Советский человек в теле врага.
Шпион без связей, герой без Родины, ребёнок среди чудовищ.
«Юный Штирлиц» — попаданец в подростка, участвующего в секретном проекте Аненербе. Группа состоит из особенных детей, в которых германские ученые-оккультисты пытаются разбудить сверхъестественные способности.
Теперь герою нужно притворяться одним из них. Понять, какие тайны скрывает этот проект, и главное — найти способ повернуть историю в другую сторону.
Ждали мы довольно долго. Оба самолета уже дважды прогревали двигатели, а команды на взлет все не было.
Мы терпеливо сидели в автобусе, держа ранцы на коленях. Я, кстати, свой прощупал. Там точно были какие-то консервы и ботинки, которые я вчера применял. Они, кстати, занимали большую часть полезного пространства в ранце. И еще там было что-то мягкое, что-то из ткани. Портянки? Смена белья?
Так, если мне теперь было что сообщить Центру, то это, что нас куда-то везут ни свет, ни заря. И что в один из самолетов загрузилось три десятка трупов в эсэсовской форме. Ну и вдогонку еще передать ценную информацию про очень прозорливую юную гадалку из пансионата фрау Фогель. Нагадала нам всем дальнюю дорогу. И, судя по размерам самолета — очень дольнюю.
Потом я услышал ржание лошадей. Не сказал бы что в довоенной Германии лошади были редкостью, скорее наоборот, даже у нас в школе на хоздворе имелась лошадка, и истопник Ганс ездил в город на закупки на лошадке с телегой. Но здесь, на аэродроме среди цельнометаллических самолетов…
— Зильбер! — неожиданно услышал я свою фамилию. — Зильбер и Штрайх, на выход, — скомандовал шарфюрер Швабе, появившийся в салоне автобуса.
Мы с Генрихом вышли вслед за офицером, он подвел нас к тому самому самолету с альбатросом на борту и велел ждать. Снова заржала лошадь, я повернулся и увидел довольно странную процессию. Впереди ехал черный «Хорьх» Лингарда, за ним четверка лошадей тащила довольно громоздкую карету с большими задними колесами. Карета изобиловала разными явно излишними элементами, как-то: золоченые завитки, громоздкие фонари и мудреные вензеля с буквой «F».
— Это карета Фридриха Великого, — тихо сказал Генрих. — Я видел ее в музее. Их везут в карете короля Фридриха.
Я уже понял про кого сказал Генрих, и что значит «их». Но сразу почувствовал ту мощную темную силу, что была в Чертовой роще и потом, в Ведьминой башне. Теперь эта сила исходила от тяжелой золоченой кареты. Карета остановилась перед самолетом, на фюзеляже которого была изображена большая птица. Кажется, альбатрос.
— Зачем карета? — искренне удивился я.
— Король Птицелов хочет показать древним духам свою власть на птицами, — сказал Генрих.
Король Птицелов? Я вспомнил ту грамоту, что выдали нам в башне в ответ на послание Гимлера. Неужели нацисты решили… прокатить духов на самолете? А что, если так, то хитро придумано. Для древних духов самолет — как волшебство. Король Птицелов властвует над огромными железными птицами. Значит, настоящий король и достоин уважения!
Замыкала странную процессию еще одна черная машина. «Мерседес». Из нее вышел Зиверс в черном плаще. К нему тут же подбежал Лингард. Они что-то быстро обсудили, вместе посмотрели на карету, подошли к нам. Зиверс протянул свиток Лингарду, тот поспешно передал его Генриху.
— Иди, отнеси им, — сказал Лингард Генриху, кивнув в сторону кареты. — Скажи, что мы принимаем его условия. Иди, не бойся. Твой друг обеспечит тебе проход.
Проход? Что он назвал проходом? Наверное, он про тот искрящийся защитный тоннель, что я проложил в роще. Он что, понадобится и сейчас?
Генрих взял грамоту и медленно пошел к карете, я двинулся за ним. Надо сказать, что наши занятия с доктором над моим даром не прошли даром. И, извиняюсь за тавтологию, дар свой я применял уже более умело. И когда мы подошли ближе, я почувствовал, что воздух вокруг кареты стал словно плотнее и темнее. И я уже не пытался отодвинуть всю темноту, бороться с ней, а усилием воли выстроил этакий тоннель до двери кареты. Вот по этому тоннелю мы с Генрихом и пошли.
Дверь кареты распахнулась. По задумке каретных дел мастеров выходить из этой кареты следовало посредством лесенки, которая откинулась, едва открылась дверь, но оба белоглазых это дело игнорировали. Сначала на землю спрыгнул Душитель, потом сам Пфайфер. Он был в том же френче, в котором его положили в гроб, но на голове у него теперь был обруч белого металла с вытесненными рунами. Белесые глаза обоих теперь светились с зеленоватым отливом.
— Штрайх, встать на колено и отдай послание, — крикнул Лингард издали.
Генрих обернулся, посмотрел на кричавшего, но на колено вставать не стал. Просто протянул грамоту Пфайферу. Тот грамоту принял и тут же отдал ее Душителю. Судя по всему, он у него был за секретаря. Сам же Пфайфер уставился на Генриха, потом перевел взгляд на меня. Очень хреновые ощущения, словно у тебя в голове копаются. Это как стоматолог во время осмотра возится у тебя во рту своим острым крючком. Не больно еще, но приятного мало. И ожидание, что вот включит сейчас свою бормашинку, и начнется веселуха без анестезии…
И ведь, зараза, лез в самое сокровенное. Говорят, у человека перед смертью вся его жизнь перед глазами проносится, но сейчас мне казалось, что это он мою жизнь, как кино, смотрит. Как открытую книгу читает. И, видимо, увидел то, что его очень удивило. Что пятнадцатилетний пацан перед ним в реальности четвертый десяток разменял, и что может общаться с другими посредством плоской блестящей коробочки, умещавшейся на ладони. Как там в кино было? «А вот это провал, подумал Штирлиц.» Или это из анекдота?
И вдруг я почувствовал прикосновение к моей руке. Это Генрих взял меня за руку и крепко сжимал мою ладонь. Я словно очнулся и эту «раскрытую книгу» решительно захлопнул. Не хватало еще, чтобы какие-то мертвяки в моей памяти копались.
Тем временем Душитель грамоту развернул и что-то громко зачитал. Теперь Пфайфер с ответом не торопился и огненного шара никуда не посылал. Снова посмотрел на нас своими бельмами. Что-то сказал, как прорычал. Душитель кивнул, от грамоты в его руках пошел дымок.
Когда мы вернулись к Лингарду, грамота в руке Генриха еще дымилась. Зиверс жадно схватил ее, развернул, посмотрел на появившиеся знаки.
— Они согласились, — сказал Зиверс быстро. — Готовьтесь к отлету!
Мне не особо много приходилось летать. Ну, в отпуск пару раз, и то недалеко — в Турцию. И один раз сюда — в Германию. Хотел на недельку, а получилось вон как, очень надолго. Перелетов я особо не боялся, и перед взлетом никогда не накачивался закупленным в «Джюти фри» бухлом. Но это в нормальных самолетах. С мягкими сиденьями и прохладительными напитками. С туалетами. Теперь же мне пришлось лететь в «Юнкерсе-52» без особых удобств. Точнее — совсем без удобств. Две длинных жестких лавки вдоль борта с прямоугольными оконцами, вот и весь салон. В добавок в этом салоне нас трясло, качало, подбрасывало. К тому же, когда достаточно поднялись на высоту, стало холодно. Так что предложение доктора Баумайстера надеть теплые куртки был весьма кстати. Как и совет отлить перед полетом, потому как туалетов в таких самолетах не предусмотрено.
Да! С нами летел доктор Баумайстер, а также доктор Вебер и фрау Штрикер. Их привезли на машине перед самым отлетом. Судя по удивленным лицам преподавателей, их тоже подняли внезапно, и от предстоящего путешествия они не в восторге. Особо — фрау Штрикер. С собой она везла большой чемодан. А на поясе Баумайстера я заметил знакомый маузер в деревянной кобуре. Доктор Вебер ограничился одним саквояжем.
Получается, почти вся наша школа куда-то летит. В полном составе, только без директора. Знать бы, куда. Немного успокаивало, что Пфайфер со своей свитой и взводом мертвяков летел в другом самолете. А то, что Лингард с ним — и вовсе радовало. Правда, перед тем, как мы забрались в самолет, он подошел к Феликсу, похлопал его ладошкой по щеке и сказал: «Не беспокойся, мой мальчик, мы скоро увидимся». И с нами летел один его адъютант, баварец по фамилии Швабе в звании шарфюрера. Разговаривать нам он теперь не запрещал, правда из-за шума двигателей приходилось почти кричать на ухо соседу.
— Как думаешь, куда нас везут? — прокричал Лотар.
— Не знаю, но вряд ли на отдых, — ответил я.
— Мы летим туда, где волчатам дадут попробовать кровь, — вдруг крикнул Юрген, сидевший напротив нас. — А кровь льется в Испании. Мы летим в Испанию.
Юрген ошибся. Мы прилетели в Италию. На полевой аэродром где-то под Миланом.
— Бонжорно, камрады! — с таким воодушевленным выкриком встретил нас местный фашист — чернорубашечник, едва дверь самолета отрылась. И тут же заганул. От сердца к солнцу. Кстати, чернорубашечник был единственный на весь аэродром. Больше людей в черных рубашках здесь не было. Я по крайней мере, не заметил.
— Приветствую вас в Италии — лучшей стране мира! — продолжил фашист на ломаном немецком. — А наш Милан — лучший город Италии!
Он начал что-то еще про красоты природы, но на него чуть не свалилась сверху фрау Штрикер, первая рванувшая на выход из салона по лесенке.
— О, бонжорно, сеньорита! Как я счастлив в вашем лице…
— Туалет где⁈ — ухватила фашиста за черный галстук наша фрау. И немедленно унеслась в указанном направлении.
Это было обидно. Италия! Флоренция, Венеция, Рим! Тысячелетняя история! Величественные храмы! Памятники! Художественные галереи! Как я хотел все это посмотреть. А от всей Италии увидел разве что кусты у полевого аэродрома. Потому как едва приземлились, мы тоже первым делом рванули в кусты.
При аэродроме имелась кухня и столовая под навесом. Нас посадили за длинный стол, дали по большой миске макарон с мясом. На столе было также огромное блюдо с томатным салатом, нарезанным белым луком и оливковым маслом, три стопки горячих лепешек. Ешь сколько хочешь. Вместо компота здесь было легкое вино. Италия…
Пока обедали, я потихоньку оглядывался. Видимо, этот аэродром был крупным перевалочным пунктом. Причем — немецким. Всюду слышалась немецкая речь, офицеры и техники были в форме люфтваффе. Прошел взвод десантников в «костяных мешках» — специальных комбинезонах. В ангарах виднелась немецкая военная техника, видимо, ожидала погрузки. И еще мне казалось, что я все это видел. Вот именно этот аэродром. Опять то же чувство де-жавю, из-за которого я сюда и попал.
— Так это и есть наше секретное пополнение? — услышал я за своей спиной. Обернулся и сразу его узнал, хотя видел… лишь в видениях. Любимый жених фрау Фигнер из дамского пансиона. Эрик… Имя точно — Эрик. Как же его по фамилии? Она же называла…
Швальбе был в добротной летной куртке с меховым воротником и в кожаном шлеме. Он встал во главе стола и внимательно всмотрелся в наши лица. На мне задержался дольше других. Сунул руку в карман, вытащил оттуда конверт, достал листок, нашел нужное место.
— Эй, кто из вас Пауль Зильбер? — спросил он.
Я тут же поднял руку.
— Я так и думал, — сказал летчик, подходя ко мне. — Давай-ка, парень, бросай эти макаронные дела и пошли, капитан Швальбе угостит тебя настоящей немецкой едой.
Точно! Швальбе! Ласточка по-немецки — дер Швальбе.
Я посмотрел на Аксельбаума, но тот, видимо, уже разглядел капитанские петлицы на летчике и просто кивнул.
Транспортник «Юнкерс-52» с изображением летящей ласточки на борту стоял в самом конце аэродрома у леса. В лесу на полянке был устроен раскладной столик, заставленный красивыми бутылками с яркими этикетками. В центре стола стояло блюдо с жареным поросенком. Ушки у него были завернуты фольгой. За столом сидели два офицера — лейтенант и обер лейтенант, видимо, остальной экипаж данной «Ласточки».
— Это чтобы не подгорели, — объяснил капитан, кивая на поросенка и указывая мне на складной стульчик. Сам же снял куртку и сполоснул руки под умывальником, прибитым к дереву.
— Здесь в Милане есть один приличный немецкий ресторан. Повар — немец из Гамбурга, готовит специально для нас. Потому что я их пасту и оливковое масло видеть уже не могу. Всего месяц я здесь, а эти оливы у меня уже в печенках. Они льют его куда только можно! Даже в майонез! Представляешь⁈
Капитан сел за стол, выбрал бутылку и плеснул себе в стакан коньяку. Мне налил в бокал из большого кувшина белого вина и положил на тарелку приличный кусок поросятины.
— Вино здесь хорошее, это да, — сказал капитан, выпив. — Все остальное никуда не годится. Да и сами макаронники… Все какие-то вялые, работаю вяло, словно не выспались. Оживляются только когда болтают. Вот тут за ними не угнаться.
Эрик смешно изобразил руками, как болтают итальянцы, потом посмотрел на свой экипаж, спохватился:
— Вот друзья, это и есть тот самый парень, про которого я вам говорил. Ну помните, когда я чуть было не врезался в виноградники с этим чертовым отпрыском князей или графеьв… Парень каким-то чудом влез мне в голову и так рванул штурвал… Словно всю жизнь только и летал на истребителях. И главное, Эмма мне все это дело в письме написала! Все до мельчайших подробностей! И приходится ей верить. Раньше я над ее штучками только посмеивался. Надо же такое придумать, девушки со сверхспособностями! Но что вы думаете… Там одна ее пансионерка гадает. На картах, по кофейным пятнам, по руке. Вот я ее и попросил погадать, чтобы она подсказала, кого из вас, проходимцев, мне выбрать в качестве шафера на свадьбу. Разложила она карты и головой качает. Говорил: «Не торопитесь, свадьбы не будет». Как не будет? Мы с Эммой уже дату назначили, приглашения приготовили. А она: «Нет, не будет». Ну мы просто посмеялись, а утром бац — приказ! Лететь сюда. Получите — распишитесь, как говорят русские.
Капитан снова потянулся за бутылкой.
— А откуда вы знаете про русских? — спросил я, пробуя вино. На вкус, действительно, очень приятно, освежает.
— Так я учился у русских, — просто ответил Эрик. — В городе… как же его… Липцк. Как наш Ляйпциг, только пишется по-другому. Так вот там была секретная школа. И надо сказать, русские знают толк в авиации. «Все выше, выше и выше», — пропел он довольно сносно по-русски и продолжил, — только самолеты у них — барахло. А радиостанции — так вообще просто слезы. Нет ничего надежнее, чем наша «Тётушка Ю». Кстати, ты знаешь, как испанцы называют нашу Юшку? Пава — индюшка! Вот дуралеи! Их кухня тоже полное дерьмо. Только они вместо масла, как у макаронников, всюду пихают свой перец.
— А как у русских с едой? — продолжил интересоваться я.
— Удивительное дело, но кухни у нас похожи. Русские тоже не дураки пожрать. Это также их расхожее выражение. Любят мясо, а едят много картошки и хлеба. Мяса у них мало, а хлеб у них хороший, особенно ржаной. Он темного цвета, непривычного вкуса, но я даже скучаю по нему. А вот негры хлеба почти не едят. У них мясо. И буйволиное молоко с кровью. Представляешь? Ну да, берут молоко и льют туда кровь от той же буйволицы. Хотя, когда голод, жрут все подряд, даже ящериц и лягушек.
— Так вы и Африке были?
— Ну да, — кивнул капитан. Два года отлетал в Камеруне, пока англичашки нас оттуда окончательно не поперли. И вот там был случай, где твои способности, Пауль, очень бы пригодились. Помните Оберса, которого съели львы? — повернулся Эрик к лейтенантам.
Лейтенанты дружно закивали головами и заулыбались. Видимо, история была веселая, несмотря на обещанный летальный финал. А Эрик ковырнул пару раз в тарелке, отложил вилку, достал из кармана длинную сигару. Прикурил от странного вида костяной зажигалки. Покрутил ее в пальцах, положил на стол. Сам снова потянулся за бутылкой. А я… не мог оторвать взгляда от зажигалки.
Она, действительно, была странного вида. Не каждый день увидишь костяную зажигалку. Но главное — она была густо покрыта странными значками. Очень похожими на те, что были на ожерелье доктора Баумайстера.
— Можно посмотреть? — спросил я.
— Валяй! — разрешил пилот, набулькивая в свой стакан.
Я взял роговую пластину и вдруг почувствовал, как кончики моих пальцев закололо сотнями маленьких иголочек, а в ушах раздался грохот барабанов. Вокруг вдруг стемнело, и я увидел, очень четко увидел пилота Эрика у костра, окруженного хижинами, крытыми пальмовыми листьями. Эрик сидел на большой колоде, перед ним извивались в танце стройные негритянки, а сзади к нему приближался колдун в страшной маске смерти. Может, и не колдун, а вождь, или простой воин в маске, но в одной руке у него было копье с широким блестящим лезвием, а в другой тоже что-то острое, похожее на рог.
Карина была настолько реалистична, что я не выдержал и вскрикнул:
— Осторожно! Сзади!!!
— Эй, ты что, парень? — услышал я над собой встревоженный голос капитана Эрика.
Я огляделся, вокруг было светло. Я на том же аэродроме, на полянке около «Ласточки». Сижу на раскладном стульчике перед столом, сжимаю в руках костяную зажигалку, покрытую странным знаками. Только лоб весь в холодном поту.
— Что это было? — спросил я.
— Что? Ты вдруг побледнел, да вдруг как заорешь: «Берегись! Он сзади»!
Я посмотрел на капитана и довольно подробно описал свое видение.
— Только не сочтите меня за сумасшедшего, — попросил я, отдавая ему зажигалку.
— Не, парень, тут что-то другое. Ведь так все и было. Ночь, костер в деревне, пляски голых негритянок и вождь с копьем и рогом. Вот этим самым, — указал Эрик на зажигалку. — Это был настоящий рог носорога. Мне его подарил вождь, вместе с копьем и церемониальной маской. Во время засухи я спас его племя. Умудрился сесть в саване около пересохшей реки. Привез им десять бочек воды. Вот он на радостях и подарил. Сказал, что обладателя ждет удача и защита от темных сил. Маску я в кабине повесил, копье в музей отдал. Оно оказалось какое-то ценное — наконечник из редкого метеоритного железа. А рог валялся без дела, вот я и отдал нашему умельцу из мастерской. Он и сделал зажигалку. Не думал, что она так на тебя подействует. Видно ты точно, как там Эмма говорила — медиум! Кстати, если у тебя с этим делом так плотно., а ты вот сейчас не можешь посмотреть, чем там моя Эмма занимается?
— К сожалению, — мотнул я головой. — Для видения нужно еще одно редкое средство. На основе трав из Тибета.
— Ах, да, — кивнул капитан. — Тибетские пилюли, Эмма писала.
— Я могу попросить у доктора Вебера, если вам так надо, — сказал я, снова приглядываясь к зажигалке.
— Вебер? Это который летел свами, мордатый? — спросил Эрик.
— Нет, с широким лицом это, скорее всего — доктор Баумайсер. А доктор Вебер худой, в шляпе.
— Точно, — кивнул Эрик, крутя зажигалку в пальцах. — В шляпе, с саквояжем.
— А доктор Баумайстер тоже был в Африке и даже там воевал. Он привез оттуда магическое ожерелье, так вот на нем такие же письмена, как на вашей зажигалке, — поспешил заметить я.
— Письмена? — удивился Эрик, разглядывая зажигалку внимательно. — Точно, письмена. А я думал, что за царапины. Действительно, письмена. Ну а теперь — главное…
Эрик заметил, как я разглядываю его зажигалку.
— Нравится? Держи. Дарю!
— Нет, ну что вы, — пробовал я отказаться.
— Бери, бери, только это… спроси у своего Баумайстера, что тут написано, интересно ведь…
Я кивнул и совершенно обалдевший принял подарок.
— Извините, я вас перебил. А что вы говорили про льва?
— Про какого льва?
— Ну, про то, что кого-то съели львы.
— А, про это… Ну да, это тоже про Африку. Был у нас один парень Фриц Оберг. В общем-то славный малый, но полный придурок. Как-то он прилетел за грузом черного дерева в факторию, но хорошенько надрался в портовом кабаке и решил слетать поохотиться на львов в саванну. Его, конечно, отговаривали, но куда там! Взял своих собутыльников и пару девиц из припортового кабаре, загрузился в свою Юшку и полетел. Когда выбрал место для посадки — темнело уже. Вот он и кувырнулся в ручье. Рация — вдребезги! Но сам цел. И что ты думаешь? Ему бы разжечь костер побольше, а самому сидеть в самолете, сраться от страха и ждать помощи. Так нет, выбрался наружу и пошел охотиться. Ну и…
— И что, его и вправду съели львы? — удивился я.
— Нет, съели его и остальных гиены, это точно! Мы их кости еще неделю по округе находили. Все обглоданы гиенами. Надо же было что-то выслать родне в гробах. А вот убил его и остальных придурков, скорее всего, носорог. Там много носорожьих следов было. Ручей-то к водопою вел, вот и собралось там ночью зверья разного. Нет, одну танцовщицу леопард сожрал, затащил на дерево и там лакомился. Хотя львиные следы тоже были. Представляешь, мы идем, а с дерева свешивается изящная дамская ножка в клетчатом чулке, а над ней здоровенная кошачья рожа. И еще шипит, не хочет отдавать добычу.
— И вы его… убили?
— А зачем? Леопард-то в чем виноват? Что поймал в саване — его добыча. Попался львам — сам виноват. Так, спугнули кошку, ногу похоронили. Но не в ноге дело. Остался там один, который все это дело нам рассказал. Его хорошенько приложило при аварии, морду разбил и руку сломал. Так вот он из самолета всю эту неделю, пока их искали, и не вылезал. Ну за водичкой быстро метнется, и назад. Страху натерпелся! Вот имел бы он такие способности, как ты. Смог бы сообщить, где находится А с другой стороны, савана, они и есть савана, поди, найди. Разве что костер ночью. Костер издалека виден…
Летчик выпил, замолчал. Снова плеснул себе в стакан.
— А главное, что я хотел у тебя спросить… — продолжил Эрик. — Какого черта вас несет в Испанию? Вчера приходит письмо от Эммы про вас. Я думал — ошибка какая-то. А сегодня утром получаю предписание срочно доставить вашу спецгруппу в Севилью. Там же война! Какого черта гитлерюгенду делать на войне?
Я только развел руками.
— Ясно, вам тоже не сказали, — сокрушенно покачал головой капитан. — Поглядите, друзья мои, восьмерых сосунков везут туда, где падают бомбы. Ну ладно мы, у нас присяга. Мы служим Германии. Но дети… Куда катится мир? Кстати, как тебе поросенок?
— Вкуснее мяса я не ел! — признался я. Думал, что после полной миски макарон попробую чуть-чуть, а съел весь ломоть с поджаристой корочкой со спинки.
— То-то! Будешь помнить Эрика — ласточку. Ну ладно, кажется, тебе пора, вон дылда тебе машет.
Я повернулся в указанную сторону. Аксельбаум стоял около топливозаправщика, подъехавшего к самолету с ласточкой на фюзеляже, и махал мне рукой. Видимо подходить ближе не решался, чтобы не портить господам офицерам трапезы.
— Ну все, сейчас мне Швабе голову оторвет, — вздохнул я.
— Вашего ефрейтора фамилия Швабе? — хохотнул лейтенант. — Почти как у тебя, Эрик.
— Э, не путай! — махнул рукой пилот. — Я ласточка, а Швабе — тупой. Есть разница. Это как лебедь и свинья. Звучит похоже, а разница огромна.
— Нет, это наш ротенфюрер Аксельбаум, — поторопился объяснить я. — Он тоже из гитлерюгенд. Из прошлого выпуска. А Швабе — адъютант штурмбанфюрера СС Лингарда. Он пока командует группой.
— Слышал я про этого Лингарда от Эммы, — сморщился Эрик. — Из бывших штурмовиков. Как по мне, так редкостная гнида.
— Швабе очень ругался, что тебя кто-то увел, — сказал мне ротенфюрер на обратной дороге. — Он сказал, что отлучение от группы теперь приравнивается к дезертирству.
— Слушай, как это к дезертирству? Мы ведь военной присяги не давали, — возразил я.
— Но мы давали клятву верности фюреру! А это приравнивается к военной присяге, — сказал Аксельбаум уверенно, но по конопатой роже было видно, что сам он от такого не в восторге. Видимо, он и к школе присосался, дабы быть подальше от горячих командировок. Но я его чувства решил не щадить.
— Только что летчики сказали, что мы летим в Испанию. А там — война!
Ротенфюрер стал заметно бледнее.
Отто Швабе посмотрел на меня зло, прошипел, что это — серьёзное нарушение дисциплины, и я буду наказан. Потом велел нам построиться, взять ранцы и идти за ним. Привел нас к душевой. Велел мыться и переодеваться. То мягкое, что я нащупал в вещмешке, было формой. Брюки-галифе цвета хаки и синяя рубашка. Синяя пилотка со смешной кисточкой. И кожаная портупея с поясом. Под брюки очень подошли те самые высокие шнурованные ботинки, что мы примеряли на складе. Свою форму гитлерюгенда мы спрятали обратно в ранцы. Единственное, что свои ножи перевесили на новые пояса.
Вышли, построились.
— Камарадос! — поприветствовал нас заново Швабе и вдруг выкрикнул, одновременно зиганув: — Аррива Испания! Теперь именно так вы будете приветствовать друг друга и старших по званию. Да, в Испании приветствия, почти как у нас, но нет еще такого фюрера. Их вождь Хосе де Ривера только старается быть похожим на нашего фюрера. Но одного старания мало. Хотя он старается. Итак, еще раз!
Швабе зиганул и гаркнул:
— Аррива Испания!
— Арриаа Испания! — послушно повторили мы.
— Хорошо, — кивнул шарфюрер. — В ваших ранцах лежат брошюры по истории испанской партии фалангистов. Это — наши верные союзники. Прочтите и запомните! А теперь оправиться и на погрузку. Самолет уже заправлен. Советую оправиться основательно, лететь далеко.
Помытых и переодетых нас привели к «Ласточке», где уже ждали наши преподаватели. Мы залезли в самолет, но взлетать тот и не собирался. Как я заметил, славный пилот Эрик Швальбе продолжал сидеть за столиком в компании своих лейтенантов, и за штурвал они явно не торопились. С удивлением я заметил за столиком и фрау Штрикер. Летчики ее угощали, она громко смеялась. А меж тем солнце в Италии, пусть и северной, жаркое, а в самолете — душно. Но Швабе нас наружу не пустил, он нервничал, то и дело высовывался из двери и смотрел в сторону дороги. Кажется, он еще кого-то ждал. Когда Клаус стал симулировать удушье, высунув язык и жадно хватая ртом воздух, Швабе на него прикрикнул и велел всем читать брошюру про фалангистов. К счастью, текста там было совсем мало, все больше картинки. По всему, фалангисты во всем старались копировать своих немецких камрадов. У них было много похожего и в форме, и в символике, только вместо свастики везде фигурировала связка золотых стрел или молний.
— Интересно получается, — сказал Лотар, пряча брошюру с молниями на обложке в ранец. — Испанская фаланга основана Хосе Антонио Примо де Риверой в конце октября 1933 года в мадридском театре Комедии.
— Скоро трехлетний юбилей, — согласился я.
— Я не об этом, — сморщился Лотар и добавил тихонько, посмотрев в сторону Швабе. — Просто похоже получается. Фюрер свои первые речи в мюнхенском цирке говорил, а испанцы партию в театре комедии образовали. Обхохочешься.
— И что такого смешного ты вычитал? — услышал его Аксельбаум, сразу посуровев лицом.
— Нет, нет, ничего, мой командир. Просто интересно, долго мы еще жариться здесь будем?
Действительно, мы жарились в самолете уже добрых полчаса. Все уже изнывали от духоты, а команды на взлет все не было. Все были крайне раздражены, кроме, пожалуй, доктора Баумайстера, который принес с собой целый бурдюк вина и теперь без конца дегустировал его. А также Михаэль был увлечен поеданием лепешек, которые прихватил с обеденного стола. Ну и Генрих, тот привычно уставился в пол перед собой и никакого недовольства не выражал.
Вебер не выдержал первым пошел к пилотам ругаться. Но его там усадили за стол и дали большой бокал. Фрау Штрикер пришлось пересесть одному из лейтенантов на колени. Швальбе на это посмотрел как-то нервно.
Тем временем дождался и он. Подъехал фургон, два солдата-эсэсовца вытащили из будки какие-то ящики и стали их грузить в салон. После этого поступила долгожданная команда, пилоты, не особо торопясь залезли в салон и прошли в свою кабину. По пути Эрик мне подмигнул, но новую форму посмотрел одобрительно. К моему удивлению, несмотря на выпитое, все пилоты твердо держались на ногах и пьяными не выглядели. А когда Швальбе стал что-то Эрику предъявлять, тот просто послал его к черту и захлопнул перед его носом дверь.
Самолет загудел движками и в скором времени вырулил на взлет.
Не знаю, то ли «Ласточка» — самолет такой хороший, то ли экипаж был опытный, умелый, но нас теперь почти не трясло и не кидало из стороны в сторону.
Я сунул руку в карман и нащупал зажигалку. Похвалился перед Лотаром. Тот дважды щелкнул крышкой и крутанул колесиком, добыв огонь. Показал мне большой палец руки. Тут заметил письмена и повернулся к Баумайстеру. Но доктор только что продегустировал очередной бокал вина и откинулся спиной к борту. Кажется, решил вздремнуть.
Хороший обед и молодое итальянское винцо и меня сподвигли на сон. Я сам не заметил, как привалился головой к плечу Лотара и заснул. Проснулся от холода. Видимо, самолет снова забрался на приличную высоту. Натянул куртку и задремал снова. Прилетели мы, когда на улице было уже темно. Тоже полевой аэродром, и вокруг тоже немецкие самолеты с молниями и крестами на крыльях. Встречал нас испанский бригадный командир в синей форме.
— Арриба Испания! — крикнул он перед строем, выбросив правую руку вверх.
Наше дружное приветствие он оценил кивком головы.
— Камрадос! Вы прибыли на благословенную землю Испании. Здесь вас ждут, здесь вам рады. Добро пожаловать в Севилью!
Говорил он с явным испанским акцентом, видимо, приветственные слова просто заучил. Отдельно улыбнулся фрау Штрикер, поцеловал ей ручку, зиганул и пожал руку Баумайстеру, подозвал к себе Швабе и о чем-то с ним заговорил через переводчика. А нас повели к автобусу, который должен был отвезти нас в «казармы». Когда мы загружались в салон, Лотар тронул меня за локоть и молча указал на самолет с альбатросом на борту. Значит, духи с белесыми глазами уже здесь…
«Казармами» оказалась довольно приличная вилла в предместье Севильи. От соседних она отличалась размерами и претензией на готику. Главный корпус был построен под рыцарский замок — с узкими арочными окнами и обилием флигельков со шпилями. Имелись столовая и спальня с дюжиной заправленных коек. Был даже зал, похожий на Багряный, только вместо кресел здесь был большой бильярдный стол. И еще ограда вокруг усадьбы была каменная с вооруженной охраной у кованых ворот.
Прислуга была местная, немецкого не знала, объясняться приходилось жестами и мимикой, но как-то друг друга понимали. Нас покормили ужином с обилием чего-то сильно перчёного под легкое молодое винцо и велели отдыхать. Перед отбоем в спальню зашел доктор Вебер. Посмотрел на портрет фюрера, который Феликс повесил над своей кроватью, кивнул.
— Ребята, завтра — очень ответственный день, — сказал он. — Завтра у вас первый бой. Доктор Хоффман настаивал, что бы вы… чтобы с вами провели хотя бы месячную армейскую подготовку, но наверху решили, что вы и так вполне готовы. Конечно, вас не пошлют в штыковую атаку, вы сначала будете скорее наблюдать, но прошу вас всех быть осторожнее… Вы…
— Что за детский сад вы развели здесь, доктор⁈ — на пороге спальни стоял Швабе. — Что за речи я слышу? Гитлерюгенд — верные солдаты фюрера! И все он готовы без малейших колебаний…
Доктор, не оборачиваясь к шарфюреру, щелкнул пальцами. Швабе замолчал на полуслове и застыл с открытым ртом. А доктор Вебер закончил:
— Прошу вас завтра сохранять выдержку и хладнокровие. Вы, ваш талант, ваш дар — все это очень ценно для нашей страны. Вы должны беречь себя.
Доктор повернулся и вышел из спальни. Проходя мимо Швабе, нова щелкнул пальцами.
— … отдать жизнь за фюрера! — закончил фразу эсэсовец и стал недоуменно оглядываться.
Мнения разделились. Феликс с Аксельбаумом считали, что доктор не должен был применять свои способности в отношении офицера СС. Клаус возражал, что наш доктор тоже имеет право на свое мнение. К тому же Швабе его перебил. Мы с Лотаром Клауса поддержали, неожиданно к нам присоединился Юрген.
— Доктор сказал очень важное, — сказал Юрген твердо. — Завтра — бой. И мы должны быть готовы. Кто из вас готов…
Юрген не договорил, оглянулся по сторонам. И вдруг сменил тему.
— А где Генрих?
Генриха мы нашли в том самом зале, что был похож на наш Багряный, но с бильярдом. Там на столе в углу стоял немецкий приемник «Телефункен». Приемник работал, подмигивая подсвеченной панелью, диктор скороговоркой выдавал сводку новостей. Это было берлинское радио, поэтому мятежники в сводках назывались повстанцами, и сообщалось, что они отважно защищают север страны от коммунистических банд, «… но самые горячие бои развернулись на юге в направлении Севильи, где правительство бросает на убой разное отребье, собравшееся со всей Европы. Так называемые республиканцы, поправ все нормы человеческой морали, подвергли бомбардировкам свое же население. Так вчера был варварски разбомблен городок Херес-де-ла-Фронтера, имеются многочисленные жертвы».
Сводка новостей закончилась, берлинское радио стало передавать легкую музыку.
— Херес-де-ла-Фронтера — это военный аэродром, — сказал Юрген. — А отребье со всей Европы — это интербригады. Коммунисты из интернационала. Говорят, они бьются особо отчаянно. И их много. Дела повстанцев совсем плохи. Крестьяне их не поддерживают. Им не выстоять, если только… Ладно, пошли спать. Завтра — трудный день. Радует одно, если фотографии у доктора получатся, нам будет что послать в письмах милым дамам из пансионата фрау Фогель.
В это время в коридоре раздался какой-то шум. Тяжелые шаги, звяканье и дребезжание чего-то железного. Дверь зала распахнулась от мощного пинка. На пороге стоял… рыцарь. В полном доспехе, в тяжелом шлеме с решетчатым забралом. В руке рыцарь сжимал длинный, скорее всего — двуручный меч.
Рыцарь перехватил меч двумя руками и двинулся прямо на нас.
Рыцарь в полном доспехе — это уже слишком! Даже для Испании. Да еще в сандалиях на босу ногу. Такие сандалии я видел только у одного человека — доктора Баумайстера.
А он подошел к нам вплотную, оперся одной рукой на меч, поднял забрало и громко расхохотался.
— Что, испугались, сосунки? Тут в соседнем корпусе целый зал этой железной рухляди. Как я понимаю, хозяин виллы сильно заморачивался по средневековью. Лотар, будь добр, сбегай в мою комнату и принеси фотоаппарат. Местные ничего не понимают. Просил их меня сфотографировать, все шарахаются, как от прокаженного.
Лотар довольно быстро вернулся с фотоаппаратом, и вы снялись с «настоящим рыцарем».
— А что, на ноги ничего не налезло? — спросил я, указывая на сандали.
— Сплошные маломерки! — сморщился доктор. — А теперь помогите мне снять все это железо!
Как-то не сговариваясь мы собрались с Лотаром в умывальной комнате. Конечно, эта умывалка была явно побогаче, чем там, в усадьбе под Берлином, тут все было в мраморе, везде стояли какие-то вазы, а из кранов в ванной даже текла горячая вода. И еще фарфоровый унитаз. Видимо, владелец виллы — какой-то богач.
— Что скажешь? — спросил Лотар, рассматривая новую коробку с зубным порошком. На картинке могучий бык готовился атаковать тореадора.
— Ты о чем? — решил уточнить я.
— Обо всем. И конкретно — о главном. Зачем нас сюда привезли? Им что, в бой послать некого?
— Ну ты же знаешь ответ. Скорее всего мы — приложение к Пфайферу, который прилетел на «Альбатросе», — ответил я невесело.
— Ну, допустим, вы с Генрихом — да. Переводчики с рун на немецкий. А остальные?
— Ну ты же слышал, что сказал Лингард Хоффману. Волчатам пора попробовать горячей крови. Возможно, он надеется, что дар каждого проявится в боевой обстановке.
Лотар не стал спорить. После долгой паузы сказал:
— Юрген ведь хотел спросить в спальне: «Кто из вас готов… убивать»? Ты — готов?
Я отрицательно мотнул головой.
— Вот и я тоже, — сказал Лотар.
— Но ведь другие готовы, — возразил я.
— Ну да. Шульцу и Аксельбауму только дай винтовку и укажи цель, размышлять не будут. Сразу начнут палить. Во имя фюрера, во имя великой Германии. Не важно в кого. Михаэль… Тоже станет стрелять, потому что приказали. Стреляет он плохо, но может вмазать чем покруче. Клаус — тот будет стрелять из интереса. Просто чтобы пострелять по живым мишеням. Ему не важно, кто они. Генрих… Ему даже винтовку не дадут. Я бы лично не дал…
Спорить было глупо, Лотар был на все сто прав.
В коридоре раздались чьи-то шаги, мы затихли, потом продолжили обсуждать ситуацию снова.
— А Юрген? — спросил я. — Он станет стрелять?
— С ним — не понятно, — пожал плечами Лотар. — Я его вообще плохо понимаю. Что им движет? Обида, ненависть?
— Какая обида?
— А ты что, не знаешь? Его отец — барон Георг фон Фризе. Он был какой-то шишкой у штурмовиков Рэма. Его застрелили по личному приказу Гитлера на вилле в ночь длинных ножей. Ну ты знаешь эту историю. Заманили все руководство штурмовиков якобы на позднее совещание, пригнали грузовик эсэсовцев с винтовками и перестреляли всех, как овец. Там был и отец Юргена.
— А этот немытый и вечно хмельной мужичок, что приезжает к нему на велосипеде?
— Дядька. Брат его отца. Тоже был штурмовиком. Его пощадили, но лишили баронского титула, и все отняли. Все состояние. Даже не понятно, на что он прибухивает. Кажется, Юрген дает ему деньги, которые дает ему мать. На них и пьет. Кстати, ты как насчет того, чтобы выпить?
Лотар достал из-под рубашки плоскую фляжку и протянул мне. Я свернул пробку, понюхал. Коняк…. Вообще-то я никогда не был убежденным трезвенником, но и особой тяги к спиртному не испытывал. А после перемещения в этот мир и подавно. Но вот сейчас вдруг очень захотелось выпить.
— Откуда это у тебя?
— Спер у Баумайстера, пока он в рыцарей игрался. Он не заметит, у него много. Под кроватью — целый бочонок. Я и отлил чуть-чуть.
— Я вообще-то не пью… — как-то не решался я.
— Послушай, Пауль. Завтра нас могут убить. Слышишь? — Лотар кивнул на окно, за которым раздался звук далекого взрыва. — А я не хотел бы подыхать не целованным девственником, ни разу не напившись, как свинья. Понимаешь?
Я понимал. Молча взял с полки стеклянный стаканчик для полоскания ротовой полости и подставил под горлышко фляжки.
— Только немножко, по одному стаканчику, ладно?
— Ладно.
Конечно одним стаканчиком дело не закончилось. И очень пригодился апельсин, который Лотар где-то прихватил по дороге.
— Эй, Шульц, что ты прохлаждаешься здесь без дела? — услышали мы голос старосты. — Была команда отбиваться! Если умылся, марш в постель. И нечего здесь… А вы что вы тут делаете? Почему не ложитесь спать?
Акслельбаум стоял на пороге ванной комнаты и удивленно смотрел на нас, на стаканчики с янтарной жидкостью в наших руках.
— Готовимся к завтрашнему бою. Не хочешь составить нам компанию, командир? — вдруг предложил Лотар и потряс фляжкой, на дне которой что-то еще плескалось.
Ротенфюрер подошел, принюхался. На лице его явно обозначилась борьба чувств. Видимо, победило обоняние. Он молча взял с полки еще один стаканчик и протянул Лотару. Тот щедро набулькал туда из фляжки.
Засыпал я совсем пьяненький. Много ли надо пятнадцатилетнему подростку? И я очень хотел увидеть во сне девушку Ангелику. Но видимо, ночной дух Бохр в этот раз опять решил пошалить, и мне приснилась… фрау Штрикер во всей красе. Почти голая — только в прозрачной ночнушке и до безобразия желанная! Она исполняла какой-то совершенно бессовестный танец живота и манила меня пальчиком. Я тянулся к ней и никак не мог дотянуться.
С утра мня мучил сушняк.
И именно фрау Штрикер пришла нас утром будить. Теперь на ней были галифе песочного цвета, блестящие кожаные сапоги и синяя рубашка с аксельбантом. Белокурая шевелюра была умело спрятана под пилотку. Надо признать, форма ей шла.
— Господа курсанты, — сказала фрау Штрикер строго, — после завтрака вам выдадут боевое оружие. Поздравляю!
— Слушай, она мне всю ночь голой снилась, — сказал Лотар шепотом, глядя на аппетитную попку фрау, которая вела нас на завтрак.
— И мне, — признался я.
— И мне тоже, — сказал замыкавший строй Клаус.
Феликс промолчал, хотя по глазам было видно, что у него тоже сон был неспокойный. Лотар понимающе хмыкнул. Когда мы расселись за длинный стол, он назвал прекрасной сеньоритой тетку, подававшую нам кушанья, щелкнул пальцем по быстро опустевшему кувшину, где было вино, и потребовал продолжения банкета.
Как и обещала фрау Штрикер, после завтрака нас вооружили. Оружие привез прямо во двор грузовик с нарисованным на двери пучком из пяти стрел — знак фалангистов. С грузовика сгрузили три ящика. Два тут же вскрыли и выдали нам по винтовке Маузера и по две обоймы. Улыбчивый смуглый водитель записал номера выданных винтовок в тетрадку, но оставшиеся винтовки забирать не стал, так и уехал, оставив все ящики во дворе. Да и тетрадку забыл. Напоследок послал воздушный поцелуй в сторону фрау Штрикер.
— Традиционный испанский бардак, — сказал доктор Вебер, прибирая тетрадку в саквояж.
В третьем ящике обнаружились каски. Судя по форме — немецкие.
Доктор Баумайстер первым напялил на голову стальной шлем и выбрал из ящика винтовку. Сразу приладил к ней оптический прицел. Повернулся к нам.
— Хорошая винтовка! «Маузер-98-К», что значит — короткий. Ну что, ребята, помните, как стрелять? А пострелять сегодня придется. Слышите? Лучшая музыка в жизни!
Доктор кивнул в сторону, где раздавалось гулкое эхо канонады.
— А может, нам стоит сделать и лучшее фото в жизни? — подал голос Клаус.
Доктор посмотрел на нас, выстроившихся в новеньких синих рубашках с аксельбантами, с винтовками на плечах, в стальных шлемах на головах.
— А что, вид у вас, засранцев, бравый! Девкам должно понравиться. Ну-ка, Клаус, Юрген, тащите сюда мою чертову камеру. Зильбер, Гейнике, вы принесете ящик, на котором написано «Стекло». И несите его так, словно там действительно секло!
В таинственном ящике была кинокамера, бережно обложенная мешочками с чем-то мягким. Громоздкая, тяжелая, но настоящая кинокамера с жестяными коробами для пленки. Кстати, пленка в камере уже была. К камере тоже прилагалась тренога.
Так что доктор снял нас трижды. Сначала на «Лейку», которую носил на шее, потом на фотопластину фотокамеры на треноге, и, наконец, заставил нас кричать «Аррива» и зиговать на кинопленку.
Вот никогда бы не подумал, что в Испании бойцов на позиции возят на автобусе. Или это только специально для нас? В качестве исключения, как для несовершеннолетних. Признаться, я до конца не верил, что нас реально пошлют прям на передовую. Немцы — слишком практичный народ, чтобы вот так распоряжаться таким ценным ресурсом, коим мы себя считали. Но послали. Вместе с преподавателями. Даже фрау Штрикер ехала с нами. Новенький немецкий автобус упрямо пер нас именно в ту сторону, где с утра ухали разрывы снарядов.
Когда приехали на место и стали покидать салон автобуса, я посмотрел на лица своих однокашников. Как там у Цоя было, «Война — дело молодых. Лекарство против морщин»? Если так, то не очень хотели ребята лечиться. Разве что на лице Клауса был какой-то азарт. А вот остальные… Каждый словно в одночасье повзрослел на пару лет. Больше всего меня ротенфюрер Аксельбаум удивил. Он вдруг побледнел. Трусом он точно не был, но побледнел. Его рыжие конопушки отчетливо выделялись на бледных щеках. Хотя было с чего. Не знаю, получилось это случайно, или так было задумано, но нас привезли под холм к месту… погрузки трупов.
Они лежали рядком и почти по росту. Как на построении, только лежа и босые. Совсем молодые парни и уже седые ветераны рядом, в синих рубашках фалангистов и в полевой форме. Некоторые — в обычных крестьянских рубахах. Вот на белых рубахах кровь была заметна, а так — не очень.
Как пояснил седой капитан саперной команды, командовавший погрузкой, убитые — жертвы утреннего артобстрела.
— Потому что окоп не уважают, — пробурчал он по-немецки. — Те, кто в окопе сидел, все целы остались. Окоп, его уважать надо!
Судя по нашивкам на френче, капитану пришлось посидеть в окопах первой мировой. Он особо тепло поприветствовал доктора Баумайстера и только после этого подал команду. Подошли солдаты в синих рубашках и пилотках, стали грузить убитых в кузов старого раздолбанного грузовика. Особо не церемонились, укладывая мертвых в два ряда друг на друга. Я заметил, что наши преподаватели очень внимательно вглядываются в наши лица. Хотят узнать реакцию «волчат» на свежую кровь? Реакция пока была хреновая. Впрочем, и сами преподаватели от такого были явно не в восторге. Доктор Баумайстер, уже не стесняясь и не таясь то и дело прикладывался к фляжке, фрау Штрикер отворачивалась и постоянно посматривала в небо, а доктор Вебер… Вот он в своем сером костюме и в мягкой шляпе выглядел здесь совершенно лишним. Как и Генрих. Даже укороченная винтовка «Маузер» ну никак не сочеталась с этим худым подростком с каким-то изможденным лицом.
— Эй, полковник, — сказал капитан Баумайстеру. — Если хочешь еще поучить своих ребят в живом виде, то гони их скорее в окопы. Скоро опять начнет работать артиллерия проклятых коммунистов.
И он указал рукой на вершину холма. Доктор дал знак, мы с Лотаром подхватили кинокамеру на треноге и стали быстро подниматься. За нами едва поспевали Клаус с Михаэлем, которым доктор доверил нести фотокамеру.
На верхушке холма было устроено что-то вроде артиллерийской позиции. Две маленькие пушки были спрятаны за капонирами и прикрыты мешками с песком. На соседнем холме я заметил немецкую зенитку. Такую несуразную, на четырех колесах, такие часто попадались в трофейной документальной хронике о войне.
— Сейчас будет авианалет, потом артподготовка и они пойдут в атаку, — пояснил поднявшийся вместе с нами саперный капитан и указал на вырытые в холме земляные укрытия. — Так что очень вовремя вы приехали. Что стоите? Ставьте свои камеры и прыгайте в окопы.
Мы поставили, попрыгали. Окоп был вырыт основательно, по всем правилам, с блиндажом — «землянкой в три наката». И даже с укрепленным пулеметным гнездом. Пулемет был тоже немецкий на коротких сошках. У пулемета скучал здоровяк в пятнистом масхалате, на каске у него я заметил две молнии. Его второй номер, тоже в масхалате, посредством губной гармошки выводил какой-то знакомый мотивчик. На нас они посмотрели с интересом, особо, когда услышали немецкую речь. Сразу начали искать земляков. Еще в окопе была такая смешная штука — две изогнутые трубы для наблюдения. Перископ.
— Можно посмотреть? — показал на перископ Клаус.
— Смотри, — усмехнулся в усы капитан.
