причудливый зимний сад с розовыми шторами и гирляндами из настоящих живых цветов.

Сайрон ждал у алтаря, и вид у него был такой, словно он вот-вот заснет от скуки или решит, что вся эта затея — глупая трата времени. Но я-то знала.

Я видела, как его пальцы слегка постукивали по бедру в такт несуществующей музыке. Видела, как уголок его губ непроизвольно дергался, когда он ловил на себе восторженные взгляды гостей (а гостей было почему-то очень много, включая чинно восседающего рядом с Игнариусом Верховного).

И видела, как его ледяные глаза, стоило мне появиться в дверях, вспыхнули таким теплым, безудержным сиянием, что у меня подкосились ноги.

К счастью, под руку мне был твердо подставлен лорд Перфектус. Таллор, мой верный друг, сам настоял на том, чтобы вести меня к алтарю.

Сказал, что только его безупречное чувство стиля спасет церемонию от полного эстетического коллапса. Потому что под венец я решила пойти в ярко-желтом платье, которое было дерзким и коротким спереди и с длинным струящимся шлейфом — сзади. А на ногах — те самые, дурацкие, стоптанные розовые туфли. Мой талисман.

Мы подошли к Сайрону. Перфектус с самым страдальческим выражением на идеальном лице, положил мою руку на руку жениха и сдавленно прошептал, закатив глаза:

— Я пытался, Сайрон, — театрально заявил он. — Клянусь всеми драконами, я пытался ее убедить. Я приводил аргументы о цветовой гармонии, о сочетаемости тканей, о традициях! Но она, — он драматично вздохнул, — заявила, что желтый с розовым — это твое любимое сочетание цветов. Я решил, что в день вашей свадьбы имею право только на молчаливое страдание.

Сайрон не выдержал. Он рассмеялся. Настоящим, громким, счастливым смехом, который эхом раскатился под сводами и заставил улыбнуться даже самого хмурого гостя.

Он поднес мою руку к губам и поцеловал костяшки пальцев, прошептав:

— Ты невыносима, Саншайн.

— Что-о-о? — невинно хлопая ресницами, спросила я. — Я честно сначала хотела обклеиться белыми блокнотными листами, но подумала, что ты рассердишься, если один какой-нибудь особо непослушный лист отпадет со стратегически важной части тела.

— Правильно подумала, — фыркнул дракон, поворачиваясь к алтарю.

Церемонию вел Фобиус Вермиллион. Да-да, он сам вызвался. Сказал, что если уж ему доверяют самое ценное, что у них есть (это он про меня), то он справится.

И справился. Правда, его голос дрожал, а сам он то и дело поглядывал по сторонам, как бы проверяя, не закралась ли на праздник какая-нибудь угроза.

— Дорогие… э-э-э… присутствующие, — начал он, заикаясь. — Мы собрались здесь, чтобы… засвидетельствовать союз двух, пожалуй, самых… неподходящих друг другу существ во всех мирах.

В зале засмеялись.

— Один из них склонен все замораживать, другой — безрассудно размораживать. Это союз льда и… и дерзкого солнечного зайчика. И если кто-то думает, что это ненадолго… — тут Фоб сурово посмотрел на зал, — то вы глубоко ошибаетесь. Потому что я лично проверил безопасность этого зала на предмет скрытых порталов, сбегающих женихов и прочих непредвиденных обстоятельств. Их нет. Так что… — он обернулся к нам, и в его глазах блеснули слезы. — Летиция Саншайн-Берн, ты обещаешь терпеть его вечно?

— Да, — выдохнула я.

— А ты, Сайрон Мортигор, обещаешь спокойно реагировать на все ее гениальные идеи?

— Естественно! — фыркнул дракон.

— Тогда… я объявляю вас мужем и… и хозяйкой этого безумного места, — радостно воскликнул Фоб и зал разразился бурными аплодисментами.

Праздновали свадьбы мы во дворе нашего уютного двухэтажного гнездышка из темного дерева и серого камня, с огромными окнами, теплым камином и тем самым ковром в гостиной.

Громобой устроил “контролируемый фейерверк” с помощью Искрика (пол-леса чуть не сгорело, но было красиво). Моргана с леди Эхо разыграли целый спектакль о нашей “эпической любви”, где Аларик в роли Сайрона корчил ледяную мину, а Мисс Тик-Так в роли меня неустанно тыкала в него пряником.

Было мило и по-семейному тепло.

Постепенно академия наполнилась жизнью. Студенты — такие же странные, травмированные, но невероятно талантливые, как и их преподаватели — сновали по коридорам.

Перфектус вел “Эстетику несовершенства”, Фоб — “Паранойю как сверхспособность”, Громобой в своем цехе учил “Терапевтическому разгрому старой мебели”. И они были счастливы.

Даже Нихил, который теперь вел факультатив “Философия и пряничное искусство”.

И да, мы оказались не единственной парой, которая образовалась в столь необычном месте.