Мы выстроили в очередь к прибору. В общем-то смотреть особо было не на что. На приличном таком расстоянии, километрах в трех от нас виднелись вражеские окопы. Особого движения я там не заметил. Ну, сидят в окопах какие-то люди в фуражках, касках и пилотках. Еще выяснилось, что сами мы вовсе не на передовой. Пред нашей позицией было еще три линии окопов.
— Смотри, кажется, кто-то важный прибыл, — сказал мне Лотар, указывая в сторону холма с зениткой.
Да, на соседнем холме обнаружилось какое-то движение. Какие-то люди в синих рубашках. К повстанцам прибыло подкрепление?
Там временем вдалеке, со стороны вражеских позиций раздался какой-то гул. Капитан вернулся из блиндажа с биноклем, посмотрел в небо.
— Ага, сегодня русские пожаловали…
Он так и сказал — «руссише».
— А можно посмотреть, — попросил я, указав на бинокль.
— Интересуешься авиацией? Ну что ж, смотри, — сапер протянул мне свою оптику. Я тут же глянул в небо. В небе, действительно, появились самолеты. Самолеты были смешные, больше похожие на «кукурузники» с двумя парами крыльев. Кажется, это быль наши «По-2». Или «У-2». На таких летали девушки в фильме «В бой идут одни старики». Очень на них похожи. И эти самолеты летели прямо на нас.
Самое удивительное, что в этот момент я очень порадовался каске, надетой на мою голову. Почему-то именно она и показалась мне в этот момент самой надежной защитой.
— Нас будут бомбить? — подал голос Феликс.
— Что ты, мой мальчик. Конечно нет, — сказал доктор Баумайстер, тоже разглядывая самолеты в небе через свой оптический прицел. — Ну, разве что совсем немного.
Доктор посмотрел на часы и перевел винтовку на соседний холм, где стояла зенитка.
— А вот и они…
Я тоже посмотрел в ту сторону. Про кого это он? Ну стоит группа людей в военной форме у зенитки, смотрят в бинокли, как и мы. Впрочем, один стоял чуть впереди. Я покрутил колесико, приблизив объект до предела. Это был… водитель Пфайфер. Помимо френча теперь на нем был какой-то длинный плащ, скорее даже мантия. Она поблескивала на солнце, словно была вышита золотыми нитями. Не удивлюсь, если так оно и было. Вот к водителю подошли двое, Душитель и Добровольная Жертва. Душитель подал Пфайферу свиток, Жертва — что-то вроде короткого жезла.
Пфайфер принял их и сразу поднял руки. Между свитком и жезлом появилось голубоватое сияние. А потом сверкнула молния. Не знаю, была эта молния шаровая, или еще какая, но она ярко сверкнула и метнулась в небо, в сторону вражеских позиций. За ней полетело еще несколько искрящихся шаров.
Через пару секунд в небе над вражескими позициями раздался хлопок, один из самолетов вдруг словно кувыркнулся в воздухе и стал падать, оставляя за собой дымный след. Тут же взорвался второй самолет, третий…
Всего самолетов было шесть, два из них еще успели сбросить бомбы на первую линию обороны повстанцев. Не очень удачно, бомбы разорвались где-то позади окопов, и не уверен, что они причинили кому-то вред. Но успел вернуться назад только один, второго тоже настигли искристые молнии с холма. И теперь он… падал прямо на нас…
— Ложись! — крикнул Лотар и увлек меня на дно окопа…
Самолет до нас, к счастью, не долетел, взорвался, врезавшись в подножье холма. Я выбрался из-под Лотара, посмотрел на ребят, скорчившихся на дне окопа. Скомандовал «Отбой». И оглянулся на вопли, раздавшиеся у нас за спиной. Мятежники в синих рубашках не скрывали своего восторга, многие вылезли на бруствер и палили в воздух из винтовок. То ли просто радовались, то ли пытались подстрелить летчиков со сбитых самолетов. Я пригляделся и рассмотрел в голубом испанском небе три белых купола парашютов.
— А теперь все в блиндаж, быстро! — скомандовал вдруг доктор Баумайстер, отрываясь от камеры. Оказывается, он снимал весь воздушный бой. Теперь снова посмотрел на часы и приказал: — Зильбер, перестань ты пялиться и тащи свою задницу и эту драгоценную камеру в блиндаж. Гейнике, помоги ему!
Повторять дважды ему не пришлось, и мы с Лотаром подхватили тяжелую кинокамеру и потащили ее в блиндаж.
— Вундерваффе, — сказал саперный капитан, наблюдая жирные черные следы, оставленные в голубом испанском небе советскими самолетами, похожим на кукурузники, и перекрестился.
В общем-то артобстрел был так себе. Мы в блиндаже даже толком испугаться не успели. Ну пару раз ухнуло где-то рядом. Остальное грохотало где-то вдалеке от нас. Видимо, артиллерия республиканцев била в основном по первой линии обороны. Потом вообще все затихло.
— Сидеть здесь тихо, я посмотрю, — сказал Баумайстер и вышел наружу.
И тут я услышал смех, точнее — хохот. Хохотал Генрих. Совсем чужим голосом, хриплым таким басом. И смех этот был настолько ужасен, что слушать его не было никакой возможности. Первой из блиндажа рванула фрау Штрикер, за ней все остальные. Остался лишь доктор Вебер, последнее, что я заметил, как он обнял Генриха за плечи и пытался его успокоить.
Все-таки пара снарядов по нашей позиции прилетело довольно точно. Недалеко от пулеметного гнезда дымилась воронка. Один из пулеметчиков оказался легко контужен и теперь блевал на бруствер, скинув каску и держась за виски.
Саперный капитан стряхнул комья земли со свей каски и снова вооружился биноклем. Заметив мой взгляд, покачал головой и указал на перископ. Мол, хочешь смотреть — смотри. Видимо, он еще находился под впечатлением от случившегося в небе.
Я приник к прибору, чтобы посмотреть, как республиканцы выбираются из окопов и встают в цепи с винтовками наперевес. Это уже не кино. Сейчас живые люди пойдут в атаку, в них с огромной скоростью полетит железо и свинец. И железо будет впиваться в живую плоть. Но издали — не так страшно. Издали — не люди, фигурки.
Тем временем в окопах первой линии нашей обороны тоже обнаружилось какое-то движение. Из «наших» окопов выбрались люди в черных мундирах. С карабинами с примкнутыми штыками. Человек тридцать — не больше. И эта горстка людей пошла вперед на республиканские цепи. Медленным шагом. Без криков и жестов. Как каппелевцы в «Чапаеве» во время «психической атаки».
Что-то странное происходило на поле боя под Севильей. В них, в этих черных стреляли. С близкого расстояния. Их кололи штыками. Но они не падали, они остервенело кололи в ответ. И вот от их ударов люди умирали. Около каждого эсэсовца валялись на земле трупы.
Я уже догадался, что сегодня в бой пошел тот самый взвод оживших мертвяков, которых мы видели на аэродроме в Потсдаме. Остановились они только тогда, когда противников перед ним не остались совсем. Лишь горстка республиканцев смогла вернуться в свои окопы. А мертвяки разом развернулись и двинулись назад, не обращая внимания на выстрелы, раздававшиеся им вслед.
Теперь восторженных воплей в наших окопах не было. Даже те два пулеметчика смотрели на поле недавнего боя как-то ошалело. Словно понимая, что произошло что-то противоестественное. Опытный, бывалый солдат понимает войну. Солдат не понимает, не хочет понимать такую войну. В этом было что-то противоестественное.
— Что скажете, доктор? — спросил Баумайстер Вебера, указывая на усеянное трупами поле брани.
— Если бы не видел своими глазами… — Доктор Вебер покачал головой. — Я даже не представляю, что будет дальше.
Через полчаса на нашем холме появился Лингард. Он был в форме полковника испанской фаланги, но с железным крестом на кармане рубашки. Вид у него был совершенно торжествующий. Но очки были те же, темные
— Все живы? — разглядел нас штурмбанфюрер. — Все видели⁈ Первый взвод непобедимой армии! Один взвод целую роту! В штыки! Отлично! Шульц, Штрайх, ко мне в машину. Остальные — домой!
Домой — это значило в тот же самый особняк. Вот этот приказ меня порадовал. Очень захотелось домой, очень-очень.
— Товарищи! — сказал нам Баумайстер, когда мы вышли из автобуса и построились во дворе. — Вы приняли сегодня боевое крещение, мы были в одном окопе под огнем противника. Теперь мы с полным правом называть друг друга товарищами. И я горд называть таких славных ребят боевыми товарищами. Не забудьте винтовки сдать в оружейную комнату. Шлемы можете оставить при себе. Все, вольно, разойтись. Зильбер, Гейнике, отволоките же эту чертову камеру в мою комнату.
Обед получился странный. Преподаватели обедали с нами в столовой за отдельным столом, и доктор Баумайстер выставил целый кувшин из своего заветного бочонка. И стал активно коллегам подливать. Как-то быстро наши преподаватели накидались. Даже доктор Вебер, чего я от него совершенно не ожидал.
После обеда доктор Баумайстер завалился спать, фрау Штрикер с шарфюрером Швабе отправились осматривать достопримечательности Севильи, причем, офицеру пришлось придерживать даму под руку. А доктора Вебера, который сделал какую-то попытку организовать учебный процесс, неожиданно вызвали в город. Приехал вестовой на мотоцикле и пригласил прибыть в комендатуру.
Мы, представленные сами себе, собрались в большом зале около приемника слушать новости. Сначала прослушали сводку из Берлина, потом Юрген сел «за ручки» приемника, быстро нашел местное вещание. Послушав британцев, Юрген поймал «Радио Рома». Внимательно слушал. Оказывается, Юрген хорошо знал английский, французский, итальянский и даже немного испанский. По крайней мере, сводку новостей перевести смог.
— Фаланга начинает наступление, — сказал он. — Генерал Франко говорит о решительном наступлении на Мадрид.
— А кто такой этот Франко? — спросил Клаус.
— Тоже фюрер, но испанский, — сказал Юрген. — Кажется, его выбрали вождем повстанцев.
— А про сегодняшний бой сказали?
— Да, но очень кратко. Сказали, что у коммунистов больше нет превосходства в воздухе.
— А про атаку этих… — Клаус изобразил руками колющее движение.
Юрген отрицательно мотнул головой.
— Слушай, Юрген, ты из нас самый умный, но мне кажется, что ты от нас что-то скрываешь, — сказал Клаус. — Кто они такие, эти мертвецы, которых не берет пуля? И кто этот… главный дух?
— Почему ты думаешь, что я это знаю? — повернулся к нему Фризе.
— Брось, Юрген, — ощерился Клаус. — Когда ты указал на Бернау в первый раз, я уже понял, что там что-то такое, серьезное. Давай, Юрген, расскажи камрадам, что это за чертовщина. Что ты такого вычитал в своих библиотеках?
Юрген посмотрел на нас, стоявших кружком.
— Вы точно хотите это знать? Хорошо, слушайте. В берлинском архиве Аненербе я нашел древний свиток. Вернее, список с древнего документа. Это было описание древнего магического обряда вызова мятежного духа.
— Почему мятежного? — спросил Клаус.
— Сейчас узнаешь, не перебивай. В общем-то вы сами все видели. У древнего святилища, где заточен мятежный дух, следовало провести церемонию. Принести и возложить на алтарь павшего воина в сопровождении воина — добровольца и приговоренного к смерти преступника. После магических заклинаний дух мятежного мог вселиться в тело павшего воина…
— Это Пфайфер-то воин? — усмехнулся Клаус. — Да он и мухи не обидит. Не обидел бы, был бы жив…
— Это не важно, кем именно он был. Его личность не имела значения. Главное, чтобы воевал, и погиб внезапно. А он ведь погиб внезапно, от разрыва мины, верно?
— Допустим, — согласился Лотар. — Но при чем там мы? Зиверс ведь четко сказал, что почетный караул из юношей, или как там…
— Да, — кивнул Юрген. — Полное описание церемонии вызова мятежного духа нашел уже сам Зиверс. В церемонии отважные юноши должны встретить мятежного духа…
— Да что ты заладил' «мятежный дух, мятежный дух». У него вообще, имя было? Или с детства так и был мятежным?
— Имя было, — согласился Юрген. — Его звали Герлих. А имя его не упоминается, потому что оно было проклято.
— Ну конечно, — теперь уже усмехнулся Лотар. — Без древнего проклятья не обошлось.
— Вот именно, — сказал Юрген, не обратив внимания на сарказм в голосе Лотара. — Именно проклятье. Герлих был вассалом короля Германлиха. Так сказать, правой рукой, генералом. Кажется, родственником. И во много именно ему король был обязан многими победами над врагами. Ибо был Герлих по совместительству — колдуном. Ну, жрецом. И поражал врагов…
— Дай-ка угадаю, — вмешался Лотар. — Огненными молниями?
— Точно, — кивнул Юрген. — В рукописи есть картинка, где он стоит на холме и метает молнии в наступающих врагов. И вызывал он эти молнии с помощью преступника — колдуна, которого водили, закованного в цепи, и славного воина, который добровольно пошел в мир духов за этими самыми молниями.
— Ага, зато понятно, откуда Доброволец и Преступник, — догадался Клаус.
— А теперь — главное, — начал терять терпение Юрген. — По легенде Герлих верно служил своему королю, но, когда тот постарел или приболел… в общем, стал немощен и решил передать власть своему сыну, Герлих посчитал это неправильным, несправедливым, и сам решил захватить трон. Но знать его не поддержала. Его откровенно побаивались. Заговор раскрыли. Король послал свою охрану арестовать Герлиха. Но он перебил ее своими молниями. По его воле павшие восстали и вступили в бой с войском короля. И не брало их никакое оружие, ни стрелы, ни мечи.
— Что-то мне это напоминает. Их, этой охраны, часом не тридцать человек было? — почесал затылок Клаус.
Герлих, окрыленный победой, сам повел свое мертвое войско на замок короля, — продолжил Юрген, — но король его проклял и тем самым лишил магической силы. Войско колдуна протухло, его схватили и живьем захоронили в каменном склепе у святилища. А его помощников приковали к древнему дубу на съедение дикому зверью. Все.
— Надо понимать, что этот склеп до сих пор там, под Бернау, — задумчиво сказал Лотар.
— А мне больше интересно, что значит — «протухли»? — добавил Клаус.
— Это — только легенда! — вдруг подал голос Феликс. — Господин Лингард сказал, что все было по-другому. Доктор Зиверс имеет документы! Это Герлих создал великую, непобедимую армию бессмертных воинов! С него началась великая Германия! Как вы не понимает? Сегодня мы стали свидетелями великого начала! И с этой армией Германия завоюет весь мир!
Я посмотрел на Феликса с опаской. Что-то парень сильно покраснел. Неужели древняя легенда может так возбудить подростка? И тут же возразил сам себе. Легенда — легендой, а молнии, сбившие самолеты, были. И три десятка трупаков, как-то вместившихся в один «Юнкерс» — тоже не мой бред. Их что, штабелями друг на друга уложили и так везли? И еще меня заинтересовало это «король проклял». Что, проклял и все, колдун лишился своих возможностей? А так можно?
Клаус тут же вступил с Феликсом в спор, его поддержал Лотар.
— А вот скажи, Феликс, — ты хотел бы, как они, быть, как эти мертвые?
— Если фюрер прикажет, я буду биться до конца.
Я посмотрел на Феликса и почему-то ему поверил.
— Слушайте, заткнитесь все, — как-то устало сказал Юрген. — Надоели.
Он нашел какую-то американскую станцию с джазом, мы оставили приемник в покое и принялись играть в бильярд. Кроме Юргена никто из ребят и кия в руках не держал, поэтому единственного достойного соперника по игре он нашел в моем лице. И когда я разделал его почти всухую, не обиделся, а только мне подмигнул.
— Ты же не умел играть в бильярд, Пауль. А ты изменился с тех пор, очень сильно изменился.
Особое ударение он сделал на «с тех пор».
Перед ужином Лотар приволок большой кувшин белого вина. Сказал, что подружился с экономкой Луизой, и теперь этого добра у нас будет вволю. Потому что тут есть целый винный погреб.
Конечно, от угощения никто и не подумал отказываться. Вино было молодое и легкое, а вот мысли у меня оно вызвало почему-то самые тяжелые. Я вспомнил утренний «воздушный бой» и несчастные «кукурузники», которые, дымя, падали на землю. И рассказ Юргена. А не стал ли я невольной причиной этого самолетопадения? Если бы я не нашел это чертово место силы, если бы не осветил Генриху «защитный проход», если бы не стал помогать ему в Ведьминой башне… Ничего бы этого не было? Или они все равно нашли бы это чертово место силы и способ, как их применить? Ведь незаменимых у нас нет! Главное, определиться, кто это «они». И начать, наконец, бороться с ними всерьез.
К ужину вернулся доктор Вебер. Он рассеянно пожелал нам приятного аппетита и попросил меня зайти к нему в комнату.
Я сразу заметил, что доктор сильно расстроен. Оказалось, его вызвали в комендатуру, в Севилью в качестве… переводчика.
— Переводчика для кого? — удивился я.
— Для русского летчика, которого сбили утром. Он сбросился с парашютом, фалангисты его окружили и взяли живым.
— Погодите, а вы знаете русский? — удивился я еще больше.
— Ну да. Учил в гимназии и даже читаю Достоевского в подлиннике! — похвалился доктор. — Правда, министерство доктора Геббельса сегодня не особо жалует этого писателя, считая его творения депрессивными. Как и произведения графа Толстого. Хотя запрета на них нет. Я же нахожу этот язык очень богатым и образным. Вот, послушай, как пишет их поэт Пушкин… «Все хлопает, Оньегин входит, идьет меж кресел по ногам»…
И Вебер довольно сносно озвучил целый стих из «Евгения Онегина». Действительно, русский знает.
— Впрочем, речь сейчас не об этом. Помнишь, мы ходили с тобой по балаганам, и какой-то шарлатан прикидывался ясновидящим, а на деле просто «туманил» мне мозг, — напомнил доктор.
— Ну да, тот цыган. Он еще едва не убедил вас, что вы должны ему сто марок, — вспомнил я.
— Точно! Ты мне тогда очень помог. Так вот, мне показалось, что русский, которого сегодня допрашивали, обладает таким же даром. Он так затуманил мне мозги, что я едва не выпустил его на свободу.
— Как это?
— Да сам не понимаю, как у него это получилось. Его допрашивал лично герр комендант, летчик долго упирался, но наконец признался, что он не испанец, а француз из интербригады. Ха! Какой же он француз⁈ На таком жутким французском не говорят даже марсельские клошары. Он — точно русский! Но герр комендант обрадовался и этому, немедленно отправился куда-то докладывать, а этот русский… Не знаю, как у него это получилось, но мы с секретаршей очнулись лишь у дверей комендатуры, куда мы сами русского летчика и провели. И если бы комендант не вернулся, мы бы точно выпустили его на улицу. Поэтому, если не трудно… завтра я снова поеду в комендатуру, не смог бы ты сопроводить меня?
От волнения у меня пересохло во рту. Русский летчик! С даром! Я его завтра увижу. И даже, возможно, смогу помочь ему сбежать. Вот — конкретный реальный способ связаться с нашими, подать весточку о себе, наладить связь.
— Так что скажешь, Пауль, — спросил доктор Вебер.
— Конечно! Я вам обязательно помогу. Во сколько едем?
— Да после завтрака я за тобой зайду. Только надо предупредить доктора Баумайстера.
Дух сновидений в этот раз не подкачал. Он показал мне ночью пленного русского летчика. Высокого красавца с мужественным лицом, с орденом Красной звезды на гимнастерке. Его допрашивали, били, пытали. Но он упорно молчал. Я понимал, что дух сновидений просто порылся в моей памяти и нашел отрывок из старого советского фильма. Ну не может быть ордена Красной звезды у него на груди, он же скрывает, что русский.
И я скрываю. У нас — много общего.
Русский летчик — та ниточка, что может связать меня с Родиной…
Даже мысленно я назвал слово Родина по-русски, с большой буквы.
После завтрака нам выделили из конюшни двуколку с тихой, смирной лошадкой, мы с доктором Вебером забрались в древний обшарпанный экипаж и поехали в город.
— Ну что, Пауль, как тебе здесь? — спросил доктор.
— Да нормально, только жарко.
— Жарко и все?
— Немного непонятно… Ребятам… Что мы здесь делаем?
Доктор тяжело вздохнул:
— Пауль, ты же уже взрослый мальчик, должен понимать. Так получилось… Когда доктор Хоффман задумывал все это, нашу школу, лабораторию, эксперименты, никто и не думал, что так далеко зайдет. Целью было — выявить одаренных детей и развить ваши способности. А ведь они есть, ты же знаешь. В планах были раскопки, изучение древних документов, поездки в Тибет, поиск Шамбалы. Развитие ваших способностей и ясновиденья. И только потом определение мест силы и получение живительной энергии. Понимаешь? Живительной. Никто и не думал, что получится именно так. А когда тебе… вам удалось установить контакт с… большим духом из Кривого леса, руководство Аненербе бодро отрапортовало о большой победе. Согласен — победа! Это же невероятно! Это переворот в науке! Мы сразу заткнули рты всем этим так называемым материалистам. Мы смогли установить контакт с древними духами, славными предками германцев. Но когда погибли люди… Целый взвод элитных солдат у Ведьминой башни! Все это сразу дошло до самого верха… Ну и…
— А почему они все погибли? — спросил я. — Мы же с Генрихом передали духу грамоты. Мы же, кажется, договорились.
— Да, но… Не все учли. Духам постоянно нужна энергия. Жизненная подпитка. Иначе говоря — жертвы. Без них они чахнут. Доктор Хоффман указывал Лингарду на это, но тот то ли не понял, то ли не захотел понять. И когда случилась эта бойня в Бернау… Списать все на подростков — весьма удобно. Вот и поступил приказ… Рейхсминистр лично потребовал убрать «все это» из Германии. Опыты, эксперименты продолжать, но без жертв в Германии. Легко сказать… Но шутка ли — целый взвод элитных солдат СС! В мирное время. Здесь — другое дело. И название красивое для операции придумали — «Дар Богов»…
— Война все спишет? — вспомнил я древнюю мудрость.
— Да, что-то в этом роде. Все спишет… И еще… победителей не судят. Ты сам видел, что было вчера на поле боя. Представляешь, что будет дальше? Лингард весь вечер просидел на почте, отсылал срочные телеграммы. Пленку уже отправили в Берлин. Подумать только, армия бессмертных…
— Точнее — армия уже мертвых.
— А, без разницы, — махнул рукой доктор.
— Но вот тот русский летчик. Вы сказали, у него есть дар.
— Определенно есть. Я пробовал ввести его в транс, применил метроном, но вдруг заметил, что сам сижу и сморю на свои часы и подробно рассказываю ему про себя. Так что и ты будь готов, если заметишь что-то подобное.
— Всегда готов, — ответил я.
— О, смотри! Видишь эту усадьбу? Это же настоящий мавританский стиль!
Оставшуюся дорогу доктор рассказывал о красотах и архитектуре Севильи.
— С детства мечтал посетить Испанию, особо меня интересовал мавританский стиль. Андалусия! Севилья! Я ее во сне видел! И вот выпала такая возможность. Здесь находится Алькасар — дворец великих мавров! Представляешь⁈ Как же я мечтаю его увидеть своими глазами! Такие красоты! В Испании говорят: «Кто не видел Севилью, тот не видел чуда»! А ты знаешь, что согласно легенде, Севилья была основана греческим героем Гераклом⁈
Я не знал, но представлял. Примерно такие же чувства я испытывал на аэродроме в Милане. Красота рядом, но пока не до нее. Так что особых красот Севильи мне посмотреть не пришлось. Пока много пыли и очень душно, несмотря на раннее время. А усадьба — ничего себе, симпатичная. Особняк из белого камня, примерно в таком же проживали и мы. А штаб фалангистов находился в скучном двухэтажном доме в пригороде Лос Умерос. Там же была тюрьма, где содержались пленные.
Русский летчик был в простенькой летной куртке и брюках — галифе. Видимо, пленили его в яловых сапогах, но теперь на ногах у него были жалкого вида башмаки без шнурков. Молод, по виду — нет и тридцати. Голова обвязана холстиной с проступающим бурым пятном запекшейся крови. На скуле была свежая ссадина, а верхняя губа разбита. Видимо, летчика били. Или пострадал при приземлении.
Сейчас летчика допрашивал какой-то фалангист в синей рубашке. Он нависал над пленным и что-то орал ему прямо в лицо на ломаном французском. Он сильно потел, подмышки и спина у него буквально мокрые от пота, и разило от него соответственно. Что касается летчика, то он держался мужественно, выглядел совершенно спокойно. На нас с доктором летчик посмотрел сначала равнодушно и вдруг, встретившись со мной глазами, изменился лицом. Словно что-то почувствовал. Сказал короткую фразу по-французски.
— Он спрашивает, зачем здесь ребенок, — быстро перевел для меня доктор Вебер. — Произношение, действительно, неважное.
А фалангист, услышав, что мы общаемся по-немецки, аж расплылся в улыбке. Залопотал что-то по-испански, часто поминая германского фюрера. Потом вытащил из стола какой-то сверток. Там были бумаги, жестяной портсигар и маленькая фотокарточка. Фалангист придвинул ее к доктору, тот посмотрел и двинул ко мне. На фото была девушка в белом у фонтана. Подобных девушек в подобных платьях — миллионы. Фонтанов меньше, но по нему не скажешь, в какой стране, в каком городе он находится. Фонтан и фонтан. Даже не фонтан, фонтанчик в парке на фоне кустов. Надо отметить, что фото было удачное. Девушка не позировала с дежурной улыбкой, а словно ее окликнули, она повернулась и увидела перед собой объектив. Непосредственная такая красота, настоящая.
— Ну что, попробуешь? — сказал доктор Вебер, открыл свой портсигар и протянул мне зеленоватую лепешку. — У него не было с собой документов, только несколько франков в портмоне и вот это фото.
— А что надо узнать? — спросил я, кладя лепешку на язык.
— Испанские товарищи просят нас изобличить его, как русского наемника. Им и так это известно, но он должен признаться сам. Хорошо бы также узнать его настоящее имя. Через неделю приедут зарубежные журналисты, они хотят написать о нем репортаж.
— О нем именно?
— Да, русские пленные пока — большая редкость. Они обычно предпочитают умереть, нежели сдаться. Это вызывает уважение… Этого взяли, когда он был без сознания…
Последние слова доктора я слышал уже словно в тумане на фоне журчания фонтана, радостного детского визга, гомона, и… вальса в исполнении духового оркестра. Кажется, это были «Амурские волны» в городском парке. Зато девушка на фото ожила и сразу смутилась. Она сидела на бетонном бортике фонтанчика и смотрела на фотографа.
— Ну что вы, Валерий. Я даже не причесалась…
Ага, летчика зовут Валерий. Или это она про того, кто снимал?
Я словно смотрел на девушку сверху и теперь заметил ее фотографа. Ну да, курсант летного училища со значком отличника на гимнастерке. Точно летного — в голубых петличках крылышки. Фотоаппарат «Лейка» выпросил у своего командира отделения, чтобы сходить в увольнение. Девушка Таня ему очень нравится. Он хочет ее порадовать, угостить. Но откуда у курсанта деньги? Даже на мороженку для девушки не хватает. А мороженки смешные, этакие шайбы пломбира меж двух круглых вафелек. И, наверное, очень вкусные. Этого пломбира много в ящике со льдом у строгой тетки в парке. Она берет пломбир и делает из него шайбы посредством блестящей штуки, похожей на щипцы. Потом кладет шайбу между двумя вафельками и дает покупателю. Курсант быстро считает в уме. Если купить все-таки одну мороженку для девушки, то на обратную дорогу на автобусе не хватит, и придется пешком через пол Липецка переть. Липецк — городок небольшой и марш-броски Валеру не пугают, но тогда из увольнительной в часть может опоздать. А старшина в роте — лютый! Можно, конечно, использовать свои «штучки», но Валера — комсомолец и тетку-кондукторшу обманывать не хочет.
Я мысленно соглашаюсь с доводами этого юного пилота. Девушка хорошая, но старшину лучше не злить. И дар свой по мелочам лучше не тратить. А тут еще новая беда — патруль.
— Курсант, ко мне! — командует капитан, старший патруля.
Курсант вытягивается в струнку и отдает честь.
— Курсант высшей летно-тактической школы ВВС РККА Валерий Лапшин!
Не по уставу представился, достаточно было назвать только звание и фамилию. Просто хотел произвести впечатление на девушку.
— Ваши документы.
Курсант вытаскивает из кармана книжечку — русско-немецкий разговорник, достает оттуда удостоверение и квиток с увольнительной. Патрульный видит немецкие буквы, хмурится.
— Занимаетесь языками?
— Так точно! Английский и французский в объеме университетской программы. Немецкий язык — в совершенстве! Сейчас осваиваю испанский…
Опять курсант хвалится перед девушкой. Ну никак не может сдержаться.
— Особая часть А-5? — переспросил капитан, разглядывая документы курсанта. — Хм… Полигон «Вифупаль» — это достойно. Языки противника знать надо. Это правильно. Мы должны помочь иностранному пролетариату.
Капитан патруля смотрит на девушку Таню и понимающе улыбается. Документы у курсанта в порядке, увольнительная до шести, вид уставной и бравый. Так и пусть молодые отдыхают, красивую музыку слушают.
Капитан уводит патруль, курсант провожает его взглядом, все еще отдавая честь.
Действие тибетской лепешки кончается. Городской парк в моей голове схлопывается, уменьшаясь до размеров скромной фотокарточки с милой девушкой. Но вроде все нужное я выяснил. Имя, фамилию, название части, где он учился. Город Липецк. Ну да, слышал я что-то про летную школу в Липецке. Теперь решить, что мне с этой информацией делать. Скрыть все или сдать нашего летуна испанским фашистам? А что тут думать? И так они знают, что он — русский. И этого русского надо обязательно из плена вызволить. Только что это за особая часть, которую капитан назвал «5-А»? И полигон еще какой-то.
— Ну что, Пауль? — заглянул мне в глаза доктор Вебер.
— Его зовут Валерий Лапшин, — ответил я и заметил, как летчик вздрогнул, услышав свою фамилию. — Он русский, лейтенант, закончил летную школу в Липецке. Отличник боевой и политической подготовки. На фото его девушка Татьяна. Кажется — невеста.
Летчик смотрел на меня, вытаращившись, как краб. Ну да, он же немецкий знает в совершенстве. Да и без того город Липецк и имя Татьяна ему переводить нет необходимости. Сейчас он думает, откуда я это узнал? Кто его сдал?
— Но я бы не стал так быстро рассказывать это иностранным журналистам. Можно испортить всю игру, — продолжил я.
Теперь доктор посмотрел на меня удивленно. Типа, какую на хрен игру⁈
Признаюсь, я сплагиатил эту фразу у Штирлица из кино. И еще я не сказал доктору Веберу очень важную вещь. Летчик плохо говорит по-французски, зато отлично знает немецкий. В совершенстве. Но скрывает это. И этим нужно воспользоваться. Будем давать полезную информацию примерно так же, как я общался со шпионами в автомастерской.
— Он еще не знает, кто именно и как его сбил, — сказал я. — Журналисты ведь ничего не знают про операцию «Дар Богов». Она, наверняка, секретная.
— Действительно, — доктор, схватившийся было за телефон, положил телефонную трубку обратно на рычаги. — Ты прав! Скорее всего, все это строго засекречено. Однако ж надо как-то доложить Лингарду. Ничего не поделаешь, в операции он назначен главным.
Летчик продолжил сидеть с отрешенным видом, смотрел в сторону, но нас внимательно слушал. Это точно! Пусть слушает, ему полезно.
Доктор снова потянулся к телефону, но фалангист отрицательно замотал головой и подал голос:
— Но, сеньор, но!
А, все ясно. Телефонная станция в Севилье не работает. Только у главного — «коменданте» в кабинете работала немецкая полевая телефония. Гумпмощь от союзников.
— Сейчас, Пауль, я быстро, — сказал доктор Вебер, вставая. — Сделаю один звонок. Подождешь меня здесь?
Я закивал головой, прикидывая, что боле удачного момента переговорить с русским летчиком у меня не будет. Как там у Штирлица было, главное он успел сказать радистке Кэт в коридоре госпиталя. В палате — нельзя, в машине тоже. Прослушка. А вдруг и здесь тоже?
Я с сомнением посмотрел на обшарпанные стены, убогую мебель и на лицо фалангиста. Судя по томному выражению, он уже ждал сиесты. Да и телефон у них не работает, какая прослушка? И все-таки я сильно рисковал, когда начал разговор. Правда, перед этим положил фото Татьяны перед фалангистом и мысленно предложил рассмотреть внимательно эту девушку.
Сработало. Фалангист вперился в фото глазами, морда его приобрела совершенно сально выражение, словно он разглядывал порножурнал. Я пощелкал пальцами у него перед лицом, он даже и не заметил. Я повернулся к летчику:
— Здесь недалеко есть аэродром, там много самолетов. Какими из них вы можете управлять? — спросил я, конечно, по-немецки. Говорить по-русски пока было рановато.
Летчик сделал вид, что не понимает меня.
— У нас мало времени, Валерий, и вы знаете немецкий, — сказал я. — На аэродроме есть «мессеры» и «юнкерсы». Так какой?
— Любой, — буркнул летчик. — Хоть бомбардировщик. Дай добраться до аэродрома и увидишь.
— Дам, — кивнул я. — Еще не знаю как, но дам.
— Ты вообще кто? — задал летчик главный вопрос.
— Друг, — ответил я. — Если все получится, расскажу подробно. Но позже. Где вас держат?
— В соседнем корпусе, в подвале. Там что-то вроде тюрьмы с камерами.
— Есть возможность уйти, используя ваш… дар?
Летчик посмотрел на фалангиста, продолжавшего сопеть над фотокарточкой девушки, усмехнулся.
— Пробовал. Теперь они приковывают меня к трубе наручниками. Предупредили, что в следующий раз будут стрелять по ногам.
Все понятно, летчик пробовал бежать, не получилось. Да и тюрьма — не лучшее место для побега. Как там Володя Шарапов говорил: «Такие псы натасканные»…
— Ладно, через неделю приезжают журналисты, будут вас снимать. Завтра вы должны признаться, что русский. Возможно у нас получится…
Я еще не знал, что должно получиться. Но за неделю надо что-то придумать.
Летчика мое предложение возмутило:
— Сдурел? Я признаваться не буду, я Родину не предам.
— Это не предательство. Они и так это знают, — повторил я. — Да и все знают. Как и то, что в Севилье полно немцев и итальянцев. Аэродром забит немецкими самолетами. И вас надо как-то туда доставить.
Видимо, это предложению летчику понравилось больше. И он сам стал меня спрашивать.
— Кто меня сбил? Это точно — не зенитка. И истребителей в небе точно не было. Меня словно молнией…
— Секретная программа «Дар Богов», — поспешил ответить я, услышав шаги за дверью.
Я быстро выдернул фотографию девушки Татьяны из пальцев фалангиста, положил ее на стол к портсигару летчика. Фалангист стал очумело озираться. Вошел доктор Вебер, посмотрел на нас, на фалангиста, кивнул, сказал, что все уладил. Что на сегодня мы свободны и можем посмотреть Севилью.
Фалангист понял, что допрос закончен и зазвенел ключами, отстегивая браслеты летчика от трубы.
Настроение у меня было не очень. Одно дело — пообещать доставить летчика на аэродром и устроить ему побег, совсем другое — сделать это. С учетом, что у меня всего неделя, нет средств и помощников. Даже Лотар… Да, он не ненавидит нацистов. Но он немец. Предложить немцу помочь сбежать русскому летчику? Нет, пока я не рискну. Единственное, что у меня было под рукой — мой дар. И, возможно, дар летчика. Не до конца мне понятный, но если доктор Вебер говорит, что летчик чуть было не вышел с ними из штаба… Что-то крутое, какой-то сильный гипноз, я пока управлять другими не умею.
Мы ехали на двуколке с опущенным верхом, доктор меж тем «оседлал своего конька», видимо, Севильей он был по-настоящему увлечен.
— Севилью основали финикийцы в седьмом веке до нашей эры. Обожаю этот народ! Они фактически изобрели письменность. Карфаген — это тоже они. Но потом Андалузию, как и Карфаген завоевали римляне. А в 711 году провинцию захватили мавры и удерживали ее до тринадцатого века, пока ее не отвоевал кастильский король Фердинанд Третий!
— Мавры? В смысле — Отелло?
— Да, точно. Их хватало и в Венеции!
Доктор шпарил без подсказки, как заправский гид, без запинки выдавал информацию и даты.
— А эта она! Площадь Испании! — сказал он с гордостью, словно сам эту площадь и построил.
Ну да, площадь своим необычным видом впечатляла. Огромное полукруглое здание довольно странной архитектуры.
— Ее построил в 1929 году архитектор Анибаль Гонсалес, который хотел подчеркнуть многогранность истории и величие колониального наследия бывшей империи.
— А, так это недавно, — сказал я несколько разочарованно. — А я думал — мавры.
— Нет, в мавританский дворец мы еще заедем, — пообещал доктор. — Но ты зря так про это место. Площадь Испании — это начало все начал. От нее ведет прямая дорога к реке Гвадалквивир, в южный порт, по этой реке начал свое знаменитое плавание Христофор Колумб! А с 1519 года с пристани Севильи начал своё кругосветное путешествие Магеллан! Представляешь⁈ Кругосветное путешествие началось по реке!
Громкие имена впечатляли, но проблемы это не решало. Как выполнить задуманное? Радовало только, что патрулей и военных на улицах почти не было видно. Да и те, что встретились, предпочитали не шататься по душным улицам, а сидели в теньке и чего-то попивали из глиняных кружек.
— О! Велосипедная лавка! — увидел я вывеску над дверью.
Доктор заинтересовался. Хотя с управлением конного экипажа он справлялся умело, но при виде велосипедов, выставленных у дверей лавки для заманухи покупателей, глаза у доктора прям загорелись.
Торговался он недолго. Скоро вышел из лавки, толкая «за рога» новенькую «Викторию» в военной сборке.
— Странное дело. В Германии такой велосипед стоит не меньше ста марок! А здесь я купил его за шестьдесят. Да еще судя по глазам пройдохи-продавца, он считает, что надул меня, — сообщил доктор. — Как увидел рейхсмарки, так у него руки затряслись. Так что, Пауль, к твоим способностям я прибавлю и удачливость в торговле. По крайней мере — по части велосипедов.
Доктор привязал «Викторию» к «заднему бамперу» нашего экипажа, посмотрел на часы, и мы поехали домой, обедать.
А дома жизнь била ключом. Доктор Баумайстер, несмотря на жару наряженный в тяжелый френч с кобурой на поясе, устроил военные саперные учения. Ребята рыли окопы в саду усадьбы. Точнее — щели на случай авианалета с бомбежкой.
— Ройте глубже, бездельники! — сердился доктор. — Как вы не поймете, что от этого зависят ваши жалкие жизни!
— Но доктор, разве не разумнее прятаться от бомбежки в подвале? — возразил Юрген, выбрасывая наружу очередную лопату пыльного щебня.
— Пустая голова! В подвале тебя и замурует, когда рухнет крыша, — доходчиво объяснил доктор. — В этой усадьбе есть только один пригодный подвал — винный погреб. Но он занят, там буду прятаться я! И не выйду оттуда, пока не опустошу все бочки! А вы ройте, если хотите выжить, в этом чертовом мире, где в бой ходят мертвецы. Ладно, бросайте рыть, марш умываться, и на обед!
Последнюю фразу он сказал, увидев нас с доктором. Хлебнул из фляжки и удалился.
Единственной компенсацией за «рабский труд» ребята посчитали обильную «добычу» — гранаты, яблоки, виноград, груши, а также поспевающие апельсины и мандарины, собранные Клаусом в саду. Он приволок целую рубашку фруктов и цитрусовых. Как только он все успевает? Ребята принялись лакомиться. Забавней всего было смотреть на Михаэля. Он и не скрывал, что видел апельсины впервые. А что ел в первый раз — тем более. Поэтому начал жрать сорванное с ветки тут же, с кожурой, как яблоко. Судя по кислой гримасе, вкусом диковинного плода остался несколько разочарован, но я даже остановить его не успел, как он сожрал весь апельсин и потянулся за добавкой. Клаус, зараза, тут же подсунул ему лимон.
Все это было весело, но моих проблем не решало. После обеда я уединился в саду, прилег под апельсиновое дерево и принялся размышлять. Нужно было как-то решать поставленную задачу. Как там Штирлиц это делал? Рисовал на листках нацистских бонз и каждого анализировал. Но у Штирлица были полковничьи погоны, длинный, жирный «Мерседес», пропуск куда только можно и радистка Кэт с рацией. И неограниченные, как мне показалось, финансовые средства. Но даже он ничего не смог сделать и поначалу сдал «пианистку» с рязанскими корнями в руки мясника Мюллера. У меня же не было ничего кроме горячего желания спасти русского летчика и таким образом наладить связь со своими. Возможности явно не равны. Но делать надо, раз взялся.
Я попробовал тоже «разложить листочки на столе». Мысленно, конечно. Итак, русский летчик Валерий Лапшин в тюрьме. Когда мы выходили из штаба, я это здание внимательно рассмотрел. Два этажа, окна в решетках, каменная ограда, по углам — вышки охранников. На одной — пулемет. Штурмовать это с одной винтовкой «Маузер» и двумя обоймами — рисково. Посмотрим, что у меня еще ударного. Михаэль. Если затеять с тюремными охранниками ссору, дождаться, пока они начнут нас мутузить, вот тогда Михаэль и вдарит. А вдруг как не вдарит? Тем более, я и языка не знаю, чтобы ссору затеять. Немецкому подростку в синей рубашке охранники будут, скорее всего, просто улыбаться. Да и неизвестно, проломит ли ударная волна Михаэля каменную стену? И даже если проломит, как летчика достать из подвала и от батареи отцепить.
Я решительно вычеркнул тюрьму из списка пригодных для атаки объектов. Если что-то здесь и охраняют тщательно, так это — тюрьму.
Теперь самое трудное — признаться самому себе, что в одиночку я отбить летчика не смогу. Нужна помощь извне. Подполье. Наверняка у республиканцев есть в Севилье свои люди. Но путь к нему мне может указать только сам Лапшин. Кстати, это в его же интересах. Только скажет ли? Он, наверное, сейчас сидит в подвале и офигивает от наглости врагов. Подсунули ему в качестве провокатора какого-то пацана. Не могли взрослого найти. И скорее всего, посчитал меня провокатором. Обычно «наседок» прям в камеру подсаживают избитых-измученных, а тут пацан, да еще немец. Как такому верить? Я бы лично не поверил.
Как-то все это было не надежно….
Я решительно перемешал все мысленно выстроенное на столе и собрал мысли в кучку. Что я имею здесь, в Испании? Из оружия у меня только винтовка «Маузер», но даже она в оружейке под замком. Михаэль Кремерс с его даром. Ну, с ним тоже пока погодим. Оружие мощное, но малоуправляемое. Штурмовать с этим тюрьму — невозможно. Но я и не думал о тюрьме. Аэродром! Место, где много самолетов, на которых умеет летать летчик Лапшин. Все должно произойти именно там!
А путь на аэродром для меня пока — это капитан Эрик Швальбе с его ласточкой и славным экипажем. А пропуск на аэродром? Он же военный, я же видел будку и шлагбаум на въезде. Но я — подросток. Подростка пустят? Теперь найти повод для того, чтобы навестить отважного пилота. Да и нечего его искать, вот он в кармане. Я залез в карман, вытащил зажигалку. Разглядел странные письмена. Странные письмена — это к доктору Баумайстеру.
Господин Баумайстер находился в своей комнате и в своей постели, но был в виде совершенно затрапезном. Если только за трапезу можно садиться в армейских кальсонах. В них доктор, кстати, и находился в тот момент, когда я заглянул в его комнату. В углу комнаты надрывался патефон, изрыгая какой-то варьетешный мотивчик. Видимо из-за него доктор и не услышал моего стука в дверь.
Теперь я обратил внимание, что грудь доктора украшала странного вида татуировка. Это был готовый к прыжку леопард. Но выполнен рисунок был очень искусно, не то что синие наколки у урок. Этот был цветной, ну прям как живой. На шее у доктора было то самое ожерелье, которое он в зоопарке накинул на шею Клауса.
— Доктор, можно к вам? — проорал я.
Баумайстер покрутил пальцем у уха, показывая, что ничего из моего не слышит, и указал на патефон. Скрестил руки в районе запястий.
Я быстро подошел, поднял иглу. Разудалый мотивчик из медной блестящей трубы сразу стих.
— Тебе чего, Зильбер? — спросил доктор, садясь на койке. — Я же просил меня не беспокоить. Я же говорил, что буду занят.
Я посмотрел на столик у его кровати. Понятно, занятие более чем серьезное. Там стояла тыквенная миска, наполненная какой-то очень пахучей жидкостью янтарного цвета.
— Простите, доктор, — зачастил я, протягивая зажигалку. — Но этот вопрос можете решить только вы.
Баумайстер взял ее, покрутил в руках, надел очки, рассмотрел.
— Откуда это у тебя?
— Мне дал ее… один человек. Она очень важна для него. Там знаки… Он очень просил… Только вы можете…
Доктор знаком велел мне заткнуться, достал к очкам еще и лупу из саквояжа и принялся значки на роге изучать.
— Что могу тебе сказать, — мой мальчик, — сказал он задумчиво. — Матер, который делал из этого зажигалку — варвар и преступник. В принципе, рог носорога ничего не лечит, и сил не придает, но вот заговоренный… Тут должно быть еще три очень важных знака, которые могли бы разбудить силы, заключенные в этом артефакте. Видимо, мастер просто спилил их.
— Ну а все-таки, — заканючил я. — Приблизительно что там нацарапано?
— Победитель носорога преклоняется перед тем, кто привез его народу жизнь. И привезший жизнь всегда может рассчитывать на ответную благодарность племени как живых, так и мертвых. Этот твой летчик что-то привозил кому-то?
— Да, десять бочек воды в деревню на самолете. Во время засухи.
— Хм… Если в засуху — это довольно весомый дар. Ты знаешь, африканцы очень неохотно покидают свои земли, даже во время засухи. У них же хозяйство, скот. Теперь вижу, что не подделка. Хотелось бы с этим летчиком познакомиться.
— Так он нас сюда, в Севилью и привез. Он капитан «Ласточки». Жених фрау Фиглер из пансионата.
— Интересно, интересно, — доктор снова приблизил лупу к письменам. — Что же такого вождь ему пообещал, неужели…
Доктор не договорил, вернул мне зажигалку, погладил костяные бусы на своей шее. А я не мог отвести глаз от леопарда на его груди.
— Доктор, а это тоже из Африки? — спросил я.
— Эх, Пауль, — усмехнулся Баумайстер. — Этот континент полон тайн, а населяющие его народы… Когда доктор Хоффман пригласил меня в свою школу, я привез с собой двух братьев близнецов из Камеруна. Эти ребятки, еще будучи детьми, могли такое… Но, когда школу окончательно передали в Аненербе, эти чинуши отослали их обратно. Низшая раса, негроиды. Сказали, что им нечего делать в Европе даже в виде слуг.
Мне вдруг показалось, что леопард на груди доктора… облизнулся.
— Вот что, Пауль, мы с тобой еще поговорим об этом, — заторопился доктор, накидывая на плечи прямо поверх бус рубашку, — а пока оставь меня.
Он отдал мне зажигалку и снял бусы с шей. Уходя я обратил внимание, что кинокамера стоит в углу на своей треноге, но короба для пленки пусты. Видимо, уже увезли на проявку.
У дверей особняка доктор Вебер возился со своей «Викторией». Судя по сияющему виду, он был от велосипеда просто в восторге. Доктор увидел меня, обрадовался.
— Смотри Пауль, что за чудо я купил… Мы с тобой купили. Тут двойные тормоза и усиленная вилка! Да на таком велосипеде и в дальний поход не страшно отправиться.
— А дадите прокатиться? — спросил я.
— Конечно… Тебе куда? — удивленно спросил доктор.
— Хочу доехать до аэродрома.
— Зачем тебе на аэродром?
— У меня дело к пилоту Эрику. Ну, это летчик, который нас привез. Он мне дал одну штуку, чтобы я показал доктору Баумайстеру. Там древние письмена.
— Ну, разве что письмена. Хорошо, прокатись… Только в городе патрули, тебя могут остановить. Погоди-ка.
Доктор передал мне руль велосипеда, а сам направился в дом. Вернулся довольно быстро с каким-то листком. Это был пропуск с печатью. Немецкой печатью с орлом и свастикой. В пропуск уже было вписано мое имя.
— Вот, возьми. Господин Лингард оставил нам для срочной связи. Он вообще-то настаивал, что только с его подписью, но поскольку его срочно вызвали в Берлин, так что пока, думаю, сгодится с моей подписью…
Я с благодарностью посмотрел на доктора и на пачку пустых бланков в его руках. И подумал, что иногда удача сама тебя находит.
Я крутил педали, ветерок свистел у меня в ушах. Действительно, очень хороший велосипед. Именно на «Викториях» будут ездить по нашей земле немецкие вестовые и легкая разведка летом 41-го. Вермахт сделает велосипедной фабрике огромный заказ. Педали уже сделаны широкие, под армейский сапог, есть специальное крепление под автомат или винтовку. Решетчатая корзиночка впереди для противогаза. А пока подросток к синей рубашке и такой же пилотке с кисточкой катил по улицам древней Севильи и дождавшиеся сиесты испанцы провожали его свистом и одобрительными выкриками.
До полевого аэродрома было километров десять, велосипед катил хорошо, по дороге ездили редкие встречные грузовики с кузовами, набитыми корзинами с гранатами. Ну да, в октябре на юге Испании был сбор гранатов. И никакого намека на войну. Даже раскатов артиллерии не было слышно. Юрген намекнул, что после того воздушного боя и атаки мертвецов в эфире что-то изменилось. Теперь республиканцы уже гораздо реже заявляли о своей победе. А вылеты авиации прекратились вовсе.
Охрана на аэродроме была поставлена из рук вон плохо. Шлагбаум был опущен, но охраны не было заметно вовсе. Мне даже пришлось подзинькать в звонок, только тогда из кустов появился полусонный солдат в пилотке с кисточкой. Видно, его хорошенько разморило от жары, он осоловело посмотрел на мой пропуск, рассмотрел печать и махнул рукой «Проезжай». Ну и дисциплинка. А меж тем на аэродроме кроме транспортных самолетов стояли и вполне себе боевые истребители «Ме-109» с крестами на крыльях, со свастиками на хвостах. Не успели еще перекрасить? Около двухэтажной будки с вышкой я заметил несколько вырытых в земле щелей и прикрытую маскировочной сеткой зенитку. Видимо, будка была диспетчерской.
Не было бы у меня пропуска, я бы и не думал в будку заглядывать, но коли выпал такой случай… Дверь будки была открыта, я без помех поднялся на второй этаж, где обнаружил сильно потного диспетчера, сидевшего за столом с радиостанцией и микрофоном. Он удивленно на меня посмотрел и что-то сказал. Несколько раз прозвучало «мучачо». Это по-испански — мальчик. Ну мучачо, так мучачо. Видимо, диспетчер интересуется, какого хрена мне тут надо.
— Эрик Швальбе, — сказал я и, раскинув руки, изобразил самолет. — У-у! Дойче капитан.
Диспетчер сначала меня не понял, но потом сообразил, видимо, самолет я изобразил очень похоже.
— О! Голондрина! — почему-то обрадовался диспетчер. — Алеман авиадор Эрик! Си!
И он замахал рукой, видимо, указывая направление, где я мог найти искомое.
Так, буду надеяться, что это то, что мне нужно. Запомним, голондрина — ласточка. А авиадор, видимо, авиатор, пилот, а алеман — это я знаю. По-испански алеман — немец, немецкий. Какой легкий язык.
Как я и ожидал, «Ласточка» стояла в конце летного поля у лесной опушки. Видимо, капитан Эрик привычек своих не менял и выбрал для стоянки место, удобное и для отдыха. Раскладной столик со стульчиками был установлен в теньке, сам Эрик качался в гамаке, натянутом меж деревьев, его лейтенанты, обнаженные по пояс, ковырялись в правом двигателе самолета.
— О, Пауль! — обрадовался мне Эрик. — Какими судьбами⁈
— Да вот, решил вас проведать и рассказать про зажигалку, — сказал я, доставая подарок из кармана.
Летчики сразу прекратили манипуляции с двигателем, подошли к нам. Видимо, их привлек велосипед, они сразу затеяли ссору кто из них «даст кружок» по аэродрому первым. Я не возражал.
— Ну как вы тут? — спросил я капитана.
— Скучно, — сказал он. — Вечером ходили в город, осмотрели этот дворец мавров. Впечатлило! Все остальное очень провинциально. На уровне портовых кабаков. Кино — немое. А тут еще левый двигатель масло погнал.
Я не совсем уловил связи между портовыми кабаками и утечкой масла в левом двигателе, а потому просто передал слова Баумайстера про зажигалку и таинственные знаки на ней.
— Черт! Получается, Зигмунд испортил мне хорошую вещь? Ну да ладно, обратно не приделаешь. О! А ты очень вовремя, как раз к обеду. Нашел вчера в порту ресторан и приличного немецкого повара, вон видишь, привезли нам обед.
Я повернулся. Обед прибыл на тележке, которую притянул ушастый ослик. Молодой улыбчивый парень остановился рядом с нами, раскланялся и тут же стал сервировать стол. Тележка была вместительная, на велосипедных колесах.
— Давай, Пауль, моем руки и за обед! — предложил мне летчик и указал на жестяной рукомойник, прибитый к стволу березы. — Нравится мой рукомойник? Привез из России! Верно служит до сих пор.
На обед был красный фасолевый суп и тушеная капуста с мясом. Все было приготовлено очень вкусно, вместо компота было белое сладкое вино.
— Сажи, Пауль, а что там говорят о про воздушный бой под городом? Ну, где сбили много русских. Слышал что-нибудь? — спросил пилот.
Я подумал и выложил все, что видел своими глазами. Про молнии в небе. Правда, не упомянул, что каким-то образом был к источникам этих молний причастен. И про атаку мертвецов тоже рассказал.
— Значит, Эмма не шутила, — сказал Эрик, прикуривая. — Значит, их штучки — не такие уж и просто штучки.
По лицу его было не понятно, радует его такая победа, или наоборот.
— Так что же, они вас, молодняк, на передовую повезли? — спросил Эрик.
Я молча кивнул.
— Куда катится мир… — вздохнул капитан-ласточка.
После обеда к самолету подошли еще два техника-немца в черных комбинезонах. Они с лейтенантами полезли к двигателю, капитан снова возлег на гамак, а я обратил внимание на ручку с шестигранником, которой обер-лейтенант открыл боковую дверь в самолете. Чего-то оттуда вытащил в свертке, дверь закрыл и тут же положил ручку под заднее колесо. Ага, запомним.
Я поблагодарил Эрика за угощение и отправился домой. Охранник у шлагбаума махнул мне рукой, как старому знакомому.
Вернувшись в усадьбу, я отчитался перед доктором Вебером о поездке, порадовал его сообщением, что «велосипед вел себя отлично».
Вечером я подвел итоги поездки. С аэродрома можно сбежать. Реально — можно. Охрана там — никакая. С одной стороны от него был лес… Ну как лес, скорее — перелесок, с другой — апельсиновая роща. Скрыться в общем-то есть где. Заметил я и две зенитки на вершинах холмов. Они были укрыты маскировочной сетью.
Итак, с местом определились. Теперь — время. Фраза доктора Вебера: «Летчика приедут снимать журналисты». Планируется что-то вроде пресс-конференции с показом сбитого русского асса. Будет пресса, зрители, многолюдье. Вот бы в этот момент что-нибудь этакое… Теперь как-то устроить, чтобы это место и время назначил тот, который здесь все это придумал и всем командует. А именно — штурмбанфюрер СС Алекс Лингард.
Вечером мы собрались в саду под апельсиновыми деревьями. Хотя ребята на все эти цитрусовые больше смотреть не могли. Объелись. У Михаэля даже красная сыпь по телу пошла. Но вот тенек и ветерок меж апельсиновых деревьев радовали.
Я, конечно, снова похвалился зажигалкой, подаренный пилотом, Клаус кинжалом, который спер со стены во время экскурсии по осмотру мавританского дворца. Тогда я рассказал, как ловко я изобличил русского летчика. А Феликс не без гордости рассказал, что уже знает про летчика. Что он был в штабе у Лингарда, который тот организовал на почте, и что самого Лингарда вызвали в Берлин по поводу его блестящих успехов в операции. И добавил, что по поводу русского летчика в Севилью приглашены иностранные журналисты.
Вот этого я и ждал. Потому что был один момент, еще там, в Берлине… Это когда в разгар той самой «идеологической недели» меня послали за Лингардом. Был срочный звонок из Берлина, а Лингарда в его кабинете не оказалось. Лингард вообще часто забирал Феликса с занятий и уединялся с ним в «комнате связи». Там, где стояла рация. Доктор Хоффман тогда заглянул в класс и послал меня в радиоузел срочно позвать штурмбанфюрера. Я торопился, зашел без стука и обнаружил довольно странную картину. Нет, нет, ничего такого. Феликс был в штанах, он полулежал в кресле, похожем на зубоврачебное, а Лингард стоял сзади, водил руками вокруг его затылка и приговаривал: «Ну давай, давай, напрягись». А Феликс и так был очень напряжен. Морда была красная такая, того и гляди опять разрядится мощным пуком…
Не знаю, мысли Лингард его читал или просто в памяти копался, как предположил Лотар. Или прав был Юрген, что Лингард заряжался от Феликса, как от батарейки. Важное было в другом, после таких сеансов Лингард знал все, что в школе происходило. До мелких деталей. До мельчайших. Ну вот не так, если бы Феликс просто стучал, а славно штурмбанфюрер сам все видел. Как-то так… Но в любом случае я хотел информацию до Лингарда довести. В нужном мне свете.
— А что, американцы тоже приедут? — заинтересовался Клаус. — Интересно. А негры будут? Я на стадионе видел одного. Сам черный, а пятки — белые. Стерлись, получается. Смешно! А если его самого долго тереть, тоже белый будет? Вот бы посмотреть.
— Вряд ли ты кого увидишь, — разочаровал я Клауса.
— Это почему?
— Потому что опасно! Этот русский не так прост, — глубокомысленно изрек я. — Я не успел доктору Веберу рассказать, но этот русский только прикидывается, что не знает немецкого. Отлично знает. Он учился в авиашколе в городе Липцк. В секретном отделе А-5. И, кажется, у него даже в тюрьме есть связь с подпольем в городе. Так что у журналистов могут возникнуть проблемы.
— Какие проблемы? — навострил ушки Феликс.
— Если он поедут в город, на них могут напасть. Такой международный скандалище получится! Но я думаю, наши — не дураки. Зачем рисковать? И потом, куда их, журналистов этих вести? В тюрьму? Вы эту тюрьму видели? Картинка не та! Я думаю, устроят пресс-конференцию прямо на аэродроме. Как у американцев принято. Русский летчик на испанском аэродроме. Для кино — самое то! Это будет эффектно…
Выдав эту инфу, я сменил тему на новый велосипед доктора Вебера. Рассказал, что здесь велосипеды дешевле, чем в Германии.
Засыпая ночью я постарался представить, какую именно информацию передаст Феликс Лингарду. Не важно, каким именно способом — лишь бы передал. И начал придумывать, как мне убедить Лингарда дать мне пообщаться с летчиком еще раз. Желательно — наедине. Но помянешь лукавого, он и появится.
Дух сновидений порадовал меня кошмаром. Лингард стоял перед нами, построенными с винтовками. Он командовал расстрелом. Расстреливать предстояло нам. Мы были расстрельным отделением. Мы должны были стрелять в троих мужчин в белых рубахах. Они стояли у стены известной мне тюрьмы и без страха смотрели на нас.
Я не хотел, не мог стрелять в живых людей. И вспомнил Штирлица. Вот дал бы ему Мюллер пистолет и указал бы на радистку Кэт, стал бы Штирлиц стрелять? Или послал куда подальше, с головой выдав себя? Или чего-нибудь придумал. Писатель Юлиан Семенов на такие штучки был горазд!
Мои размышления прервали какие-то всхлипы.
— Нет. Нет. Щенки не будут лакать горячую кровь, — вдруг забормотал Генрих с соседней койки и всхлипнул. — Щенки не готовы…
Получилось, что дух сновидений Бахр показал мне «сон в руку»! Через день в школу приехал Лингард в новеньком черном мундире с погонами оберштурмбанфюрера. Значит, летал в Берлин, хвалился успехами, его повысили до подполковника. И мне было понятно, за какие достижения. Но очки на нем были те же — темные. И задумка, как оказалось, тоже отнюдь не светлая.
Он явился с утряни, когда мы возвращались с завтрака, чуть ли не ногой открыл дверь особняка и сразу отправился в комнату доктора Баумайстера. И даже мы слышали, что разговор у них был на повышенных тонах. Потом Лингард говорил с доктором Вебером, потом вызвал в свой кабинет Аксельбаума, следом за ним — Феликса Шульца. Снова вернулся к Баумайстеру. И снова говорили они довольно громко. Лингард ему что-то приказывал, а Баумайстер советовал ему катиться куда подальше.
После обеда Аксельбаум велел нам получить винтовки и построиться у автобуса. По всему, нас собрались куда-то везти. Я заметил, что Генрих, вроде немного повеселевший здесь от видов апельсиновых рощ, снова побледнел. И, идя на построение, буквально волочил за собой винтовку.
Лингард закончил промывать доктору Баумайстеру мозги, вышел к нам, осмотрел. Отдельно кивнул Феликсу.
— Ну что, курсанты, готовы делом подтвердить свою верность Германии и Фюреру? — спросил он громко.
Значит, нас действительно, повезут в тюрьму на расстрел, подумал я. Кажется, и Лотар почувствовал, что нас вооружили отнюдь не для того, чтобы посидеть в окопах и понаблюдать за атакой дохлой пехоты. Так затравлено он на меня посмотрел. Стрелять я ни в кого не хотел. И очень не хотел, чтобы стрелял кто-то из тех, с кем я сплю в одной спальне, сижу за одним столом, делю хлеб.
— Не делай этого, — вдруг услышал я громкий голос Генриха. — Не делай.
Я чуть высунулся из строя и посмотрел на Генриха, замыкавшего шеренгу. Но губы его были плотно сжаты, а его голос в моей голове продолжал звучать.
«Тебя никто не похвалит за это. Гимлер не похвалит. Кто-то из гаденышей может сорваться. Особо этот — заморыш Генрих. Может, велеть ему остаться? Гнать его надо, давно гнать. Но кто тогда пойдет к духам? Почему они не принимают других? А остальные? А этот баронский выкормыш Юрген? Вдруг расскажет матери? Да и так узнают. Как на это посмотрят в Берлине? Эти чинуши, эти белоручки… Могут ведь и не одобрить. Каждый готов подножку подставить. Тем более — они воняют. А тебя только что повысили. Такое не прощают»…
Лингард ходил вдоль строя туда-сюда. Это что же, Генрих читал его мысли? Или внушал эти мысли ему?
— Ладно, — вдруг решил Лингард. — Отбой, вольно! Можете сдать оружие. Сегодня — свободны.
И я понял, что проверки на верность посредством расстрела не будет. По крайней мере — сегодня. И посмотрел с благодарностью в сторону Генриха.
— Зильбер — ко мне в машину, — скомандовал Лингард.
Я сдавал винтовку и быстро прокручивал в голове варианты предстоящего разговора. Кажется, мой план сработал. Не зря ведь Лингард Феликса вызывал и о чем-то с ним говорил. Говорил ли?
У Лингарда здесь был тоже «Хорьх», по модель поскромнее. Лингард сел рядом на заднее сиденье и приказал водителю кратко: «В штаб».
— Послушай, Пауль, я давно хотел с тобой поговорить, — начал Лингард издалека. — Как тебе вообще здесь?
— Здорово, господин штурм… ой… оберштурм…
— Оберст. Просто господин оберст, — поправил меня Лингард. — Так военные называют подполковников. По-военному скромно.
— Да, господин оберст. Здесь здорово, — сказал я, стараясь придать голову максимальную искренность. — Тепло. Намного теплее, чем у нас. И апельсины. Никогда не думал, что может быть столько апельсинов.
Не знаю, поверил в мою наивную искренность Лингард, или решил мне подыграть, но он прочел мне краткую лекцию про апельсины, что лучшие апельсины растут в Испании, а самые лучшие — в Марокко. От апельсинов перешли к доктору Веберу и к велосипедам. Я рассказал об очень удачной покупке доктором велосипеда в лавке.
— Что? Всего шестьдесят марок? Действительно, очень удачная покупка. А там еще подобные остались? Знаешь что, Пауль… А купи-ка себе велосипед. Даже лучше два. Себе и какому-нибудь своему другу. Этому Генриху, вы, кажется, с ним дружны?
Лингард достал кожаный бумажник и протянул мне две купюры. Я разглядел на одной какого-то дядечку мудрого вида и номинал в 100 рейхсмарок. Ого! Здесь, то есть в Германии — приличные деньги. Средняя месячная зарплата рабочего. А тут — сразу две сотни!
— Нет, ну что вы, господин оберст, я не могу…
— Бери, бери… Купи велосипед себе и этому, Генриху Штрайху. Хотя, ему взрослый будет велик, ему бы подростковый, типа «Одера». Считай, что эта ваша награда за операцию… Я про то, что случилось в Чертовой роще. Точнее — это аванс. Я лично настоял, чтобы все участники операции были достойно вознаграждены. Настоящая награда будет позже. Я распорядился, чтобы в Дойчебанке открыли счета на ваши имена.
— Ну что вы, господин оберст, не стоит, мы же…
— Бери, бери, — сказал он, пряча бумажник в карман.
Что ж, будем считать — взятка. И я эту взятку принял, очень аккуратно сложил и спрятал в карман.
— Скажи-ка, Пауль, — вдруг резко перешел к делу Лингард. — Когда вы с доктором Вебером ездили на допрос к этому русскому летчику, тебе не показалось ничего странным?
— Ну… я до той поры не видел русских. И еще у него дар. Я сразу почувствовал, я даже не думал, что у русского может быть дар.
— Почему же? — спросил Лингард и осекся. — Наверное, вспомнил свою же лекцию на занятии, когда он нам рассказывал, что уникальными способностями могут обладать лишь высшие расы, типа арийской. А тут какой-то русский. Жалкий славянин.
— А какого рода дар? — уточнил он.
— Убеждение. Он сумел убедить доктора Вебера и секретаршу, сидевшую в кабинете, вывести его из комендатуры. И у него почти получилось.
— Да, я читал его отчет. Думаю, доктору стоит поработать над своей защитой от влияний. А тебе удалось… заглянуть в… прошлое этого русского. Или как это у тебя бывает?
— Да, да, — закивал я. — Он учился на пилота в старинном городе Липцк. Странное такое название. И он знает немецкий. Я увидел в его мыслях какой-то полигон и спецгруппу А-5. Там было что-то важное, но он сумел это хитро скрыть.
— Липецк и группа А-5? — Лингард посмотрел в окно автомобиля. Мы стояли у двухэтажного здания с вывеской «Correo» — почта. Приехали.
— Скажи, Пауль, а ты сам, без доктора Вебера сможешь «заглянуть» еще раз в этого русского?
— Вряд ли, — погрустнел я. — Без его тибетского средства…
— А… Его хваленые пилюли. Об этом — не беспокойся.
Лингад достал из кармана блестящую коробочку, обычно в таких хранят медицинские иглы. Протянул ее мне. В коробочке были две лепешки.
— Я готов попробовать, — сказал я, внутренне ликуя.
Мы приехали в комендатуру, меня провели в небольшой кабинет, посадили за стол. Появился знакомый мне Швабе, принес листок с напечатанным текстом. Это были вопросы, которые будут задаваться пленному русскому.
На отдельном листке было то, что интересовало Лингарда.
Что ж, все понятно. Встретиться, влезть в память — выяснить. А что, если сказать, будто русские Геринга в Липецке завербовали? Он, кажется, в Липецке тоже бывал. Вот веселуха получится! Приемник Гитлера — русский шпион. Я даже улыбнулся такой идее, но Швабе посчитал мою улыбку готовностью к исполнению задания и предложил выйти, чтобы ехать в тюрьму.
Мы прибыли в комендатуру, в ту же самую комнату с трубой вдоль стены, к которой был пристегнут русский. Летчик мне не особо удивился. А вот на Швальбе, на его черную форму, на нарукавную повязку со свастикой он посмотрел неприязненно.
Насчет Швальбе я не беспокоился. Его я «выключу» легко и непринужденно. Я разок уже попробовал, когда он нас в автобусе своими запретами достал. Действительно, туповатый шваб. Смущала папка в его руках. А вдруг там диктофон? Маленький такой, как в кино про Штирлица. Или их позже изобрели? Как бы там не было, первые двадцать минут я молчал и тщательно Швабе подыгрывал. Он задавал вопросы из списка на ужасном французском, летчик продолжал изображать из себя француза и на вопросы отвечать отказывался. Говорил, что он из Марселя, прибыл сюда добровольцем по воле сердца защищать республику от фашистской мрази.
Я сидел за столом чуть сзади Швабе, и когда понял, что тот теряет терпение, и сейчас примется за мордобой, сделал незаметное движение летчику двумя пальцами, словно затягиваюсь папиросой.
— Все, я начал на него воздействовать, — громко сказал я и подмигнул. — Сейчас он начнет признаваться.
И летчик меня понял.
— Хорошо, — сказал он по-немецки. — Если я признаюсь, что русский, мне дадут курить?
Швальбе повернулся ко мне. Вся рожа его расплылась в улыбке. Он тоже мне подмигнул и достал из кармана плоскую коробочку с изображением всадника в бурке на фоне горы. Папиросы «Казбек».
Положил перед летчиком, сказал ехидно:
— Вы такие предпочитаете? Сталин курит такие?
А сам придвинул к себе лист бумаги, видимо, собрался записывать правдивые ответы.
— Смотрите, — громко сказал я и указал Швальбе на пачку с горцем на фоне заснеженной горы. Швальбе впился в нее глазами и предсказуемо завис.
Отлично! Я придвинул к себе его папку и открыл ее. Нет диктофона. Две копии уже заданных вопросов, фотографии сбитого самолета, еще какие-то бумажки. Конечно, прослушку могли запрятать до этого где-нибудь в комнате. Но летчика привели сразу перед нашим прибытием, а я внимательно следил за Швальбе. Он сразу подошел к столу и вряд ли что-то подобное мог включить. Хотя… В общем, я пошел на риск.
— У нас мало времени, — сказал я на чистом русском. — Вам надо бежать. Из тюрьмы — невозможно. Но через неделю…
Пришло время офигивать летчику. Вот этого он точно не ожидал. Глазищи у него были, что у твоего краба.
— Да кто ты такой? — только и смог вымолвить он.
— Не важно. После расскажу. Если получится. Слушайте. В тюрьме я вам помочь не смогу. Через неделю примерно приезжают журналисты. Я попробую устроить, чтобы пресс-конференция прошла на аэродроме. Если я укажу точное место и время, когда она состоится, вам смогут помочь наши?
Кажется, он еще ничего не понимал, и слово «пресс-конференция» для него ново. Но инфу усвоил. Сразу спросил:
— Какой именно аэродром?
А черт его знает какой, подумал я. Их что, несколько?
— Примерно десять километров от города на юг, около мандариновой рощи. Много немецких самолетов, транспортники и истребители.
— А, это — дальний.
— Там три зенитки, — предупредил я.
— И счетверенный пулемет, — добавил он.
— Как мне передать информацию?
Он задумался, помахал свободной ладонью перед лицом Швабе. Тот упорно смотрел на папиросного горца. Летчик задумался, потом сказал:
— В городе у Золотой башни у моста перед пирсом есть длинная белая стена. Она вся исписана и изрисована. На ней контрабандисты оставляют послания друг другу. Справа от Мадонны следует написать красным кирпичом. Обязательно красным! Seminu — латинскими буквами. Место, день, точное время события. И подписаться внизу 22.
— Ну дата — понятно. А место? По-русски писать?
— Нацарапай «Dalni». Он поймет, что аэродром Дальний.
— Он? Кто он?
— Не важно.
В общем-то, логично. Не сдавать же явку или связника первому попавшемуся. А тут царапки кирпичом на стене. Любой может написать, любой может посмотреть. Знать бы еще, что это за Семин?
— Смотри, если это засада, я тебя на том свете найду, — сурово предупредил летчик.
— Да ладно, не пугай, пуганый. Давай, кури и готовься выкладывать этому мордовороту чистуху. Это нужно. Журналисты прилетят снимать русского летчика, который в этом признался. Остальное — по твоему усмотрению.
Пилот кивнул и потянулся за папиросой. Сказал по-немецки.
— Эй, лейтенант, а прикурить-то дашь?
Швабе мотнул головой, непонимающе посмотрел на летчика. Достал из кармана бензиновую зажигалку, чиркнул, дал летчику прикурить. Обернулся в мою сторону.
— Он готов говорить, — сказал я.
Лингард просмотрел протокол и расплылся в улыбке. Сейчас он был без своих черных очков, и вот эта улыбка с одним белым зрачком как-то даже пугала.
— Я же говорил! Говорил! — восторгался Лингард, потрясая листком, исписанным карандашом. — Я сразу заявлял, что за этим проектом — будущее! Что иной мальчишка с даром стоит гораздо больше, чем дюжина маститых шпионов.
Оберст прошелся по кабинету, украшенному портретом Гитлера, остановился у окна.
— Только он врет, — сказал Лингард, стоя к нам спиной. — Этот летчик. Он все наврал. Никакой он не доброволец. Он — кадровый русский офицер и коммунист. Его заслали сюда его комиссары. Что скажешь, Пауль?
Лингард обернулся. Мы со Швабе стояли перед ним навытяжку.
— Так точно! — от усердия я чуть было не щелкнул каблуками. — Все точно так, как вы говорите, господин оберст. Этот русский, он надеется превратить встречу с журналистами в трибуну для выражения своих коммунистических идей.
— А откуда ты знаешь про журналистов?
— Так доктор Вебер сказал, — честно ответил я.
— Отлично! Коммунист хочет трибуну? Только это мне и нужно! — рассмеялся Лингард. — Мы дадим ему трибуну! О такой он может только мечтать!
— И еще, про ваш вопрос про завербованных немецких офицеров. Он не знает. Он был курсантом и до таких тайн допущен не был.
— Это не важно. От него сейчас достаточно признания, что он — русский. И, пожалуй, прав твой Вебер. Пресс-конференцию нужно устраивать не в тюрьме этой дыры. И не здесь. А где… Я подумаю. А пока, Швабе, отвезите нашего героя в школу. И еще… возьмите наш автобус и загляните в велосипедную лавку. Этот славный юноша заслужил награду!
Автобус подъехал прямо к дверям особняка, и я с трудно сдерживаемой гордостью представил ребятам свежее приобретение. Новенькие «Викторию» и австрийскую «Вену» для Генриха. Сам же я думал про сказанное Лингардом. И про задание летчика. Значит, связь с подпольем у него есть. То есть — предусмотрена на самый крайний случай. Нет, скорее всего где-то настоящая явка есть, где примут, укроют, снабдят надежными документами. Но ведь не пошлешь туда неизвестно кого. Пусть и со знанием языка. Теперь осталось выяснить время и место. И разузнать, а что именно задумал Лингард на этой пресс-конференции. Какой сюрприз он решил приготовить?
Ребята чуть ли не силой усадили Генриха на «Вену» и принялись обкатывать новую технику. А я вдруг почувствовал сильную усатость и отошел на лавку. Ко мне почти сразу подсел Лотар.
— Ну как ты? — спросил он, посмотрев мне в лицо. — Трудно в чужих мозгах копаться?
Я только кивнул.
— А нас доктор Вебер испанскому учил. Забавный язык, даром, что латинский, мучачо.
Я улыбнулся, смешное слово мучачо я уже знал.
— Скажи, а сегодня утром ты слышал голос Генриха? — вдруг спросил Лотар.
— Да, — признался я. — Словно он мне прямо в ухо орал.
— Значит, не только мне. Я уж думал, крыша у меня поехала. Ты думаешь, Лингард реально хотел заставить нас участвовать в расстреле, а Генрих не дал.
— Ну да, похоже.
— Да уж… — протянул Лотар и посмотрел в сторону Генриха, который вполне освоился в седле и нарезал второй круг вокруг главного особняка усадьбы. — Спасибо Генриху, избавил нас от такого сомнительного удовольствия. Меня, честно говоря, даже подташнивало. Но меня другое удивило. У меня ведь такого не было.
— Какого? — не понял я.
— Ну, предметы я двигал, но вот чужих голосов в голове не слышал. Может, все-таки прав этот Лингард?
— Ты о чем?
— Я слышал спор Лингарда с Баумайстером. Доктор настаивал, что надо развивать способности каждого из нас по отдельности. Он хотел заниматься только с Клаусом и говорил, что в Аненербе есть человек, который может развить способности Юргена и Михаэля. Про вас с Генрихом тоже упомянул, что вас надо отдать специалисту по мозгам. Тому, что в цирке выступает. Он еще на экзамен к нам приходил, помнишь. Ну с тросточкой. И Феликса туда же. Ну и для меня кто-то есть, тоже лихо управляется, может стол без рук накрыть. Но Лингард возражал, что когда мы вместе, то постепенно приобретаем навыки друг друга. Вот я и думаю, может, он прав.
— Ну, значит мы в скором времени летать начнем, как Юрген. Или в саду по ночам голышом бегать, как Клаус.
— Не будем. Ты в своих заботах не обратил внимания, что доктор его здесь теперь в отдельной комнате на ночь запирает. Где решетки на окнах. Но по сути-то этот Лингард прав. Мы тут с Михаэлем пару дней плотно пообщались, и смотри что у меня теперь получается.
Лотар вдруг резко вытянул руку, апельсиновое дерево у начала аллеи вздрогнуло, и с него посыпались спелые оранжевые плоды.
— Ну ты даешь! — искренне восхитился я. — И почти без усилий.
— Насчет усилий — это ты зря. Я очень даже напрягся. Даже испугался, что получится, как у Феликса…
Мы дружно рассмеялись, Тем временем из дверей дома появился заспанный Аксельбаум и велел собираться на обед. Без всяких построений. Расслабляющая Испания подействовала даже на него.
Вечером мы играли в бильярд и слушали радио. Я — проигрывал. Неожиданно талант к этой игре проявил Михаэль. Он еще покрытый сыпью от чрезмерного обилия потеребленных цитрусовых, совершенно по этому поводу не комплексовал. С кием, который он взял впервые в руки именно здесь, обращался весьма умело. Он едва не разделал меня всухую, когда я вдруг почувствовал незримую помощь. Стопроцентные шары после ударов Михаэля перестали залетать, зато даже мои киксы невообразимым образом заходили в лузы. Михаэль начал багроветь на глазах.
Я благодарно кивнул расшалившемуся Лотару, но сделал знак, что в помощи больше не нуждаюсь. Хочу играть честно. А то вдруг как Михаэль озвереет да как вдарит…
И снова Михаэль стал меня разделывать…
— Была еще одна атака с огненными молниями и живыми мертвецами, — сказал Юрген, сидя у приемника и ловя станции. — Народный фронт передал о многочисленных жертвах. Святой престол запросили о помощи… говорят что-то про приглашение католического священника из ордена святого меча. Снова про невинные жертвы…
Юрген особо выделил слово «жертвы». Мы прекратили игру и повернулись к нему.
Лотар спросил:
— Ты хочешь сказать, что жертвы…
— Да, — перебил его Юрген. — Жертвы — это жертвы. Восставшие из сумрака теперь постоянно будут требовать жертв. Все больше и больше. И не тех, кто пал в бою. Павший воин — не жертва. Потребуются невинные жертвы. Много…
Вот все-таки не просто так Лотар заговорил про то, что мы учимся друг у друга. Такое я готов был услышать от Генриха, но никак не от всегда уверенного в себе Юргена.
Кстати, о Генрихе. Если он, действительно, не только слышит голоса и умеет читать чужие мысли, но и внушать их… То мне — к нему! Такая способность роты солдат стоит, если не больше.
Перед отбоем я прошел в бильярдный зал, сел за стол, собрался с силами и закончил-таки письмо дорогой Ангелии. Большей частью писал про красоты Испании и про историю Севильи. Вложил в конверт пару туристических открыток и свое фото в форме юного фалангиста. Написал, что очень скучаю. Хотя… Если честно, скучать времени не было.
Ночью перед сном я решил обдумать разговор с Генрихом. Как бы мне если не внушить, то хотя бы узнать через него, когда и где будет эта самая пресс-конференция. Но Бахр опять устроил мне веселенькое сновиденье и опять с участием не совсем одетой фрау Штрикер.
Ну вот какой толк от такого духа?
Поговорить с Генрихом с утра не получилось. Потому что в столовую прямо на завтрак буквально ворвался доктор Баумайстер весь какой-то возбужденный и взъерошенный. Ворвался и прокричал, чтобы бездельники (то есть — мы) быстрее собирались, если хотим увидеть… настоящую корриду! Ну правильно, где ещё смотреть корриду, как не в Андалусии? Только почему с утра? По идее коррида, как театр — вечером. И сегодня — не воскресенье.
Но нас особо не спрашивали, мы наскоро доели свой омлет и пошли грузиться в автобус.
Там нас ждал господин в дорогом костюме и в мягкой фетровой шляпе, лицом очень похожим на крысу. Где-то я его точно видел! Ну да, это преподаватель, который был в школе, а потом куда-то быстро исчез. Как же его фамилия? Точно помню, что барон. Точно! Барон фон Эгерд. Или просто доктор Эгерд. Оно еще был куратором Юргена.
Юрген его увидел, обрадовался, попросил разрешения сесть рядом, стал интересоваться здоровьем, спрашивал про каких-то общих знакомых. Доктор мягким бархатистым голосом отвечал, шутил. Так они и проболтали всю дорогу.
Автобус провез нас по набережной реки со странным названием Гвадалквивир (выговорить удалось только с третьего раза), потом по бульвару имени Христофора Колумба, мимо той самой Золотой башни и белой стены, про которую говорил летчик. В полукилометре от башни, тоже почти не берегу реки я увидел это… Как бы его лучше описать. Вот Колизей в Риме. Очень на него похоже, такие же арочные проемы в три этажа, но из красного камня и без руин. В общем — стадион. Громадный! Но не для футбола или беганья по кругу, а конкретно арена для боя быков. Королевская Маэстранса!
Доктор всю дорогу находился в каком-то истерическом напряжении, смотрел на часы, поторапливал водителя и на стадион нас гнал чуть ли не пинками.
Мы прошли длинными коридорами, поднимались по лестницам и очутились в… королевской ложе. Я осмотрелся. Это был большой балкон, под которым во всей красе была огромная арена.
Как-то по-другому я себе корриду представлял. Во-первых, стадион был совершенно пуст! На трибунах — не души. Во-вторых, на арене был не тореадор с этой красной штукой, которой перед мордой быка машут, а какие-то люди пешком и на лошадях.
— Это — королевская ложа! — кричал Баумайстер. — Построена специально для королей и прочих властвующих правительственных персон. Видите, стол? За ним едят только из серебряной и фарфоровой посуды, а из хрусталя едят белужью икру. Слышали что-нибудь про белужью икру?
Я слышал, но не пробовал. А вот Юрген, кажется, пробовал, но промолчал.
— Это — тренировка, понимаете? — горячился доктор. — Мало кому разрешается посмотреть тренировку корриды. Это — величайший секрет, тайна! Эти с пиками на лошадях — пикадоры, а которые в быков палки острые втыкают — бандерльерос. Они злят быка. Если тебе воткнут острую палку в горб, ты очень рассердишься. Обратите внимание на попоны на лошадях. Они войлочные с пришитыми снизу мешочками с шерстью. Кто знает — зачем? Тупицы! Для разъяренного быка лошадь с всадником — такой же враг. И бык старается лошадь рогами поддеть именно под бок. Мешки с шерстью спасают. Правда, не всегда. Не бойтесь, лошади натренированы. Те, кто не усвоил тренировок, давно сданы на колбасу. Смотрите, бык уже разозлился, сейчас выйдет матадор. Кто знает, кто такой матадор?
— Тореадор? — сказал неуверенно Лотар.
— Тупица! Но в целом — верно. Тореадоры тут все. Кто на арене. Это те, кто участвуют в бое с быком. А вот матадор — это главный! Это — убийца! Это он наносит последний смертельный удар. Он играет с быком. Смотрите, Хозе — совсем молодой парень. Из местных. Смотрите, как он держится, как работает мулетой? А как двигается. Ай, молодец!
Действительно, всадники и пешие «дразнители» быстро удалились с арены через дощатые ворота.
— Высшее мастерство, когда рог быка проносится в сантиметре от тела матадора. Вот что вы будете делать, когда на вас несется туша весом в полтонны⁈
Ну не знаю. Матадор на арене, конечно, впечатлял, но особого удовольствия от зрелища я не испытывал. Тем более, итог предрешен. Это как смотришь футбол и точно знаешь, кто победит. Разве что насладиться красотой игры. Ну, не знаю…
— Не ощущаете, да? — посмотрел на нас доктор. — Далековато. Ладно, давайте спустимся ниже. За мной.
Мы опять прошли долгими коридорами и лестницами. Вышли на улицу. Прошли в деревянные ворота и… оказались на арене. Прямо около места действия. Метрах в пятидесяти от нас матадор дразнил свои плащом быка. Между нами не было никаких преград, только песок арены. Я почувствовал, что во рту у меня пересохло. Одна надежда была на матадора, на его искусство. Бык смотрел только на него. Бык его атаковал. Он ловко от его атак уходил.
— Ну вы давайте здесь, осматривайтесь, — сказал доктор и… вышел в открывшиеся перед ним ворота.
И матадор вдруг бросил на песок свою красную мулету и быстро проскользнул в узкую калитку, открывшуюся в дощатой стене. Калитка немедленно захлопнулась.
А мы остались на арене. И на нас шел бык.
Не скрою, пробежал какой-то холодок у меня внизу живота. Но умом я понимал, это — очередное испытание, экзамен. Никто не хочет, чтобы бык нас убил, нас просто решили взять на испуг. Не понятно зачем, но решили.
Бык поддел на рога брошенное красное полотно, повертел его в воздухе, сбросил и снова повернулся к нам. Что и следовало ожидать. Мы попятились, Генрих предсказуемо вцепился мне в руку. А бык не стал раздумывать и бросился на нас.
Не знаю точно, чего от нас ждал Баумайстер? Что мы прыснем в стороны, как тараканы, и начнем карабкаться на высокие деревянные стены? Станем прятаться друг за друга? Чего он хотел⁈
Первым сработал Лотар. Он резко вытянул руку, валявшаяся на песке мулета вдруг резко взмыла в воздух и рванулась наперерез быку, накрыв его голову. Бык легко стряхнул ее и снова стал оглядываться, отыскивая врага.
Очень полезная получилась для нас пауза. Стартовую скорость бык потерял, но намерений своих не изменил и снова двинулся на нас. Теперь вперед вышел Юрген. Прямо навстречу несущемуся на нас быку. У него не было никакого плаща, никакой мулеты, он просто шел на быка. И за мгновения до рокового столкновения Юрген… взмыл в воздух. Прямо перед мордой быка.
Бык пронесся под Юргеном, да так, что ботинок Юргена зацепил за дротик, торчащий из шеи быка. Бык затормозил, вертанулся на месте, отыскивая противника, принесшему ему очередную порцию боли. Юрген висел метрах в трех над ареной, широко расставив в стороны руки, словно удерживал равновесие. Судя по напряженному лицу, давалось это ему отнюдь не легко. Вот он снизился и «поплыл» спиной вперед к дальнему краю арены. Юрген уводил разъяренное животное от нас. Бык рванулся на него, но, как и положено быку, низко пригнул голову. Слишком низко висишь, поднимайся, — хотел закричать я и не успел, просто зажмурился, чтобы не видеть рокового столкновения… Ба-бах, — это бык врезался рогами в доски. А Юрген снова висел над ним и… я увидел на лице Юргена улыбку. Да, можно сказать — вымученную, но он точно улыбался.
Но бык оказался упертым, он задрал голову, посмотрел на висящего в воздухе врага и вдруг резко подпрыгнул на месте, словно хотел поразить воздушную мишень. Но нет, он просто развернулся на месте, чтобы снова атаковать нас. Копнул копытом песок и понесся на нас.
Теперь ударил Михаэль. Я вообще не понял, чего он та долго тянул, но Михаэль ударил, когда разъяренному животному оставалось до нас не больше десяти метров. Вот это я видел четко, бык словно врезался в невидимую преграду и отлетел от нее, свалившись на бок.
— Кремерс! Черт бы тебя подрал! — раздался вопль Баумайстера. — Я же говорил тебе… Дубовая голова!
Я обернулся на крик. Доктор Баумайстер сидел на дощатой стене с винтовкой в руках и почему-то ругался на Михаэля. Я уже отказывался хоть что-то понимать. Михаэль нас только что спас…
— Выпускайте второго! — крикнул доктор. — Да скорей же.
Немедленно рядом с продолжавшим леветировать Юргеном открылись ворота. На арену выскочил бык. Явно крупнее, чем тот, что огреб от Михаэля по репе, и теперь сидел на жопе, очумело крутя головой. А в жировом наросте над шеей новичка уже качались штуки три дротика с ленточками, да, судя по характерному звуку, его еще и током перед выпуском на арену шарахнули.
— Шпарвассер, какого черта! Что ты тянешь⁈ — снова крикнул доктор.
Я обернулся, Клауса, изначально стоявшего за спиной Михаэля, на месте не было. Только синяя рубашка валялась на песке и один, сиротливо свесивший на бок язык, ботинок.
И тут все охнули. Я обернулся и увидел… Клауса на спине несущегося по арене быка. На себя Клаус совершенно не был похож, но я его узнал. Это был точно он, Клаус. Оборотень!
Мускулистая, поросшая рыжеватой шерстью тварь сидела на спине быка, вцепившись острыми когтями в его тело. Шорты на Клаусе лопнули, из обрывков сзади торчал короткий хвост. Бык уже не думал нападать на нас, бык уже спасался сам. Он даже попробовал скинуть противника со своей спины, врезавшись боком в ограду, но оборотень ловко ушел от столкновения, сдвинувшись вправо и в добавок вцепившись в загривок быка острыми зубищами. Бык завертелся на месте, Клаус словно только этого и ждал. Он рванулся всем телом и скользнул к шее быка с широко открытой пастью. Раздался отчаянный рев.
Бык перестал крутиться, остановился, его передние ноги медленно подломились, из его разорванного горла вырвался хрип. Бык повалился в песок, кровь фонтаном била из огромной раны. Клаус стоял рядом, он тяжело дышал, вся пасть его, вся морда, вся покрытая курчавой шерстью грудь были в алой крови. Клаус глянул на поверженного быка, облизнулся и повернулся в нашу сторону.
— Все, Клаус, все! — крикнул доктор и громко произнес что-то на непонятном языке с обилием гортанных звуков.
То ли от этого заклинания, то ли по какой иной причине, но по телу Клауса пробежала дрожь и какие-то судороги.
Доктор закинул винтовку за спину, с трудно ожидаемой при его комплекции легкостью соскочил на арену и почти бегом направился к Клаусу. В руке у него были те самые костяные бусы. Он бесстрашно подошел к оборотню и набросил бусы ему на шею. Оглянулся, подхватил валявшуюся алую мулету и накрыл ею сразу осевшего на песок Клауса.
Повернулся и крикнул кому-то:
— Как, все прошло? Если ты скажешь, что у тебя заело пленку, я тебя пристрелю!
Я посмотрел в ту же сторону. Оказывается, все произошедшее на арене снималось на камеру с большими жестяными коробами для пленки. Около камеры сидели прямо на ограде двое. Аксельбаум и тот самый охранник с нашей оружейной комнаты. Оба с винтовками в руках. На винтовках — оптические прицелы.
Оператор появился из-за камеры и показал доктору большой палец руки.
Доктор вытер пот со лба, посмотрел на содрогающееся под красным шелком тело. Повернулся, быстро подошел к нам.
— Что, обосрались⁈ Полны штаны? Это не страшно, что вам было страшно. Это — нормально. А штаны можно и поменять. Вы все — молодцы! Фризе, что ты там висишь? Больше ничего не будет, иди сюда.
Тем временем первый бык, все еще сидевший на песке, вдруг заревел. Истошно, протяжно.
— Аксельбаум, черт бы тебя подрал! — крикнул Баумайсер, поворачиваясь к старосте и указывая на животное. — Да прекрати же его страдания. Не видишь, ему больно, у него потроха в лепешку. Михаэль, ты — чертов мясник!
Сухо треснул выстрел, бык повалился в песок. Быка, которого загрыз Клаус, доктор добил сам. Из знакомого нам маузера.
— Что ж, неплохо, — раздался тихий голос. Тот самый крысоподобный господин, барон фон Эгерд вышел на арену через открывшуюся в дощатой стене калитку, подошел к нам.
— Вижу, юноши, что ваши способности за относительно короткое время выросли. Особо у тебя, Юрген. Я впечатлен! И спасибо вам, доктор Баумайстер, за убедительную демонстрацию. Есть о чем говорить. Господа, прошу со мной отобедать…
Мы стояли у окна в королевской ложе, смотрели на стол, который ломился от обилия блюд. Клаус, еще влажный после душа, одетый в новенькую рубашку и шорты, смотрел на дымящееся на блюдах мясо и шепотом заявлял, что чертовки голоден, хотя завтрак был совсем недавно. Приглашения сесть за стол все еще не было, мы, кажется, кого-то ждали.
Кстати, если верить Баумайстеру, мясо на столе было как раз из того быка, что пал на арене. Хвост животного вручили Аксельбауму.
Сам доктор Баумайстер устроился у сигарного столика и продолжал спорить с бароном фон Эгердом. Он говорил громко, совершенно нас не стесняясь. Ну как спорить, в общем-то Эгерда не нужно было убеждать. Он повторил, что увиденным сегодня впечатлен, и во многом с Баумайстером согласен. Но, как обычно случается, всегда находятся «но»…
Как я понял, Эгерд был какой-то шишкой в обществе «Туле» и пользовался большим влиянием среди аристократии, сохранившейся в ближайшем окружении Гитлера.
— Пойми, Йохан, — барон положил свою узкую ладонь на лапищу Баумайстера. — Музы смолкают, когда начинают греметь орудия. А они уже здесь гремят — я сам слышал. И еще я слышал сам, как на германских заводах орала перековываются на мечи. Если военная составляющая проекта «Дар Богов» будет превалировать, ты сам понимаешь, чему отдадут предпочтение там, наверху. Конечно, не для этого организовывали мы с доктором Хоффманом школе. И кто бы мог подумать, что так получится. Но так получилось…
— Я знаю. И еще я знаю, что война — не детская игра. Этих ребят надо увезти от войны подальше, а не гнать их туда, где гремят взрывы…
Баумайстер освободил руку и широким жестом указал на нас.
— А я вот другого мнения, — раздалось от дверей. На пороге стоял Лингард в парадном мундире. Он снял фуражку, пригладил ладонью волосы. — Я считаю, что чем раньше юноша понюхает пороху, тем быстрее он станет воином. А нам понадобятся именно воины. Мы же уже не поим их компотом, а угощаем вином. Вы ждали меня, господа? Прошу прощения за опоздание.
Нас наконец-то пригласили к столу, официанты в белых рубахах наполнили наши бокалы белым вином.
Первый тост поднял барон фон Эгерд, он предложил выпить за наши успехи, за новое поколение новой Германии. Я выпил и попробовал, наконец, белужьей икры из хрустальной вазочки.
Барон в школу с нами не поехал, остался что-то обсуждать с Лингардом. На обратном пути в автобусе прилично набравшийся Баумайстер грязно ругался. Кажется, от разговора с прилетевшим из Берлина бароном он ждал совсем иного результата.
А я сидел у окна и думал. Думал, что сегодня на арене каждый из ребят себя проявил в какой-то мере. И Юрген, и Лотар, и уж, конечно, Михаэль с Клаусом. А я? Я даже не попытался. И то что Генрих с Феликсом тоже были, как испуганные овечки, утешало слабо.
А Лотар словно услышал мои мысли. Он наклонился ко мне и тихонько сказал:
— Как ты это сделал?
— Ты о чем?
— Ты помог мне бросить эту мулету на морду быка.
— Я?
— Ну да. Ты мне словно скомандовал, что делать. И у меня получилось так легко…
Утром в столовую заел доктор Баумайстер, поставил на стол большую кастрюлю с тушеным мясом и сказал:
— Видит бог, я сделал, что мог. Но, видно, мир сошел с ума. Я умываю руки!
Но умывать ничего не стал, выпил из фляжки и объявил всем отдых.
В кастрюле оказалось тушеное мясо убитых на арене быков. Очень вкусное.
— И отдых тоже кстати! — сказал Клаус, накладывая себе в тарелку.
Отдых — это, конечно, хорошо, но аппетита у меня почему-то не было, да еще оставалось у меня одно незаконченное дело. Главное дело. Русский летчик сидел в испанской тюрьме и ждал моей помощи. И я ее пообещал. А толку от меня пока не было. Сижу, жру говядину. Поэтому следующим утром я сразу взял быка за рога.
— Слушай, Генрих, а чего нам на таких подарках только по усадьбе кататься? — обратился я к Генриху после завтрака. — Не хочешь ли прокатиться в город?
— А нам можно? — округлил он глаза.
— Почему нет? Ты ведь хочешь посмотреть пристань, с которой Колумб отплыл открывать Америку.
— Конечно хочу!
— Ну и поехали.
— И отпрашиваться не надо?
— А у кого?