Леди Эхо все чаще задерживалась после лекций у Аларика в его мастерской “Светотени”, а Моргана и Громобой, как выяснилось, были неразлучны в спорах о том, как правильно разбивать тарелки для снятия стресса — со смыслом или просто от души.

Мы с Сайроном вернулись на свои должности. Он — ректор, я — штатный психолог с личным кабинетом, оклеенным желтыми обоями. Мы спорили, смеялись, он по-прежнему норовил заморозить мой кофе, а я подкладывала ему в сапоги теплые стельки.

И вот однажды вечером мы сидели в нашей гостиной. Я, закутавшись в плед, читала отчеты, он что-то чертил на пергаменте. В камине потрескивали дрова, пахло яблочной пастилой, которую я теперь безумно любила.

И я, уже две недели как знавшая один маленький, еще никому не ведомый секрет, решила его подколоть.

— Знаешь, — начала я невинно, глядя в огонь. — Мне сегодня Искрик говорил, что у него от моих новых духов кружится голова. Говорит, пахнет как-то… интенсивно. По-матерински.

Сайрон даже не оторвался от пергамента.

— У Искрика от твоего присутствия всегда кружится голова. Он тебя боготворит. А пахнешь ты, как всегда, корицей, солнечным светом и легкой наглостью.

— Не только, — настаивала я, скрывая улыбку. — Еще чем-то кисленьким. Прямо как та маринованная капуста, которую я вдруг полюбила. Странно, да? Я ее раньше на дух не переносила.

Он нахмурился, наконец отложив перо.

— Летти, если ты намекаешь, что у тебя начинается весенний авитаминоз или еще какая-нибудь человеческая хворь, то я могу порекомендовать тебе… — он замолчал. Его взгляд скользнул по моему лицу, по моим рукам, инстинктивно лежавшим на животе, по той самой, едва уловимой, новой мягкости в моих чертах. Его глаза округлились. — Саншайн… Ты… ты же не…

Я просто сияла, не в силах сдержать улыбку.

— Не я, а мы, — прошептала я. — Доктор подтвердил сегодня утром. Твой наследник или наследница уже вовсю хозяйничают внутри и, судя по моим новым гастрономическим пристрастиям, обладают почему-то гастрономическими изысканиями твоего друга Крайана.

Он замер. Казалось, время остановилось. Потом его каменное, спокойное выражение лица рассыпалось, как лед под первыми лучами весеннего солнца. Он вскочил, неловко, по-юношески, и через секунду я уже кружилась в его объятиях, смеясь и плача одновременно.

— Ты уверена? — он спрашивал, прижимая меня к себе так, будто боялся, что я вот-вот испарюсь. — Ты точно уверена?

— Абсолютно, — смеялась я, целуя его в щеку, в губы, в нос. — Готовься, Мортигор. Теперь у тебя будет два солнечных недоразумения. Одно большое и одно пока еще очень маленькое.

Маленькое недоразумение оказалось мальчишкой. С карими, как у меня, глазами-озорниками и такой же фирменной, хитрой ухмылкой, как у отца, которая появлялась на его лице, стоило ему задумать какую-нибудь шалость.

Мы назвали его Лумиэль – “свет льда”. Или “ледяной свет”. Как больше нравилось.

И, конечно, вся Академия немедленно объявила себя его коллективными няньками, дядями и тетями. Споры о том, кто будет сегодня главным по качанию кроватки, чтению сказок (особенно популярны были “Страшилки от дяди Фоба” и “Героические саги дяди Грома”) или обучению первым магическим фокусам, не утихали ни на день.

— Я сегодня дежурю! — гремел Громобой, аккуратно, одним пальцем, качая люльку. — Я УЖЕ ПРОЧЕЛ ЕМУ ЛЕКЦИЮ О ПРОЧНОСТИ МАТЕРИАЛОВ!

— Нет, я! — парировала Моргана, показывая малышу фокус с исчезающим пряником. — Ему нужен творческий подход! Он будет артистом!

— Артисту тоже нужна безупречная осанка и чувство стиля, — вставлял свое слово Перфектус, поправляя на малыше крошечный, идеально сложенный платочек.

— А я… я могу научить его ничему, — мрачно бормотал Нихилистрон, но при этом именно он часами сидел с Лумиэлем, объясняя ему устройство маятника и подсовывая печенье. — Но это бессмысленно. И вкусно.

А мы с Сайроном стояли в дверях, обнявшись, и наблюдали за этой суматошной, теплой, идеальной картиной. Он обнял меня за талию и притянул к себе.

— Ну что, миссис Мортигор, — прошептал он мне на ухо, целуя висок. — Все еще думаешь над моим предложением?

Я повернула голову и поцеловала его в ответ.

— Думаю, что мое “да” тогда в приемной — было лучшим решением в жизни.

Он рассмеялся, и в этом смехе звучало все наше счастье — выстраданное, завоеванное, такое безумное и такое наше. От края вечной мерзлоты до солнечного света, который теперь светил нам каждый день. Даже в Бессознательном.

КОНЕЦ