Действительно, без твердой руки отсутствующего доктора Хоффмана в школе нашей наступила какая-то казацкая вольница. И если в дни дежурств доктора Вебера какое-то подобие порядка все-таки поддерживалось, ему удавалось загнать нас за столы учить испанский. То в остальные дни… Доктор Баумайстер нанял из местных какого-то бандита и посадил его с винтовкой у дверей оружейной комнаты. Этим посчитал свою миссию дежурного по школе законченной. Он вызывал машину, забирал Клауса и куда-то с ним уезжал. Что же касается фрау Штрикер, то она здесь быстро загорела, словно помолодела и с головой окунулась в личную жизнь. Вчера вечером за ней заехал красавец-офицер в погонах полковника испанской армии. И хотя сегодня было ее дежурство, в школе она так и не появилась.
Оставался Аксельбаум. Он тоже сильно изменился. Кажется, на него сильно подействовала та наша первая поездка на передовую. И трупы, выложенные рядком на землю. Не знаю, о чем тогда подумал Петер, но в лице его появилось что-то такое… Вернее исчезло. Самоуверенно-брезгливое выражение. Вот так будет точно. По причине отсутствия занятий и четкого распорядка он постоянно крутился или на кухне, или около ворот с охранником, с которым, кажется подружился. Охранник был немцем, но на груди было три медальки и большой испанский орден. Он много воевал в колониях за интересы Испании. Знал много военных историй и постоянно нашему ефрейтору что-то рассказывал.
Так что особо отпрашиваться не было необходимости. Достаточно было предупредить Петера, что уходишь за пределы усадьбы.
— Да катитесь вы куда угодно, но чтобы к ужину были на месте! — сказал Аксельбаум, когда я сообщил о нашем желании прокатиться в город.
Первым делом мы покатились на площадь Испании, где я довольно сносно повторил Генриху историческую справку, рассказанную мне доктором Вебером. Потом поехали на юг, в порт, где посмотрели на фальшивую бригантину Колумба. На борт нас не пустили, сказали, что посещения — вечером. Потом мы проехали мимо уже знакомой арены для корриды, выехали на набережную, подъехали к Золотой башне. Ну, золота на ней я не заметил, она была из белого камня с чуть желтоватым оттенком и торчала прямо из воды.
Прямо напротив башни я легко обнаружил длинную белую стену с выцветшим изображением Мадонны, благословляющей моряков. Действительно, справа и слева от изображения на стене было много таинственных надписей, больше похожих на шифр. Я даже подходящий кусок красного кирпича приглядел, только писать мне пока было нечего. Разве что Генрих поможет?
Как-то надо было начать нужный разговор, а я все не мог придумать как. Смотреть в эти серые глаза совсем больного ребенка было совершенно невозможно. И главное, я словно чувствовал за собой вину перед ним. Что пустил его в ту страшную рощу с духами. Не надо было пускать, хоть он и сам вызвался. А пустил. Но что я мог сделать, раз он сам рвался.
— Ты хочешь что-то написать на этой стене? — спросил Генрих, поглаживая руль своей «Вены».
— Да, но пока не знаю, что писать, и надеюсь на твою помощь.
— Это нужно тебе, или… ему?
Признаться, мне даже не по себе стало от такого вопроса.
— Кому, ему? — переспросил я.
— Тому Паулю. Прошлому.
Вот тебе и пожалуйста. Что-то я себя переоценил. Я уж думал, что вжился в новый образ на все сто, а тут такое…
— Ты мне новый нравишься больше, — продолжал говорить Генрих, по-прежнему не поднимая на меня глаз. — И ты совсем другой, чем был тот. Но он тоже в тебе.
— Допустим. Так ты поможешь мне? — спросил я напрямик.
— Что ты хочешь знать?
— Когда и где Лингард собирается проводить пресс-конференцию с журналистами?
— Это я скажу, когда его увижу.
— Когда же будет это когда?
— Завтра. Завтра он приедет в школу. Собирается приехать завтра. И я попробую узнать, что он решил. А теперь можно я еще раз посмотрю корабль Колумба.
— Ну ты же понимаешь, что это не настоящая «Санта-Мария». Она утонула еще во время первого похода.
— В мире вообще мало настоящего. Теперь я это знаю точно.
Вечером я над словами Генриха задумался. Действительно, а сколько во мне осталось от того Пауля Зильбера? Язык, почерк, знание обычаев и распорядка. На зарядку бегаю с удовольствием. Симпатия к доктору Веберу, любовь к урокам истории, привычка к порядку. Даже в той неудачной поездке в усадьбу к Ангелике я лишний раз мимо урны не плюнул. А Ангелика? Кто воспылал к ней такими нежными чувствами? Я, Павел Серебров, сорокалетний консультант с высшим образованием из Нижнего Новгорода, или все-таки пятнадцатилетний подросток Пауль Зильбер? Вот бы в чем разобраться, а то наберут по объявлениям…
Даже эта присказка всплыла — из той моей жизни, но ведь подумал я ее по-русски и тут же перевел уже на немецкий.
И еще я почувствовал какое-то облегчение. Теперь есть один человек, который знает, кто я на самом деле. Штирлиц тоже раскрыл профессору Плейшнеру, кто он такой. Рисковал, конечно. Плейшнер ожидаемо накосячил с паролем на явке, опьяненный воздухом свободы, но сумел достойно уйти из жизни, никого не выдав. И еще Генрих не сказал, что я русский из другого времени. Просто кто-то другой, но с частичкой того Пауля Зильбера. Остановимся пока на этом.
Генрих оказался прав. Лингард следующим утром приехал в школу. Почему-то одетый по-гражданке. С собой привез Швабе в форме. Тот сразу рявкнул на Аксельбаума, староста засуетился, и начал выискивать нас по усадьбе. Благо, искать долго не пришлось, мы как раз решили поближе познакомится с рыцарским залом и находящимися там доспехами.
Мы построились, Лингард прошелся вдоль строя, осмотрел наш внешний вид. Мы, кстати, из-за жары давно поменяли галифе на более привычные и подходящие по погоде шорты. Лингард возражать не стал:
— Зильбер, Шульц, Штрайх — в машину.
Странный набор, подумал я, усаживаясь на заднее сиденье. Странный, но знакомый.
Ехали мы долго, часа полтора. Ехали неудобно, Швабе сидел с нами сзади, вчетвером было тесновато. Я смотрел в окно, на возделанные долины и удивлялся. Вроде война, а войны не видно. Все заняты полевыми работами, ни военной техники, ни колонн марширующих солдат.
Лингард всю дорогу молчал, мы также молча созерцали его затылок. Я то и дело посматривал в сторону Генриха, тот встречался со мной взглядом, отрицательно качал головой — ничего. То ли не смог прочитать мысли Лингарда, то ли их, этих мыслей не было.
Когда уже подъезжали к месту, я заметил, что за окном как-то опустело. Ни души. Поля и сады обезлюдели, даже собаки и кошки исчезли.
Наконец, приехали! Лингард скомандовал: «К машине». Мы вышли. Это был замок. Самый настоящий средневековый замок на вершине холма с зубчатыми стенами, башнями, подъемным мостом.
— Альмодовар, — представил Лингард цитадель. — Но это мавританское название. Переводится, как круглая крепость. Она и правда выстроена в виде круга. Испанские монархи, которые жили здесь, называли его замок Ла-Флореста. Звучит красиво, верно? Тут даже сохранился их трон! Генрих, Пауль, прошу вас, подойдите ко мне.
Все ясно. Готовится очередное послание духу. Значит, проклятого духа, вселившегося в водителя Пфайфера, решили поселить в старинном рыцарском замке. Или он сам его выбрал?
Я снова посмотрел на замок. Черт! Я же его точно видел! В каком-то кино. Кажется, в «Игре престолов».
Кстати, в замке нас тоже заметили. Из ворот выбежал офицер в черном мундире и бегом направился к нам по крутой петляющей тропе. Подбежав, он остановился метрах в пяти от нас, зиганул Лингарду и доложился:
— На объекте «Дельта» все в полном порядке, герр оберст. Происшествий нет. Личный состав в наличии.
— И никто не сбежал? — спросил Лингард недоверчиво.
— Никак нет, господин оберст. Трое обращались к врачу, но вернулись на пост.
— А как они? — кивнул Лингард в сторону замка.
— Плохо. Процесс ускорился.
Я почувствовал, что от офицера пахнет чем-то медицинским. И сильно так пахнет. Прям воняет. Формалин! И еще я заметил, что из ворот замка высунулись двое в белых халатах и в противогазах. Высунулись, посмотрели и тут же убрались. Темную силу я тоже почувствовал. Аккурат с верхушки самой высокой круглой башни.
Лингард заранее поморщился и предложил нам подняться по крутому склону.
В замке, судя по всему, активно шли строительные работы. Везде мешки с цементом, кирпичи, камень. Кажется, заметно обветшавшему замку пытались вернуть исторический вид. Но в одной из башен виднелась вполне себе современная железная дверь. Она была влажная, на ней был круглый циферблат с указателем температуры в помещении. Видимо, морозильная камера.
Внутренний двор замка был уставлен… ваннами. Чугунными ванными в несколько рядов. Ну да, тридцать штук. Вот из них формалином и несло, хотя каждая была прикрыта деревянной крышкой. Лингард подошел к одной из ванн, сделал знак, двое в противогазах и белых халатах приподняли крышку. Лингард посмотрел, я из-за его спины тоже заглянул.
Как и предполагалось, в ванной лежал эсэсовец в мундире, прилично так издырявленном. Видимо, помимо формалина к телу применялись еще какие-то активные вещества, так что мундир стал скорее бурым, а вот лицо мертвеца… совсем позеленело. Труп, что с него зять. Но внезапно этот труп открыл глаза… Хорошо, что я внутренне был к этому готов, и не рванул сигануть со стены.
— Как они в движении? — спросил Лингард, созерцая тело.
— Плохо, — повторил встречавший нас офицер. — Руки в локтях плохо сгибаются. И пальцы не держат винтовки.
— Но триста метров он смогут пройти?
— Не уверен, — замялся офицер. — В коленях тоже плохо…
— К субботе они будут в таком же виде? — продолжал допытываться Лингард.
— О да, мой оберст! Нам удалось замедлить процесс разложения, формалин сильно помог. Вот если бы их сразу…
Лингард сурово на него глянул, офицер немедленно заткнулся. А я обратил внимание на слова про субботу. Лингард задумал показ в субботу? Или это касается только этих трупаков и не имеет никакого отношения к летчику и пресс-конференции.
Офицер поднял глаза и вдруг громко сказал:
— Господин оберст, разрешите обратиться!
— Да, — коротко сказал Лингард.
— Я прошу отправит меня на передовую!
— Опять ты за свое, — скривился Лингард. — Здесь твоя передовая! Фюрер указал тебе твой фронт здесь! И перестань изводить меня своим нытьем? А то… А то ты тоже присоединишься к ним! — и Лингард указал на стоящие рядком ванные.
Тем временем железная дверь холодильника заскрипела и открылась. Двое в противогазах и белых халатах вынесли носилки с телом, быстро подошли к одной из ванн и сгрузили туда тело. Прикрыли крышкой. Но все равно завоняло.
Я не выдержал и зажал нос. Лингард резко повернулся к нам, вытащил из кармана грамоту с красной печатью. На печати я разглядел изображение птичьей клетки. Король птицелов шлет очередное послание? Что-то просит у духов? Лингард протянул грамоту Генриху.
— Курсант Штрайх! Ты должен подняться на башню и передать это великому духу. Потом ты услышишь мои слова и передашь их духу. Ты меня понял?
Генрих молча взял грамоту, повернулся и пошел к деревянной двери.
— Зильбер, проводи его, — приказал мне Лингард. — Устрой ему хороший коридор. Тебе подниматься не обязательно, ты можешь подождать внизу.
Я подошел к башне и обернулся. Теперь Лингард без очков стоял сзади Феликса и водил руками вокруг его затылка. Что-то нашептывал.
Около башни воздух сгустился и словно потемнел. После рассказа Юргена про мятежного духа Герлиха я стал больше понимать происходящее. Дух, который завладел телом водителя Пфайфера, был проклят и умер страшной смертью. Да, он был колдуном, но и похороненные заживо колдуны испытывают страшные мучения. И Генрих чувствовал эту боль, вот почему на его лице появлялась эта пугающая гримаса. Я поспешно выстроил световой тоннель по спиральной лестнице, но одного отпускать Генриха не решился. И правильно сделал, на середине пути Генрих закачался и едва не сполз по стене. Пришлось его поддерживать. Так вдвоем мы поднялись наверх. Круглая комната с троном. Видимо, тем самым, что остался от «испанских монархов».
На троне восседал сам Пфайфер, по правую руку от него стоял и что-то бубнил Душитель, Добровольная жертва стоял у стены поодаль. Кстати, вон у него следов трупного разложения на лице заметно не было. Неужели он… до сих пор живой?
Находится здесь было тяжело, очень хотелось закончить все побыстрее. Я подтолкнул Генриха вперед. Тот подошел к трону, протянул свиток, Пфайфер его принял, не глядя передал Душителю и… уставился на меня. И опять то мерзкое чувство, словно у тебя копаются в мозгах. Но в этот раз я словно почувствовал, что именно он ищет.
Ему нужна была… хроника. Кадры из хроники, которую я когда-то видел по телевизору. Это был авианалет. Немецкие самолеты с крестами и с торчащими шасси летели над городом. «Лаптежники» — вспомнил я их русское название, самолеты «Фоккер-Вульф». Пикирующие бомбардировщики. Они разом уходили в пике и открывали бомболюки. Бомбы сыпались вниз. Город внизу покрывался огненными разрывами. Совсем не страшными отсюда, сверху…
Безжалостный дух заставлял меня вспоминать эти кадры снова и снова и искал еще что-то похожее. В мыслях моих вдруг возникла фронтовая рокада, танки, забрызганные грязью, увязшая в грязи полуторка и солдаты, которые пытались ее вытолкнуть. Но дух снова и снова требовал картин бомбардировок…
Внезапно я почувствовал боль в руке, это Генрих неожиданно сильно сжал мою ладонь. Я резко отогнал видения и посмотрел прямо в бельмы колдуна. И теперь уже Пфайфер отвел взгляд. А Генрих вдруг заговорил голосом Лингарда:
— Вы обещали, но не выполнили. Вы должны выполнить, что обещали. Король Птицелов ждет.
— Птицы, огненные птицы, много, — прохрипел вдруг Пфайфер.
— Птицы будут, когда новая бессмертная армия проявит себя достойно, — продолжил Генрих.
Пфайфер послал огненный шар своему «секретарю», от чего на обратной стороне пергамена появились новые руны, принял грамоту у Душителя и бросил ее к ногам Генриха. И тоже добавил на словах:
— Жертвы, нужны жертвы.
Значит, сука, знает язык.
Я понял, что аудиенция закончена, и потянул Генриха к лестнице. Где-то по середине пути Генрих вдруг начал бормотать. Опять же голосом Лингарда:
— Трусы! Жалкие трусы! Хотите прокатиться на наших немецких спинах⁈ Фюрер не допустит этого!
Только на улице я понял, на кого ругался Лингард. Перед ним стоял военный в форме испанской армии, весь перетянутый ремнями портупеи, с висящим жирным аксельбантом, с несуразно крупным испанским орденом на груди.
— Что значит, не нашлось добровольцев? — кричал ему в лицо Лингард. — Получать наши танки, самолеты, боеприпасы вы можете, а найти три десятка добровольцев — нет⁈
Испанец слабо оправдывался на скверном немецком и краснел лицом.
— Швабе! Уберите этого труса с моих глаз! — взвизгнул Лингард. — Пусть увозит свою дохлятину и пусть не показывается мне на глаза, пока не найдет добровольцев!
Дохлятину? Дохлятиной Лингард называл, видимо, солдат, наваленных в кузове появившегося во дворе грузовика. Здесь были солдаты в полевой форме и в синих рубашках. А некоторые и вовсе были одеты, как простые крестьяне.
Швабе отвел испанца к машине, что-то втолковывая ему на ходу, а Лингард повернулся к нам, выхватил свиток из руки Генриха, развернул и впился в него глазами.
— Доннерветер! — выругался он. — Что этот дух о себе возомнил, что он вообще…
Лингард не договорил. Он уставился куда-то вверх, я проследил за его взглядом. Наверху, под круглой крышей башни что-то светилось и поблескивало. Кажется, те самые огненные шары. Они словно роились, вылетая из оконных щелей и снова залетая обратно.
— За мной, — быстро скомандовал Лингард и почти бегом направился к воротам замка.
— Какие будут распоряжения? — спросил Швабе, когда Лингард собрался уже сесть в машину.
— Возьмите этих, — Лингард кивнул в сторону замка, — навесьте на них побольше взрывчатки и пошлите их во время атаки на позиции республиканцев. Пусть хоть какая-то польза от них будет. Все подробно снять, пленку привезти мне. Ясно?
Швабе зиганул. Видимо, именно его Лингард решил оставить старшим в зловещем замке. И, судя по лицу Швабе, тот был от этого не в восторге.
Обратно мы ехали тоже молча. Лингард иногда что-то начинал бормотать и ругаться. Кажется, у него что-то не получалось. В какой-то деревеньке Лингард вдруг приказал водителю остановиться, вышел из машины, присел на лавочку у коновязи и попросил Феликса растереть ему виски. Я переглянулся с Генрихом. Тот вдруг кивнул. Я понял, что нужная информация получена.
— Совсем забыл спросить, как вам новые велосипеды? — спросил Лингард, обернувшись к нам, когда «Хорьх» уже подъехал к нашему особняку.
— Отлично! — ответили мы с Генрихом почти одновременно.
— Феликс, а ты хотел бы какую модель? — повернулся Лингард к Шульцу.
— Я бы тоже предпочел «Викторию», — ответил Шульц тихо.
— Будет тебе «Виктория»! Все вам будет! Только бы получилось, — нервно усмехнулся Лингард и указал нам на дверные ручки.
Едва машина с Лингардом уехала, и Феликс удалился в особняк, я повернулся к Генриху.
— Ну!
— В субботу. Они прилетят в субботу. «Ласточка» и «Альбатрос» привезут их.
— А время, нужно точное время!
— Не знаю, точного времени он не думал. Просто в субботу. Наверное, еще не знает сам. «Ласточка» и «Альбатрос» прилетят и сразу журналистам покажут его. Русского.
— Значит, пресс-конференция будет на аэродроме?
— Да. Он решил, что там будет лучше. Когда ехали обратно — решил. Хотя сначала хотел устроить показ в синематографе.
— В кино? Зачем в кино? И что он говорил про «получится — не получится»?
— Он хотел показать отряд бессмертных солдат. Показать на экране хронику их атаки, а потом вывести их на сцену. Но их таких показывать нельзя. Он ошибся.
Я подумал и согласился, что с этим Лингард точно ошибся! Если бы журналисты увидели этих воняющих формалином чудищ на негнущихся ногах, да еще на сцене… Это явно не для слабонервных. Да и от запаха разбежались бы. Получается, что с природой не поспоришь. Дух сумел заставить выполнять свою волю убитых, но не смог оживит их. Их сердца не бились, по их жилам не текла кровь. Они гнили и разлагались, как и положено трупам.
— Он думал, что дух примет мертвых, — продолжил Генрих. — Но духу нужны живые жертвы. Ему нужны их жизни. Он должен забрать их сам. Питаться. Как там, у «Ведьминой башни». Павший в бою — не жертва. Лингард теперь надеется, что ему удастся найти новую группу «восставших».
Генрих говорил тихо и спокойно. Видно, мысли Лингарда он прочитал в полной мере. Я же быстро соображал. Могу ли я теперь оставить послание на стене? Летчик правильно сказал, чем быстрее информация дойдет до наших, тем лучше. Теперь выяснить точное время и дать знать летчику, что информация получена и передана. Чтобы был готов. Надо бы придумать, как именно это сделать.
Тут я вспомнил, что Генрих упомянул «Ласточку». Точно! Конечно нужно съездить на аэродром к пилоту Эрику. Если журналистов поручено привезти пилоту Эрику, то он-то точно должен знать, когда и куда именно их нужно привезти. И откуда. Теперь бы только подыскать повод для визита.
Честно говоря, эта дальняя поездка к духу в замок вымотала меня как физически, так и морально. Да и вспотели мы изрядно. Мы с Генрихом прошли в ванную, разделись до пояса, умылись. В это время в умывалку зашли улыбающийся Лотар с Михаэлем.
— Э, ребята, да на вас лиц нет, — сказал он. — Куда ездили-то?
— Рыцарский замок смотреть, — ответил я за обоих.
— Тогда вы вовремя. Доктор Баумайстер выдал нам фотокамеру, а доктор Вебер выпросил у кастелянши ключи от рыцарского зала. Устроим съемки рыцарского турнира.
— А что, доктор Вебер вернулся? — обрадовался я.
— Да, и не с пустыми руками. Кажется, тебя ждет письмецо от милой девушки Ангелии.
Письмецо было трогательное, но пустенькое. Ангелия писала про уроки, про домоводство, про вышивание. В конце призналась, что попросила подружку погадать на меня. Так вот, меня ждут суровые испытания, враг будет строить мне козни, но все закончится хорошо. И еще меня дет неожиданная встреча.
К посланию прилагалось фото. Ангелия на корме лодки кормит булочкой белых лебедей. Очень трогательно!
Тем временем ребята звали меня облачаться в доспехи. Всего панцирных доспехов было четыре. И еще один кольчужный доспех мавританского воина. Мы долго возились со всеми этими кожаными ремешками и фотографировались по очереди. Конечно, Клаус опять отличился. Он дождался, когда Михаэл облачится в самый крупный доспех и наденет на голову шлем. И вот сзади со всей дури врезал по шлему тем самым дауручным мечом, которым нас испугал доктор Баумайстер. Шлем с головы Михаэля свалился, и мы думали, что он Клауса убьет. Но в тяжелом панцире не смог догнать…
После обеда мы все собрались на той самой полянке в апельсиновой роще. Странное дело, вообще-то особо мы меж собой не дружили, ну, не считая меня с Лотаром и Генрихом. Да, честно говоря, с Генрихом была скорее не дружба, а наша над ним опека. И интересы у всех были разные, и привычки, но все равно, в свободное время мы теперь почему-то старались собраться вместе. Даже Аксельбаум в такие минуты оставлял свой пост у ворот и приходил освежиться с нами на ветерке в тенечке меж апельсиновых деревьев. С каких же это пор –попытался я вспомнить. Да, пожалуй, что с той самой индейской эпопеи. Да, тогда у нас было общее, что всем нравилось. Что скрывать, тому Паулю Зильберу, что оставался во мне, бегать с луком и улюлюкать очень нравилось.
Сейчас разговор зашел про мечты и про то, кто кем хочет стать. Тоже вполне понятная тема для подростков. И начал ее Михаэль. Он оказывается, стал помогать нашей поварихе тетушке Хусите по хозяйству, ездил за провизией в предместье неподалеку и подружился с пекарем, что держал пекарню на берегу речки. Ему там очень понравилось! Понравилось все, и огонь в печи, и тесто в огромных чанах и стопки готовых лепешек, смазанных горячим маслом.
— Я буду пекарем, когда вырасту, — решительно сказал Михаэль. — Пекарь всегда сыт. Даже когда голод, зерно в первую очередь несут пекарю, чтобы он испек хлеб.
— Тогда уж лучше мельником, — возразил Клаус. — Зерно сначала нужно перемолоть.
Клаусу, кстати, пришлось загладить свою вину перед Михаэлем. Для этого ему пришлось спереть у фрау Штрикер шоколадку из тумбочки. Шоколадка подтаяла из-за жары, но Михаэль слопал и простил.
— Нет, — мотнул головой Михаэль. — Пекарем лучше, мне нравится смотреть, как печется хлеб.
— Ну а ты, Клаус, сам кем хочешь быть? — спросил Лотар с усмешкой.
— Я⁈ Я буду путешественником — это точно! — Доктор Баумайстер сказал, что уволится и возьмет меня с собой в Африку. Мы объедем ее всю! Там еще до черта не открытых земель! Где вообще никто не был, представляете? А потом Америка, Австралия, далекие острова. Доктор сказал, что мне с моим даром всегда будет способствовать удача.
— Хм… возможно мы с тобой где-то встретимся, — сказал Лотар. — Я тоже хочу путешествовать, но буду моряком, капитаном. Там в порту я стоял у пирса, от которого отчалила Санта-Мария с Колумбом. И представил себе, как он отплывал, чтобы открыть целый мир!
— Очень хороший мир! — добавил Михаэль. — Картошка, помидоры, кукуруза, индейка — это все из Америки.
— Во! — поднял указательный палец Лотар. — Индейка! А в Австралии еще и кенгуру.
— Я еще не ел кенгуру, — признался Михаэль, и мы дружно рассмеялись.
— Ну а ты, Пауль, что ты выбрал для себя? — повернулся ко мне Юрген.
Я чуть было не брякнул: «разведчиком». Но нет, разведчиком я стал скорее поневоле, как и арийцем. А учитывая результаты, пока разведчик из меня — так себе. Хотя и специалистом по семейным отношениям я тоже становиться не собирался. А вот с детства Павел Серебров, действительно, мечтал о небе…
— Я хочу стать летчиком.
— Военным? — уточнил Юрген.
— Нет, таким, как капитан Эрик Швальбе, — уточнил я. — Когда можно одновременно посмотреть мир и принести пользу людям, своей стране. Так что не исключено, Клаус, что я буду подвозить тебя во время твоего дальнего путешествия, а с тобой, Лотар, мы случайно встретимся в портовой таверне Кейптауна или Марселя после долгого рейса. Юрген, не присоединишься к нам?
— Вряд ли, — улыбнулся Юрген. — Я, видимо, буду очень занят, просиживая штаны в научных библиотеках. Быстро потеряю зрение, облысею, стану ворчливым профессором, который засматривается на молоденьких студенток. Но если ты, Пауль, прихватишь меня на борт, с удовольствием посижу с вами в портовом кабачке. Генрих, ты с нами?
— Если меня отпустят из больницы, — присоединился к разговору Генрих. — Я буду врачом. Хорошим врачом, не как те, в школе. Я буду лечить детей, так, чтобы они были здоровы, много смеялись и играли без боли.
— Вот ведь, зараза, все испортил, — сморщил лицо Клаус. — Нашел чего вспоминать, «тех врачей». Ничего, мы нальем тебе в таверне кружку крепчайшего рому и проволочем в гостиницу совершенно бесчувственного, и ты ничего уже не будешь помнить. И девку тебе под бочок подложим с вот такенными сиськами, как у фрау Штрикер. Феликс, ты как, осчастливишь нас своей компанией? Хотя ты… Ты ведь, наверняка, будешь большим начальником.
Я очень внимательно смотрел на Феликса и удивился его какой-то детской улыбке.
— Да, папа сказал, что он в лепешку расшибется, но сделает мне карьеру. Что у меня талант управлять массами. А я не хочу. Я хочу быть учителем. Истории или географии. Нет, лучше истории. Рыцари, крестовые походы, кругосветные плавания. Ведь я все это знаю и смогу рассказать детям. И он будут меня слушать, и они будут мне верить.
У меня что-то засвербело в носу. Черт побери! Обычные дети, подростки с нормальными человеческими мечтами. Даже Феликс. Да и остальные, наверняка, такие же. Что же такое сделали с этой страной, с культурной Германией, что ее сыновья так быстро обратились в зверей, насильников, в убийц. Скоро обратятся. И еще я обратил внимание, что никто не связывает свое будущее со своим даром. Вот это было, действительно, удивительно.
— Погодите, — обиделся Михаэль. — Вы будете сидеть в таверне, пить пиво и ром, потом тискать большие сиськи, а я один останусь в пекарне?
— Нет! — решительно заявил Клаус. — Тебя заберет Пауль прямо с аэродрома вместе с огромной стопкой твоих самых лучших в Берлине лепешек. Надо же нам будет чем-то закусить.
— Да, и еще я буду торговать лимонами и апельсинами, — поторопился добавить Михаэль. — Тут их много! Тут они под ногами в траве валяются. А у нас в квартале никто не ел апельсинов. Я буду продавать недорого. Пауль, а много апельсинов вместится в «Ю-52»?
— Черт с тобой! Пауль, ты найдешь у себя в кабине место для корзины с апельсинами? Вот и славно, — разрешил Клаус. — Будем пить водку с апельсиновым соком.
— Значит, собрались выпивать, а старосту своего не зовете? — подал обиженно голос Аксельбаум. — Вы — неблагодарные ублюдки! Дайте срок, вернемся в Германию, я загоняю вас строевой подготовкой!
— Э, нет, Петер, никто тебя звать не будет! — сказал Лотар. — Это ты первый прилетишь в таверну, велишь своей охране выгнать из нее всех мужчин и велишь остаться только самым красивым женщинам. Ты же будешь… ну минимум, майором, а скорее всего — полковником. Красивый, в форме, с орденами за выслугу и героизм.
— Да, я буду военным, — сказал Аксельбаум. — Господин оберст уже подписал мне рекомендательное письмо в военное училище.
— И какое же ты выбрал? — спросил Лотар.
— Связь. Я хочу заниматься системами связи. За этим будущее!
— Ну связь, так связь, — не стал спорить Клаус. — А пока предлагаю порепетировать наше будущее пиршество в таверне. Михаэль, поможешь мне?
Клаус куда-то увел Михаэля, вернулись они быстро с двумя большими кувшинами вина и стаканами в корзинке. Видимо, навестили наш винный погреб.
— Вином тоже буду торговать, его здесь много, — добавил Михаэль и тут же спросил: — Погодите, а как же наши преподаватели?
— Забыли, твоя правда, — покачал головой Клаус. — О! Тогда я приглашаю фрау Штрикер! — Очень надеюсь, что она сохранит свои прелести еще долго. И вот тогда я припомню ей все мои тревожные сны!
— Погоди, как это фрау Штрикер? А Баумайстера кто будет звать? — удивился Лотар.
— Звать его⁈ Этот пьяница сам припрется через всю Европу, скажи только куда.
— С доктором Вебером понятно, он прилетит с Паулем на его новеньком лайнере, — кивнул Юрген. — Я приглашу доктора Хоффмана. Кто позовет Лингарда?
Все посмотрели на Феликса. Но тот промолчал. Молчал и Аксельбаум.
— Ну да, после того как Лингард сжег наши луки и уборы из перьев… — начал было Клаус.
— Алекс Лингард не сможет посидеть с нами в портовой таверне, — вдруг подал голос Генрих. Сказал — как отрезал. Никто и не возразил.
— Налейте же и мне вина! — сказал Генрих твердо, и Клаус поспешил наполнить его стакан живительной влагой нынешнего урожая.
Когда жара спала, я предложил Лотару совершить велопрогулку и взять с собой Генриха. Доктор Вебер с удовольствием одолжил Лотару свой велосипед, и неожиданно к нам присоединился… Феликс. Ему тоже привезли «Викторию» только с рамой зеленого цвета. Лингард сдержал свое обещание.
Появилось у меня сомнение, что подарок этот не только от чистого сердца, и я, конечно, понимал, что о поездке нашей узнает Лингард, но мы ведь ничего такого не делали, правил не нарушали. И не собирались вовсе. Ребята просто поехали кататься. Тут главное — определиться с маршрутом.
Я шепнул Лотару, куда собираюсь ехать, он удивленно на меня посмотрел. Но спорить не стал. И мы покатили знакомой мне дорогой на аэродром. Как там говорил русский летчик Валерий Лапшин — на Дальний.
В общем-то Дальний располагался не так далеко, всего-то десять кэмэ по живописной местности. Для легкой прогулки — самое то. Однако теперь у будки охранника дежурил не сонный испанец, а автоматчики в форме вермахта. Один велел нам спешиться перед шлагбаумом, второй пошел в будку докладывать по телефону. В скором времени подошел офицер с погонами лейтенанта. Он внимательно рассмотрел выданную доктором Вебером увольнительную и спросил, куда мы едем? Я назвал Эрика Швальбе и его «Ласточку». Офицер, узнав в нас соотечественников, обрадовался, сказал, что сам из Вартбурга, и велел поднять шлагбаум, не поинтересовавшись даже конкретной целью визита.
Мы весело покатили вдоль бетонки и в скором времени подъехали к «Ласточке», около которой теперь стояла такая же «Юшка», но с альбатросом на фюзеляже.
Господа пилоты сидели за сдвинутыми столами на знакомой мне полянке и резались в карты. Помимо экипажа «Ласточки» здесь были еще капитан в светлой форме люфтваффе, его седой штурман и совсем юный бортстрелок — радист.
— О! Господа! Смотрите, кто к нам прибыл! — крикнул Эрик, приветственно подняв руку. — Вот, знакомьтесь, господин Краузе. Это славные ребята из школы доктора Хоффмана. Слышали про такого? Что, вы не увлекаетесь магией? Да вся Германия нынче увлекается магией, взахлеб читает этого Нострадамуса и штурмом берет гадальные салоны и прочие заведения разных шарлатанов. А меж тем эти ребята, действительно, кое-что могут. Как и девчата из пансиона моей голубки Эммы. Ну-ка, юные провидцы, кто скажет, откуда прибыл господин Краузе на своем славном «Альбатросе»?
Поднял руку Лотар.
— Самолет прилетел из Африки. Скорее всего — северной. Из Марокко. И совсем недавно.
— Ну, что я говорил, — рассмеялся Эрик. — Только ума не приложу, как ты это угадал?
— Так легче простого, — не стал интриговать Лотар. — Там на шасси… я заметил, что за правое колесо зацепилась пальмовая ветка. Такие растут как раз в северной Африке. Она совсем зеленая, не успела завянуть, значит, прилетели сегодня. Пилоты не выглядят утомленными, значит полет был не особо долгим. Таким образом — Марокко, ну, возможно, Алжир или Тунис. Но в Алжире французы, они не очень жалуют наших. Скорее всего — Марокко, так как раз там повстанцы взяли верх.
Все за столом заулыбались, а Эрик бросил карты и расхохотался в голос:
— Видал! Это уже не просто медиум, это — Шерлок Холмс. Дедуктивный метод! И все в точку! Надо же, пальмовая ветка…
— Тогда скажи, — пробасил пилот, названный Краузе, — сколько народу может вместить мой «Альбатрос»?
Теперь руку поднял я:
— В «Ю-52-У» при установленных салонных креслах число посадочных мест двенадцать, при боковых откидных скамейках — семнадцать.
— Даже удивительно, и откуда такие познания? — удивился Краузе.
Тут уже Лотар поднял руку:
— Пауль хочет быть пилотом, летчиком. Он много знает про самолеты. И так рассказывает про полеты интересно… Я вот хотел моряком стать, а теперь вот думаю, может мое призвание — не мировой океан, а воздушный.
— Точно, парень, за авиацией будущее, — сказал Краузе уверенно.
— Вот ты хитрец, ты его еще по головке погладь, — сказал Эрик ехидно. — Удивили тебя мои парни? Давай, угощай. А то они ведь велосипеды не дадут, и не сгонять нам наперегонки, господин барон.
Краузе улыбнулся и дал знак своему радисту. Тот быстро сбегал к самолету и вернулся с полной корзиной разных восточных сладостей. Засахаренные финики, цукаты, пастила, щербет, халва, еще чего-то, названия которого я не знал. Все очень необычное и вкусное. Я такого и не пробовал. Не отставал и Генрих, особо налегал на цукаты и халву. Я и не думал, что он такой сладкоежка. Феликс тоже лопал сладости так, что у него все щеки стали липкие.
Капитаны меж тем оседлали наши «Виктории» и по пистолетному выстрелу штурмана «Ласточки» рванули наперегонки. На выстрел прибежал обеспокоенный лейтенант с автоматчиками. Обнаружив гонки, покачал головой: «Взрослые же люди»! Но сам встал в очередь на следующий заезд. За ним подтянулся расчет с зенитной установки, расположенной на ближайшем холме. В общем, на аэродроме благодаря нашим велосипедам развернулось настоящие велогонки. Нам же взамен разрешили посидеть в кабинах пилотов «Индюшек». Кстати, дверь «Альбатроса» юный радист открыл ручкой с таким же шестигранником. И тоже потом положил ее под заднее колесо.
Еще запомнилось, что Феликс удивил радиста по части познаний в радиосвязи и даже смог сам включить радиостанцию и настроиться на новую волну.
— Умеешь ты заводить интересных друзей, — сказал накатавшийся Краузе Эрику не без зависти. — Вот смотришь на таких парней, и понимаешь, что жива еще Германия, что есть кому доверить штурвал. Наше будущее в коротких штанишках.
— Кстати, про штурвал, — словно вспомнил я. — А можно мы в выходные с остальными ребятами приедем? Им ведь тоже самолеты интересны.
— В выходные — это вряд ли, — мотнул головой барон. — В пятницу вылетаю в Берлин за очень важной группой иностранных журналистов.
Я повернулся к капитану Эрику.
— А я в Рим с теми же целями, — улыбнулся он. — Велели доставить щелкоперов с их чертовыми камерами в субботу никак не позже одиннадцати утра, потому что в полдень здесь что-то затевается. Так что извини.
А я и не обижался. Я узнал все, что нужно. И даже не лез никому в голову. Пресс-конференция будет в субботу, в полдень, здесь, на Дальнем аэродроме.
Я поблагодарил за угощение и сказал, что нам надо собираться. В наши решетчатые багажники пилоты набросали много вкусного и сладкого. И предложили в следующий раз сыграть в футбол.
И еще пилт Эрик спросил, где мы взяли здесь такие велосипеды? Я назвал ему адрес лавки, рассказал, как ее найти.
— Разрази меня гром, но я точно закуплю велики на всю команду, — пообещал он.
Возвращались мы через центр города. По пути заехали посмотреть самый большой в Европе готический храм. Я потихоньку отозвал Лотара, сказал, что мне надо отлучиться и кивнул в сторону Феликса.
До Золотой башни было недалеко, всего пара кварталов. Я подъехал к стене, спешился, огляделся. Никто на меня внимания не обращал, мимо прошла какая-то бабка, на меня глянула равнодушно, на нарисованную Мадонну перекрестилась. Я быстро подобрал припрятанный кусок красного кирпича, выбрал свободное местечко и нацарапал «Seminu». Чуть ниже быстро проставил дату и время — 12.00. Потом опять латынью Dalnii. И подписал снизу, как велел летчик — «22».
Дело сделано. Я отошел, полюбовался. Надпись особо не выделялась, но и была вполне себе заметна. Я выбросил кирпичный огрызок, отряхнул руки, сел на велик и вернулся к собору. Теперь как бы сообщить летчику, что задание выполнено.
К русскому летчику мы поехали следующим утром. И совершенно не по моей инициативе. За нами с Феликсом пришла машина от Лингарда, тот самый «Хорьх», за рулем был Швабе, мы поехали в комендатуру.
— А кто-же остался за главного там, в замке? — спросил я.
— Главных у нас хватает. Работать некому, — буркнул Швабе всем своим видом показывая, что к общению не расположен. Но видно было, что настроение у него очень даже гут…
Лингард в гражданском костюме стоял у дверей комендатуры, рассеяно слушал какого-то испанского офицера. Увидев нас с Феликсом, улыбнулся, движением руки офицера отпустил.
— Ну что, юные чемпионы, слышал, с вашей легкой руки на аэродроме были большие велогонки? — сказал Лингард. — Ну ничего, я не против. Правда, военный аэродром — не лучшее место для велогонок, на него ведь мог быть авианалет.
— Они теперь не летают на наши аэродромы, господин оберст, — влез с комментарием Швабе. — Боятся наших молний. А теперь, когда новый взвод почти готов…
Лингард глянул на Швабе так, что тот словно стал меньше ростом. Видимо, сообразил, что сболтнул лишнего. А оберст снова повернулся к нам и сказал:
— Пауль, Феликс, я очень ценю ваши способности. Вы должны мне сегодня помочь. Русский согласился с нами сотрудничать. Он знает, что у себя на родине он уже предатель. Его не простят. Даже если обменяют на немецкого летчика, его обязательно расстреляют. Это в лучшем случае. Сталин не прощает изменников. Сейчас у русского есть утвержденный список с ответами на вопросы журналистов. В них нет ничего для него позорного. Он их прочитал и согласился их озвучить. Теперь я хочу знать, намерен ли он озвучить их, или задумал какой-то фокус? В принципе, от этого мало что изменится, но хотелось бы быть готовым. Ну что, попробуем посмотреть, что он задумал?
Я кивнул, Феликс тоже.
— Второе, — продолжил Лингард. — Мы уже говорили, что у него есть дар, подобный нашему. Я хотел бы разобраться в его сущности и происхождении. Пауль, может, попробуешь «поиграть» с ним? Как ты это делал с доктором Вебером. Ты меня понимаешь?
— Мысленно показать ему картинки из прошлого и предложить взамен показать свои?
— Вот именно. Только я хочу, чтобы вы с Феликсом это сделали вместе. Так же легче, верно?
Я кивнул. Вместе так вместе… Кажется, Лигард мне по-прежнему не очень доверяет.
— Что это вас так много? — рассмеялся летчик, когда мы все вошли в допросный кабинет.
Я обратил внимание, что обе руки у него теперь свободны, а на ногах — яловые офицерские сапоги.
— Так и вы — личность значительная. Скоро вас увидит весь мир! — пообещал Лингард. — Я бы хотел лично убедиться, Валерий, что наши договоренности остаются в силе, и вы не затеяли устроить какую-нибудь глупость.
— А смысл? Вы правы, офицер, в нашей стране не любят перебежчиков и попавших в плен. Невзирая на причины…
Они продолжили общаться, летчик говорил на вполне приличном немецком, а я прикидывал, как предать ему, что сообщение на стене о дате, времени и месте я передал.
Устраивать «зависание» в кабинете с Лингардом я не рискнул. Да и необходимости особой не было. Мне достаточно было встретиться с летчиком глазами и легонько кивнуть. Он все понял.
— Теперь поговорим о вашем будущем, Валерий, — предложил Лингард. — Какую страну вы выбрали для проживания после того, как условия нашей сделки будут выполнены?
— Италию, — сказал летчик.
— А почему не Германию? В Германии ценят хороших пилотов. Вы могли бы преподавать летное дело.
Вот это Лингард сказал зря. Тут и без всякого дара было понятно, что не видать русскому летчику никакой Италии, как своих ушей. Но Лапшин, видимо, просто решил подыграть:
— В Италии тоже можно преподавать. Я слышал, там ценят летчиков. И русских не называют свиньями. К тому же там тепло, персики и Колизей. С детства мечтал посмотреть.
Лингард рассмеялся.
— Да, но… В Италии вряд ли оценят ваш особый дар, вы меня понимаете, Валерий? Хотя дуче тоже быстро учится. Смотрите, вы уже знакомы с этими ребятами. Они тоже уникальны, как и вы. А это простые немецкие школьники. Они учатся в элитной школе на полном государственном обеспечении. У них есть собственные велосипеды! У нас умеют ценить дар.
— Допустим, и что я должен сделать?
— Попробуйте пообщаться с ними без слов. Телепатически. Хорошо?
— Ну давайте, попробуем, — пожал плечами летчик. — Правда, не знаю, что это даст, ну хоть какое-то развлечение. А то в тюрьме, признаюсь, скучновато…
Мы договорились с Феликсом показать летчику что-нибудь из событий вчерашнего дня. Причем, это Феликс предложил. Прям очень удачно! Я и вспомнил. Очень подробно, и про лихие велогонки летчиков по бетонке, и про «Ласточку» в конце аэродрома, и про ручку от двери под задним колесом. Еще я вспомнил зенитку на холме и вырытую в земле около диспетчерской щель от авианалетов.
И еще я очень подробно представил нашу школу и дорогу к ней, как мы ехали на велосипедах, где поворачивали, как нам весело было.
Не уверен, все ли летчик разглядел, но взамен он показал нам тесную камеру в подвале с зарешетчатым окнонцем и вертухая, который ставит на стол миску с малоаппетитным на вид варевом. Шутник…
— Ну что? — спросил Лингард, когда мы вышли на улицу.
— Он не верит, что его отпустят жить в Италии, — сказал Феликс.
— Это понятно, — кивнул Лингард. — Я про другое. Он не собирается бежать по дороге на аэродром? Засады не будет? Что он собирается сказать журналистам? Он скажет все, как договорились?
— Так далеко в свои мысли он меня не пустил, — ответил Феликс. — Он все время показывал свою камеру в подвале.
Лингард повернулся ко мне.
— Ну а ты?
— Мне тоже он показал свою камеру, но это скорее намек, что после заключенной договоренности с ним могли бы обходиться лучше. Условия содержания, еда… Ему дают очень плохую еду.
— Черт с ней, с едой! Что он будет говорить?
— Он признается, что русский летчик — это точно! Бежать по дороге не собирается. Он будет говорить.
— По списку?
— По списку, — кивнул я.
— Хорошо, — облегчено сказал Лингард, видимо мой ответ его удовлетворил в полной мере. — Швабе отвезет вас домой.
В школу я приехал с чувством выполненного долга. Вроде сделал все! Послание подпольщикам отправил, схему аэродрома летчику мысленно оказал, а уж дальше… Конечно, если подполье нападет на конвой с летчиком по дороге на аэродром, мне от Лингарда прилетит. Я же сказал, что летчик не собирается бежать. Так это не он, а они. Если его освободят извне, я-то причем? Лингард не предлагал мне предсказать будущее, а просто подсмотреть мысли. Я подсмотрел, как мог… Да хрен с ним, с Лингардом, главное, чтобы все получилось. И чтобы у них хватил времени. Хватит ли? Завтра — пятница. Суббота — послезавтра.
В школе было неспокойно. Оказалось, приехал барон фон Эгерд, имел с доктором Баумайстером серьезный разговор, тот от него рассвирепел и начал собирать вещи. Кричал об увольнении. Но не уволился, а заперся в своей комнате и слушал патефон.
— Они хотят, чтобы он применил древнюю магию, — рассказал после обеда Клаус. — Это очень древнее колдовство. Называется вуду. Это из Африки. Колдуны вуду имели много рабов, которых выкопали из могил и оживили. И они не воняли и не разлагались. Как живые, только без мозгов. Они много работали на колдунов. Доктор знает тайну, как это сделать. Чтобы тела не разлагались. Но он не скажет. Одно дело — дохлый негр. Когда имеешь дело с проклятыми духами — это другое.
А вечером у ворот школы и вовсе случилась драка с поножовщиной. Точнее — посаблевщиной. За фрау Штрикер приехал очередной смуглый кавалер в мундире полковника испанской армии в большой открытой машине. И именно в тот самый момент, когда она разодетая и накрашенная выходила для вечернего суаре под ручку со Швабе. (Хотя Клаус как-то подслушал, как фрау Штрикер проговорилась, что шарфюрер — для ее статуса — не серьезно). Возник конфликт с мордобоем. Швабе оказался не из робкого десятка, к тому же, занимался боксом. Досталась и полковнику, и его охране. Оскорбленный физически полковник схватился за… саблю. В итоге Швабе получил боевое ранение и ходил с левой рукой на перевязи. Кстати, фрау Штрикер наблюдала за мужчинами в военной форме, хватающими друг друга за грудки, стоя в сторонке с очень заинтересованным видом.
В пятницу я почему-то сильно нервничал. Накануне мне приснилось, что я чего-то не то в послании на стене написал. Перепутал даты. Назначил все на день раньше. Проснулся в холодном поту. Хотел даже поехать к стене, исправить. Вовремя опомнился. Потом вспомнил, как проговорился Швабе: «Теперь, когда есть новый взвод». Они что, подогнали духу Пфайферу новые жертвы?
На занятиях мы занялись делом — учили испанский. Доктор Вебер пообещал, что в выходные выведет нас в кино. Вечером слушали радио и играли в бильярд. Михаэль меня опять разделал.
В субботу с утра все было вроде обычно, сбегали на зарядку, позавтракали. Договорились с Лотаром и Феликсом скатать на великах в город. Но Аксельбаум вдруг велел нам не расходиться. Я посмотрел в окно и увидел автобус. И сразу понял, что нас повезут на аэродром. К полудню. На пресс-конференцию.
Я осторожно поинтересовался у доктора Вебера, чье это распоряжение. У доктора на субботу были другие планы, и он раздраженно сказал, что это приказ оберста Лингарда, и он не обсуждается. Мы надели парадные синие рубашки и галифе с ботинками. Пилотки с кисточками. Фрау Штрикер осмотрела наш внешний вид и похвалила. Сказала, что испанский загар нам к лицу и даже погладила Юргена ладошкой по щеке.
Сели в автобус, поехали. Ехали знакомой дорогой, мимо речного порта, десять километров на юг.
Теперь у аэродрома была охрана о-го-го! У опущенного шлагбаума был чуть ли не взвод солдат с автоматами и броневик. В салон автобуса поднялся молодой офицер и начал проверять у доктора Вебера и у водителя документы. Говорил он по-немецки, хмурился, видимо, присутствие детей на охраняемом объекте ему совершенно не нравилось. И только когда доктор предъявил ему пропуск, подписанный лично Лингардом, отстал и велел пропустить.
У бетонки охраны тоже хватало. И хотя одеты были солдаты в испанскую форму, автоматы у них были немецкие и переговаривались они тоже по-немецки. Я прикинул, что если подпольщики решили обивать летчика прямо на аэродроме, им придется отнюдь не легко.
У диспетчерской прямо на улице стоял накрытый красным полотном стол и несколько рядов лавок. Видимо, специально для пресс-конференции. И когда мы приехали, вокруг стола уже роилось несколько господ и дам, одетых явно не по погоде. Европейские журналисты. Ну понятно, в Европе уже осень, а здесь за двадцать плюс и небо чистое. Ни облачка. Ребята смотрели на журналистов с интересом, но к разочарованию Клауса, негров среди них не было. Зато была пара узкоглазых японцев.
Когда мы выгрузились из салона, было еще рано, часов десять. Мы с Лотаром решили, что раз журналистов уже привезли, значит «Ласточка» и «Альбатрос» уже прилетели и стоят на своих площадках в конце взлетной полосы. И уже собрались пойти навестить капитана Эрика, но доктор Вебер на нас прикрикнул, чтобы мы не отлучались. По виду его было видно, что он сильно волнуется. Да и пройти вряд ли получилось бы, охрана стояла и вдоль бетонки. И у диспетчерской были военные везде куда ни глянь. Тут и там, печочного цвета френчи, черные мундиры и голубые рубашки. В глазах рябило.
Я чувствовал себя спокойно и все-таки непроизвольно озирался, прикидывая, где может укрываться засада. Но перелесок и апельсиновая роща были далековато, а здесь спрятаться было совсем негде, разве что за холмами, на вершинах которых стояли зенитки, прикрытые маскировочным сетями.
Если начнется, если будут стрелять, надо бы позаботиться о Генрихе, подумал я. Мысль, что я сам могу в случае нападения пострадать, почему-то меня не посетила. И еще я заметил, что у коновязи рядом с диспетчерской стояли в рядок несколько велосипедов. Ну да, «Виктории». Видимо, пилот Эрик внял моим советам и действительно закупил велики для своей дружной команды.
Ну вот, легок на помине. В воздухе раздался гул моторов. Через несколько минут «Ласточка» зашла на посадку, сдув с голов некоторых журналистов шляпы, и аккуратно покатилась по летному полю. Это значит пилот Эрик привез новую партию журналистов из Рима.
Через полчаса разномастная, галдящая толпа уже подходила к диспетчерской, где уже устанавливали микрофоны и кинокамеры. Видимо, назначенное мероприятие вызывало большой международный интерес.
Генрих вдруг слабо вскрикнул и стал оседать на землю. Доктор Вебер едва успел его подхватить и усадил спиной к колесу автобуса. Расстегнул ему ворот, начал махать над ним своей папкой.
Потом посмотрел в небо на припекающее солнце, достал часы, посмотрел на циферблат.
— Половина двенадцатого, — сказал он. — Мы здесь точно зажаримся. Давайте-ка, ребята, тащите его в тенек.
И доктор указал в сторону чахлых березок за диспетчерской. Мы подхватили Генриха и быстро переместились в указанном направлении. И уже оттуда мы увидели, как через шлагбаум проехало несколько легковых автомобилей, в том числе и «Хорьх» Лингарда. А за ними приехал автобус с белой будкой, на которой было написано большими буквами «Helado».
— Черт! Хеладо — это мороженое по-испански, — обрадовался Клаус. — Хорошо хоть догадались, что в такую жару мороженое — самое то! Интересно, так будут раздавать, или за деньги?
Я же внимательно смотрел за машиной Лингарда. Она остановилась почти у самого стола, Лингард первым вышел из салона. Он был в парадном мундире, с двумя железными крестами. В черных очках. Из приехавшей следом черной машины два офицера в синих рубашках вывели Валерия Лапшина. На нем были синие офицерские галифе, яловые сапоги, свежая гимнастерка с красными лейтенантскими петлицами и пилотка со звездой.
Почему красные петлицы? Он же летчик, подумал я.
А журналисты уже рванулись вперед, щелкая летчика своими фотоаппаратами. Я напрягся, оглядываясь по сторонам и думая, что вот сейчас начнется. Но ничего не началось. Летчик посмотрел в небо потом спокойно прошел к столу, сел на указанное ему место. Рядом с ним сел один синерубашечник, второй остановился у него за спиной.
Лингард центровое место занимать не спешил, он что-то втолковывал раненому Швабе, то и дело указывая на фургон с мороженым.
Доктор Вебер снова посмотрел на часы, кивнул, и сказал, что нам, кажется, пора присоединиться к зрителям, но…
В воздухе снова загудело, но теперь не с юга, а со стороны перелеска. И я увидел их… Четыре точки быстро приближались, обретая вид самолетов — парапланов. Кукурузники — вспомнил я название, знакомое с детства. Они летели низко, даже — очень низко, едва не касаясь колесами верхушек деревьев. Все на летном поле повернулись в их сторону, не проявляя никакого беспокойства, и лишь несколько человек, большей частью пилотов, сообразили, в чем дело.
— Та-та-та, — почти одновременно застрекотали три пулемета. А четвертый, летевший чуть впереди остальных кукурузник пролетел прямо над лавками для журналистов, и от его нижних крыльев отделилось несколько круглых предметов. Они почему-то дымились. Бомбы, понял я и быстро оглянулся, ища глазами Генриха. Но тот… Тот лежал на траве «ногами к предполагаемому взрыву», прикрыв руками затылок.
Бомбы взорвались почти одновременно. Я ожидал снопов огня, криков раненых, прочего, чем сопровождаются бомбардировки. Но ничего этого не было, и крики были скорее не от ранений, а от испуга. А вот дыма было много, очень много. Дыма и паники. Запоздало заревела сирена. «Алярм! Алярм!» — слышалось тут и там сквозь кашель. Видимо, это были и не бомбы вовсе, а дымовые шашки. Но я успел заметить, как синерубашечники выдергивают нашего летчика из-за стола, подхватывают его под руки и волокут к вырытой в земле щели.
А вот и взрываться начало. Рвануло на вершинах холмов, где стояли так и не успевшие сделать ни одного выстрела зенитки. Я так и не понял, бомбы в них так точно попали, или еще по какой причине. И еще один транспортник у бетонки взорвался, и два истребителя загорелись. Метко бьют с пулеметов сталинские соколы на бреющем полете, — вспомнил я фразу из какого-то старинного фильма про войну.
Доктор Вебер вскочил на ноги и расставил руки в стороны. Так и стоял, словно хотел закрыть нас от самолетов своим телом. Лотар все быстро сообразил, прыгнул ему на спину и повалил в траву. А я смотрел в сторону щели, где спрятали нашего летчика синерубашечники. Но вот один из них вдруг выбрался наружу и… подбежал к стойке с велосипедами. Я сначала ничего не понял. Ему пленного приказали охранять, а он что, со страху покататься на велике решил?
Он вскочил в седло, налег на педали, быстро разогнался и нарезал от дымовища вдоль бетонки в сторону конца летного поля. Впрочем, он был не одинок, все разбегались во все стороны. Так что на велосипедиста в синей рубашке с офицерскими погонами не обращали внимания. И только я заметил, что на нем хорошие синие галифе из чистой шерсти и отличные яловые сапоги…
Лихо! Такого я не ожидал!
Тем временем кукурузники сделали разворот, в последний раз прошлись длинными очередями по выстроенным в рядок самолетам и улетели в ту же сторону, откуда появились. И летели опять так же низко, почти касаясь колесами верхушек деревьев. Им вслед запоздало застрочил счетверенный пулемет. Без особого эффекта.
Доктор Вебер, совершенно бледный, потерявший шляпу, метался меж нами, ощупывал, заглядывал в глаза. И постоянно спрашивал:
— Цел? Ты цел? Где болит?
Нигде ничего не болело. Все были целы и здоровы. Разве что немного испуганы. Я совершенно офигевший осмотрел на место не случившейся пресс-конференции. Ветерок быстро сдувал дым в сторону, картина открывалась неприглядная. Стол был перевернут, лавки тоже валялись в художественном беспорядке. Упавшие люди откашливались и поднимались на ноги, какой-то журналюга стоял на коленях и рыдал над разбитой кинокамерой. Рядом с ним валялся кружевной дамский зонтик — от солнца.
И тут я увидел Лингарда. Тот стоял над противовоздушной щелью около диспетчерской и смотрел вниз. Думаю, его очень удивило, что в окопе вместо пленного русского летчика валяются два вырубленных до бесчувствия фалангиста. Причем один — с голым торсом. И советская гимнастерка, наброшенная ему на голову — слабое тому утешение.
Лингар повернулся, я проследил за его взглядом. Он смотрел на грузовик с мороженым. Взрывом его перевернуло набок. Очень точное попадание — аккурат под колеса. Будка была смята, но из нее выбирались какие-то люди в синих рубашках. С виду — вполне себе целые. Хоть и далековато было, но я разглядел их белесые глаза. Значит, у Лингарда получилось получить новый «бессмертный взвод». Уже на основе местного материала. А как же быть с вопросом превосходства арийской нации?
Лингард повернулся к подбежавшему Швабе. Даже отсюда я расслышал его истошный крик:
— Аэродром оцепить. Прочесать все! Он здесь! Он не должен уйти!
В смысле военных команд немецкий язык очень подходящий. Швабе вытянулся и указал здоровой рукой на фургон с мороженым. Видимо, спросил, что делать с его содержимым?
— Посадить всех в автобус, отвести в город, и загнать в холодильник, тупица! — скомандовал Лингард, указав на наш автобус.
Видно, домой нам придется возвращаться пешком, подумал я.
На аэродроме нам пришлось сидеть довольно долго. Журналистов увезли, а мы сидели в теньке под теми же березками и наблюдали, как на аэродром прибывают очередные грузовики с солдатами для прочесывания местности. Сам аэродром прочесали уже трижды, никого не нашли. Случайно пристрелили одного солдата, который отлучился в апельсиновую рощу по большой нужде. Сидел под деревом, делал свое дело, приказали поднять руки, а он — за штаны. Вот и спутали с беглецом, шмальнули. Списали на боевые потери.
И хотя патрули были разосланы во все стороны, русский летчик как в воду канул…
Очень хорошо, что Лингарду не пришло в голову поговорить сразу после случившегося со мной и Феликсом. Феликс как-то сник и посматривал на меня с подозрением. Что-то такое во время нашего общения с летчиком он заметил. А я… Не знаю, смог бы я скрыть охвативший меня восторг? С мимикой я как-то управлялся, а вот глаза… Все ведь получилось! И так ловко! Да, тут главную роль сыграли советские пилоты и их ювелирная работа. Но ведь и я тоже как-то был причастен…
Автобус за нами пришел только ближе к вечеру. Генрих пришел в себя и лежал на травке, жуя соломинку.
— Слушай, ты это нарочно? — кивнул я в сторону перевернутого стола и разбросанных лавок.
— Да очень не хотелось дым глотать, — ответил Генрих.
Не знаю, что там случилось с мозгами духа Бахра, но ночью мне приснилась родина. Высокий берег Волги, лодчонка с удочками, причаленная к берегу, костерок на песчаной отмели, ушица в котелке. Такая красота!
Утром Лингард в школе не появился, и в штабе его тоже не было. Его срочно вызвали в Берлин. А днем мы узнали… Доктор Вебер ездил в город и привез новость. В общем, с аэродрома, где так и не состоялась пресс-конференция, угнали самолет. Тот самый «альбатрос», на котором в Испанию привезли дохлый взвод. Перед рассветом он как-то завелся, вырулил на разгонку и улетел в неизвестном направлении. Говорят, его видели, пересекающим фронтовую линию. Зенитки республиканцев по нему не стреляли.
Теперь мне оставалось ждать. Свою часть договора я выполнил. Я помог русскому летчику обрести свободу, да еще угнать целый самолет. Не соврал пилот, справился с вражеской техникой. Кто я, он, видимо, понял, дорогу к нашему особняку я ему мысленно показал. Теперь — ждать…
Но шли дни, прошла неделя, а ничего не происходило. В смысле, что не появлялся таинственный связник, не говорил, что продается славянский шкаф, и не назначал мне встречу на пустыре за кладбищем ночью. Да если бы и назначил, вряд ли я смог бы на нее выбраться. В школе все изменилось решительным образом. От былой вольницы за неделю не осталось и следа. Потому что по причине срочного вызова Лингарда в Берлин новым начальником школы стал тот самый барон фон Эгерд. И школа снова стала школой.
Барон фон Эгерд был из Пруссии из семьи потомственных военных. В предках имел рыцарей, но особо этим не хвалился. Его фамилия переводилась как гнев, гневный, но не то что в гневе, в раздражении я его ни разу не видел. Скорее — наоборот. В общении он оказался очень вежлив, благорасположен и даже добр. И если внешне барон был похож на добродушную плешивую крысу, по крайней мере у меня сложилось такое впечатление при первом свидании, но очень быстро я понял, что сути это был… настоящий удав. Он все делал медленно, спокойно, без резких движений. Но четко, поступательно, основательно. Наверняка!
По его же словам превыше всего он ценил порядок и дисциплину, «которые и сделали Германию Германией».
Первым делом он заменил охрану на вилле. Привез с собой четырех солдат из охранной части. Теперь на воротах постоянно дежурил автоматчик в форме вермахта, второй постоянно обходил виллу по периметру, в его обязанность входила проверка целостности каменной ограды. И естественно, все выходы курсантов в город были запрещены, от чего Миэхаэль, уже почти освоивший профессию пекаря сильно загрустил.
И главное, Эгерд все делал спокойно и очень мягко. Он никогда не орал и даже не повышал голос. В разговоре мягко улыбался и говорил так же мягко, доброжелательно. Но даже ненавязчивый его совет на деле оборачивался жестким приказом, требовавшим немедленного исполнения.
Расставив новую охрану, он понаблюдал, как мы гоняем в футбол за спальным корпусом, и даже «болел», радуясь красивому голу Лотара. После игры похвалил нас, осмотрел наши велосипеды, даже прокатился. Потом пригласил к себе в кабинет Аксельбаума с Феликсом. Позже выяснилось, что он долго говорил с ними о значении младшего командира в подразделении. И о важности порядка и дисциплины. После этого разговора Петер снова стал тем занудой и доставалой, как в Берлине, и передвигались мы теперь постоянно строем даже по усадьбе. В столовую, на зарядку, на занятия.
Занятия теперь были каждый день. В школу привезли доску и столы, освободили под них рыцарский зал, сдвинув доспехи к стене. Доктору Веберу пришлось закончить свои путешествия по севильским музеям и архивам, доктор Баумайстер протрезвел и больше не пил ничего крепче молодого белого вина. И даже фрау Штрикер пришлось отказаться от личной жизни и возобновить свои занятия с нами. Хотя, если честно, эти ее карточки здорово надоели. Все равно кроме Генриха их никто не угадывал.
Возобновились вечерние патриотические линейки с прослушиванием речей Гитлера и Геббельса. За неимением пластинок, речи эти мы слушали по берлинскому радио в бильярдной, стоя по стойке смирно. В вот в свободное время… А вот как-то не стало этого свободного времени. Мы больше не собирались вместе под апельсиновыми деревьями, и даже общение с Лотаром у умывальника пришлось прекратить. Потому что рядом постоянно оказывался либо Феликс, либо Аксельбаум, который сразу гнал нас в койки.
Но… Но было и еще кое-что похуже. Это касалось занятий. И именно у Эгерда, его индивидуальных занятий. По крайней мере для меня они стали сущим мучением. Он сажал меня на стул напротив и начинал говорить. Темы всегда выбирал разные, большей частью — про историю. Но главное, что говорил он вкрадчивым таким голосом. И от голоса этого я словно впадал в дрему и чувствовал, что кто-то словно бродит по моим воспоминаниям, легонько касается их, ощупывает. И забирается все глубже и глубже. И мне показалось, что он подобрался к грани, за которой… Но все очень доброжелательно, с мягкой улыбкой. «Это же все для тебя, для твоей пользы» — звучало у меня в голове.
И я бы, пожалуй, ему поверил. В его добрые намерения. Но был один момент. Так, вроде мелочь, а я хорошо запомнил. На вилле у нас работал садовник из местных. Ну как садовник, помощник по всем делам, в том числе и по саду. Мы как раз возвращались с пробежки, и я заметил, как Эгерд с этим садовником разговаривает. Тот рассказывал что-то про свою семью, Эгерд улыбался, закончив разговор даже пожал садовнику руку. Но, когда он повернулся, улыбка исчезла с лица барона, сменившись каким-то брезгливым выражением. Он достал носовой платок из кармана и вытер им руку. Но не выбросил его тут же, а аккуратно, двумя пальчиками отпустил в урну у лестницы. Прусак, привык к порядку.
В общем, вчера на утреннем занятии с Эгердом я снова впал в дрему и вдруг вспомнил метро. Московское метро. Был случай. Это когда я поступал в универ, то всю ночь накануне зубрил, а утром ехал на экзамен и… заснул. На кольцевой. Так и проспал до обеда, прокатался. А проснулся — бабка рядом сидит. Совсем незнакомая бабка. Она, оказывается от меня карманника отогнала, который часы с меня снял и тянулся в карман за лопатником. Бдительная бабка крик подняла. Пыталась карманника задержать, да тот вырвался, выскочил из вагона. Бабка толкала меня, пробовала разбудить, а я дрыхну, не просыпаюсь. Она меня и опекала, каталась со мной, пока я сам не проснулся. Хорошая бабка, добрая… Я хотел отблагодарить, а она даже адреса не оставила. Перекрестила, вышла на станции. А на экзамен я все-таки успел…
Так вот, в том видении я вдруг увидел Эгерда. Он стоял в вагоне, держался за поручень и смотрел на меня с легкой улыбкой. Вышел, кажется, на Комсомольской…
Когда я проснулся окончательно, Эгерд сидел за столом и внимательно на меня смотрел с той же улыбкой. Так же, как там, в вагоне.
— Послушай, Пауль. Кажется, нам пришло время поговорить начистоту, — сказал он после долгой паузы. — Мне кажется, ты что-то от меня скрываешь. Нет, не нарочно, а неосознанно. Кажется, это из-за того неудачного опыта в круглом зале. Ты меня понимаешь? Я читал отчет доктора Хоффмана о том эксперименте. Мне показалось… Что-то ты увидел там такое, что пока не укладывается в твое сознание. Если проще — в твоей голове роятся чужие воспоминания о чужом мире. И нам очень интересен тот мир. Пожалуй, пришло время повторить эксперимент. Завтра меня вызывают в Берлин, на обратном пути я, пожалуй, приглашу доктора Курта помочь нам. Помнишь доктора Курта?
Я помнил. Тот самый «мозгоправ» с помощником-фельдшером, который вколол мне такой гадости, что я чуть было реально крышей не поехал.
— Ну иди, отдыхай, готовься, — отпустил меня фон Эгерд. — После обеда у нас очень важное занятие…
Я пошел, обдумывая две новости. Хорошую и плохую. Барона не будет минимум день. А скорее всего — два. Это хорошо. Но он вернется и привезет врачей-мозгоправов с их шприцами. Это совсем плохо. С врачами-то я справлюсь, но как глубоко с их химией сможет влезть в мою память фон Эгерд — вот в чем вопрос. И еще, что это за важное задание после обеда?
После обеда в ворота усадьбы въехал фургон «Helado». Рядом с водителем сидел Швабе собственной персоной, но уже без лангетки на руке. Фон Эгерд вышел из особняка в непривычной для него пятнистой егерской форме, с кобурой на ремне. Он кивнул Швабе и что-то сказал водителю. Тот прямо по алее проехал в глубину сада.
Аксельбаум провел нас в оружейку, охранник выдал нам винтовки и по обойме патронов. Староста снова построил нас и провел к той самой полянке, где доктор Баумайстер заставлял ребят рыть противовоздушные щели. Сам доктор тоже в форме шел за нами, поглаживая кобуру своего «Маузера».
Я понял, что назревают очередные учения, а фургон с мороженым наводил на определенные выводы. Предчувствия меня не обманули.
Швабе выскочил из машины, зиганул Эгерду и дал знак водителю. Тот открыл дверь фургона. Из фургона явно повеяло холодом и формалином. Я разглядел у стен большие коробки, от которых исходил легкий белый дымок. Видимо, сухой лед. Обычный лед тоже был — большие голубоватые кубы у дальней стенки.
Вместо мороженого в фургоне были мертвяки в синих рубашках. Двое. Они сидели с вытянутыми ногами, прислонившись спинами к ящикам со льдом. Водитель быстро вытащил из фургона и приставил к машине сзади алюминиевую лесенку. После чего поспешно удалился в кабину. Мне показалось, что он до чертиков всего этого боялся.
К лесенке подошел Швабе. Я стал следить за его действиями очень внимательно. Ведь эти трупаки как-то совершали действия. Я сам видел, как они шли в атаку. Значит, им кто-то приказал. Как? Каким образом?
Швабе достал из кармана грамоту с печатью. Судя по выжженным рунам — то самое послание, что относил духу Генрих. Швабе заглянул в нее и начал что-но наговаривать. Все понятно, заклинания. Но никакого видимого эффекта его наговаривания не принесли. Трупаки продолжали сидеть и пялиться перед собой бельмами.
— Ну что же вы, шарфюрер? — поторопил фон Эгерд.
Швабе повторил, толку — ноль.
— Разрешите, господин директор! — поднял руку Юрген.
Барон фон Эгерд кивнул.
— Эти руны надо читать иначе.
Барон снова кивнул:
— Давай, мой мальчик, теперь попробуй сам.
Юрген подошел к Швабе, взял у него грамоту и начал нараспев читать.
Оба трупака сразу вздрогнули и засучили ногами, пытаясь подняться. У одного получилось, он встал, огляделся и относительно уверенно спустился по лестнице на землю.
— Отлично, Юрген, отлично! Продолжай! — подбодрил барон.
Юрген задумался, посмотрел в свиток и снова сказал длинную фразу.
Теперь и второй «ожил», он перестал сучить ногами и пополз к краю фургона. Лестницу игнорировал, на землю просто свалился с глухим шлепком. Но тут же поднялся и встал рядом со первым.
— Курсанты! — сказал барон фон Эгерд, давая знак Юргену передать ему грамоту и встать в строй. — Сообщаю вам, что я назначен куратором проекта «Дар Богов». И пока уважаемый оберштурмбанфюрер Лингард улаживает свои дела в Берлине, я осуществляю полное управление проектом. Я знаю, что двое из вас уже стали непосредственными участниками проекта, оказав неоценимую помощь в устанавливании связи с древним духом германцев. Благодарю вас, Пауль Зильбер и Генрих Штрайх. Вижу, что еще один из вас в полной мере готов к управлению боевыми единицами. Благодарю вас, курсант Юрген Фризе. Пока проект остается секретным. И я считаю недопустимым своеволием, большой ошибкой то, что информация о нем стала доступной многим. Но что имеем, то имеем. Все-таки испытания в бою — самое надежное средство испытать новое оружие. Ну, и напугать врага. Однако! Любая армия сильна не только общим боевым духом, но и опытными командирами! Пришло время и вам стать первыми командирами будущей непобедимой армии. Пока — младшими командирами. Но это только начало…
Фон Эгерд спрятал грамоту в карман, прошел мимо вытянувшегося в струнку Швабе, подошел к Генриху, протянул руку.
— Курсант, прошу вас доверить мне свое оружие.
Генрих с удовольствием от винтовки избавился. Фон Эгерд умелым движением примкнул штык к стволу, подошел к стоявшему чуть впереди мертвяку и сунул ему винтовку в руки. Тот винтовку жадно схватил, прижал к груди.
— Обратите внимание, — сказал барон. — Рефлекторная память сохранилась. Это — воин. Он готов убивать. И он не знает страха…
Фон Эгерд снова достал свиток, что-то оттуда прочитал. Посмотрел трупаку в бельмы и указал рукой на край поляны. Труп послушно побрел в указанном направлении. Встал у апельсинового дерева, развернулся.
Фон Эгерд вдруг резко дал команду. Труп взял винтовку наперевес и… пошел прямо на нас. И мне почему-то показалось, что бельмами своими он уставился именно на меня, и кончик острого штыка смотрит прямо мне в живот, где сразу стало холодно и неуютно…
Труп с винтовкой наперевес шел на нас, а я не знал, что делать, да и никто не знал. Нет, с приемами штыкового боя я был знаком, Баумайстер показывал, мы тренировались. Но не было команды. Мы смотрели на Аксельбаума, а он молчал, стоя столбом, и держа винтовку, как и все, в положении «к ноге». И смотрел своими поросячьими глазками на фон Эгерда. И только когда от трупака нас отделяло всего шагов пять, команда поступила.
— Все в окоп! — взвизгнул Феликс.
Мы поспешно и очень охотно этот приказ выполнили. Сиганули в ту самую противовоздушную щель, вырытую по всем правилам военного дела. В том числе спрыгнул и Аксельбаум.
Сзади раздался хохот. Эгерд с Баумайстером почему-то здорово развеселились от увиденного. А трупак подошел к окопу и замер с винтовкой наперевес, словно не зная, что делать. Я понял, что он просто перестал видеть врага. Так же примерно поступили те дохлые эсэсовцы во время своей атаки. Когда вокруг не осталось стоящих на ногах врагов, они просто развернулись и пошли к своим окопам.
Преподаватели продолжили смеяться, мне же было вовсе не до смеха. И хотя штаны мои остались в сухости, приятного было мало. А труп еще немного постоял, опустил винтовку и медленно вернулся на исходную позицию к краю поляны. Развернулся, встал, винтовку поставил «к ноге».
— Хороший образец, — сказал барон, указав на мертвяка. Перепрыгнул через щель и прошелся перед нами. — Этот еще пригодится. А вот второй… Курсант Фризе, мы можете отсюда, из окопа активировать второе тело и заставить его встать рядом с первым?
— Боюсь, что нет, господин барон, — неуверенно ответил Юрген.
— Понимаю, понимаю, — качнул головой барон. — Вы не видите его, не чувствуете, не понимаете, что нужно сделать. А пускай вам поможет кто-то из друзей, обладающих даром. Пауль Зильбер, помогите вашему товарищу Юргену и передайте ему это.
Барон протянул мне свиток. Я его взял, передал Юргену, не понимая еще, что нужно сделать.
— Ну что же вы, Зильбер, — подбодрил меня барон. — Помогите другу. Коснитесь его и представьте, что передаете второму телу команду посредством Юргена. Приказ, что делать. Станьте его глазами.
Я послушно положил руку на плечо Юргена и представил, как труп, все еще стоявший у машины, идет на край поляны, чтобы занять свое место рядом с первым. В результате я не был уверен, но вдруг почувствовал, как по телу Юргена пробежала дрожь. Он сжал в руках свиток и произнес длинную фразу. Я отдернул руку и высунулся из окопа. Второй труп дернулся на месте, повернулся и двинулся ко второму, сильно приволакивая правую ногу, которая почти не сгибалась. Также у него болталась одна рука и косил он как-то странно. Блин, так у него один глаз вытек. Теперь два трупа стояли рядом. Один с винтовкой, второй — хромой, с вытекшим глазом.
— Стреляем по одноглазому, — вдруг громко скомандовал Баумайстер. — Ну что ждете⁈ Заряжай! К стрельбе! Стрелять по готовности! В голову не целиться!
Первым выстрелил Клаус. За ним Юрген. От каждого выстрела труп отшатывался, видимо, ударная сила пули на таком близком расстоянии была велика даже для мертвого. Из него летели какие-то брызги, но не кровь. Скорее всего — формалин, или чем там еще трупы накачивают. Я тоже поймал на мушку грудь мертвеца и нажал на курок. Солидно так сработала отдача. Я передернул затвор, но вторично выстрелить не успел.
— Закончили стрельбу! — скомандовал Баумайстер.
Я посмотрел. Стрелять было не в кого, разве что в подошвы офицерских сапог. Не устоял трупак от расстрела, свалился на спину.
— Отделение, стройся, — скомандовал Аксельбаум и первым выпрыгнул из окопа.
Мы построились и наблюдали, как двое в белых халатах и противогазах грузят упавшее тело на носилки. Причем, ничуть не опасаясь второго, так и продолжавшего стоять с винтовкой с примкнутым штыком у ноги.
— Тело будет вскрыто и внимательно исследовано, — пояснил барон. — Мы должны знать, что именно заставляет двигаться конечности, каким именно образом нарушаются процессы, присущие прекратившим свою жизнедеятельность организмам. И я очень удивлен, что это не было сделано ранее.
Санитары задвинули носилки с телом в фургон, туда же после команды барона загрузился и уцелевший трупак. Винтовку у него забрал Баумайстер, но Генриху не отдал, закинул себе за плечо.
Водитель закрыл дверь фургона и облегченно утер пот со лба.
После обеда мы учили заклинания. Вел занятие Юрген, он написал на доске руны, стал объяснять их значение и произношение. Мы хором повторяли. Барон сидел в кресле около сдвинутого к стене турнирного панциря, задумчиво трогал пальцем лезвие двуручного меча, иногда поглядывал на доску.
Значение рун было в общем-то понятно: приказы к повиновению, движению, к атаке. Древний язык был в общем-то примитивен. Многое я запомнил.
Вечером в умывальную комнату зашел Генрих. Подошел, открыл кран, чтобы журчало погромче.
— Барон самый опасный, — сказал он.
— Для кого, — спросил я.
— Для тебя, для всех.
Генрих намочил щетку, сунул ее в порошок и принялся чистить зубы.
Перед тем, как заснуть, я попытался как-то собрать мысли в кучку. А ведь прав Генрих. Этот барон, он куда опаснее Лингарда. С тем все ясно. Рвач! Звание и ордена — вот его главная цель. Собрать журналистов и показать пленного русского. Снять непобедимое войско на кинопленку и показать Гимлеру, а лучше — Гитлеру! Это для него главное!
Барон — другое дело. Звания и награды его интересуют мало. Этот действительно сможет сделать бессмертную армию, которая не будет знать поражений. И еще он знает, как такую армию сохранить по возможности дольше и как ей управлять. А еще… он скоро поймет, кто я на самом деле.
Удивительное дело, но оказалось, что выручал меня все это время… дух Бахр. Ночью он явился и образно сообщил, что ему «…все труднее держать границу спокойствия — между явным и скрытым. Странный лысый человек продвигается все глубже. Ему трудно противостоять. Он хочет совсем глубоко».
Совсем глубоко? Он очень хочет познакомиться с Павлом Серебровым?
Ну хоть какая-то польза от бестелесного духа. Мысленно я его поблагодарил. Он удивился. Его еще никогда не благодарили. В качестве благодарности он добавил, что скорее всего барон повезет в Германию Пфайфера. Тому надо «подзарядиться в темном месте силы. Он голоден. Жертв здесь ему не хватает. Ему надо много жертв».
А вот Бахру хватает и нас. Страхов Генриха и моего… осознания бессилия. Но что я мог сделать один?
А барон — смельчак, подумал я, поворачиваясь на бок. Лететь в одном самолете с духом, рассылающим молнии и страдающим от голода? Ну-ну.
Утром после зарядки я забежал на хоздвор, потихоньку зашел в склад, где хранились наши велосипеды. Кстати, барон фон Эгерд очень положительно отнесся к нашему увлечению велосипедами. Приказал закупить велосипеды для всех остальных ребят в той самой лавке и разрешил коллективные велопрогулки, но не очень далеко от усадьбы и без выезда в город. Сегодня как раз у нас была намечена велопрогулка перед обедом. Я вытянул свою «Викторию» засунул переднее колесо в дверную щель и резко дернул в сторону. Жалко портить хорошую вещь, но что делать?
Доктор Вебер посмотрел на мой велик, на переднее колесо с появившейся «восьмеркой» и сокрушенно покачал головой.
— Где же тебя так угораздило?
— Наверное, в прошлый раз, когда возвращались, в яму угодил. Почувствовал, что руль немного ведет, а такого и не заметил.
Доктор вздохнул:
— Даже не знаю, можно ли починить?
— А если в лавке купить, ну, в той, где они продаются? Я видел, там на складе в лавке были колеса отдельно.
— Возможно. Очень может быть. Деньги у тебя есть?
— Есть, — закивал я, показывая сэкономленные марки.
— Возьми на всякий случай, — доктор протянул мне несколько местных бумажек — песо и двинул за рога в мою сторону свой велосипед. — Пойдем, я выпишу тебе пропуск.
Я торопился, отчаянно крутя педали. У моста я свернул к Золотой башне и остановился около стены с Мадонной. Моего послания на стене больше не было, его затерли, поверх затертого был столбик каких-то цифр и букв. Я подобрал обломок красного кирпича, нашел свободное место по соседству и написал большими буквами SOS! Снизу нацарапал 22. Ничего лучше в голову не пришло. Если не дураки, поймут. Хотя и надежды особой не было.
Хозяин велосипедной лавки мне обрадовался, хотел угостить вином. Я показал на запястье — тороплюсь. Знаками объяснил, что нужно. Обошлось колесо совсем не дорого. Я даже успел назад к началу общей велопрогулки.
Вечером в школу приехал на велике юный мучачо из велосипедной лавки. Он что-то кричал у ворот, раздражая немецких охранников, они позвали садовника, он объяснил. Хозяин лавки прислал записку, в которой утверждает, что юный алеман мучачо, который покупал колесо от велосипеда, привез «неправильные старые деньги». И что хозяин не ожидал такого от такого благонадежного покупателя. И что он готов обратиться в полицию.
Доктор Вебер посмотрел записку, удивился, выгреб из кармана купюры. Действительно, купюры были вроде одного номинала, но отличались. Оказалось, новые власти отпечатали новые купюры с новыми символами — теми самыми пучками стрел. Вот они и считались в Севилье правильными. А старые были неправильные.
Доктор Вебер хотел уладить вопрос у ворот усадьбы простой выдачей правильных наличных, но мучачо потребовал, чтобы покупатель сам явился в лавку с правильными деньгами, иначе — полиция или комендатура. Доктор Вебер пожал плечами и разрешил мне поехать в город, уладить конфликт. Дал мне новых купюр и на всякий случай пять марок серебром. Он заметил, что лавочник явно предпочитал немецкое серебро всему другому. Выписал пропуск.
Я выехал из ворот и быстро крутил педали в сторону центра города. Что-то мне подсказывало, что этот мучачо приехал не спроста. Местные торговцы брали любые деньги, и старые, республиканские, и новые, недавно отпечатанные. И даже монеты со старым сбежавшим королем тоже брали. Скорее всего тут что-то другое…
Хозяин велосипедной лавки — старый грек, погрязший в коррупции. Как я понял, новенькие германские велосипеды на его складе — аккурат из германской «гуманитарной помощи», переданной немцами испанским «повстанцам». Передано, конечно, бесплатно, для нужд армии, для разведывательных и фельдъегерских целей. Но надо знать испанцев. Воевать можно и пешком, а велосипед, тем более, немецкий — ходовой товар! У нас по этому поводу говорят: «Кому война, а кому — мать родная». Вот этот торгующий грек, содержащий велосипедную лавку на площади Испании, явно не был сиротой. Надо бы поинтересоваться, нет ли у него рации «Телефункен» с комплектом батарей на продажу?
Я вошел в лавку, грек мне обрадовался, как родному, взял песеты с молниями и сразу указал на дверь склада. На складе было тесновато, видимо, прибыла новая партия велопродукции от союзников. Кого я там хотел увидеть? Ну, связника какого-нибудь. Чтобы он пароль сказал. Только никакого пароля не было. Как-то мы с летчиком не договорились.
Там, на ящике с велосипедными звонками сидел какой-то мужик. Судя по внешнему виду — рыбак. Не в тельняшке, но вот куртка у него такая выгоревшая на солнце, просоленная.
— Сос? — спросил меня рыбак.
Я сначала ни хрена не понял, но быстро сообразил. Сам же написал на стене сигнал о помощи «Sos».
— Сос-сос, — закивал я.
— Дос-дос? — снова спросил рыбак.
Идиотизм какой-то. О чем это он? Дразнится? Да нет же! Я же сам написал на стене под «Сосом» 22. Два по-испански — дос. Счет у них такой. Уно, дос, трес, куатро… Я же говорил уже — легкий язык. То есть он хотел убедиться, что послание написал именно я.
— Дос-дос, — подтвердил я.
Рыбак кивнул и протянул мне бумажку. Записка. Я быстро развернул. Записка на русском.
Я судорожно сглотнул, а рыбак забрал у меня записку, меленько ее порвал, залез в ящик рукой, сунул мне новенький велосипедный звонок и жестом показал, что в него надо звонить. А потом махнул рукой, ясно показывая, чтобы я проваливал.
Домой я не ехал, летел. Сработало! Мне назначили встречу. Конспиративную. Только почему завтра? С другой стороны, а что я хотел? Только послал сигнал и сразу получи встречу с резидентом⁈ Это же война, тут разведки-контрразведки. За мной ведь могли следить.
Я сбавил скорость и решил попетлять по городу. Если за мной следят, я это замечу. Но ничего такого не было, в городе было много военных, но внимания на меня они особо не обращали. Никто у меня на хвосте не висел.
Теперь был вопрос, как утром добраться до порта и найти эту самую «Луизу»? Вряд ли это название портового кабака или таверны. Скорее всего — рыбацкая шхуна. Как ехать до порта, я тоже знал. Там как раз недалеко от фальшивой каравеллы Колумба был пирс с рыбацкими шхунами. Оставался вопрос, как отпроситься у доктора Баумайстера. Пропуск мог выписать только он. Нет, конечно, можно было попробовать и через доктора Вебера, но что, если фон Эгерду вздумается посмотреть журнал охраны на воротах? Они, заразы, пропуска проверяли в обязательном порядке и всех входящих-выходящих записывали. Начнет допытываться, что, зачем… Надо придумать что-то такое, чтобы Баумайстер точно отпустил.
Попросить Генриха завтра утром «заболеть» и смотаться срочно в город за лекарством? Да у нас медпункт лекарствами набит, а Генрих и так залеченный. Разве что сыграть на любви доктора к пластинкам? Или к диковинкам? Точно! Там в порту, недалеко от каравеллы была лавка с висящей нах входом рыбой с длинным носом. То ли пила, то ли рыба — меч. А на витрине были глиняные плошки и какие-то маски. В общем — сувенирная дребедень.
Стоит попробовать.
Вечером я постучался в комнату к доктору. Тот привычно лежал на койке и слушал патефон. Кажется, это была итальянская опера. Доктор снял иглу:
— Чего тебе, Зильбер?
— Тут такое дело… Я сегодня ездил в велосипедную лавку за колесом.
— Так что?
— И там были два австрийца. Туриста.
— Туристы здесь? Сейчас? — округлил глаза доктор.
— Я тоже удивился! Война, а они — смотреть. Оказывается, они приехали в Севилью специально в портовую лавку. Им кто-то сказал, что, а антикварную лавку поступила новая коллекция из Марокко. Какие-то редкие вещи африканских колдунов.
— Да? — оживился доктор.
— И даже куклы вуду! — решил я укрепить его заинтересованность.
— Ну, это, верно — туристическая дребедень, — сказал доктор несколько разочарованно. — Я видел настоящие куклы у колдунов. Обычные тряпичные куклы. Там ведь главное, не какая она, а что внутри.
Я понял, что перегнул.
— Да, они, эти австрийцы так и сказали, они больше про маски говорили.
— Маски? — снова оживился доктор и посмотрел на стену над своей кроватью. — А вот это интересно! Завтра поеду, посмотрю. Ах черт, завтра ж я дежурю! Тогда — послезавтра.
— Доктор… А можно мне… съездить на разведку?
— Тебе? А тебе зачем?
— Да понимаете, у Лотара скоро день рождения, хотел бы ему морской подарок присмотреть. Он ведь мечтает стать моряком. Заодно маски посмотрю. Если что-то ценное увижу, попрошу для вас отложить.
Конечно, так себе повод, но другого что-то на ум не пришло.
— Хм… А ты разбираешься в масках? Впрочем, подарок для друга — дело святое. Хорошо, Пауль, езжай, посмотри.
— Мне бы пропуск.
— Вот завтра с утра и выпишу.
— Слушай, Лотар, а когда у тебя день рождения? — спросил я в умывалке вечером.
— В декабре, фыфынадцатого, — промычал он, драя зубной щеткой за щекой. — А фто?
— Да нет, ничего.
Будем считать, что к именинам друга я стал готовиться загодя.
Признаюсь, я опасался, что доктор Баумайстер с утра забудет о моей просьбе или передумает меня отпускать. Но он просто подписал мне пропуск в город, шлепнул сверху печатью и прочитал краткую лекцию про африканские ритуальные маски. Что выбирать, а что игнорировать сразу. Дал мне на всякий случай двадцать марок.
Я внимательно лекцию выслушал, деньги взял. Пропуск на воротах предъявил, вывел рогатого друга на дорогу и нарезал в город, в сторону южного порта.
Нужную шхуну я нашел быстро, на корме имелась полустертая надпись «Luiza», во всем остальном она от других не отличалась. На палубе никого не наблюдалось, трапа или каких-то сходней не было. Я вспомнил рыбака на складе, как он мне зачем-то работу велосипедного звонка показывал. Ну, я позвонил. Эффекта — ноль. Проходящие мимо рыбаки, катящие тележку со свежей рыбой, посмотрели на меня удивленно.
Я проехался вдоль пирса. А вдруг есть еще какая-то другая Луиза? Нет, три Марии насчитал, из них две Санты, какие-то Кончиты, Сильвы, даже Кармен, других Луиз не было.
Впору было загрустить. С таким трудом вырвался за ворота, а тут вот оно как. Я даже покричал, пытаясь привлечь внимания находящихся на борту «Луизы». Никто не отозвался. Ну хоть плач. Что делать? Пойти пока посмотреть сувенирную лавку? Хоть что-то Баумайстеру сказать. А то ведь больше не отпустит.
Лавка была так себе. Как и сказал доктор Баумайстер — разная дребедень. Много деревянных моделек «Санта-Марий» скверного качества и глиняных Колумбов, ярко раскрашенных. Маски тоже были. Страшные, раскрашенные, с клыками я, следуя советам доктора Баумайстера, сразу отверг. Но в ящике у прилавка я заметил пару неброских деревянных масок с узкими щелями глазниц. Я протянул пять марок, хозяин сразу завернул мне обе, да еще прибавил бонусом какие-то бусы из ракушек.
С бумажным пакетом, перетянутым бечевкой я вышел из лавки, грустно посмотрел в сторону шхун. Там, кажется, ничего не изменилась. «Луиза» так же продолжала покачиваться на легких волнах.
Я вздохнул и собрался уж оседлать велосипед, чтобы ехать домой, когда услышал сзади тихий голос.
— И куда ж ты собрался?
Я резко обернулся. Рыбак в альмоселе — брезентовом плаще с капюшоном, со стопкой пустых корзин для рыбы. Чего это он капюшон понял? Жарко ведь. И тут я понял — зачем. Из-под капюшона блеснули знакомые глаза и белозубая улыбка. Летчик Лапшин! Он!
И только тут я сообразил, что спросил он по-русски.
— Ты брось башкой-то крутить, — добавил Лапшин. — Вон видишь, «Кармен» пары разводит? Давай туда. А велик свой давай оставим вон у той лавки. Не переживай, там тоже сувениры и прочая дребедень, но там за ним приглядят.
Едва я перепрыгнул на борт шхуны, Лапшин бросил корзины на палубу, схватился за канат и «отдал концы». Шхуна, бойко тарахтя мотором, двинулась к противоположному берегу.
— Давай, давай, — поторопил меня летчик, подталкивая к двери кубрика.
Я нащупал ногой лестницу, спустился по узкому коридору в тесное, темное помещение с единственным иллюминатором нал столом.
— Ничего, ничего, — сказал Лапшин, размещаясь на лавке. — В тесноте, да не в обиде. Садись, покатаемся.
— Слушай, а почему тогда в записке была «Луиза»? — спросил я.
— Так мы с тобой не за одной партой сидели. Познакомились при странных, так сказать, обстоятельствах. Мало ли кто за тобой мог прийти. Нужно было присмотреться. Садись, говорю. Нам еще долго плыть. Вернее — идти. Плавает сам знаешь, что.
Признаюсь, русская речь звучала сейчас как музыка. И воспринималась очень легко. Вот теперь я точно понял разницу. Услышанную немецкую речь я сразу переводил на русский. Легко, почти моментально, без всяких затруднений, но переводил. Так же, когда говорил сам. Сначала выстраивал фразу по-русски, потом озвучивал по всем правилам немецкого языка. Подлежащее, сказуемое, второстепенные… Отсюда и паузы между предложениями, вот, даже Лотар заметил, что я порой торможу…
— А куда мы плы… идем?
— Да так, небольшая речная прогулка, по пути прихватим одного человечка. Но сначала дай-ка руку тебе пожму и обниму. Как ни гляди, а спас ты меня. Я ж не особо верил, честно говоря, что получится. А вот гляди ж ты, получилось.
Лапшин меня обнял и пожал оуку. Пожатие у него было крепкое, а пахло от него солью и рыбой. Видимо, из-за куртки.
— И не только сам улетел, а крупную птицу увел, — добавил он не без гордости.
— Да! — обрадовался я, снова опускаясь на лавку. — Как это у вас получилось? Они ж там все, весь аэродром трижды прочесали!
— Все, да не все! Когда наши на очередной заход зашли, все в стороны разбегаться, а я велик бросил и к самолетам. Ручка под задним колесом, верно? Залез в который с альбатросом.
— Но они же в самолеты тоже заглядывали, осматривали.
— Только снаружи. А я в хвост залез, на место пулеметчика. Там дверь отдельная, там и заперся. Они там втихаря контрабанду перевозили. Тесно, но ничего, пересидел. А под утро… Немцы — народ к порядку привыкший. У них даже батареи подключенные на ночь оставляют. Завелся тихонечко и улетел. Наши встретили… Я им про тебя рассказал, не поверили сперва. Но факт. Все ты точнехонько указал, и день, и час, потому и операция удалась. Особенно — 22.
— А это что? Я думал, позывной.
— Да, и позывной, и еще кое-что. Это мы с моим ведущим товарищем Семиным это еще в летной школе придумали. Двумя парами на самых малых высотах. Прям над землей. Рисково, конечно, но сработало. Главное, что они не ждали.
— Касаясь колесами верхушек деревьев, — вспомнил я очень образную фразу.
— Точно!
— О! Кажется, встретились, — сказал он, прислушавшись к происходящему сверху.
Шхуна сбавила ход и остановилась. Кажется, к нам пришвартовалось еще какое-то судно. Наверху раздался какой-то шум, голоса, говорили по-испански. Дверь сверху открылась, в кубрик спустился человек. Тоже в альмоселе с поднятым капюшоном. Капюшон он сразу опустил, но стал так, что лица его я в сумраке почти не разглядел. Тогда как мое лицо в свете иллюминатора было хорошо ему видно.
— Ну, вы поговорите, а я посмотрю, — сказал Лапшин и поднялся наверх. Мы остались одни.
— Ну здравствуй, мил человек, будем знакомы, — протянул мне руку вновь прибывший.
— Пауль, — представился я. А вас как называть?
— Хосе. Товарищ Хосе. Мы все здесь немножко Хосе, так что — не ошибешься. А вот кто ты такой в самом деле будешь, Пауль Зильбер? Откуда так русский хорошо знаешь?
Самое ужасное было, что всю правду я сказать не мог. Нет. Не получится. Не поверит он, что прибыл я из будущего, провалившись в дырку в нацистском замке. Как бы убедительно я это не рассказывал. Поэтому я озвучил версию, которую придумал и не раз репетировал перед сном.
— Мама у меня русская.
— Так ты из беляков?
— Нет, она учительницей была в Харькове. Когда немцы уходили, отец взял ее с собой. У них любовь была. Родился я уже в Берлине, в двадцать первом, языку она научила. Песенки на русском пела, книжки читала, сказки Пушкина.
— И где же матушка теперь?
— Умерла, туберкулез. Отец тоже. От ран.
— Сирота, значит… Сочувствую. Не знал, извини. Теперь главное — что ты хочешь?
— Принести пользу родине. России.
— Я умышленно не сказал: «Советскому Союзу». Русский мальчик, выросший в дали от родины, и не видевший ее никогда, сказал бы именно так — России.
— Добре, — сказал Хосе. — А здесь что делаешь? В смысле, в Испании.
— Нашу школу сюда перебросили.
— А зачем?
— Это долгий рассказ.
— Ну ты уж постарайся, не сочти за труд.
И я постарался. Не очень подробно, но главное рассказал. Про школу, про преподавателей, про цели и задачи. Про страшную Чертову рощу. Про погибшего водителя Пфайфера и про завладевшего его телом злобного духа. Про атаку мертвецов. Про Лингарда и барона фон Эгерда. Про встречу с Гитлером пока опустил. Понадобится — расскажу.
Товарищ Хосе слушал молча, как мне показалось, очень внимательно. Попросил меня повторить про воздушный бой, какие это были молнии, как они летели, как поражали самолеты.
Я закончил, он прокашлялся.
— «Аэлиту» графа Толстого читал ли? — наконец спросил он. — А эту… Гипер… Гипер…
— «Гиперболоид инженера Гарина», — подсказал я. — Читал.
— И как?
— Понравилось.
— На русском?
Я кивнул.
— И где ж ты только в Германии это достал? Ну да ладно, я не об этом. Молнии в небе, похоже, да? Значит, любишь фантастику? Так это называется? Про то, чего не было, но, возможно, будет. У нас поп в селе был. Я ж из простых крестьян родом. Четыре класса цэпэша. Все вот так же про царствие небесное рассказывал. Особо после поминок. Отпоет покойника, все чин по чину, на поминках напьется и начинает рассказывать, как здорово душе усопшего будет по райскому саду гулять. Расчувствуется аж до слез. А мы, мальчишки, интересуемся, мол, откуда ты, батюшка, знаешь? Сам что ли сад этот райский видел? А он смеется — сам не видел, а в книгах писано! Книгам верить надо! Я книжкам другим верил. Маркса читал? Вот где глыбища, все ясно по полочкам разложил. Если просто — сытый голодного не разумеет. И чем дальше, тем больше. Богатый будет богаче, бедный — беднее. Верно?
Я кивнул.
— Раз так, значит классовая борьба неминуема. Кстати, насчет классов… А ну-ка перекрестись.
Я перекрестился.
— Отче наш знаешь? Ну, я так и думал. Так вот, паря. Я не зря про попа нашего вспомнил. Я бы тоже все это бредом сумасшедшего посчитал, если бы своими глазами не видел. Испанские товарищи прихватили одного такого в черном мундире. Сеть рыбацкую накинули и так в окоп притащили. Вонюююючий! Дохлый совсем, а живой. Глазами хлопает, руки почти не гнутся, а он все в глотку вцепиться пытается. Вот что, думаешь, мне из Москвы ответят, если я попрошу попа православного сюда выслать? Чтобы нечесть сдохшую обратно в гроб загнать.
Я промолчал.
— Вот в том-то и дело…
— А почему обязательно православного? Немцы, они католики. Или протестанты, — возразил я.
Товарищ Хосе задумался.
— Твоя правда. Верно говоришь. Тут попов католических в достатке. Все бритые, в сутанах. Ты вообще — парень смышленый. Как ты «Сос» нам послал, сам догадался⁈ Как нам про сигнал сообщили, Лапшин меня за грудки, мол, давай, спасай парня. Мы-то, признаться, сначала присмотреться к тебе внимательно хотели. Проверить. Но раз такое дело… Тебе, кстати, когда обратно нужно? И как ты за ворота выбрался?
Я спохватился, рассказал про интерес к диковинкам доктора Баумайстера.
— Африканские диковинки? Будут ему диковинки, не сомневайся. Теперь расскажи-ка еще раз про аэродром.
Я рассказал по возможности подробно. И про нашу дружбу с пилотом Эриком — Ласточкой.
— Це гарно, — кивнул товарищ Хосе. — Дружбу с летчиками иметь полезно. Этот аэродром нам знаком. Поэтому так успешно и слетали. Ладно… Ну что, будем считать, на первый раз достаточно. Познакомились, связь установили.
— Погодите, насчет связи. Как мы будем поддерживать связь? — заторопился я. — И какие будут задания?
— Задания? Наблюдать за всем, что происходит в этой вашей школе. Все, что ты тут рассказал — очень интересно. Дюжина матерых разведчиков такого не добудет, можешь мне поверить. Я в разведке не первый год! Как, говоришь, тот замок называется, ну, где эти ванные с дохлыми в ряд стоят? Альмодовар? Хорошо, разберемся. Что касаемо связи… У тебя на велосипеде на руле ручки резиновые. Легко снимаются. Вот когда что важное будет, ручку левую сними и записку туда положи. Лучше бы шифровкой, да учить долго. Да и где тебе шифровать, весь на виду… Но пиши по-немецки. Если кто-то сильно мешает, пиши фамилию и ставь рядом крест.
— Погодите, как в велосипед? А что, у вас в школе есть свои люди?
— А ты думал? Немецкий полковник с охраной приехал в Севилью, общается с главарями мятежников… И мы просто смотреть будем? Конечно, есть свои люди. И не только там. Тут, брат, война серьезная. Это они там в Мадриде думают, что полковники эти — мелочь. Лаются, ругаются, коммунисты с анархистами. А полковники — сила! Темная. С ними армия. Ну да ладно…
— Погодите, я насчет креста. Барон фон Эгерд. Он пообещал привезти из Берлина врача. Двух врачей. Я боюсь… они могут меня разоблачить.
— Эгерд… — даже в сумраке я заметил, как товарищ Хосе сморщился. — Вот ведь заноза. И осторожный! Ни шагу без охраны. А что за врачи?
Я как мог описал.
— Ладно, подумаем, что можно сделать, как тебе помочь. Хорошо, что предупредил. Разберемся. А так… рад знакомству, товарищ Зильбер. Будем служить Родине, будем служить России.
И он пожал мне руку.
У лавки около велосипеда нас ждал лавочник. Раскланялся снова, сунул мне в руки пакет с покупками. Лапшин ему что-то шепнул, тот подумал, метнулся в лавку, вернулся и присовокупил к покупкам странный предмет. Это был кусок толстой доски, пробитый насквозь какой-то костяной штукой.
Че за хрень, удивился я. Пригляделся. Елы-палы, так это ж нос рыбы меч! Собственно, меч и есть. Воткнулся и обломился. Это ж с какой скоростью надо было разогнаться, чтобы костяной фигней пробить такую толстую доску?
— Ну что, друг, — сказал мне Лапшин на прощание. — Про сообщение на стене ты знаешь. Напишешь — передадут быстро. Если сильно припрет, обратись к этому человеку. — Лапшин указал на дверь лавки. — Мигель из наших, поможет чем сможет. Но постарайся не рисковать. Ты нам очень дорог. И мне лично. Я — твой должник. Если спросит кто, что так долго, скажешь, набился к рыбакам покататься, ну, или еще чего подобное. Удачи тебе.
Я кое-как пристроил приобретения и поехал в школу. И только когда уже подъехал к воротам, обнаружил, что на руле у меня теперь два звонка. Когда же они его прицепить успели? И для чего? Чтобы мой велосипед отличался от других?
Попробовал ручку на руле. Действительно, снимается легко.
Доктор Баумайстер разложил мною привезенное на кровати, причмокнул от удовольствия.
— Это все за двадцать марок? Зильбер, когда я уволюсь из этой чертовой школы, я заберу тебя с собой. Этого проходимца Клауса и тебя! Клаус будет пасти ночами мое стадо, а ты обеспечивать меня материально. Ходить по антикварным лавкам и скупать за бесценок подобное. Это — маски сахарских колдунов.
— В самом деле из Сахары? Пустыни?
— Да! Редкая вещь. Их давно извели миссионеры, вымирающий вид. Каждая такая маска стоит в Берлине не меньше пятисот марок! А вот это, — он указал на доску, пробитую костью, — и вовсе вещь уникальная. Признайся, ты ограбил лавку⁈ Ты убил лавочника и утащил у него самое ценное? Это меч рыбы-меч, пробивший борт китобойной шлюпки! Я слышал про такие вещи, но своими глазами не видел. Это вообще не имеет цены.
— А зачем рыба-меч напала на шлюпку?
— Да и не думала нападать. Просто охотилась на крупную рыбу, которая увязалась за шлюпкой китобоев. Разогналась и врезалась. Конечно, от такого удара погибла, бывает. Давай-ка, расскажи подробно, где искать эту лавку, клянусь, завтра я скуплю ее на корню!
Ночью мне было о чем подумать. Итак, теперь у меня есть цель, у меня есть связь. Теперь послания можно придумывать не для того, чтобы во сне отправить в несуществующий центр. А реально писать сообщения, которые будут доставлены нашим. Слово-то какое! Наши! Правда, сама система связи особо надежной мне не показалась. Записка в руле велосипеда. Верно, кому придет в голову снимать ручку с руля и смотреть, что там внутри? Однако… Доступ к велосипедам на складе имеет не так много народа. Всего в усадьбе штук пять работников, не считая кухарки. Кто-то из них работает на наших. Может, тот самый улыбчивый садовник, что разговаривал с Эгердом.
Фон Эгерд мне ночью и приснился. Мы были с ним в одной комнате. Я сидел на стуле, а он ходил вокруг меня. Ходил молча, но не отводил от меня взгляда. Кажется, даже затылком я чувствовал его взгляд. Не сон — кошмар!
Фон Эгерд с утра так и не явился. Кот на крыше — мыши в пляс. Доктор Баумайстер отбыл в порт «грабить» сувенирную лавку, фрау Штрикер вышмыгнула в город «решать незавершенные личные вопросы», дежуривший доктор Вебер провел с нами два часа испанского, посмотрел на наши грустные физии и вдруг объявил большой перерыв. Разрешил ребятам «посидеть на лужайке в апельсиновой роще». Меня попросил остаться.
По лицу его было видно, что доктор чем-то расстроен. Он угостил меня лимонадом, отошел к окну, посмотрел на садовника, который возился с лавровым кустом.
— Послушай, Пауль, мы с тобой давно не занимались индивидуально. Да и поговорить как-то не получалось.
— Что-то случилось, доктор Вебер?
— Да тебе сказать… Сам видишь, что в школе произошли некоторые изменения… В общем, не буду от тебя скрывать, барон фон Эгерд настаивает на повторении эксперимента с полным погружением.
— Да, он говорил, — кивнул я. — Он привезет врачей…
— Да… Но нет… Не совсем для тебя погружение. Он утром звонил из Берлина и…
Я ничего не понял и посмотрел на доктора удивленно.
— Барон фон Эгерд хочет знать, каким образом твой дар приобрел такие свойства, — пояснил доктор. — Помнишь, с чего мы начинали, когда ты только поступил в школу? Ты мог предвидеть некоторые события, мог повлиять на людей, заставить их на некоторое время впасть в гипнотический ступор. Ты сам не знал, что это такое, и пугался своих способностей. Твоя тетка даже вызывала пастора. Потом тебя привезли к нам. Доктор Хоффман сомневался, что твой дар удастся развить, он считал, что ты станешь просто крепким гипнотизером, возможно даже медиумом, но и только. Однако после того опыта в круглом зале ты приобрел особый, совершенно уникальный дар. Ты легко противостоишь любому гипнотическому влиянию, и у тебя полная защита от темной энергии. Именно ты смог найти место силы и лишь ты смог выстроить защитный коридор там, у Кривой рощи. И провести переговорщика, это я про Гениха, к призванному духу можешь только ты! Так что ты у нас пока незаменимый.
Я по-прежнему не понимал, куда клонит доктор.
— Только ты, — повторил доктор. — Простой берлинский мальчик смог, а великие медиумы…
Доктор опять не договорил. Словно не мог на что-то решиться.
— Барон фон Эгерд решил ускорить процессы и ход операции «Дар Богов». Тот случай на аэродроме, он сильно повлиял на ситуацию, и я не уверен, увидим ли мы еще оберштурмбанфюрера Лингарда. Боле того, барон возил духа в Берлин. Дух потребовал приобщения к изначальному месту силы в тот лес под Бернау. Он считает, что мы нарушаем условия договора. Его сила здесь тает, несмотря… на многочисленные жертвы.
— Но почему… Почему он слабеет?
— Дух говорит про какое-то дерево. Дерево истощает его силы. Это все, что смогли узнать, пока… скажи, Пауль, что ты чувствовал, когда провожал Генриха туда, в башню.
— Я? Да ничего. Я построил во тьме светлый коридор и все. Чувствовать особо не было времени, да и сил.
— Понятно. Так вот, взрослые медиумы из Аненербе попытались повторить это, но… Есть жертвы. Говоря начистоту, вы с Генрихом сегодня единственные, кто имеют доступ к призванному духу, понимаешь?
— Жертвы?
— Да. Подробностей я не знаю, но барон сказал, что во время передачи послания светлый коридор закрылся, и посланников накрыла тьма.
Я примерно понимал, что значит, накрыла тьма. Там, в Кривой роще около древнего святилища я выдернул Генриха буквально за шиворот из этой поглощающей тьмы. Вот точное слово — поглощающей. Если бы не я, эта тьма Генриха просто поглотила бы. И он стал бы просто одной из бестелесных тварей, которыми кишела та тьма.
— Барон фон Эгерд считает, что использовать только вас с Генрихом для контакта с духом очень рискованно, — закончил доктор.
— Так чего же он хочет? — я никак не мог понять, куда доктор клонит.
— Барон считает, что этот опыт в круглом зале позволит получить медиума с даром, похожим на твой.
Наконец-то мне стало ясно. Барон хочет иметь запасных игроков. На случай, если у меня с Генрихом что-то не получится. Или… он мне просто не доверяет?
— И кого же он хочет… использовать?
— Он пока не решил. Лотара или Феликса. Возможно — Юргена. Но, скорее всего — Феоикса. Остальные, сам понимаешь, не подходят. Клаус — типичный оборотень, Михаэль — ударник. У него мозги не те. Возможно, даже придется попробовать Аксельбаума.
Что-то мне от этих слов поплохело. Нет, на старосту мне было плевать. Он сам выбрал свою судьбу. Видно, думал, что так и придется до дембеля отгадывать картинки. А вот Лотар… Я, когда почувствовал к себе особое внимание барона, специально постарался сократить наше общение с Лотаром до минимума. Он даже стал обижаться. Но тут сокращай, не сокращай, а барон вот что решил. Подстраховаться запасными. С этим надо было что-то делать. Знать бы, что именно.
Доктор меня отпустил отдыхать, я хотел пойти на поляну к ребятам, но передумал. Зашел в бильярдный зал, сел к приемнику. Покрутил ручки. «Народный фронт» из Мадрида бодро сообщал о стойкости своих воинов. «Но паса ран»! — Они не пройдут! Также было сообщено об успешной бомбардировке крупного укрепленного центра мятежников в районе Севильи.
Это какого же центра? Не иначе, как этот центр с древними башнями и с чугунными ванными во дворе. Очень, очень оперативно работает товарищ Хосе и советская интернациональная авиация. Только дух-то, если верить доктору Веберу, в Берлине. А новоявленный взвод мертвецом хранится, учитывая местный жаркий климат, в холодильнике на бойне. Получается, вхолостую наши отбомбились, и памятник архитектуры к тому же разрушили.
И еще меня дерево смутило. Доктор упомянул что-то про дерево. Типа, дух пожаловался, что его лишает сил дерево. Не знаю, что это за дерево, но враг моего врага — мой друг. Это дерево надо найти.
Я почувствовал, что на меня кто-то смотрит. Лотар стоял на пороге комнаты.
— Ты что это здесь один? Чего к ребятам не идешь?
Я кратко передал ему разговор с доктором Вебером.
Лотар взял стул, поставил рядом, сел.
— Прям как свинки.
— Какие свинки?
— Морские. Видел таких зверушек? Как хомячки, только большие, свистят и воняют. У нас один парень выращивал на продажу для лаборатории в медицинском институте. На чердаке держал в клетках. Любил он их, свинок, крыс, хомячков разных. Отрубями кормил. Крыса у него любимая была, белая. С красными глазами. Так он спал с ней. А потом все равно сдал на опыты. Пятьдесят пфеннигов за штучку — деньги!
— Это все ясно. Делать что?
— Делать… А это больно? — спросил Лотар. Я улыбнулся, вспомнив, как приятель признавался мне, что до сих пор боится уколов.
— Да нет, не особо, — успокоил я. — Только неизвестно, каким станешь.
— В смысле?
— Может, как Генрих, а может…
— Как ты?
— Как я, — не стал я спорить.
— А если я не хочу?
— Думаешь, нас будут особо спрашивать?
— Нас — нет, — сказал Лотар. — А вот Юргена… А тем более, Феликса… Феликс здесь без господина Лингарда как-то заскучал.
— Да и Аксель тоже, — согласился я. — Лингард обещал ему протекцию по военной карьере. Написал рекомендательное письмо в военное училище и вообще обещал похлопотать.
— Вот бы никогда не подумал, что буду скучать по Лингарду, — признался Лотар. — Но надо что-то придумать. Эти приехавшие с бароном доктора меня сейчас пугают, чем сам барон…
Я осторожно зашел на склад, огляделся. Никого. Быстро стянул с левой ручки велосипеда ручку и сунул в трубку руля свернутую в трубочку бумажку. Чуть повернул на руле звонок, сообщая, что послание отправлено.
После обеда вернулся доктор Баумайстер. Он, действительно, хорошенько опустошил сувенирную лавку товарища Мигеля, а заодно и соседние лавки в порту.
— Дикий народ! Сам не знают, на каком богатстве они сидят, — приговаривал доктор, сгружая в наши руки пакеты и свертки. — В их кладовках буквально на полу валяются артефакты чуть ли не доколумбовых времен, а они выставляют на витрины и торгуют разной дребеденью, состряпанной разными мошенниками. Тащите эти сокровища в мою комнату! Сегодня я устрою себе археологический пир духа! Вакханалию!
Вакханалии не получилось. Вечером приехал фон Эгерд. Приехал не один, с собой привез целый грузовик оборудования и большую свиту, в том числе и тех самых врачей, что пробовали на мне свою химию в школе. Один из них, которого я мысленно прозвал Болтуном, меня узнал и даже подмигнул. Второй, по имени Карл, тот самый, что колол мне уколы и изменял черепное давление, состроил морду кирпичом и прошел мимо.
А я посмотрел на машины у ворот. Прав товарищ Хосе, осторожен барон, два машины охраны с собой возит. И отнюдь не испанцев.
Фон Эгерд проследил лично, как солдаты разгружают какую-то мудреную аппаратуру в ящиках, потом плотно сел в кабинете на телефон и стал звонить. Потом стал вызывать преподавателей, беседовать с ними, причем довольно мирно, а вот приехавшему Швабе вставил сочный такой пистон. Клаус, шпионивший в коридоре рассказал, что из кабинета Швабе вышел бледный, как стена.
Вечером дошла очередь и до меня. Сразу после ужина Аксельбаум сказал, что меня вызывает барон фон Эгерд, в его кабинете сидели также Болтун с Карлом. Хорошо, что доктор Вебер предупредил, я к встрече был готов и испуга своего не показал. А перед тем, как войти в кабинет, внутренне собрался, готовясь отразить любое психическое воздействие. И очень правильно сделал, потому что Болтун сразу же стал меня забалтывать, а Карл принялся меня «прощупывать». В свете недавней встречи на шхуне с советским резидентом я в мысли и в память свою никого запускать не собирался, но этот чертов Карл был настойчив.
— А вы хорошенько загорели здесь, Зильбер, — приговаривал Болтун. — Вам очень идет загар…
С чего это он на вы перешел? Подозрительно! А Карл насупился и смотрел на меня из подлобья и в голову мне лез нагло, как трактор.
Что ж, извольте. Как там в восточных единоборствах было? Используй силу врага против него же. И я с удовольствием вспомнил наше пребывание на передовой, трупы в рядок, разрывы от снарядов за стенами блиндажа, блюющего на бруствер контуженого пулеметчика и штыковую атаку нежити…
Ага! Не нравится. Судя по всему, этот Карл твердо решил держаться подальше от передовой, и от мозговой атаки отступился.
Болтун перестал болтать, Карл перестал буравить мои мысли. Оба посмотрели на Эгерда. Тот кивнул.
— Послушай, Пауль. Вчера я посетил научную лабораторию в головном институте Аненербе. Так вот, его ученые разработали очень интересный препарат.
Барон положил на стол коробку, достал из нее пару ампул с чем-то желтоватым и пояснил.
— Это совершенно новое средство, в перспективы которого я даже боюсь заглядывать. Его применение вызывает у человека пробуждение его наследственной памяти. Не понимаешь? У всех у нас были предки. Родители, бабки, деды, прабабки. Пра-прабаки и так далее. Большинство из них мы и не помним, но в наших жилах течет кровь, которая их помнит. Каждого! Что ты так смотришь? Бояться не надо. Кстати, рейхсминистр уже испытал это средство на себе. И его прямое происхождение от короля Генриха-Птицелова подтвердилось!
Хреновые дела, подумал я. Одно дело, если всплывут предки Зильбера. Но если это средство, действительно, разбудит во мне память моих предков — простых нижегородских крестьян, ходивших с Мининым и Пожарским на Москву… Да еще Болтун с Карлом в этот момент в мои мозги полезут… Хотя, это дело такое, случается разное. Вот я по телику слышал, что треть мужиков в семьях чужих детей воспитывают…
Мысли были самые панические, я судорожно соображал, как от процедуры уклониться, но оказалось, меня вызвали совсем не для этого. Немцы — народ дисциплинированный. Все опыты в рабочее время, то есть — завтра.
— Сам нахожусь в предвкушении, который из фон Эгердов проявится во время процедуры, — признался барон.
Ага. Значит, вторую ампулу он для себя привез, догадался я. Вот бы и наслаждался общением со своим древним родом, я-то причем?
— А от тебя, Пауль, я хотел бы получить помощь, — вдруг сказал барон.
Вот это новость, подумал я.
— Помнишь, тот опыт, что вы проводили с доктором Хоффманом? — спросил барон.
Интересно сказано. Я сразу вспомнил Лотара и его рассказ про морских свинок и крыс. Так лабораторной крысе, которую чем-то накололи, а потом вскрыли, чтобы посмотреть, там внутри получилось, можно сказать, что она тоже — участник эксперимента. Хотя по сути так оно и есть. Крысе будет даже как-то приятно…
— Мы с доктором проанализировали результаты и пришли к выводу, что все дело в… месте проведение эксперимента. Ты знаешь, что круглая комната в школе построена на месте древнего германского святилища.
А вот этого я не знал. Хотя Юрген говорил что-то, типа школу не зря на том месте построили, было там что-то такое.
— Конечно, прошлое не прошло даром, память веков в той или иной мере сохраняется. И как показывает практика, места силы есть везде. Главное — почувствовать их. У тебя получилось в Бернау, скорее всего, ты сможешь почувствовать это и здесь, в Испании.
Я не тупой, но совершенно ничего не понимал. Мне придется мотаться на велике по Испании и искать места силы? Да тут вроде война идет. И еще что-то слишком гладко стелет барон. С другой стороны, покататься по окрестностям — для дела это было бы полезно.
— Скажи, Генрих, а что ты почувствовал там, в замке, когда вы ездили с Лингардом? — спросил барон.
— Я? Ничего… Как обычно… Темную силу…
— А вот место… Вызванный дух ведь не зря выбрал это место?
Я пожал плечами.
— Да ничего вроде такого. Место, как место.
— Ну хорошо, — барон передал ампулы Болтуну. — Это все потом. Сначала, посмотрим, Пауль, что скажут твои предки. Нам очень важно, с кем именно мы имеем дело…
Что скажут, что скажут… Вряд ли то, что барону понравится. Ему легче. Он-то, точняк, увидит какого-нибудь своего предка, который в железных латах гнобил славян в долбанной Пруссии, пока не извел всех под корень. А кого увидит этот долбанный Карл, если вторгнется в мое генеалогическое древо? Бородатого крестьянина? Бабку-то свою я помнил, деда уже плохо. Совсем маленький был, когда он помер. Знаю, что воевал, был разведчиком, награжден орденами и медалями. После войны вернулся в свой колхоз, чего-то там по части МТС трудился… Вот ему этот Карл точно не понравится. Дед до смерти немцев терпеть не мог.
Уже выходя я услышал, как Эгерд спрашивает докторов о планах на вечер. Болтун с Карлом хотели посмотреть город…
Вечером мы с Лотаром обработали Феликса по заранее намеченному плану. Я вошел в спальню, подмигнул Лотару, что представление начинается, и с унылым видом сел на койку.
— Что случилось, Пауль? На тебе лица нет, — обеспокоился Лотар, подсаживаясь ко мне.
— Да вот, барон вызывал… Придется снова искать место силы.
— Здесь?
— Да, они хотят повторить тот опыт с погружением в смещение миров. Да ты не знаешь, это еще до тебя было… Опыт в круглом зале… Но я-то ладно, барон привез людей, докторов. Они сказали, что и остальным хватит здесь прохлаждаться, пора принести пользу Германии.
Я краем глаза заметил, что все ребята повернулись в нашу сторону.
— Ты о чем?
— Они хотят повторить этот опыт.
— С кем?
— С тобой, с Юргеном. Но в первую очередь — с Феликсом. Говорят, что у него сильный дар. Может сработать.
— Погоди, про меня точно говорили? — совсем уж «испугался» Лотар.
— Ну да, если с Феликсом не получится, ты первый на очереди. И еще Петер.
Вот говорят, что рыжие не бледнеют. Еще как бледнеют! Лицо Аксельбаума стало, как белая стена, на котором ярко выделялись разбросанные в хаотичном порядке веснушки.
— А это… очень больно? — продолжил нагнетать Лотар.
— Да так… Не особо… пара уколов и все. Просто с башкой что-то происходит… Я… когда со мной… Неделю с туманом в голове ходил. Думал, как Генрих буду…
Наверное, про Генриха это я зря. Он отложил книжку. Это был «Идиот» Достоевского. Что-то с глазами у Генриха было не так. Мне даже показалось, что они сильно посветлели.
— А почему меня? — вдруг подал голос Феликс. Он побагровел и начал натягивать обратно снятую уже рубашку. — Я не хочу. Папа сказал, что я только учиться. Никаких уколов. Господин Лингард говорил, обещал, что будет только подзарядка, передача сил. Мне жал руку лично фюрер! Я выявил два передатчика…
Мы с Лотаром, конечно, ожидали реакции, но не такой. У Феликса началась истерика…
Честно говоря, такого я от Феликса не ожидал. Аксельбаум попытался удержать его за плечо, как-то успокоить, да куда там. Феликс вырвался, отшвырнул долговязого старосту, как тростинку, схватил стул и запустил им в окно. Стекло со звоном разлетелось, мы с Лотаром едва успели пригнуться, закрыв руками головы. Покрасневшее лицо Феликса перекосила страшная гримаса, глаза стали безумны.
— Я не хочу, не хочу!!! — орал он. — Они не могут! Никто не может!
Он схватил второй стул, Клаус с Юргеном кинулись к нему, но тут он вдарил!
Это было совсем не так, как с Михаэлем. Михаэль ударил физически, это я точно помню. Тут ничего такого не было. Просто я обнаружил себя лежащим на полу. Рядом отдыхал Лотар. Остальные ребята находились примерно в таком же положении. Когда ко мне вернулся слух, я услышал плач. Плакал Феликс. Он стоял посередине спальни и буквально захлебывался от рыданий, а его обнимал и успокаивал Генрих.
Доктор Баумайстер стоял на пороге спальни и качал головой. Но ничего не сказал, попятился и пошел давать распоряжения насчет выбитых стекол. Вернулся уже со своей медицинской сумкой.
— Вы даже не представляете, доктор, что они делают, эти врачи! — всхлипывал Феликс, глядя на Баумайстер заплаканными глазами. — Что они со мной делали…
Баумайстер заставил Феликса проглотить сразу две таблетки и клялся, что не допустит, чтобы его отдали на опыты.
— Кажется, с Феликсом переборщили, — сказал Лотар, когда мы встретились в ванной комнате. — Он даже обоссался немного.
Я согласился. Такого эффекта я не ожидал. Спросил:
— Слушай, а чего это его так?
— Да это все из-за врачей. Ты видел, как он побледнел, как только они из автобуса вышли?
Я мотнул головой.
— Нас же вместе с ним в школу привезли. Меня, считай, тепленького взяли. Так, провели быстренько медосмотр, и в школу. А Феликса они месяц в больнице мурыжили. Он мне по дороге намекнул, что полный курс обследования прошел. И они ему такую гадость кололи, что едва крышей не поехал. Таких ужасов нагляделся. Про этих врачей вообще дурная слава ходит…
Баумайстер так и просидел у его кровати до поздней ночи, пока не убедился, что Феликс окончательно заснул. Клауса в отдельно комнате забирать не стал.
Я тоже уже засыпал, когда явился дух Бахр. Таким я его еще не видел. Он буквально светился странным лунным цветом. Такие же странные были и образы, которыми он со мной общался. Ну, если салют в небе можно считать проявлением восторга, то дух был в восторге. И все из-за Феликса. Оказалось, его эмоциональный взрыв высвободил изрядное количество энергии, которая питала духов из Кривого леса. Говоря проще, Бахр одномоментно обожрался.
Значит, не зря Лингард таскал Феликса к башне с призванным духом. Феликс тоже может управлять темной энергией. Ну как, управлять… Не совсем верный термин. Может ее выплеснуть — так будет правильнее. И удивительное дело, Генриха она, эта темная энергия, не тронула. Видно у него уже выработался иммунитет.
Я попросил духа показать Феликсу какой-нибудь хороший сон. В сущности, он ведь еще ребенок. Попросил, конечно, мысленно, образно.
— Ты бы о себе лучше позаботился, — раздался голос из угла, где спал Юрген.
И ведь правильно сказал Юрген. Не знаю, Бахр мне такое устроил, или на фоне истерики Феликса так получилось, или после рассказа Лотара, но мне приснились морские свинки в клетке. И я был одной такой свинкой. Лабораторной. Рыженькой. Я сидел в клетке с такими же свинками и беспечно дубасил нарезанную морковку. И тут сверху появилась огромная рука в толстой перчатке и ухватила меня. Я не особо испугался, меня уже хватали такие руки, но ничего плохого не случалось. Однажды меня даже дали поиграть маленькой девочке. Она меня гладила и угостила чем-то вкусным. Но сейчас рука перенесла меня в вольер. В вольере была дверца. Дверца открылась, и в вольер вошла кошка. Был бы я человеком, то сказал бы, что это — обычая помоечная мурка. Но мне, морской свинке, она показалась огромным и страшным зверем с огромными зубами. В ужасе я забился в угол и с надеждой посмотрел вверх, словно надеясь на помощь моего морскосвиночного бога. Но там были два огромных лица. И я их узнал. Болтун и доктор Карл. А кошка хищно улыбнулась и пошла прямо на мня. И спасения от нее не было…
Нужно признаться, после такого ночного кошмара наступившего утра я все-таки побаивался. На завтраке ничего в рот не лезло, я ограничился чашкой кофе. Но после завтрака в медкабинет вывали не меня, а Феликса, а я вместе с остальными пошел на занятия. Но и на занятиях сидел и постоянно вздрагивал, прислушиваясь к шагам в коридоре. Вдруг вызовут, и доктор Карл вколет мне этой желтой гадости из ампулы…
Но не вызвали. Вместо этого в школу приехала… полицейская машина. Клаус метнулся к воротам и быстро все выяснил. Оказалось, прибыл сам полицейский комиссар лично к барону фон Эгерду по поводу «наших постояльцев». Выяснилось, что двое прибывших вчера врачей в комнате своей не ночевали. Доктор Карл и доктор Безе. Наконец-то я узнал имя Болтуна.
— Охрана на воротах сообщила, что поздно вечером за ними прибыло такси, — торопливо сообщил Клаус. — Таксиста опросили. Он сказал, что вызов был. И сообщил, что повез двух хорошо одетых, чуть подвыпивших иностранных господ в центр города, к лучшему ресторану. Комиссар привез какие-то фотографии, и Эгерд их, кажется, узнал…
Барон фон Эгерд сразу отправился с комиссаром в город и до вечера в школе не появился. Я понял, что процедур сегодня не будет.
Уж не знаю, как Клаусу удавалось добывать информацию, но вечером, еще до возвращения Эгерда, мы знали все подробности произошедшего. Оказывается, в Севилье прошла большая облава.Но искали не подпольщиков и не партизан, облава была на криминальный элемент. Потому что произошло убийство!
Тело доктора Карла было обнаружено в очень престижном борделе под названием «Кармен». Ему засадили испанский кинжал меж ребер во время массовой драки в этом заведении. Хотя, как утверждают свидетели, ни сам доктор Карл, ни прибывший с ним Болтун в драке не участвовали. Наоборот, сидели мирно, пили дорогой коньяк и выбирали красоток для общения. В борделе активно предлагались горячительные напитки и был хороший стол. Именно за столом и началась ссора — двое местных не поделили одну местную красотку и повздорили. Кровь горячая, у каждого — друзья. Пошли стенка на стенку. Разбивалась дорогая посуда, крушилась дорогая мебель. Приехавшая полиция побоище остановила, впрочем, зачинщики к тому времени исчезли. Доктора Карла обнаружили у дверей сортира с кинжалом в груди, доктор Болтун исчез, словно его и не было. Но во дворе полицейские нашли следы волочения тела по земле.
Объявленная в городе облава никаких ощутимых результатов не принесла, разве что в рыбацком квартале у порта была обнаружена большая партия контрабанды. Там же в порту, в кабаке толпа новобранцев, готовившихся к отправке на фронт, побила полицейских, оскорбив их физически и морально. Обзывали «тыловыми крысами».
Как бы там не было, но все медицинские процедуры и опыты отменили. Что меня, по понятным причинам, очень порадовало. И еще понял, что связь работает. Вчера я сунул в левую ручку велосипеда свернутую в трубочку рекламку лучшего в городе борделя «Кармен». На обратной стороне написал «д-р Карл и д-р Болтун». И поставил жирный крест. Еще одну такую же рекламную листовку Лотар по моей просьбе подложил в комнату к докторам, прямо в стопку туристических проспектов по Севилье. С большой надеждой, что доктора обратят больше внимания изображенной на листовке почти голой красотке, нежели архитектурным достопримечательностям города. Если, конечно, они — натуралы.
Не особо ожидал, но сработало! Нет, возможно, все это — просто совпадение. Немецкие господа попали не в то время и не в то место. Однако, я был уверен, что это именно подполье по моей наводке настигло врача-изувера и в борделе. Сдох в сортире. Жаль, что не мучился. Оставался вопрос, а куда дели доктора Болтуна? Очень надеюсь, что он жив, и теперь дает подробные показания советской разведке про зверские опыты ученых Аненербе. Ни Болтуна, ни Карла мне, по понятным причинам, жалко не было.
И Лотар ничего у меня не спросил, только посмотрел как-то загадочно. Вот и славно. Зачем лишние вопросы?
Хотя, насчет вопросов. Проходя мимо склада, где хранились наши велосипеды, я все-таки зашел посмотреть. Так, на всякий случай. И заметил, что звонок чуть сдвинут. Я прикрыл дверь, быстро сдернул ручку. Рекламного буклета «кабаре для состоятельных господ 'Кармен» в руле не было. Была записка с одним единственным вопросом. «Где мертвый взвод?». И позывной — «22».
Я мелко изорвал записку, обрывки спрятал в карман. Задание получено, связь работает.
После обеда меня вызвали к фон Эгерду. После случившегося он явно изменился. Ни намека на привычную мягкую улыбку, он сидел в кресле у столика с бутылкой коньяка и видом был мрачнее тучи.
Он молча указал мне на второе кресло, пригубил коньячку. На столе около бутылки также стояло фото в рамке. С фотографии на меня смотрели трое: Карл, Болтун и собственно фон Эгерд. Они были в белых халатах и белых шапочках. Все явно моложе, из-под шапочки фон Эгерда выбивались курчавые локоны. Они стояли над металлическим столом, с которого щерился чей-то пожелтевший от времени череп. Все трое улыбались, словно очень этому черепу радовались. В руках Болтуна были такие щипцы, которыми меряют размеры черепов.
— Это с раскопок под Лейпцигом, — заметил мой взгляд фон Эгерд. — Еще по линии общества «Туле». Мы были молоды и полны надежд. И хотя Германия только что проиграла мировую войну и заключила позорный мир, все равно весь мир был перед нами. Мы верили, что Германия возродится и вернет свое. Но не просто пушками, ядовитыми газами и аэропланами. Но силой и волей! В обществе «Туле» мы верили в волю и силу! И стали искать источники. Под Лейпцигом мы нашли место силы. Такой высокий холм над рекой. Аппаратура была тогда несовершенна, а таких, как ты, с даром, мы только пытались выявить. Но даже мы почувствовали там, на берегу, что это место силы! И под холмом захоронен великий воин! Это его череп. Мы назвали его Зиги. Зигфрид! Сам Герман Вирт приехал, чтобы вскрыть захоронение. В могиле не было богатых украшений и оружия, только простой нож и горшок с зерном. Но мы не отчаивались. Неподалеку, на другом холме уже были обнаружены следы древнего поселения германцев. Вирт тогда взял череп в руку, посмотрел в его пустые глазницы и изрек: «Я вижу в этих глазницах великую историю! Посмотрите, как благородны линии этого черепа, какой широкий лоб. Я словно вижу его волевой подбородок. Воистину, это прах великого арийца! Я верю, что открытое поселение раскроет многие тайны! Ройте!»
И мы принялись рыть. Рыли без выходных, рыли даже ночью…
Барон снова отхлебнул из бокала.
— Это оказались чертовы славяне! Славянское поселение. С их чертовой керамикой. Керамика — это как отпечатки пальцев. Не спутаешь. И горшок с истлевшим зерном в могиле — тоже славянское. Эти дикари считали, что на том свете нет надобности в оружии и золотых украшениях. Хватит ножа, чтобы срезать ветки для шалаша в мире, где вечное лето, и горшка с зерном, чтобы засеять первое поле. Славяне, с их убогой верой! От огорчения мы плакали. Чертовы славяне в самом сердце Германии! Помню, нас успокоил тогда Август Хирт. Он приехал на раскопки, пнул ногой все эти черепки. «Ну да, были славяне, что с того, — сказал он. — Но теперь их нет. Мы, немцы вытеснили их, прогнали. Как выгнали из Пруссии, где от славян осталось одно название. В этом и заключается великий смысл и закон природы, бытия. Слабые уходят, вымирают, на их место приходят сильные. Выкиньте этот череп ко всем чертям и займитесь действительно стоящим делом»! Мы выполнили его совет. Череп отослали этому шарлатану Вирту, раз он ему так нравится. Я отправился служить, Отто пошел в медицину, Карл занялся химией. И все равно мы вернулись к истокам, в Аненербе. К памяти предков, где снова объединили наши усилия и знания. И вот Карла больше нет… Его кровь пролилась, оросив чужую землю.
Фон Эгерд сделал паузу, потом сказал:
— Ты знаешь, я летал в Берлин. В Берлине — большие изменения. Вирта уличили в финансовых махинациях и выгнали в шею из Аненербе. Какое кощунство — набивать карманы на крови своих соотечественников, немцев! А ведь Лингард был с ним очень близок. Теперь там всем заправляет Зиверс. И это радует. Он молод и энергичен. Он теперь лично руководит операцией «Дар Богов». Более того, рейхсфюрер также лично интересуется нашими успехами, но… Но фюрер не доволен. Знаешь, что он сказал, когда Гиммлер провел его по выставке с последними археологическими находками? «Генрих, что вы показываете мне черепки и ржавые подковы, найденные в деревнях древних германцев? Им меньше тысячи лет! Посмотрите храмы в Риме, им по две тысячи лет! Вот это был великий народ! Когда вы поймете, что важно не то, что было, а что есть сейчас, и что будет завтра!»
Признаюсь, сказал он это очень похоже на Гитлера, с такой же истеричной хрипотцой. Но без намека на пародию.
— А что мы может предложить сейчас? — продолжил барон уже своим голосом. Только «Дар Богов». Вот это — сегодня! И, возможно, завтра! Все остальное, все эти экспедиции на Тибет, завывания над древними свитками — все это вчера. Ты меня понимаешь?
Это я понимал. Не понимал другого, с чего это барон решил так со мной так откровенничать?
— Вы с Генрихом должны проникнуться важностью порученного вам задания! — подытожил барон, снова посмотрел на портрет и достал из коробочки на столе знакомые мне ампулы с желтоватым содержимым.
— Это Карл придумал это средство! Умница! Можно сказать — гений! Выходец из славного рода лежал вчера у дверей сортира в испанском борделе. Что я скажу его отцу? Чем успокою его мать?
Да пропади ты пропадом вместе со своим дохлым гением, который колет детям разную гадость, от которой они со страху ссутся, подумал я.
— Ты, наверное, думаешь, что я слишком сентиментален? — не угадал фон Эгерд. — Возможно, но… Эти двое мне были очень дороги. И поэтому я хотел бы тебя попросить…
Барон убрал ампулы опять в коробку, но достал знакомую мне зеленоватую лепешку.
— Пауль, ты можешь посмотреть, где сейчас мой друг Отто Безе? На местную полицию у меня никакой надежды.
Так, уже хорошо. Мятная лепешка с тибетскими травками внутрь, куда лучше, чем непонятная химия в вену.
— Мне нужен какой-нибудь предмет, принадлежавший доктору Безе, — сказал я.
Барон, видимо, этого ждал, залез в карман и протянул мне штуку… ну которой врачи легкие слушают. Забыл, как правильно называется.
Я взял штуку в руку, проглотил лепешку. То ли средство у барона было не то, то ли просто объект находился в темноте, так что увидел я его не сразу. Сначала почувствовал запах. Очень сильный запах рыбы. Только потом разглядел доктора Болтуна в сумраке. Он лежал на спине крепко связанный, во рту торчал кляп. Ему было страшно до усрачки. Это я точно чувствовал. Словно угадав мое появление, он жалобно замычал. На мычание появился человек в брезентовой рыбацкой куртке и произнес длинную фразу на испанском. В испанском я еще не очень, но общий смысл понял. Рыбак сообщил, что если доктор Безе еще раз попробует замычать, то на него выгрузят сверху всю пойманную рыбу. Доктор Безе внял, замолчал и перестал дергаться.
Все ясно, как я и предполагал, доктора пленили подпольщики и теперь куда-то везут по реке.
— Он жив, — сказал я. — Он связан. Его куда-то везут.
— Куда? Какой транспорт, сколько похитителей? На чем его везут? — быстро спросил барон, сразу обретая прежнюю деловитость.
— На машине. В фургоне, — с удовольствием соврал я. — Там пахнет. Там, кажется, перевозили свиней. Больше ничего не вижу. В фургоне темно.
Барон тут же потянулся к телефону, показав мне жестом, что я свободен. Чую, сегодня все патрули в окрестностях Севильи будут тщательно обыскивать свиновозы.
Я встал. Горлышко бутылки с коньяком оказалось очень близко от моей руки. С огромным трудом я подавил желание схватить бутылку да и врезать по бритому черепу барона.
Не время. Еще не время.
Однако ж оставался вопрос, где ожившие трупаки? Задание от товарищей получено. Примерно понимаю, зачем им это, и задание нужно выполнять. А барон на мои намеки по части месторасположения дохлого взвода как-то не отреагировал.
Я прошел в бильярдный зал послушать новости, там уже сидел Лотар и крутил ручки настройки.
— Ничего там про бессмертный взвод не говорят?
— Пока тихо.
Лотар спросил о причинах моей озабоченности. Я объяснил:
— Мне кажется, пока этими бессмертными не научатся управлять, нас с Генрихом в покое не оставят.
Лотар со мной согласился:
— Конечно, вблизи выглядит все это страшновато, эти трупаки, — сказал Лотар. — Однако в условиях современной войны…
— А при чем здесь это «однако»? — возразил я. — Бессмертный солдат — это, считай, сверхоружие.
— Так, давай посчитаем, — сказал Лотар, уселся за стол, придвинул к себе тетрадку, вооружился карандашом и принялся подсчитывать. Он писал какие-то слова, выписывал цифры в столбик, складывал, множил и вычитал, чего-то бормотал, иногда посматривая в сторону доспехов, выстроенных у стены.
— Ты умеешь считать? — искренне удивился я. На занятиях по алгебре Лотар отнюдь не впечатлял. Мне вообще казалось, что точные науки — не его тема.
— Когда нужно — в полной мере, — сообщил он, не отрываясь от вычислений. — И когда понятно — зачем именно. А то, из пункта А в пункт Б вышел поезд, а навстречу другой. Даже если путь одноколейный, там стрелки есть. И машинисты имеются, которые все-таки вперед посматривают. И не может быть у поезда постоянной скорости, там то подъем, то спуск, повороты опять же, станции, разъезды. Я знаю, у меня дядька — машинист. Но тут — совсем другое дело, тут — война. Задача — на сколько часов боя хватит одного мёртвого, но бессмертного воина в условиях средневековья в определенный временной промежуток… С учетом, что воин действует в пределах организованной группы в составе 30 боевых единиц. А из оружия — мечи, топоры, копья, для дальнего боя — стрелы или арбалетные болты, из средств защиты — щиты, шлемы, кольчуги…
— А почему не латы? — посмотрел я на доспехи, стоявшие у стены.
— Десятый-одиннадцатый век, никаких лат, только кольчуги, — авторитет заявил Лотар, — и то не у всех. Слишком дорого. И с арбалетами я погорячился, это позже придумали. Как ты думаешь, отряд в тридцать единиц — постоянная величина, или так случайно получилось? А когда у трупа суставы перестанут сгибаться? Это, видимо, в зависимости от времени года и температуры окружающей среды. Да… И что получается? Если до одиннадцатого века, то получается.
— Что поучается? — не понял я.
— Процент полезности высокий, — пояснил Лотар. — Давай подойдем к вопросу практично. Тридцать верных воинов добровольно отдают хозяину или владыке свои жизни. Они умирают, но продолжают ему служить, сразу отправляясь в бой. Из минусов — они дохлые. Башкой не думают, хотят только кого-нибудь убить. И еще разлагаются и протухают, потому что внутренней циркуляции крови и лимфы не наблюдается. Из плюсов — до смерти ему верны и практически неуязвимы для оружия той поры. Стрелы-копья — пофиг, черепные ранения — тоже, разве что топором отсечет конечность. А без конечности…
Лотар снова углубился в расчеты.
— Ну, на пулеметы эти дохлые ребята смело могут идти, однако ж, современная артиллерия… Если оторвет конечность… Ползти в атаку по-пластунски, думаю, малопродуктивно. Ну и такая вещь, как танки. Против танка никакая нежить не выстоит.
Я вспомнил приказ Лингарда, про протухших мертвяков. Это когда Лингард приказал навешать на них взрывчатки и послать в окопы республиканцев.
— Так труп с взрывчаткой любой танк разнесет. Любую орудийную позицию — вдребезги, — парировал я.
— Это да. Вполне может. Вдребезги! Мне другое не понятно, — сказал Лотар. — Допустим, я понимаю, что двигаются и перемещаются мертвецы посредством поступления темной энергии. То есть, есть источник — Пфайфер, он каким-то образом передает им энергию, они функционируют. Год назад и не поверил бы, но сам видел эту чертову рощу. Ладно, допустим. Но кто отдает им команды, как осуществляется управление взводом?
— Добровольная жертва, — напомнил я. — Ты же помнишь, на аэродроме он их в самолет вел. И вообще, он, кажется, еще живой. Вот он и командует. Видимо, в него вселился генерал того самого колдуна. А так посредством команд-заклинаний. Ты ж сам видел, как они Эгерда слушались.
— Может быть, может быть, — покачал головой Лотар. — Только в условиях современной войны, когда на поле боя не сотни, а многие тысячи… Много ли сделает один взвод? Ну, какую-нибудь диверсию сотворить сможет.
— Но если мертвых будет целая армия…
Лотар прикрыл глаза.
— Даже представить страшно. Армия мертвецов. Все дохлые, вылезают из окопов и прут на пулеметы. Только… где на всех энергии взять? Это какой же источник нужен? Огромный такой аккумулятор темной энергии. Не удивительно, что они место силы здесь ищут.
— Кстати, насчет ищут… А как думаешь, где их держат? Этот взвод.
— С этим проще. Хочешь найти мертвецов, ищи холодильник. Тут хоть осень, а жара, как у нас летом. Но прохладные местечки тоже имеются. Здесь, в Севилье, две скотобойни, холодные склады в порту для рыбы и фабрика мороженого. Там еще фруктовый лед делают, я пробовал — вкусно. Учитывая, что их перевозят на фургоне с мороженым, я думаю, там и надо искать. Бэ, гадость какая. Все! Больше никакого фруктового льда.
На занятиях я составил краткое донесение для товарища Хосе: «Ищи в холоде. Бойня, холодный склад в порту, фабрика мороженого. Перевозка в фургоне с мороженым». На перемене я выскочил во двор, забежал на склад, сдернул ручку с руля, быстро сунул записку в трубку. Вернул ручку на место, сдвинул звонок чуть назад. Сообщение отправлено.
— Пауль? — услышал я за своей спиной.
Я вздрогнул. Спалился⁈ Что делать⁈ Выдернуть записку из руля и немедленно съесть?
— Как хорошо, что ты здесь, — сказал тот же голос. — А то я сам уже собрался ехать.
Я очень осторожно повернулся.
Доктор Вебер собственной персоной.
— Куда ехать? — спросил я, чувствуя совершенную сухость во рту.
— На аэродром. Прилетел пилот Эрик, ну ты с ним знаком, да? Привез срочную почту из Берлина. Там одно важное письмо для барона фон Эгерда. Он опять теряет время в этой полиции по поводу убийства. Он звонил — предупредил, что прибудет очень важный пакет, которого он очень ждет. А как назло — в усадьбе ни одной свободной машины. Не окажешь мне услугу? Ты ведь туда уже ездил.
Уговаривать меня не пришлось. Через пять минут я уже выкатывал велосипед через ворота усадьбы. В кармане рубашки у меня был пропуск с печатью.
Конечно, очень интересно было посмотреть, что там, на аэродроме осталось после авианалета. Но немцы есть немцы. Работать любят, работать умеют. От бомбежки не осталось и следа. А вот охрана аэродрома была значительно усилена. Помимо охраны у шлагбаума у будки диспетчерской стояла машина с автоматчиками в касках.
Я, проезжая мимо, сделал им ручкой и в скором времени с удовольствием пожимал руку отважному летчику Эрику Швальбе. Он традиционно принимал гостей за столом на полянке в прямой видимости от своей «Ласточки». Сейчас гостями были два офицера с нашивками «Кондор» на рукаве и тот самый барон Краузе, у которого наш пилот Валерий Лапшин угнал самолет с пеликаном на борту.
Краузе совершенно не выглядел обескураженным, видно, утрата самолета его не сильно огорчала. Наверное, дали новый. Что касается пилотов, то оба были молоды, русы и голубоглазы.
— Вот, господа, тот самый чудо-ребенок, о котором я вам рассказывал, — поспешил похвалиться мной капитан Эрик. — Настоящий медиум! Видит на расстоянии! Это — точно! Не убедился бы сам — вовек не поверил бы. Кстати, Пауль, тебе большой привет и самые ласковые слова от моей голубки Эммы и еще кое-что от кое-кого. Но об этом — позже.
Пилот игриво мне подмигнул и наполнил бокал белым вином, протянул мне. Дал знак остальным наполнить бокалы.
— Предлагаю выпить за будущее нации, за будущее Германии! Именно таким отважным парням принадлежит будущее.
Все выпили, я подивился, что вино в бокале было холодным, почти ледяным. Эрик это заметил и снова мне подмигнул:
— Ваш новый начальник, этот барон Эгерд оказал нам большую услугу. Теперь в моей «Ласточке» установлена самая настоящая холодильная камера от щедрот люфтваффе. Эх, нам бы такую штуку в Африке, вот была бы жизнь! Для жаркого климата — вещь незаменимая. И… очень хорошо, Пауль, что ты приехал на велосипеде. Теперь у нас аккурат четыре «Виктории», и мы сможем смело устроить заезд наперегонки. И покажем господам «Кондорам», как умеют гонять летчики «толстых индеек». Представляешь, Пауль, тот русский летчик удрал на нашем велосипеде! Ну да! Сначала вырубил двух охранников, которые затащили его в окоп во время авианалета. Тут же переоделся в рубаху одного из них, выскочил из щели, прихватил один из наших великов, которые по прямому указанию хранились около диспетчерской, и нарезал на нем прямо сюда. Его искали по всему аэродрому, трижды прочесали рощу, а этот хитрец просто забрался в «Пеликан» барона Краузе, в нем дождался ночи, а утром тю-тю! Улетел, как вольная птица. Видели бы вы лицо нашего уважаемого барона Краузе, когда он пришел с экипажем, а самолета на месте нет. У нас угнали самолет! Вот смеху! Ну ладно, велосипед, лодку, машину… Но самолет!!! Ладно, барон, не хмурьте брови. Я же не виноват, что ему больше приглянулся ваш пеликан, нежели моя ласточка. И все-таки лихой парень этот русский! Я говорил, что эти русские, если придется с ними столкнуться, еще намылят нам шею. Отчаянные парни!
— Я думаю, тут был сговор, — проскрипел барон. — Ему кто-то помогал на аэродроме.
— Конечно кто-то помог, — согласился Эрик. — Половина охраны на аэродроме и почти все техники — из местных. А они через одного — коммунисты. Ко мне утром, как я только приземлился, пришли два техника — обслуживать самолет. Так я пистолет вытащил и говорю: «Тронешь мой самолет — пристрелю»! Нет уж! Испанцы — прекрасный народ, чтобы выращивать апельсины и глазеть на свою корриду. Говорят, они хорошо играют в футбол. Но к технике их подпускать опасно. Вы видели их велосипеды? Кстати, про велосипеды. Ну что, господа кондоры, пари на сто марок вам подойдет?
Один из блондинов посмотрел на велосипеды, прислоненные к деревцу, кивнул.
— Так что мы тянем? — встал капитан Эрик.
— Господин капитан, — напомнил я о себе. — Доктор Вебер говорил мне про срочную почту. За ней я, собственно, и приехал.
— Ах да, почта…
Эрик кивнул своему лейтенанту, тот достал ручку из-под заднего колеса, влез в самолет, вернулся с брезентовым мешком. Вручил капитану, тот небрежно бросил мне его на руки.
— Забирай, не жалко, — сказал капитан Эрик. — Там, кстати, сюрприз для тебя и для твоих друзей. Эмма в красках описала историю ваших отношений, я чуть не всплакнул. Старая, добрая Германия, юноши танцуют с девушками вальс под рояль. Девушки красивы, скромны и целомудренны, юноши робки и галантны. Можно только позавидовать! Я, признаться, будучи курсантом летной школы думал только как бы набить брюхо помимо скудной пайки и как заглянуть соседской девахе под юбку. Эх, у меня была соседка, скажу я вам. Ну что, господа, к барьеру…
Летчики встали и направились к велосипедам. Мы остались за столом втроем: я, барон Краузе и мешок с почтой у меня на коленях. Горловина мешка была перетянута шпагатом и скреплена сургучной печатью с орлом.
— Чертов Швальбе, — пробормотал барон Краузе, наполняя свой бокал. — Солнце Испании окончательно напекло ему голову. Вот так взять и бросить мешок с секретной фельдъегерской почтой. Без акта передачи, без проверки печати. В Германии с него бы шкуру спустили. Хотя, что ждать еще в этой стране? Здесь никто не приходит на встречу вовремя. Я теперь понимаю, почему испанцы назначают встречи не под часами, как немцы, а в кафе. Пока ждешь, можно упиться. А хмельной ты уже не так сердит на опоздавшего. Тем более — на опоздавшую.
— А вам не жалко вашего самолета? — спросил я осторожно.
— Чего его жалеть? — пожал плечами барон. — Правда, эти уроды из гестапо всю душу вывернули наизнанку. Мне и экипажу: «Как противник смог пробраться на ваш самолет»? А черт его знает, как? Открыл дверь и проник. Замки у всех дверей одинаковые, ручки тоже. А утром взял и улетел. А я так даже рад. После того ночного рейса весь самолет пропах какой-то аптекарской гадостью. Ничем вывести не могли. Черт с ним! Нам дали новый. Теперь у меня «Грач».
Он указал рукой на «Юнкерс», который стоял рядом с «Ласточкой». На борту его, действительно, был изображен важно вышагивающий по пашне черный грач.
— Почему именно грач? — спросил я.
— А, долгая история, — сказал барон, внимательно глядя мне за спину. Там капитан Эрик успешно зарабатывал сотню марок, обходя ближайшего преследователя перед финишем на полтора корпуса.
Один его лейтенант привязал к березке конец финишной ленточки, второй держал в руке. Эрик с победным криком принял ленточку на грудь, пересек финишную черту, подъехал к поляне и лихо крутанулся вокруг стола. Спешился, прислонив велосипед к дереву. Залпом выпил бокал белого вина, принял банкноту у проигравшего офицера «Кондора». Снова подмигнул мне:
— Вот так мы их! Старая гвардия!
Он заметил, что я по-прежнему держу мешок с почтой на коленях.
— Так ты что? Так и не распечатал письмецо от твоей зазнобы? Ну, брат, у тебя и воля!
— Тут печать, — промямлил я.
— Какая к чертям печать⁈ — расхохотался летчик. — Это же тебе почта, ты — получатель. А там есть такое… Дай-ка покажу.
Эрик забрал у меня мешок, без всяких сомнений сорвал печать, развязал горловину. Краузе аж глаза закрыл ладошкой от такого ужаса. А пилот заглянул внутрь, начал вытаскивать конверты, просматривать адресатов, попутно рассказывая:
— Представляете, приезжаю это я в пансионат к моей голубке Эмме забрать письма ее пансионерок вот к этим разбойникам, одного из которых вы видите. Письма готовы, к каждому письмецу подарочек прилагается, все чинно, благородно. Я все это дело забираю и на аэродроме (только представьте себе!), эта почтовая крыса, что привез пакет для фон Эгерда вдруг спрашивает: «Вы везете еще корреспонденцию. Изволите предъявить». Я ему объясняю, что это романтические письма юных фройляйн таким же юным обалдуям. И ничего иного кроме сюси-пуси там быть не может. Какая тут может быть секретность? А он уперся! «Вся почта, летящая посредством спецборта только через люстрацию. Иначе разрешения на вылет не дам». Ну не драться же мне с ним. Черт с тобой, говорю, только давай быстрее — у меня график. А он, зараза, достает такой чайник, чего-то там покрутил, и из носика пар пошел. Он конвертом на этим паром вжик, конверт и открылся. Вот так они это делают! Нос свой длинный в письмо засунул, прочитал и слово «Испания» густо так зачеркнул. Нельзя, оказывается, про Испанию. Потом опять над чайником подержал, на стол положил, рукой прихлопнул. Рррраз, и готово. Конверт заклеен…
Летчик достал из мешка толстый пакет в серой бумаге.
— Спецпочта, будь ты неладна! — он бросил пакет обратно в мешок, достал очередной конверт, прочитал на нем написанное и бросил на стол передо мной вместе с привязанной к нему посредством ленточки коробочкой:
— Наслаждайся, счастливчик!
Я письма открывать не стал, открыл коробочку. Там лежал милый медальончик, сделанный из позолоченной скорлупки грецкого ореха на простенькой цепочке. Внутри был портрет Ангелики.
А пилот продолжил копаться в мешке, не прерывая рассказа:
— И так письмо за письмом. Письмо за письмом. И быстро так, бац-бац. А вот с одним письмом прилично задержался. Аж засопел. Во! Нашел!
Пилот положил на стол конверт к привязанным к нему голубой ленточкой большим прямоугольным пакетом. Дернул за край ленточки и без всякого сомнения развернул пакет. В пакете была фотография в рамке.
Я посмотрел имя адресата на конверте. Письмо Аксельбауму? От неистовой Хельги? И чего она такого могла понаписать?
Потом я посмотрел на фото. Сначала ничего не понял. Потом разобрался и загрустил. Это была групповая фотография. В центре стояла сама Хельга в… черном эсэсовском мундире. Вокруг нее стояли также эсэсовцы в таких же черных мундирах. Шесть штук. Все молодые, красивые, мужественные. Русые и блондины. И каждого держала под руку миловидная девушка. Лица мне их были знакомы, и место я узнал — зал с роялем в пансионате Эммы Фиглер. Милая Ангела стояла с краю и тоже держалась за локоток рослого блондина в черном мундире с алой повязкой на рукаве.
— Вот, самого письма вскрыть не могу, все-таки дама, — сказал пилот, забирая у меня фотографию и передавая ее по кругу на просмотр, — но могу примерно передать его содержание на словах. Ибо та почтовая крыса не удержался и зачитал вслух. Я сначала возражал, но потом услекся… Если в целом, господа, то эта сама фройлян с косами хвастает, что наконец-то принята в СС. По случаю восемнадцатилетия! Что мероприятие проходило очень торжественно, в присутствии целого лейтенанта СС и отличников из его взвода! Вон он, красавец, в центре. Под ручку с упомянутой Хельгой. Но самое интересное содержалось во второй части послания. Именно, над которой и начал сопеть цензор.
Эрик зачем-то оглянулся и сказал почти шепотом:
— Во второй части письма она описывает свой эротический сон, господа! Видимо, после церемонии они хорошенько это дело отметили шнапсом и… В общем, она очень подробно описывает, как… вступила в связь со всеми этими жеребцами! Да, со всеми шестью! Точнее, с семью, потому что господин лейтенант тоже отметился. Одновременно. С очень чувственным описанием поз и ощущений!
Все разом расхохотались, даже угрюмый Краузе.
— И скажу вам, господа, мне показалось, что это был вовсе не сон! — признался пилот. — Я слышал, что у славных ребят из СС есть такая штука — мандабратство. Что они таким образом братаются посредством одной фройлян, ха-ха-ха… Пауль, ты, когда привезешь почту, попроси у этого Аксельбаума почитать письмецо. Уверяю, узнаешь много нового из взрослой жизни…
— О да, такая девица с такими формами легко ушатает и дюжину эсэсманов, — согласился один из пилотов «Кондора», снова передавая фотографию мне. — Знатные ляжки!
А мне… было отнюдь не весело. Потому что несчастной Ангела на фото отнюдь не выглядела. Так же мило улыбалась. И еще я никак не мог разобраться, кому именно так сильно поплохело. Мне? Или юному Паулю Зильберу?
Похабная в общем-то история.
Очень злой я гнал к городу. Групповая фотография с эсэсовцами из пансиона, которой неистовая Хельга поделилась с нашим рыжим дылдой, не давала мне покоя. Господ эсэсманов пригласили в пансион к благородным девицам. Зачем? На развод что ли?
Что и говорить, внешне эти господа в черной форме, красивые и подтянутые очень выигрывали по сравнению с нами, в галстучках и в коротких штанишках. Интересно, девицы письма в эсэсовские казармы тоже пишут?
Когда впереди показались верхушки портовых кранов, я остановился. Черт с ней, с фотографией! Есть вещи и поважнее! Я снял мешок с багажника, нащупал на дне большой толстый конверт, вытащил его. «Барону фон Эгерду вручить лично в руки». Ага, разбежался. Вручить — вручим, но сначала посмотрим. Но как вскрыть? Конверт был не только заклеен, но и перетянут бечевкой с сургучной печатью. И если вскрытие мешка с почтой в полной мере на совести пилота Эрика, и тому есть свидетели, то сургучная печать на конверте с подписью «Лично в руки» решительно моему желанию ознакомиться с секретиками барона препятствовала.
Я снова посмотрел в сторону порта. Там, напротив пирса для пассажирских судов стоит скромная антикварная лавка с золоченым ацтекским божком на витрине, в ней — товарищ Мигель! А что, если попробовать⁈ Явиться вот так, без предупреждения? А, где наша не пропадала!
Товарищ Мигель увидел меня в окно, вышел на улицу встречать. В глазах его я увидел настороженность. Я вытащил из мешка серый конверт, он разглядел печати и сразу увлек меня внутрь лавки, что-то выговаривая по-испански. Кажется, упрекал в нарушении правил конспирации. Звякнул запором и повернул табличку на двери. Типа, у него — перерыв.
Я положил конверт на стойку и знаками показал, что вскрываю его ножом, а потом фотографирую. Мигель все понял без слов, еще раз рассмотрел конверт, широко улыбнулся. Вдруг отвернулся, налег руками на стеллаж с разной глиняной дребеденью. За стеллажом обнаружился проход в тайную комнату. Там был стол с лампой и лежак типа кушетки. И маленькая печка. Мигель подтолкнул меня к кушетке, быстро растопил печку, поставил на нее закопченный чайник. Куда-то вышел, вернулся с фотоаппаратом. Судя по кожаному чехлу — очень дорогим, германским. Поставил быстро вскипевший чайник на стол. Взялся за конверт.
Мне показалось, что делает он это не в первый раз. Слишком уж ловко и быстро у него все получилось. Он подержал конверт над паром, положил на стол, взял ножик, чего-то там поддел. Раз, и сургучная печать у него в руках, вполне целая висит на шпагатных веревочках. Так же с помощью пара Мигель вскрыл конверт.
В конверте были бумаги с текстом. Я жадно схватил их и принялся читать. Сначала мало чего понял, потом сообразил, что это результаты вскрытия того самого трупа, которого мы дружно расстреляли на полянке у апельсиновой рощи в саду усадьбы. Много цифр, латинских названий, графики. А еще руны. Но последней странички были руны в различных комбинациях. Кажется, кто-то слал барону список команд для оживших мертвецов на понятном им древнем языке.
Наверное, это очень важно, раз этого так ждал Эгерд. Всего листов было шесть, я дал знак Мигелю их снимать. И сам держал лампу на весу для лучшего освещения.
Мигель закончил снимать, потянулся за листами, но я попросил не торопиться. Показал, что мне нужна бумага и карандаш. Быстро это получил и переписал на листочек руны с пояснениями, для чего именно они. Команды в общем-то были самые простые: «Вперед, назад, стоять, к атаке». Но назначения некоторых я так и не понял. А, ладно, после разберемся. Я спрятал листок в карман, после этого кивнул Мигелю. Тот аккуратно сложил листы печатного текста и с помощью того же чайника привел конверт в первоначальный вид. Вручил его мне. Я даже поскреб ногтем печать, она плотно сидела на пересечении шпагата, словно никогда и не покидала своего места.
Отлично! Я собрался на выход. Мигель подал мне знак подождать и вручил что-то в картонной коробке. «Презент — Сувенир». Я не стал смотреть и уточнять, кому именно сувенир. Потом разберемся. На улице вспомнил про послание в руле. Зачем ждать, когда записку можно отдать прямо сейчас? Я стянул ручку, извлек записку, вручил Мигелю. Тот закатил глаза и покрутил пальцем у виска. В его длинной фразе опять прозвучал упрек и слово «конспирация». Но записку взял. Обремененный почтой и сувениром, но с сознанием выполненного долга я поехал прямиком в школу.
Доктор Вебер меня ждал, даже сделал выговор за задержку. Я склонил повинну голову и протянул ему сувенир. В коробке была рыба-шар. Не знаю, как она по-научному называется, но такая круглая и колючая. Надутая и высушенная, на веревочке.
Доктор, как ребенок, подарку порадовался. Как-то пристроил его над столом. На сорванную с горловины мешка печать даже и не посмотрел. Схватил пакет, адресованный Эгерду, сказал, чтобы я раздал письма ребятам.
Конечно, после раздачи писем я во все глаза наблюдал за Аксельбаумом. И четко определил, когда он перешел ко второй части послания от неистовой Хельги. Оказывается, рыжие не только бледнеют, но и умеют краснеть. Честное слово, рожа старосты вдруг стала пунцовой. Он дочитал до конца, воровато оглянулся по сторонам и принялся перечитывать письмо еще раз. И громко засопел. На лице его появилась похабнейшая улыбка. Ему это понравилось. Все ясно, нашли друг друга два сексуальных одиночества. Извращенцы!
Юрген опять получил сразу три письма, написанных разными дамами. Знать, положили на него глаз подружки Ангелины. Ну еще бы, такой красавец! Породу за километр видно. А я, наконец, прочитал письмо от Ангелики. Все та же милая дребедень про учебу и кулинарию, про визит эсэсовцев в школу — ни слова. Либо не придала этому значения, либо скрывает. Во рту снова пересохло. Черт бы меня побрал, я, кажется, ревную! В мои-то годы⁈
Вечером в школу приехал барон фон Эгерд. В крайне скверном настроении. Убийц Карла так и не нашли, и даже после повальных проверок автотранспорта на дорогах следов доктора Безе не обнаружилось. Однако, распечатав врученный доктором Вебером пакет и прочитав содержавшийся в нем документ, барон повеселел и куда-то срочно уехал.
Доктор Вебер разрешил нам после ужина посетить любимую поляку и покататься на великах. Оба звонка на моем были в обычно положении, значит, послание еще не пришло.
Вечером мы снова собрались с Лотаром в умывалке.
— Чего зря воду льете? Ну что, рогатики, опять обсуждаете ваши секретики? — Юрген стоял на пороге умывальной комнаты и с усмешкой смотрел на нас.
— Почему рогатики? — спросил Лотар.
— Ну, судя по ому, что мне написали сразу две дамы… Причем, каждая подробно рассказала про свою подругу, как она уединялась с рядовым СС в тенистом саду.
— Возможно, а почему секретики? — спросил уже я.
Юрген подошел к крану и… открыл его на полную. Чтобы и журчало по полной. Повернулся к нам, сказал:
— Я знаю, что вы задумали.
— И что такого мы задумали? — усмехнулся Лотар.
— Вы хотите убрать фон Эргерда. Я тоже этого хочу.
— С чего ты взял, что мы имеем что-то против барона? — после довольно долгой паузы спросил я. — Зачем на это? И зачем это тебе?
— По нескольким причинам. Во-первых, я не хочу больше летать. Эгерд и этот чертов Маус требуют от меня свободной левитации, а летать я больше не хочу. И я хочу, чтобы в школу вернулся Лингард.
— Лингард? — искренне удивился я. — Он-то тебе зачем?
— Я хочу, чтобы вернулся Лингард, чтобы… убить его, — четко сказал Юрген.
Мы совершенно офигевшие смотрели на Фризе. Этого мы точно не ожидали.
— Даже не спрашиваете, зачем? Отвечу сам. Я хочу отомстить за смерть моего отца. Барона Георга фон Фризе. Его пристрелили, как собаку. Заманила в ловушку и пристрелили. Безоружного. Шайка взбесившихся лавочников втерлась в доверие к фюреру и убила истинных патриотов, штурмовиков.
— Ты про Рэма? — с нехорошей усмешкой спросил Лотар.
— Я знаю, Лотар, ты не любишь штурмовиков. Они убили твоего отца. И ты хочешь отомстить. Это — справедливо. Я тебя понимаю. Но и ты должен понять меня. Да, Рэм был гомосексуалистом, но это — его личное дело. Рэм был самодуром, это тоже верно. Но он был истинным патриотом. Я знал его, он приезжал в наш замок. Это был целеустремленный человек, воин, ветеран. Он был солдатом, он любил Германию. И он не заслуживал такой смерти. А мой отец — тем более. Именно такие, как мой отец сломали хребет этим чертовым коммунистам и демократам. Это они вели Германию к свету и величию. Истинные аристократы, которые и создали эту страну. Объединили массы, дали им цель и веру. Дали им если не бога, то полубога. За каких-то пару лет они превратили отравленного газом ефрейтора в кумира для масс. Кто еще мог подобное сделать? Мой отец отдал все силы, весь свой дар…
Юрген замолчал, глядя на текущую из крана воду. Подставил ладони, плеснул себе в лицо. Продолжил:
— А куда могут привести страну лавочники типа отца Феликса? Напялившие черные мундиры учителя гимназий и мелкие чиновники…
— Погоди… Раз так, и здесь, и в Берлине у тебя было много времени, чтобы… убить его, — сказал Лотар.
— Э нет, — мотнул головой Юрген. — Как говорили древние, месть должна быть подана холодной. Вы знаете, что германские короли никогда не казнили преступников или своих врагов в день вынесения приговора. Нет! Приговоренный должен был провести последнюю ночь в страхе перед завтрашним утром. Не спать, мучиться в ужасе перед неминуемым. Перед эшафотом и плахой. Я не хочу просто смерти Лингарда. Я хочу, чтобы он сдох, понимая, почему он сдыхает. Я хочу смотреть в этот момент в его глаза и видеть в них ужас. Я хочу, чтобы он обоссался от страха, а лучше — обосрался. Я даже готов ради этого терпеть его вонь. Если вы поможете мне это сделать, то я помогу вам. Скажите только, что вы задумали. Что именно задумал ты, Пауль? Признаться, мне не совсем понятна твоя игра. Это все из-за того эксперимента в круглой комнате? После нее я перестал тебя понимать. Ты вернулся из нее другим человеком. Другим Зильбером. И тем не менее, я спрашиваю, что ты конкретно хочешь, чего добиваешься?
Мы с Лотаром переглянулись. Что и говорить, для Лотара его слова несколько обидны. То есть, я — главный, а он, как приложение. Впрочем, стоит ли сейчас обижаться на такие мелочи?
— Мы хотим, чтобы проект «Дар Богов» был закрыт. Чтобы у Эгерда ничего не получилось! — сказал я.
— Почему? — спросил Юрген. — Разве плохо, что у Германии будет бессмертная, непобедимая армия?
— Это противоестественно. Темную силу нельзя обуздать, с духами нельзя договориться, Это приведет Германию к краху, — возразил за меня Лотар.
— Я так не думаю, — сказал Юрген, — но это не противоречит моему начальному предложению. У меня нет претензий к фон Эгерду, он из славного и древнего рода, он — солдат. Но его появление нарушило мои планы по поводу Лингарда. Я хочу, чтобы вместо фон Эгерда сюда вернулся Лингард. Вы меня понимаете? Пусть барон исчезнет, пусть вернется в Германию, или еще куда. Это мне не так важно. Мне важно отомстить Лингарду.
Что ж, по крайней мере — откровенно. Не друг, но союзник. И он в чем-то прав. Исчезнет фон Эгерд, приедет другой. Надо похоронить сам проект, а не его руководителя.
— По рукам, — кивнул я и первым протянул руку.
— Отлично! — Юрген ответил мне крепким рукопожатием, вернул кран в исходное положение и вышел из умывалки.
— Ярый нацист, — сказал Лота. — Такой не остановится, пока не доведет задуманное до конца. Такие не останавливаются. Элита! Аристократ! Мы для него, как пыль придорожная.
— Но использовать его способности можно? — предложил я.
— Нужно, — кивнул Лотар. — А тебя в его рассказе ничего не удивило?
— Да, пожалуй, что удивило все.
— Я не об этом. Когда он говорил про своего отца, он упомянул дар.
Лотар задумался.
— Черт побери! Я как-то об этом не задумывался. Как он вообще появился?
— Ты про кого?
— Про фюрера. Вот его не было, и вот он — почти бог. Можно стать богом за каких-то три года? Я же помню. Докеры по вечерам смеялись над ним, над его косой челкой, над его чаплинскими усиками. А теперь… Нет, на митинги нацистов они не ходят и Гитлера не славят. А вот их жены… Н-да… Жены ходят и Гитлера хвалят. Мужья зарплату нормальную стали домой приносить, хлеб, мясо, сливочное масло в магазинах появилось.
— А ты Михаэля вспомни. Если ты долго голодал, и тебя вдруг накормили, задумаешься, а не божественное ли это вмешательство? — предположил я.
— Да ты — философ! — восхитился Лотар и закрыл воду.
Тема Юргена продолжилась следующим утром. Доктор Вебер вызвал меня в кабинет и вдруг спросил, как я отношусь к Юргену.
— Да как… Нормально отношусь. Только не всегда понимаю. Доктор, а все-таки, что случилось с Юргеном? И почему он был фон Фризе, а теперь просто Фризе?
Доктор Вебер вздохнул.
— Ах, ты про это… Там такая история… Грустная история про чудо, про летающего мальчика. Доктор Хоффман был дружен с семейством фон Фризе. Можно сказать, он дар, талант Юргена и развил. Я знаю, что Юрген иногда… как это сказать, летает во сне. Наверное, сам видел?
Я кивнул.
— Так вот, летать он начал с детской кроватки. Родители, конечно, испугались, обратились к церкви, даже возили младенца в Рим, к папе. Фон Фризе были убежденными католиками. Но папа не увидел в младенце ничего темного. Наоборот — светлый младенец с голубыми глазами и очаровательной улыбкой. Младенец, который умеет летать. Он мог бы стать символом веры, убедительным доказательством существования чуда. Даже пробовали проверить, может ли он ходить по воде. Понимаешь? Родители это отвергли, увезли ребенка опять в замок, и вот там… Доктор Хоффман до сих пор не может себе простить, что не уследил… Он научил Юргена управлять своими чувствами, левитировать не спонтанно, а по желанию. Мальчик быстро учился, но потом… Он слишком поверил в свои силы. Он мог уже подняться до крыши замка, ходил по ее гребню. Родители запрещали ему, объясняли, насколько это опасно, а потом случилось это… Юрген решил покатать свою младшую сестру. Он был уверен, что она тоже умеет летать, только надо ее научить. В общем, он ее не удержал. Он летал, держа ее за руки, и однажды не удержал. Если бы над водой, над стогом сена, да хотя бы над лесом, где ветви смягчили бы падение… Она упала на ограду замка. Кованую, с острыми зубцами. Одно хорошо — сразу, без мучений. Мать за день постарела лет на десять. Ну а потом эта история с отцом Юргена. Тот расстрел в усадьбе. Он мог не ехать на это собрание штурмовиков, его бы поняли. Но он поехал и… После этого мать Юргена тронулась умом. Это и понятно, потерять в течение года дочь и любимого мужа.
— Погодите, а та женщина, что приезжает к нему на большой машине?
— Это его тетка. Сестра матери.
— А велосипедист?
— Младший брат его отца. Он за полтора года профукал все состояние семейства. Он — игрок. И игрок неумелый. Он и жив-то только потому, что многим должен, и должен много. Единственное, что у него осталось — родовая фамилия фон Фризе.
— Это поэтому Юрген везде зачеркивает «фон».
— Да, скорее всего, поэтому, — кивнул доктор Вебер.
Надо признаться, история меня потрясла. Да уж, Юргену не позавидуешь. Убить своими руками родную сестру. Пусть даже и не нарочно. Постоянно мучиться от осознания своей вины. Да еще оказаться почти нищим. Врагу не пожелаешь.
— А вот отец Юргена… У него, действительно, был дар? — спросил я.
Доктор Вебер не торопился отвечать. Он достал свои часы, глянул на циферблат. Спрятал их в карман. Открыл блокнот, чего-то чиркнул там карандашом. Потом ответил, словно нехотя.
— У него был очень сильный дар. Барон фон Фризе умел внушать. Да и без этого, это был такой человек… Когда он входил в комнату, все вставали. Он был членом общества «Туле». Это он и пара ему подобных превращали первые митинги нацистов в волшебную феерию. Уж можешь мне поверить. Я пару раз побывал. После такого митинга чувствуешь себя счастливым, понимаешь? А в то время было так мало поводов для счастья. Доктор Хоффман помогал ему, учил правильно использовать все его возможности. И искал людей, подобных ему. Потом выяснилось, что если дар развивать с детства, то можно добиться гораздо большего. Фактически это они вдвоем и придумали школу. Первый набор занимался в замке фон Фризе. Выпуск в тридцатом. Лингард был старостой группы, подавал большие надежды. А потом случилась эта трагедия с сестрой Юргена. А в тридцать четвертом… ну ты знаешь… Надеюсь, все это останется между нами?
Я кивнул:
— Кстати, а что будет с Лингардом теперь?
Доктор усмехнулся:
— Можно сказать, что его судьба сейчас висит на волоске. Тридцать погибших солдат СС — не шутка. Зиверс, когда почувствовал жареное, быстро ушел в сторону, он в таких делах — мастак. Вся ответственность за операцию легла на Лингарда. В принципе, потери попробовали списать на Испанию, и вроде все утряслось, хотя родственники до сих пор требуют тела для захоронения. И тут эта история со сбежавшим летчиком и разбомбленный аэродром. Теперь все зависит от решения рейхсминистра. А решение — от хода операции «Дар Богов». Вот такие дела. А теперь расскажи, как к Юргену относятся остальные ребята?
Интерес доктора к Юргену стал понятен после обеда. Нам сообщили, что вместо срочно отбывшего в командировку доктора Баумайстера занятия будет проводить доктор Маус, который приехал из Берлина вместе с бароном Эгердом. Баумайстер, откомандированный зачем-то в Марокко, увез с собой в Сахару Клауса, и без него в школе стало как-то тише и скучнее. И с получением новостей возникли проблемы.
Маус же стал и заместителем директора по учебной части, а также личным куратором Юргена, как большой специалист по свободной левитации. Мне этот доктор не понравился. Фамилия вроде как Мышкин, а сам похож на большого жирного кота. Нет, к жирным котам у меня никаких претензий, они мне даже нравятся, но у этого в лице было что-то такое… Позже выяснилось, что у кота этого было еще одно очень важное задание.
В первый день Маус вызывал нас с занятий по одному и с каждым вел не очень долгие беседы. Реакция на эти беседы у каждого была разная. Генрих вышел из кабинета Мауса совершенно счастливый, он даже улыбался. Михаэль после беседы сказал, что ничего не понял. Феликс вышел красный лицом и очень злой.
— Вот что он у меня получит, а не мой дар! — сказал Феликс и показал в сторону кабинета фигу.
Лотар покинул кабинет Мауса с саркастической улыбкой и тоже показал фигу в том же направлении. Только молча.
Меня доктор Маус вызвал последним.
— Ну что же ты стоишь, садись, — добродушно улыбнулся мне Маус и указал на стул.
Я сел.
— Что ж, Пауль, давай знакомиться, — начал он. — Хотя, заочно мы уже знакомы. Отто Лингард мне много про тебя рассказывал.
Вот это меня удивило. Маус хорошо знает Лингарда? А Маус словно услышал мои мысли:
— Да, можно сказать, я — его первый учитель в смысле особых способностей. И Отто подавал большие надежды! Стоит отметить, они оправдались. В его-то годы — оберштурмбанфюрер! Многие до подполковника до пенсии не могут дослужиться, а он так быстро сделал карьеру… Такой молодой. Но не замечал ли ты за ним каких-то странностей?
Ни фига себе, вопросик. В этой школе спрашивать о странностях? Но я решил особо не умничать.
— Один глаз у него изменился. И он стал носить черные очки.
— Это да. Последствие травмы. Я о другом. Что говорил в частности Лингард о проекте «Дар Богов»? Ты ведь непосредственный участник этого проекта, верно?
— Ну как участник… Я лишь прокладываю путь посланцу…
— Не скромничай, Пауль. Твоя роль очень весома! И не сомневайся ты будешь достойно отмечен! И в материальном плане тоже. Так что говорил Лингард про проект «Дар Богов»? Как он собирался использовать особую команду в Берлине?
Так, «особая команда», надо думать, это ожившие мертвецы. Постараемся запомнить. Но я совершенно не понимал, куда клонит котообразный доктор. Чего он добивается?
— Что говорил? Что с за этим будущее, что Германия с таким бессмертным и бесстрашным войском сломает хребет всем недругам, — вспомнил я.
— А что за недруги? — быстро спросил Маус.
— Коммунисты, евреи, — пожал я плечами. — Цыгане еще…
Маус разочаровано, как мне показалось, вздохнул.
— Ну хорошо… Этот Лингард… впрочем, о нем мы поговорим позже. Я хотел спросить тебя о другом, Пауль. Не тяготит ли тебя твой дар?
Да, этот Маус умеет удивлять вопросами. Обычно тут все заморачиваются, как бы этот дар развить, а он «не тяготит ли?»
— Я к чему спрашиваю, — продолжил доктор. — В свете недавних событий в Берлине… Как бы это проще сказать… В общем, получается, что одаренные дети не всегда могут правильно употребить свой дар. Не хватает понимания событий, жизненного опыта. Специалисты Аненербе много работали над этим… Да что я вокруг да около. Пауль, ты не хотел бы передать, уступить свой дар?
— Кому? Вам?
— Не столь важно. Да хоть бы и мне. Или другому взрослому человеку, который сможет употребить его для пользы рейха, во имя великой Германии.
Доктор замолчал, а я сидел офигевший совершенно.
— А что, так можно? — только и смог выдавить я.
— Проводилось несколько опытов, причем, весьма успешно. Конечно, эта уступка дара будет компенсирована материально. И очень щедро, уж можешь мне поверить.
Я хмыкнул и почему-то представил Пушкина. Что приходит к нему юному и курчавому такой вот искуситель и предлагает, мол, а продайка-мне ты мне свой талант за сто тыщ рублей. Кажется, именно эту сумму Пушкин задолжал на момент своей трагической смерти. И что бы Пушкин ему ответил? «Да забирай»! И кто бы после этого написал: «Я помню чудное мгновенье»? Ерунда какая-то.
— Так что скажешь? — прервал мои размышления Маус.
— Знаете, доктор, если кто-то кроме меня возьмется прокладывать дорогу Генриху во тьме, я с удовольствием этот дар ему уступлю, — сказал я.
— Это именно то, что я хотел услышать, — почему-то обрадовался доктор Маус и отпустил меня на ужин.
Вечером мы обсудили этот вопрос с Лотаром в умывалке.
— Что, тоже склонял продать свой дар? — спросил Лотар, заставляя зубную щетку выскочить из стакана и окунуться щетиной в порошок. — Богатства небось сулил?
Я понял, о ком он, кивнул и спросил:
— А что там в Берлине произошло? О какой трагедии Маус упомянул?
— Точно не знаю, но Феликс намекнул, что, действительно что-то случилось. Что есть еще младшая группа Юнгенкрафт, типа как мы, но в основном — лет по десять. Где-то в альпийском замке их держат, но повезли в Берлин показать то ли фюреру, то ли Гиммлеру. И вот накануне приема один пацан, которого то ли обидели, то ли просто все достало, взял, да и всех замочил разом. Только я не понял, это он про охрану или про учителей и докторов. Замочил и сбежал. Теперь вот ищут.
— Ни фига себе. Я думал у нас Михаэль один такой.
— Выходит, не один.
— И откуда Феликс это знает?
— Так он сначала тоже в той школе был. Папаша устроил. Вот с одним пацаном там подружился. И теперь у них что-то типа телепатической связи. Запросто могут общаться на расстоянии без всякой рации. Эти доктора Карл и Безе как раз с той школы были, видимо, поэтому Феликса так на истерику пробило. Знать, лютовали доктора над малолетками.
— Скорее всего. Только я не понял, как это, уступить свой дар?
— А мне доктор Маус все очень конкретно объяснил. Действительно, что-то такое они могут. Передавать дар от одного другому, но… Есть большое но! Источник сам должен очень этого захотеть. Очень-очень! Ну прям чтобы мечтал от своего дара избавиться. Ну типа как ссыкун от энуреза. Тогда может получиться. Понимаешь?
Лотар отодвинул рукой щетку, которой не терпелось влезть ему в рот, и посмотрел на меня внимательно.
Я его понял.
— Генрих?
— Точно! Видел, с какой радостной рожей он от него вышел.
— Знаешь, а может, для Генриха это было бы и лучше, — сказал я, подумав. — А то ведь совсем чокнется парень.
А ночью Севилью бомбили. Долго. Я сначала подумал, что гроза. Но нет, сначала залаяли собаки, потом завыла сирена, потом начало взрываться. Какой-то очень странный налет. Во-первых, ночью, чего раньше не случалось, во-вторых, очень выборочно. В разных частях города и в пригородах.
Мы повскакивали с коек и собрались у окон, дружными «ух ты!» реагируя на каждую огненную вспышку. И хотя от нас все это врывалось не близко, все равно было жутковато. А вдруг и в нас попадет?
Утром выяснились подробности налета. Ну, гвардейские казармы, арсенал и аэродромы — это понятно. Однако также была разбомблена бойня, рыбные склады в порту и почему-то завод мороженого. Я понял, что к моему сообщению товарищ Хосе отнесся очень серьезно.
Утром, во время велопрогулки я отстал от группы, крикнув, что спустило колесо. Ничего, конечно, у меня не спускало, я свернул с дорожки, подвел велосипед к небольшому прудику, снял ручку с руля. Есть послание!
Зажигалка из рога носорога была у меня в кармане и я, как заправский разведчик, немедленно послание уничтожил. Завтра, это надо понимать уже сегодня? А таинственное вт. — это вторник. Там же — лавка антиквара. Все понятно, но как покинуть усадьбу? Это Штирлицу было легко, с его-то корками. А надо за бугор, навешал лапши на уши Шеленбергу и получил пропуск в Швейцарию. Мне в Швейцарию пока не надо, тут бы за ворота выбраться. Благо, что точного времени не указано. С двух — понятие растяжимое. Но надо бы придумать какую-нибудь причину посетить порт. Нужен пропуск от препода. Но Баумайстер еще не вернулся, к Веберу обращаться то и дело — слишком заметно, к Маусу что ли подкатить?
Вопрос решился сам собой без всякого Мауса. Фрау Штрикер явилась утром на занятия… Видели бы вы, в каком виде! На ней было алое платье явно испанского фасона. Все такое в кружевах и еще в чем-то колоритном. Ну, прям, Кармен! Как я уже говорил, наша фрау здесь вся запуталась в личной жизни, но сегодня, кажется, у нее все счастливо срослось. К учебному процессу она отнеслась невнимательно, велела Юргену написать на доске вопросы совершенно идиотского теста, а сама смотрела в окно каким-то странным взглядом и постоянно улыбаясь.
Во время перемены я подошел к ней и с ходу сразил совершенно льстивым комплиментом по поводу ее внешности, неземной красоты и безупречного вкуса по части платья. Поклялся, что красы такой в жизни не видел! Грубая лесть прокатила, Штрикер смотрела на меня вполне благосклонно. И намекнула, что готовит этот наряд для вечера. Ее пригласили на бал. Местное военное начальство решило побаловать местную элиту балом по случаю очередной победы на фронте.
— Одного не хватает в вашем чудесном наряде, — продолжил я гнуть свою линию.
— И чего же? — спросила фрау, сразу нахмурившись.
— Веера и черепаховой заколки в ваших чудесных волосах. Я видел пару таких в лавке в порту. С заколкой вы будете неотразимы. А с веером ходят все местные дамы из высшего света.
— О да! Веер! Как я могла забыть⁈ — всплеснула руками чаровница. — Но заколка… А они продаются в магазинах?
В общем, я быстро убедил даму, что подобные уникальные заколки продаются только в порту, и что я могу их привезти. А заодно и замечательный веер. Правда, стоит все это не дешево. В итоге у меня появился пропуск, подписанный лично фрау Шрикер как раз на «после обеда» и пятьдесят дойчмарок. Ради красоты фрау решила не скупиться.
Лавка антиквара оказалась с сюрпризом. В ней была не только потайная комната, но и «черный ход». Точнее — выход. Лавочник, едва меня увидел, подошел к дальней стене, ухватился за трезубец на скульптуре Посейдона, один из стеллажей со скрипом отодвинулся в сторону. Точно — проход, который вывел на узкую улочку. Там меня ждал чумазый пацанчик лет десяти, босой, но в соломенной шляпе.
— Мучачо, пошли, — махнул он сразу рукой и повел меня по узким улочкам.
Я уж сбился со счета, сколько раз мы поворачивали, а однажды даже пришлось лезть в узкую щель, куда взрослый точно бы не протиснулся. Так что, если бы за нами был хвост, там бы и застрял. Но по всему хвоста не было и в скором времени пацан привел меня к двери какой-то лачуги.
— Сюда, — указал он на дверь.
В лачуге меня ждал товарищ Хосе. Теперь он был в простой крестьянской рубахе и с пышными усами. Сразу так и не узнаешь. Конспирация!
— Ну и удивил ты нас, парень. Но и порадовал, не скрою, — сразу сказал Хосе, пожимая мне руку. — Мигель, конечно, очень ругался, что во так, без предупреждения заявился. Его понять можно, тут в контрразведке тоже не дураки. А теперь им и гестапо помогает. А конспирация, брат, это вещь нужная. Сколько хороших ребят из-за мелочей погорело. Да ты садись.
Я сел на лавку к столу, Хосе уселся напротив, внимательно глядя мне в лицо.
— Знал бы ты, парень, каким макаром твою пленку в Москву доставили, не поверил бы. Кстати, от Лапшина тебе привет.
Я кивнул.
— Скрывать не буду, товарищей в Москве твое явление сильно удивило, — поделился товарищ Хосе. — Редко такое бывает, чтобы вот так сам явился, да сразу такую пользу принес. Нет, случается, конечно, мировой пролетариат нам сочувствует, да и среди бывших соотечественников много достойных людей. Но чтобы пацан… Обещали все проверить. Это уж так положено. Хотя я, честно говоря, так и отписал, что даже если он, то есть ты — провокатор, то все равно пользы уже столько принес, что… Один Лапшин чего стоит! Целого Юнкерса пригнал! Его за это к ордену представили. Да и самолеты на аэродроме, сколько их наши сожгли. Ты это, на провокатора не обижайся, ладно, я ж сказал «даже если».
— Я не обижаюсь.
— Это хорошо! Это — верно! Одно дело делам! А награды — не главное. Так вот, разобрались товарищи в Москве с твоим пакетом. Темное дело, конечно. Мракобесием попахивает. Но против фактов не попрешь. Вот говорят, будущая война будет войной моторов. Товарищ Тухачевский нам на политзанятиях так и объявил. А если не моторов? Вот товарищ Бокий был на Памире, в Китае. Так там монахи такие вещи проделывают! Пальцем доску пробивают, представляешь? Пальцем! А что они кулаком сделают при должной тренировке? Или вот он рассказывал, что там монах один летал. Без всякого самолета. Это что же получается? Дай ему пару бомб, так он без всякого керосина и взлетной полосы любой объект разбомбит.
— Только будет ли монах бомбить? Ему по вере вроде не положено, — возразил я.
— Это точно, — не стал спорить товарищ Хосе. — Монашество, как и прочее духовенство — класс реакционный. Что у нас, что у них. Решительно выступают против материализма. Веру в загробную жизнь придумали и несознательное население этим обманывают.
— Так дух, которого вы разбомбить в замке пытались — прямое подтверждение существования загробной жизни, — привел я веский довод.
— Точно! И товарищ Сталин в свих трудах на это указывает! — без всяких сомнений заявил разведчик. — Империалисты в своих зловещих кознях на многое горазды. На самые разные подлости. В том числе и на мракобесие.
Ссылку на источник товарищ Хосе не указал, но я наставать не стал. Слишком уж щепетильный вопрос.
— И наша задача, — продолжил товарищ Хосе, выбить у них из рук это оружие и направить против них же!
Что-то мне нехорошо от этих слов стало. Уж не задумали ли «товарищи в Москве», то есть советские власти «перехватить» вражеского духа и использовать его в своих, пролетарских или интернациональных целях? Но нет, они же бомбили замок, значит хотели просто уничтожить. Опять же, религия в стране Советов считается опиумом для народов.
Но товарищ Хосе мои худшие подозрения подтвердил:
— А нельзя ли узнать, каким образом осуществляется управление этими… мертвыми? Вот эти значки на последней странице, они о чем?
— Это скандинавские руны, — ответил я. — Видимо, их посредством духи командуют умершими.
— Ну да, ну да, руны, — вздохнул товарищ Хосе. — Я так и подумал. Но ничего, товарищи разберутся. Этот Безе, которого мы… Ну ты понял, оказался скользким типом. Говорит много, а чему верить — не знаешь. Ищут его еще?
— Очень ищут. Большую награду назначили. Они, оказывается, с фон Эгердом с молодости дружны.
— Эван как… Я ведь чувствую — крупная рыба! И хитрый какой. Говорит, говорит, много говорит, столько информации! А сядешь отчет в центр писать и не помнишь ничего.
— У него дар, — сказал я. — Допрос проводите с секретарем, чтобы все сразу под запись. Один на один старайтесь не оставаться — уболтает. И лучше всего, чтобы был постоянно к чему-то пристегнут наручниками. К трубе или к батарее.
— Эх, были бы у них эти трубы и батареи. Бедно живет испанский народ, — покачал головой товарищ Хосе. — Да и тепло у них. Но говоришь правильно. Учтем. Что у вас в школе происходит. Фон Эгерд как? Не выяснил, где они духа главного держат?
— Пока нет. А барон стал редко появляться в школе. Но он привез нового врача, доктора Мауса. У него много медицинской аппаратуры. Кажется, он собирается устраивать опыты над… над нами.
— Ты это… Не стесняйся. Если чувствуешь какую опасность, сразу сообщай. Ты — кадр очень ценный, уж можешь мне поверить. Что касается барона… Есть секретная информация, как раз для тебя. По сведениям из Берлина, в Испанию скоро вернется Лингард.
— Да ладно, — удивился я.
— Точно! Кому-то в определенных кругах не по нраву, что за проект так рьяно взялся фон Эгерд. Они ж там, как крысы в клетке, только Гитлер сверху за всей этой грызней наблюдает. Эгерд он из аристократов, в свою игру играет, а Лингард — из молодых, да рьяных, через него верхушка СС хотят это дело под себя подобрать. Смекаешь? Ему, конечно, пистон вставили за этих, которых он подрываться отправил. Но оставили при проекте. К чему это я? Есть возможность устроить, чтобы Лингард в Испанию не долетел.
— Диверсия? — предположил я.
— Не важно, как. Важно — что. Просто его самолет может не долететь. Упасть в Средиземное море. Так что скажешь?
— Нет, — покачал я головой, вспомнив просьбу Юргена. — Лингард нам полезней здесь. Правы товарищи в Москве, они с бароном здесь будут как пауки в банке, лучше, чтобы они друг друга перегрызли.
— Так считаешь? Ладно, сообщу твое мнение. Тогда жди, скоро прилетит…
Вот хорошо, что я догадался рассказать напоследок товарищу Хосе про заказ для фрау Штрикер. Даже не знаю, как бы я объяснил товарищу Мигелю, что мне нужен веер и две черепаховых заколки. Ну ладно, веер еще жестами можно объяснить, заколку тоже показать. Но как указать, что именно черепаховую? Изобразить черепаху?
Товарищ Хосе меня выслушал, улыбнулся, позвал мальца с улицы, что-то ему сказал по-испански. Малец закивал.
— Ты с этой фрау будь осторожней, — сказал Хосе на прощанье. — Она — давний агент гестапо. И не такая простушка, как кажется. Ценный агент. Мужиков щелкает, как орехи. Если прижмут, зачем так часто в порт отлучаешься, скажешь, что подсел на петушиные бои.
— Петушиные? — округлил я глаза.
— Ну да. Не слышал про такое? Малец по дороге покажет, где все это происходит. Скажешь, то делаешь ставки. На Корсара и на Забияку. Корсар — черный, Забияка пестрый такой, со сломанным гребнем. Но это на всякий случай. Я же говорю, мелочи в нашем деле — важны. И вот еще…
Товарищ Хосе выдвинул ящик стола и вытащил горсть банкнот.
— Это песеты, скажешь — выиграл на Забияке.
В школу я вернулся с двумя красивыми коробочками. В одной лежал сложенный веер красного цвета, под платье фрау Штрикер, в другом — две черепаховые заколки. По дороге в кондитерской я закупил сладостей для ребят: халвы, рахат-лукума, фиников в сахаре. Надо же отметить мою удачную ставку на Забияку.
Фрау Штрикер тут же примерила заколки на своей прическе, выбрала одну и начала обмахиваться веером. Ну прям как Кармен в одноименном балете. Ей все понравилось, она даже поцеловала меня в щечку, обдав ароматом очень приличных духов. И от этого внутри меня… В общем, опять буду спать не спокойно.
Вечером в школу приехал барон фон Эгерд. Не заходя в кабинет сразу вызвал нас с Генрихом. Без лишних слов приказал сесть в его машину. Все ясно, предстоит очередное общение с неугомонным духом. Ну хоть место точное знать буду.
Барон сидел рядом с водителем, за всю дорогу он не проронил ни слова. Лишь чертыхнулся, кода машина застряла в стаде молодых бычков, которых куда-то гнали. Кажется, барон торопился. Зато именно в этом бычьем обилии я разглядел наше сопровождение. А ведь прав оказался товарищ Хосе. При бароне была приличная охрана. Спереди и сзади ехали машины с хорошо вооруженными людьми. У них были такие автоматы с большими магазинами, как у гангстеров в фильме «Крестный отец». Они с автоматами высунулись из окон машин и бдительно следили, чтобы среди быков не оказалось террориста-бомбиста.
Скоро мне стало понятно, куда именно мы едем. Та же дорога в «круглый замок». Когда приехали на место, я заметил, что его действительно бомбили. Около стен было несколько воронок, да и черепица на крыше главного корпуса была свежая. Что касается главной башни, то видимых повреждений заметно не было, только на верхней стене, ограждавшей плоскую площадку с башенкой, не хватало пары зубцов. А вот по внутреннему двору прилетело прилично. В центре валялось несколько расколотых взрывами ванн, виднелись воронки.
И пока я все это дело рассматривал, вдруг заистерил Генрих. Надо сказать, что еще в машине его стало серьезно так треморить. Он реально дрожал, словно от холода. Я взял его за руку и сам чуть не задрожал. А уж когда подъехали, у него и зубы застучали. И вот теперь — вырвалось.
— Я не пойду, — вдруг громко сказал Генрих. — Не пойду туда. Лингард обещал, что тогда было в последний раз. Я не смогу.
— Я не отвечаю за дела Лингарда, — ответил барон. — Но тебе могу пообещать, что это — точно в последний раз. Ну что тебе стоит? Только передай послание.
— Вы не понимаете! Вы не чувствуете этой тьмы. Я не смогу!
— Сможешь, — твердо сказал барон. — В последний раз. Это очень нужно. Брось истереть и иди в башню!
Барон вытащил из кармана свиток и протянул Генриху.
— Возьми, тебе сразу станет легче, — сказал фон Эгерд.
Генрих взял и, действительно, колотить его сразу перестало.
— Здесь, в грамоте — сакральная охранная руна, — сказал барон. — С ней ты не должен бояться. Иди!
Барон повернулся ко мне:
— Проводи его, Пауль.
Сегодня было как-то по-другому. Во-первых, светлый коридор в сумраке мне удалось построить не без усилий. И получился он какой-то узкий, кривой, низкий. Даже Генрих с его ростом шел в нем, наклонив голову, мне и вовсе пришлось идти по лестнице и вовсе согнувшись. Очень сомнительное удовольствие. Изменилась и круглая комната в башне. Стены ее были покрыты рунами и странными рисунками совершенно непонятного содержания.
И Пайфер уже не смотрел ни на Генриха, ни на протянутый им свиток. Он смотрел на меня. И его теперь не так интересовала ковровая бомбежка, он искал другое. И я уже знал, что именно. Огромный огненный гриб, вырастающий над городом.
Атомная бомба, вот, что ему, суке, надо!
— Как это сделать? — прозвучало у меня в голове на фоне ядерного взрыва. Вполне по-русски прозвучало.
Эта тварь знала, кто я, но ей не было до этого никакого дела. Ее интересовало только одно, как сделать это страшное оружие.
Но тут он обломился. В принципе, каждый современный человек примерно представляет, что такое атомная бомба, но именно — представляет примерно. Тем более, технология эта такая сложная для 1936 года, что… И тут я осекся. Какая, на хрен, сложная? В конце войны, всего-то через десять лет американцы уже имели атомную бомбу. Да и немцы, говорят, близко к этой теме были. Отстали, не успели, потому что действовали вслепую! Подсказать было некому.
— Ну и от меня особой помощи не дождешься! — ответил я мысленно. — Я — не физик. Я мало представляю себе, что такое обогащенный уран.
Напрасно Пфайфер пялил на меня свои бельма. Он даже пытался меня запугивать, показывая какое-то страшное средневековое орудие пыток. Но этим только разозлил меня. Реально разозлил. И от этой моей злости светлый коридор расширился, вырос, и я смог вытянуться во весь рост. И в качестве бонуса вспомнил эпизод из фильма «Список Шиндлера», где вешали бывшего начальника концлагеря — ублюдка и извращенца.
Пфайфер мой посыл понял. Перестал лезть в мою память, перевел взгляд на Генриха, потом на Душителя, который уже развернул грамоту. И вдруг заговорил по-русски, тщательно выговаривая каждое слово.
— Скажи ему. Я согласен. Нужна. Большая жертва. Много. Сразу. Дерево. Уберите дерево. Тогда смогу. Тайно. Могу только ему. Пусть придет. Он. Не сейчас. Потом.
Огненный шар, посланный Пайфером, оставил на пергаменте обугленный след. Генрих грамоту взял, и мы попятились к лестнице. Светлый коридор снова стал сужаться и только большим усилием воли я продолжал его удерживать. Разозлиться! Надо разозлиться! Нужно что-то такое, чтобы я сильно разозлился. Я представил, как Ангелику приглашает на танец высокий, голубоглазый офицер в черной форме. Сработало! Тьма испуганно шарахнулась в разные стороны. Мы спустились по лестнице, вышли из башни и подошли к фон Эгерду. Генрих протянул грамоту, а я устало сказал:
— В следующий раз он хочет говорить с вами лично.
Я внимательно смотрел в глаза барона. Наверное, хотел увидеть в них испуг. Но испуга не было, глаза барона стали колючими щелочками.
— Он говорил с тобой.
Я кивнул.
— Ты точно понял смысл его послания?
— Он говорил по-немецки. И сказал…
Я почти слово в слово передал слова Пфайфера. Даже постарался передать интонацию и соблюдая паузы.
Барон прошелся вдоль машины туда-сюда.
— Почему в следующий раз? Почему не сейчас?
Я пожал плечами.
— Я только передал вам его слова.
— А про какое дерево он говорил?
— Понятие не имею. Когда говорил, он показывал большое дерево, кажется — дуб.
— Хорошо, — сказал барон, разворачивая свиток. — Садитесь в машину.
И на обратном пути мы молчали. Правда, Генрих все время ерзал и как-то странно смотрел на меня.
— Слушай, — спросил он в умывалке, куда мы зашли умыться с дороги. — А на каком языке он говорил с тобой?
— Кто?
— Брось валять дурака, Пауль. Пфайфер, то есть дух, заключенный в него. Он же точно говорил, я слышал. Что это за язык?
— Не знаю. Наверное, какой-то древнеарийский, — соврал я.
Я подыскивал местечко, где бы спокойно сочинить очередное послание товарищу Хосе. Что ни говори, а выяснил я сегодня немало. Во-первых, точное месторасположение злобного духа. Причем, он был только с Душителем, Добровольной жертвы в башне не было. Видимо, Жертва командует мертвым взводом где-то на передовой. А бомбить замок, видимо, бессмысленно. Или бомбы помощнее применять. Во-вторых, я хотел передать нашим точное содержание послания духа. Странное сообщение, малопонятное. Ну, пусть в Москве разбираются. И еще важный факт. Лотар рассказал, что Феликс находится в постоянной телепатической связи с кем-то из младшей группы. Значит, есть еще группа. Где-то в альпийском замке.
И еще дерево. Что за дерево такое? При чем здесь дерево?
В классе продолжались занятия, в спальне шла уборка, какая-то тетенька драила полы и меняла белье на постелях. Я зашел в бильярдную. Там, у приемника сидел Юрген и слушал сводку новостей по Берлинскому радио.
— Как съездили? — спросил Юрген, не отрываясь от приемника.
— Нормально, все живы, — ответил я. — Новую грамоту от духа привезли. Я чего хотел спросить. — Скажи, Юрген, а есть ли в Испании какое-нибудь… мистическое дерево?
— Мистическое дерево? — удивленно спросил Юрген. — Ну не знаю… Возможно, речь идет о Старике и Сыне. Только они вряд ли мистические, скорее — легендарные.
— Я про дерево, — уточнил я.
— Я понял. Я и говорю — Старик и Сын.
— Что за благородное семейство? — спросил я.
— Это в Басконии, далеко отсюда, на севере Испании. Там есть древний дуб, у которого с древности происходили собрания жителей и выборы правителей.
— И все? Просто выборы?
— Да, но не просто… В общем, это древняя легенда, что в стародавние времена под этим дубом выбрали правителя. Очень нечистого на руку. Даже на выборах он кого-то подкупил, подмазал и прочее. И когда старейшины уже готовы были объявить результаты выборов, разразилась гроза, в дерево ударила молния, которая казнокрада и убила. Такая же история повторилась через год. И по этой причине мздоимцы и крохоборы уже боялись выдвигать свои кандидатуры на ответственные посты. С тех пор и повелось. Да и заметь, уже позже благочестивые католические монархи именно под этим дубом давали присягу государству.
— Интересно, и ты считаешь, это один и тот же дуб сохранился до наших дней?
— Это вряд ли. Дубы, конечно, живут дольше других деревьев, но и у них есть свой срок. Однако местные жители это предусмотрели и с желудей «королевского дуба» высадили целую рощу. Когда старый дуб умирает, его место занимает его потомок. Вот сейчас, кажется, главным считается Внук. Под его сенью последний король Испании и приносил присягу.
— И это ему не очень помогло, — заметил я.
— Как знать, — пожал плечами Юрген. — В свете событий, возможно, еще вернется.
— А что за события?
— Ты не знаешь? Повстанцы перешли в наступление. Да вот сообщают, — кивнул в сторону приемника Юрген, — что бои уже под Мадридом. Повстанцы движутся на столицу четырьмя колоннами. Причем, некоторые позиции отряды Народного Фронта оставляют без боя.
— Это почему же?
— Из-за слухов… Ты же знаешь, что местные крестьяне — поголовно католики. Народ отважный, но богобоязненный. Так вот, появились слухи, что на стороне мятежников воюет армия тьмы. Рассказывают про ночные атаки, когда отряд бессмертных солдат врывался в окопы и вырезал всех под чистую. И солдат этих не берут ни пули, ни штыки.
— Хочешь сказать, этот наш бессмертный взвод мертвецов?
— А кто же еще? Я других подобных не знаю. Так вот, республиканские солдаты отважны и не боятся смерти. Но очень боятся адских мук, ибо опять же по слухам восставшие мертвецы забирают не только жизни, но и души. Соображаешь? Фон Эгерд умен, он понимает, что панические слухи порой действуют куда эффективнее, нежели лихие штыковые атаки, которые практиковал Лингард.
Действительно, осталось только согласиться, барон умен. Слухи и паника порой опасней бомб. У барона получилось куда лучше, нежели у Лингарда.
— Кстати, про Лингарда. Ты хотел, чтобы он вернулся? Так вот, он возвращается.
— Когда? — быстро спросил Юрген.
— На днях. Так что вот тебе шанс осуществить свою месть. Не тяни с этим.
— Постараюсь.
— Ладно, пойду поваляюсь. Что-то устал. Слушай, а про это дерево, — спросил я уже у самой двери. — Баскония, она большая. Конкретно это дерево где?
— Дерево? Да в небольшом городке. Герника называется…
Герника! Конечно я слышал про Гернику. И картину эту видел. Не в живую, конечно, в каком-то альбоме по современному искусству. Этот кубизм-абстракционизм мне не очень заходит, но вот «Герника» впечатлила. Даже в альбоме. Люди и быки, сгорающие в адском пламене. Где-то я слышал или читал, что Пикассо написал ее под впечатлением от той трагедии. Гернику разбомбили в хлам немецкие бомбардировщики Ю-52. Такие же «Индейки», как тот, на котором летал пилот Эрик. И еще итальянцы поучаствовали, как же без них? Город сожгли, точное число жертв не установлено. Горело три дня. И главное — не понятно, зачем бомбили? Может быть, в военных целях?
— Слушай, Юрген, а там, в это Гернике есть что военное?
— В Гернике? Кажется, есть. Завод по производству многозарядных пистолетов «Маузер». У Баумайстера такой.
Я сидел в спальне, еще пахнущей хлоркой, и обдумывал слова Юргена. Герника! Как-то все сошлось. Легион «Кондор», прибывшая на аэродром эскадрилья «Индюшек» — бомбардировщиков, молодые офицеры люфтваффе. Ну точно, на шевронах у офицеров, которые были в гостях у Эрика Ласточки, была птица и надпись «Кондор». И дерево, которого боялся дух, находится именно в Гернике. Они что, хотят разбомбить, сжечь весь город из-за какого-то дерева? С них станется.
Торопясь, я достал из тумбочки тетрадку, вырвал из нее листок и написал:
В спальню зашел доктор Маус. Улыбнулся:
— А, Пауль, занимаешься дополнительно? Очень хорошо. А я тебя как раз ищу. Помнишь наш разговор, может попробуем позаниматься вместе?
Да шел бы ты на хрен со своими занятиями, подумал я, но в слух сказал другое.
— Давайте попробуем. От чего же не попробовать? Только давайте не сегодня, сегодня я очень устал.
— Хорошо, — не стал спорить Маус. — Давай завтра. Прям с утра, хорошо?
Но завтра с утра не получилось. Потому что утром приехал фон Эгерд и сразу вызвал меня в начальственный кабинет, где уже сидел доктор Маус. Я думал, речь пойдет о вчерашнем общении с духом, но, оказалось, дело в другом. И присесть мне барон не предложил, мне пришлось стоять у двери.
— Я просмотрел журнал охраны на воротах, — сказал фон Эгерд. — Ты довольно часто отлучаешься в город. У тебя там какие-то дела? Я вижу, ты вообще — юноша занятой. И что интересно, чаще всего ты отлучаешься в порт. С чего бы это? Пропуски выписаны Вебером, Баумайстером, даже фрау Пфайфер.
Ну вот, не удержалась фрау, разболтала, подумал я.
— Только не говори, что твои отлучки в порт — только желание угодить твоим преподавателям, — продолжил барон. — В чем дело, Пауль? Точнее, что за дело у тебя в южном порту?
Я посмотрел в глаза барона и понял, что прежняя отмазка — интерес к кораблям Колумба не прокатит. Нет, посмотреть на них, конечно, интересно, но только один раз. А так — мелкие суденышки. Особенно — «Нинья». Как они вообще на таком в такую даль смоги заплыть? К тому же — копии, прилично затоптанные туристами. Там палубу, наверное, год не драили.
Я мысленно поблагодарил товарища Хосе и признался в своем «пороке».
— Я смотрю петушиные бои, — вздохнул я.
— Что⁈ — спросили барон с Маусом почти в унисон.
— Делаю ставки на петухов.
— Где?
— Там, в порту есть одно местечко. Петухи дерутся. Можно сделать ставку.
Барон с Маусом переглянулись.
— И как успехи? — поинтересовался Маус, как мне показалось — азартно.
— Пока выигрываю. Но я ставлю совсем немного. Я не из-за денег, просто интересно. Ч на забияку ставлю, он самый крутой!
Барон прокашлялся, отложил в папку какую-то бумажку и прочел мне длинную и нудную лекцию о вреде азартных игр. Хотел что-то еще добавить, но тут зазвонил телефон. Барон поднял трубку, там кто-то очень громко, почти истерично кричал. Я ясно разобрал слово «Лингард».
Барон жестом нас отпустил и принялся слушать.
В коридоре меня догнал Маус. Я думал, он опять начнет про свое, про эти дурацкие опыты с отнятием дара, но он спросил о другом.
— Послушай, Пауль, а во эти бои. Петушиные. Там любой зайти может?
— В принципе любой, но найти место — не просто. Оно — не для всех, понимаете?
— А ты мне сможешь показать?
Хм… Вот еще один источник пропусков в город, подумал я и кивнул.
Однако положить записку в тайник не получилось. В склад, где стояли велосипеды, рабочие выгружали какую-то мудреную технику. Доктор Маус всем этим делом командовал, громко ругал грузчиков, потом лично повесил на ворота навесной замок, да еще пришпандорил бумажку с печатью.
Я загрустил. Сообщение надо было как-то передать. Я понадеялся на вечернюю велопрогулку с надеждой, что склад все-таки откроют, но вечером…
Вечером в школу приехал «Хорьх», из него вышел Лингард собственной персоной парадном мундире с крестами, в тех же темных очках. И не один, а с каким-то священником. Судя по одеянию — католическим. За ними во двор въехала машина, из которой стали выпрыгивать рослые парни в полевой форме, но с нашивками СС на рукавах.
Неожиданно я понял, что стал относиться к Лингарду несколько по-другому. Во-первых, я, считай, его спас. Это же я уговорил товарища Хосе не трогать Лингарда во время перелета. А так бы уже лежал он на дне Средиземного моря и его жрали крабы или какие-нибудь морские звезды. Во-вторых, он был явно менее опасен, чем барон. Для меня, для школы, для всех. Так, по крайней мере, мне казалось.
Мы как раз строились на ужин, Лингард приветливо нам кивнул и направился прямиком в начальственный кабинет.
Даже в столовой мы слышали, что разговор у Лингарда с фон Эгердом был серьезный, на повышенных тонах. Кажется, они спорили, кто тут теперь главный. Правда, слышался только возмущённый голос Лингарда, барон в своем стиле говорил тихо. Победила молодость! Эгерд после беседы покинул кабинет, сразу вышел из особняка, в раздраженном виде сел в машину и уехал.
Лингард же в скором времени тоже вышел на улицу, приказал Аксельбауму нас построить. Мы быстро построились и теперь смотрели на оберштурмбанфюрера в ожидании новых вводных.
— Ну что, бездельники, соскучились по старине Лингарду? — спросил он совершенно панибратски. — И я по вам, засранцам, тоже. Но теперь все будет иначе. Вы узнаете, что такое — настоящая служба! Вы узнаете, что такое настоящая слава!
Мы продолжали поедать Лингарда глазами, совершенно не понимая, чего он еще от нас хочет. А он прошелся вдоль шеренги и вдруг скомандовал:
— Курсант Штрайх, выйти из строя.
Генрих вышел, повернулся к нам лицом.
— Курсанты, все вы знаете нашего товарища курсанта Штрайха, — сказал Лингард. — Несмотря на скромный рост и телосложение он показал себя мужественным бойцом и отважным, надежным товарищем. Однако состояние здоровья не позволяет ему больше нести ту тяжелую нагрузку в операции «Дар Богов». Поэтому я спрашиваю вас, его товарищей. Кто сможет заменить его в опасной, но очень важной миссии посланника?
Ну, удивил. Что еще скажешь? Вообще-то, когда Маус говорил об уступке дара, я думал, что речь идет о взрослом человеке. Почему же это предлагается нам? Но еще больше меня удивили Феликс и Лотар. Один промолчал, второй поднял руку. И этим вторым был Лотар.
— Я готов, господин оберст! Курсант Гейнике.
— Отлично, Лотар! — улыбнулся Лингард. — Я не зря верил в тебя.
— Ты что, сдурел? — сказал я, когда Лингард скомандовал нам разойтись и удалился к себе в кабинет.
— Так надо, — ответил Лотар.
— Ты даже не представляешь, что там тебя ждет, — попробовал объяснить я, хотя уже понимал, что Лотара не переубедить.
— Вдвоем мы справимся, — просто сказал он.
Утром Аксель представил нам нового преподавателя. Тот самый монах, отец Бруно прямиком из Ватикана. Из какого-то древнего монашеского ордена.
— Будет вести у нас теологию, — сообщил староста.
Священнослужитель скромно поинтересовался, кто из нас — католик.
Все кроме нас с Лотаром подняли руки. Даже Миихаэль. Правда, Феликс тут же заявил, что он католик только по рождению. Ибо крещен в католическом храме, но верит только в фюрера. К нему тут же присоединился Аксельбаум примерно с тем же посылом. А тут Михаэль вспомнил, что он — все-таки протестант и даже, возможно, лютеранин. Его мамаша ходила в лютеранскую церковь.
Монах с кроткой улыбкой кивнул и сказал, что любая вера — прекрасна. Главное, чтобы она была искренней, от души. И он постарается нам это доказать.
Мы уже собрались идти в учебный зал слушать лекции по закону божьему или учить латынь, но монах нам объявил, что занятий до обеда не будет, благословил нас крестным знамением и ушел. Мы, представленные сами себе, разбрелись по усадьбе, и я решил сразу проверить, вернулась ли вольница и на выезд из школы? Но нет, охрана там осталась прежняя, и старший на воротах сразу потребовал предъявить пропуск. Понятно, будем знать.
Я не знаю, специально доктор Маус позвал меня, чтобы я позвал в лабораторию Генриха, или я просто под руку ему в коридоре подвернулся? Но в лабораторию к Маусу Генриха привел именно я. Лаборатория находилось в старом флигеле как раз за хоздвором, где стояли в бывшем амбаре наши велосипеды. Я постучался, доложил, что курсант Штрайх доставлен, хотел было сразу уйти, но Маус, уже облачившийся в белый халат и шапочку, меня остановил и поманил пальцем внутрь. Признаться, лаборатория впечатлила. Очень много мудреных приборов непонятного мне назначения. Большинство — электрические. А вот это было странно, с электричеством в Севилье было хреновато. Свет был по четыре часа в сутки — не больше. Но по тарахтению дизеля под окнами я понял, что здесь свой генератор.
В центре лаборатории стояла такая фигня для лежачих. В ее передней части была мощная на вид установка с дыркой как раз для головы. Видимо, для томографии мозга или для чего-то подобного. Сверху на установке была прикреплена блестящая металлическая плита. Смотреть на это было не сильно приятно — уж больно смахивало на гильотину. И особо было не приятно, что засунуть голову в эту дырку собирался Лотар. Он уже сидел здесь, обнаженный по пояс и на все смотрел с интересом. Для Генриха же было приготовлено специальное кресло, похожее на зубоврачебное. При нем имелась круглая металлическая сетка под размер головы.
— Пауль, это хорошо, что ты тоже здесь. Мне для эксперимента как раз нужен помощник, лаборант, — сказал Маус.
— А чего нужно делать? — спросил я.
— Ничего особенного. Просто по моей команде дернуть вот этот рычаг — указал мне доктор Маус на железку с эбонитовым шаром на конце.
— Извольте, дерну, — сказал я.
Доктор улыбнулся и принялся за Генриха, усадил его в кресло.
— Еще не поздно все отменить, — сказал я Лотару тихонько, когда доктор отвернулся к Генриху, прилаживая сетку ему на голову.
— Нормально все, — сказал Лотар также тихо. — Мы с Генрихом обо всем договорились.
Ну раз договорились…
Лотар по команде Мауса улегся на стол и осторожно ввел свою безрассудную голову в отверстие устройства. Оно тихо загудело. А Маус достал из-под стола метроном, поставил его на табуретку перед Генрихом и запустил. Начало тикать.
— Генрих, ты хочешь избавиться от своего дара, который принес тебе столько мучений? — проникновенно спросил доктор Маус.
— Да, — ответил Генрих.
— Ты хочешь передать этот дар своему товарищу Лотару?
— Да.
— Ты добровольно передаешь свой дар своему товарищу Лотару?
— Ты действительно хочешь отдать свой дар…
Эти однообразные почти повторяющиеся вопросы под монотонное тиканье метронома и меня, кажется, ввели в какой-то ступор. Я неожиданно обнаружил, что сижу на стуле, ничего не понимая, а Маус стоит надо мной и орет мне прямо в лицо:
— Дергай за рычаг, Пауль! Дергай!
Я дернул. И только потом сообразил, что доктор вполне мог бы и сам дернуть. И еще я заметил, что крохотные лампочки в железной полусфере на голове Генриха разом мигнули, а Лотар на столе содрогнулся, словно в судороге и почему-то громко рассмеялся.
Маус похлопал нас по щекам, каждому заглянув в глаза и сказал, что мы в норме, что мы свободны.
Мы вышли на улицу.
— Ну что, получилось? — вдруг спросил Генрих Лотара.
— Не знаю, — пожал тот плечами. — Что-то чувствую, а что точно — не пойму.
— Ребята, вы о чем? — спросил я.
— Да так, после объясню, — пообещал Лотар.
У него появились от меня тайны? Вот это было странно.
— Пауль, можно тебя на минутку? — услышал я голос за спиной.
Доктор Маус стоял на пороге, утирал пот со лба и прикуривал сигару. Длинную и толстую, кажется, «Гавану».
— Во-первых, хочу тебя поблагодарить за помощь в эксперименте, — сказал доктор, когда я подошел.
— Да я вроде ничего такого и не сделал.
— Сделал, сделал. Ты просто не представляешь, какую полезную вещь ты сделал. Но я не про это. Завтра господин Лигард хочет проверить эффект от эксперимента м призванным духом.
— Опять трястись до того замка? — уныло спросил я. — Мы же только что ездили.
— Да, но… Мы ждем от этого необычайного эффекта, понимаешь? Признаться, Лингард меня приятно удивил, он привез с Берлина… В общем, сам увидишь. Но это завтра, а как говорили древние греки — живи сегодня! Ты не мог бы сегодня вечером отвести меня… на петушиные бои?
— С удовольствием, — сказал я, заметив, что замка и бумажки с печатью на двери склада больше нет.
Не знаю, как часто у нас «забирают почту», но я торопясь вытащил заготовленную записку и тут же приписал под сообщением о Генрике: «Сегодня после восьми вечера там же». Свернул в трубочку и засунул записку в руль. И сдвинул замок, как было уговорено. Не знаю еще, как мне удастся вечером свалить от Мауса, но что-нибудь придумаю. Тем более, он явно не меня прогуливать там собирается, а окунуться в мир азарта. Пусть и петушиного.
Сразу после ужина доктор Маус одолжил у доктора Вебера велосипед, и мы покатили в порт. Припарковались у лавки, но не у лавки Мигеля, а у самой большой, со стеклянной витриной с выставленными в ней ацтекскими божками. Однако Мигель меня заметил, вышел на улицу, но я сделал ему незаметный знак. Он подходить к нам не стал, раскланялся издали.
— Кто это? — спросил-таки Маус, тоже кланяясь.
— Это лавочник Мигель, — сказал я шепотом. — На самом деле он — отъявленный контрабандист. Но у него лучшие сигары и настоящие американские сигареты по очень хорошим ценам. Рекомендую!
Маус подошел к Мигелю и сказал длинную фразу на испанском. Причем, довольно чисто, почти без акцента. Мигель сначала слушал настороженно, потом широко улыбнулся, метнулся в лавку и вернулся с деревянным ящичком. Маус достал банкноту, вручил Мигелю, тот отсчитал сдачу и почти силой засунул ее Маусу в руку.
Маус рассмотрел ее и спросил меня не без удивления.
— Здесь, действительно такие низкие цены, или это только для тебя, как постоянного клиента?
— Обращайтесь, доктор, — с несколько нахальной улыбкой разрешил я и еще раз поклонился господину Мигелю.
Мы прошли мимо ряда лавок, свернули в узкий проход, миновали его, сразу попав на улицу задних дворов. Можно сказать — припортовые трущобы. С непривычки я сначала свернул не там и не сразу нашел нужные двери. Но вовремя сориентировался, последовав за компашкой молодых парней, в которых по блеску в глазах сразу угадал азартных игроков.
А вот и арена. В обще-то больше похоже на амбар, но тут кипели настоящие страсти! Маус без моей помощи определил принимающего ставки и по моему совету поставил кругленькую сумму на Забияку. Но до боя фаворита было еще три поединка, причем все это дело затянулось. Я думал, тут просто выпускают петухов в огороженный сеткой круг, и они начинают драться. Но нет! Сначала было представление участников боя, перечисление их побед и достижений, а также славословия в адрес их владельцев. Только потом птиц выпускали на арену, и они сразу начинали… гляделки. Ну прям точно боксеры после взвешивания. Клюв к клюву! И только потом один из них не выдерживал и бросался в атаку. В общем, первый бой мне понравился. Бойцы были примерно равны по силам, и белый петух одолел пестрого скорее «по очкам», задавив морально. Серый после «второго раунда» просто уклонился от битвы и выпорхнул с арены к позору своего владельца. Ну хоть жив остался. Второй бой получился коротким и кровавым. Два петуха примерно одинакового размера долго кружили по арене клюв к клюву, потом один из них высоко подпрыгнул и ударил соперника шпорой, на которую было надет металлический, остро заточенный… чехол что ли? В общем, острое лезвие. Брызнула кровь к огромной радости азартной толпы. А я прикидывал, как бы мне свалить по-тихому. Ибо доктор Маус казалось, всякий интерес ко мне потерял, с головой окунувшись в мир азарта. Но стоило мне отойти хоть на пару шагов, как он начинал озираться, меня отыскивая. Пришлось ему улыбаться и делать вид, что мне все происходящее очень нравится.
Я уже думал свалить по-тихому без всякого повода, но тут увидел… Нет, точнее — услышал. Услышал знакомый голос, очень эмоционально сыплющий проклятья.
— Разрази меня гром! Все проклятья преисподней! Какой идиот придумал назвать этого жалкого куренка Корсаром? Это позор всего петушиного племени! — кричал капитан Эрик Ласточка, стоявший у самой арены. — Оскорбляемый им большой черный петух, которому хорошенько так прилетело от соперника невзрачного вида и с каким-то огрызком вместо хвоста, лежал на песке и, кажется, собирался отправиться к своим петушиным предками. Глаза его затянулись пленкой, он слабо разевал клюв и на удары врага почти не реагировал.
Петушиный рефери что-то крикнул и поднял руку. Корсар проиграл!
— Жулье! — снова заорал капитан Эрик. — Все вы тут жулье! Пятьсот рейхсмарок в трубу за пять минут! Что скажет моя голубка Эмма, если узнает, как я трачу отложенные на свадьбу деньги⁈ Вы же ей не скажете? — повернулся он к своим лейтенантам.
Те дружно замотали головами.
— Жулье здесь все! Прочь отсюда! — капитан развернулся и двинулся на выход.
Я рванул к нему. Не особо церемонясь толкать зрителей в толпе.
— Капитан Эрик⁈ — «удивился» я случайной встрече.
— Пауль, и ты здесь⁈ — всплеснул руками капитан. — Ну ты, парень, даешь! Как говорится, наш пострел везде поспел! Интересуешься боями? Я вот тоже зашел на свою голову. Видал какое здесь жулье⁈ Пятьсот марок ухнул, как в трубу!
— Я здесь с доктором Маусом, вон видите, стоит.
— Маус? Тот самый что едва нас не угробил? Представляешь, набил самолет разной медицинский ерундой с явным перевесом. Даже рентгеновский аппарат втиснул. И хотел еще чего-то прихватить. Едва его отговорил. Но и так попали в грозу и с этим перевесом едва в море не рухнули. Пойду-ка скажу ему пару ласковых…
— Капитан Эрик, а вы не можете отпросить меня у него? Он тут в меня вцепился, шагу не дает отойти, а у меня тут дело.
— Дело? У тебя? Наверняка какая-то юная испанка? Знаю, знаю, мы ведь тоже отправляемся на свидание. Вернее свидание назначил Ганс, но прекрасная испанская сеньорита обещала взять с собой подругу, чтобы и Вальтеру было не скучно. А я… ты же знаешь, я люблю только мою голубку Эмму. Так что отведу ребят на «Святую Марию», пожелаю им удачи и завалюсь в какой-нибудь портовый кабак со старым, добрым мордобоем без поножовщины. Надо как-то унять эту досаду от проигрыша. А лучше мордобоя ничего не придумано, да… Погоди, если ты с юной сеньоритой, то как же та девушка в пансионе? Ангелика, кажется?
— Нет, не сеньорита, — мотнул я головой. — Скорее — по коммерции.
— Ну хорошо, где, говоришь, твой Маус? Скажу, что беру тебя на осмотр флотилии Колумба. Я зафрахтовал ее на всю ночь для этих мерзавцев.
Пилот повернулся к лейтенантам, те смотрели на своего командира с обожанием.
Мы подошли к Маусу, я заметил, что доктор успел хорошенько так прибухнуть. И если у меня есть память на запахи, то напиток в его фляжке был явно из запасов доктора Баумайстера.
Пилот Эрик сказал, что забирает меня к кораблям Колумба, доктор рассеянно на него посмотрел и дал добро. Тут же уставился на арену, где как раз начался новый бой. Судья представлял Забияку, на которого я уговорил доктора поставить.
Я проводил летную компанию к проходу на набережную, а сам, сильно торопясь направился к «тайной двери» лавки Мигеля. Условно постучался. За дверью словно только этого и ждали. Появился тот самый мучачо, что водил меня в прошлый раз, он махнул мне рукой и повел не в лачугу, как я ожидал, а совсем в другою сторону. Остановились мы у двери какой-то мастерской. Пацанчик осмотрелся, убедился, что за нами никто не следит и трижды стукнул в дверь. Потом еще два раза. Звякнул затвор, дверь открылась. Это была слесарная лавка.
А товарищ Хосе умел удивлять. В этот раз он предстал в виде совсем седого старика с космами во все стороны. Да еще одноглазый. Увидел бы на улице — точно не узнал бы.
Товарищ Хосе крепко пожал мне руку, снял с глаза ненужную повязку, спрятал в карман не понадобившийся «Парабеллум». Предложил подсесть к верстаку, в тисках которого была зажата какая-то железяка.
— Рад видеть, Павел. Но что за срочность такая? И почему Герника? Что за дуб?
Я стал быстро рассказывать. И про грузовик с оборудованием, и про Лингарда с монахом и про завтрашний выезд.
— Про духа, это ты здорово, что узнал, — сказал Хосе, когда я закончил. — Мы его по всей Испании ищем, а он вот где, на старом месте. Знать, бомбежки не испугался. И ты, значит, туда завтра с Лингардом? Значит, бомбить больше нельзя. А барон, говоришь, злой был, что его из кабинета похерили?
— Очень злой, — кивнул я.
— Это хорошо. Тут ведь, как в шахматах. Чтобы успешно атаковать, ндо правильно расставить фигуры. Чтобы каждая сыграла в свое время со сей своей силой. В шахматы играешь?
— Не очень.
— Зря! Будем живы — научу.
— А это правда, что наши бросают без боя позиции. Нежить боятся? — спросил я.
— Есть такое дело, — загрустил товарищ Хосе. — Но наши стоят насмерть, а вот местные, случается, целыми полками бегут. Несознательное население! Особо артиллерии жалко. Бросают пушки со снарядами и дают деру. Да еще склоки! Тут враг под Мадридом, а они приборами меряются. Коммунисты с анархистами, демократы, да еще какие-то конституционные монархисты появились. Друг дружке в горло готовы вцепиться. Ладно, это все понятно, что ты там про Гернику?
Я подробно объяснил про город, про дуб.
Товарищ Хосе вздохнул.
— Ну, не знаю. Я, конечно, передам испанским товарищам, но что-то сомневаюсь. Кому она, эта Герника нужна? Там и бомбить-то нечего. Ну, есть завод «Маузера», так, мелкий совсем заводик. Да и народу там всего тысячи три. Очень сомневаюсь…
Товарищ Хосе встречу быстро встречу закончил, потому что в мастерскую стали входить какие-то люди с какой-то рухлядью: корыта, утюги, видимо, новая работа для слесарей.
Я вышел, быстро вернулся к лавке с велосипедами. И поехал к Колумбовой пристани.
Все, что я смог, я сделал…
На «Санта Марии» романтическое свидание было в самом разгаре. Лейтенанты с «Ласточки» и две юных дамы из местных, не зная языка друг друга старались наладить общение на носу каравеллы. Эх я, на носу… Так только сухопутные крысы говорят. Если по-морскому, то на юте. Лейтенант Вальтер пытался по разговорнику составить красивый комплимент, получалось, скорее, смешно. У него отнимал разговорник оберлейтенант Ганс, тоже пытался сказать красиво, получалось еще смешнее. Как он вообще умудрился без знания языка девушку склеить и свидание ей назначить?
Я вспомнил уроки доктора Вебера и постарался по возможности офицерам помочь. В общем получалось, что Ганс сравнивает девушек с прекрасными розами, украсившими этот прекрасный город, а Вальтер говорит примерно то же самое, но называет девушек сочнейшими персиками, равных которым нет во всей Испании.
Девушки смущались и в ответ сравнивали пилотов с молодыми горными орлами. Им очень нравилась их форма и выправка.
В общем, мой перевод был принят обеими сторонами благосклонно.
— А где капитан? — спросил я.
Ганс молча указал на высокую корму. Там, за накрытым столиком у штурвала наливался молодым белым вином капитан Эрик Ласточка.
— А, Пауль! Успел устроить свои делишки? Как здорово, что ты пришел! — как-то не весело сказал он. — А я вот заскучал. И даже не пошел бить морды в кабак. Расхотелось, скучно.
— Так чего вы не идете к своим лейтенантам?
— А, не хочу все портить своей постной рожей. Может это и правильно, что молодежь должна веселиться и смеяться, а вот мы старики остаемся сзади, на корме…
Этому «старику» было не больше сорока лет. Что ж, бывает…
— Но на корме штурвал, — указал я на деревянное колесо с ручками. — И от него зависит, куда пойдет судно.
— Ты прав, Пауль. Здесь управление — с кормы. Это — не самолет. Ты вообще, мудр не по годам. Давай, мудрец, помолчим и посмотрим на эту красоту вместе.
Опустившаяся на Севилью ночь была тепла и прекрасна. Молодые на юте быстро нашли общий язык и без словарей. Откуда-то появился гитарист в белой рубахе, он играл что-местное, а девушки очень мило и трогательно пели. Кажется, о любви.
Мы сидели с капитаном Эриком на корме, слушали красивые песни и смотрели на лунную дорожку, проложенную по речной ряби. Мне было хорошо и спокойно. Я словно забыл о войне.
— А знаешь, Пауль, я вчера впервые задумался о смысле жизни, — сказал Эрик. — Вез твоего оберста с этим римским монахом из Рима, и уже на подлете из-за облаков вылетели два истребителя. Это были самолеты испанской береговой охраны. Они могли легко принять нас за бомбардировщик. Бомбардировщики они сбивают. А у нас даже пулеметчика сзади нет. А если бы они стали стрелять? И тогда я задумался…
— Погодите, это вы везли в Севилью господина Лингарда с командой? — переспросил я.
— Ну а кто же еще⁈ Совсем загоняли! Берлин-Милан-Севилья и обратно. Летаю уже как по расписанию. Единственная радость — Эмма обязательно встречает меня на аэродроме. Эй, ты чего, парень?
Я и сам не заметил, как у меня стекли слезы по щекам. Черт! И правда, с чего это я? От осознания, что я спас этого летчика, когда просил товарища Хосе не трогать Лингарда? Летчика и его лейтенантов, которые уже обнимали испанских девушек за их тонкие талии. Ну нет, это, скорее всего, совпадение…
Неожиданно томный вечер, плавно перетекший в ночь, спас… доктор Маус. Он явился на пристань совершенно пьяный, без шляпы и с пустыми карманами. Едва не свалился с пирса прямо на велосипеде. Затормозил только в последнее мгновенье. Гордо сообщил, что проигрался до пфеннига и попросил взять потерпевшего материальное крушение на борт. Мы взяли, но не без сомнений. А он, оказывается, прекрасно знал испанский и первым делом взялся переводить комплименты молодых людей друг другу. Видимо, добавлял что-то и от себя, от чего щечки у девушек стали алыми, как у самых свежих песиков. Из него вообще вышел отличный тамада. А еще он прекрасно играл на гитаре. Пел тоже довольно прилично. Даже по-испански. Встряхнул компанию и устроил танцы прямо на борту. Девушки, приподняв полы своих пышных платьев, исполнили народный испанский танец, отчаянно притоптывая каблучками по палубе. А потом Маус сам показал танец тореадора. «Тореадор смелее в бой» — напел он гитаристу музыкальную тему, взял его плащ и стал размахивать им, как мулетой. А Ганс, сделав из указательных пальцев рожки, пытался его этими рожками «тореадора» поразить. Маус красиво и пластично «от ударов быка» уклонялся. Девушки звонко смеялись и хлопали в ладоши. Растормошив молодежь и передав мулету одной из девушек, Маус поднялся к нам на высокую корму и уселся за стол.
Он пил и закусывал, он был знатоком вин и хорошего табака, угостил Эрика настоящей «Короной». Пилот уже не грустил, а смеялся во весь голос, потому что Маус знал уйму смешных историй и еврейских анекдотов. По тостам он тоже был хороший специалист, знал даже грузинские и пил с локтя! Пилот Эрик впечатлился и сказал, что готов взять его в свою команду. Да хоть бы стрелком на кормовой пулемет. Маус тут же согласился на пулеметчика, потому что «вся эта чертовщина ему здорово надоела»…
Домой нас доставили под утро на дежурном грузовике с аэродрома вместе с велосипедами. Машину вызвал капитан Эрик, сказал, что сам Маус точно не доедет. Доктора Мауса нашей охране пришлось тащить в его комнату на себе.
Когда я вошел в спальню, Юрген висел в воздухе, а на моей не разобранной кровати лежал, заложив руки за голову… дух сновидений Бахр. Вот теперь я понял, как он это делает. Вокруг него голубоватыми пузырями роились образы: отрывки воспоминаний, чьи-то не знакомые мне лица, (кстати, знакомые тоже были, к примеру фрау Штрикер в испанском платье и без платья вовсе), сокровенные желания и кошмары, как же без них? Дух рассматривал пузыри, иногда поднимал руку и смешивал все это, как в калейдоскопе. И отсылал спящим подросткам. Юрген летал за руку с мамой — красивой статной дамой. Михаэль засовывал в печь противень с кренделями, Феликс получал какой-то новый значок за отличие, Лотар, наряженный индейцем, гнал по прерии на мустанге, Аксельбаум тянул ногу на параде…
В принципе, это были хорошие сны. Особо добрым был сон у Генриха, ему приснилась его собака — вислоухий щенок. Он его очень любил, они играли на лужайке, а пес все норовил лизнуть его в лицо.
Кошмары и ужасы тоже были, Бахр сдвигал их в сторону и как-то их ужимал в темные клубки. Один кошмар я узнал. Кошмар Генриха — его пьяного отца с палкой в руке.
Видимо, эмоциями от этих снов Бахр и питался. Они, эмоции, похожие на радужные мыльные пузыри, возвращались от ребят, и Бахр их впитывал в себя.
Я шикнул на него, от чего дух немедленно растворился в темноте. Я скинул ботинки, расслабил галстук и рухнул на постель, не раздеваясь. Сил раздеваться уже не было. И чего толку раздеваться? Скоро — подъем.
Видимо, для меня Бахр ничего не приготовил.
И мне ничего не приснилось.
Утром меня не разбудили, на зарядку и на завтрак не позвали. Аксельбаум тихонько потряс меня за плечо, когда в окно уже вовсю светило солнце.
— Курсант Зильбер, тебя хочет видеть господин оберст. Только приведи себя в порядок.
Я по возможности привел. Умыл морду и причесался. Посмотрел на себя в зеркало. Вид все равно — помятый. А, не важно, с учетом того, что мне сегодня предстоит…
Пора, понял я и подмигнул своему отражению.
Мы ехали по уже известному маршруту, только теперь в салоне сидел Лотар, и он в отличие от Генриха не дрожал, а наоборот, на все смотрел с интересом. С нами ехал отец Бруно, на коленях у него была шкатулка из какого-то благородного дерева. Видимо, именно в ней содержалось какое-то особое послание. За нами ехал грузовик с тем самым отделением крепких ребят в касках, с нашивками СС на рукавах. При них были автоматы, карабины и пулемет МГ с большой коробкой патронов. Лингард резонно опасался партизан.
Сам Лингард находился в прекраснейшем настроении, он даже снял свои очки, оборачивался, подмигивал мне, интересовался, как я провел вчерашний вечер и как умудрился так напоить старину Мауса?
— Вы еще полюбите этого весельчака, — пообещал Лингард. — Он был у нас в школе самым любимым преподавателем. Злюка Эгерд хотел увезти его с собой, но я не дал!
— А куда делся барон фон Эгерд? — спросил я.
— Успел по нему соскучиться? Не переживай, увидишься еще. Здесь он, неподалеку. Поселился в старом замке, забился там, как крыса и думает, что… Впрочем, не важно. Теперь уже не важно. У нас есть на него такое, что что…
Лингард снова повернулся к нам и подмигнул уже святому отцу. Это подмигивание белесым глазом выглядело, однако, жутковато.
Однако сидевший за рулем Швабе был совершенно иного мнения, и на своего начальника смотрел с явным обожанием. Видимо, очень ждал его возвращения, ибо от строгого барона ему прилично прилетало.
Приехали. В замке внешне ничего не изменилось. Но это только внешне. Я же почувствовал, что тьма в высокой башне стала гуще, сильнее. Неупокоенный дух становился сильнее.
Солдаты быстро выпрыгнули из кузова и разбежались по стенам, заняв оборонительные позиции. На нас что, готовится нападение? Но Лингард не дал мне особо любоваться окружающими видами, а предложил заняться делом.
Дело было привычное — создать светлый коридор во тьме, что окружала башню, а потом как-то засветить спиральную лестницу, ведущую наверх, в комнату с духом. Но это на словах — просто. Тем более, теперь тьма была плотнее и сильнее. А видит ли ее Лотар? Вот Генрих видел. И боялся ее. А Лотар?
Лотар видел и чувствовал. Он даже подошел к башне и коснулся тьмы пальцами. Тьма жадно потянулась к свежему телу и Лотар отдернул руку.
— Ну что же, Зильбер, начинай, — предложил мне Лингард.
Я попробовал поднатужиться и… Вместо тоннеля получилась какая-то узкая нора, в которую мог протиснуться разве что кролик. Лотар хмыкнул. Я беспомощно посмотрел на Лингарда. Я должен признаться, что у меня сегодня не получится? Ну нет, показывать слабость нельзя. Показать слабость — провалить все дело. Тем более, неожиданно пришла помощь, откуда не ждал.
— Успокойся, сын мой, — взял меня за руку монах. — Обратись ко всему светлому, что было в твоей жизни, и освети нам путь.
Нам? Монах собирается тоже в башню?
И вдруг, действительно, стало легче. В жизни каждого человека немало трудных дней и серых будней. Гораздо больше, чем праздников. Но были ведь и светлые деньки. И я постарался вспомнить… Вспомнил тот милый пикничок на природе, куда мы, студенты, выбрались после трудного экзамена по психологии. Я получил пятерку, я был молод и влюблен. Мы ели жареные на костре сосиски, запивали дешевым светлым пивом, мы играли в футбол, поддаваясь девчонкам, нам было весело, светло и радостно…
Сразу во тьме появился коридор, Лотар осторожно потрогал свет рукой и шагнул в сияние. Монах перекрестился, принял из рук Лингарда шкатулку и двинулся за ним. И сделал коридор чуть выше, чтобы священнослужитель не цеплялся за потолок выбритой макушкой, и замкнул колонну.
Наверху тоже ничего не изменилось, Пфайфер в короне сидел на своем троне, Душитель стоял около стены, я заметил, что его тюремная роба сильно истрепалась, в некоторых местах зияли большие дыры с обугленными краями. Вот он первым почему-то забеспокоился и часто моргать. А Пфайфер посмотрел на Лотара, кажется, не заметил в нем ничего интересного, и тут же уставился на монаха, на шкатулку в его руках.
— Ты принес? — прорычал дух и добавил длинную фразу. Кажется, это была латынь.
Монах кивнул, подошел ближе и открыл крышку шкатулки. Достал оттуда что-то и протянул на раскрытой ладони Пфайферу. Я разглядел. Это был желудь. Обычный желудь. Неужели с того самого сакрального Дерева? Но зачем он духу?
Дальше все произошло как-то быстро. Дух рассмотрел желудь и протянул к нему руку. Но монах вдруг сжал ладонь в кулак и достал из шкатулки еще что-то. Небольшую такую стеклянную колбочку. И бросил желудь прямо в нее.
Дух зарычал и бросился за ним… Словами это передать трудно, но прямо с трона дух переместился в колбу. Почти мгновенно. На троне осталась его шикарная мантия и корона зазвенела, упав на пол, когда монах уже затыкал горлышко колбы пробкой.
Я почувствовал, как тьма отступает. Ошметки тьмы прятались пот потолочным стропилами, стекали в щели. Круглая комната почти вся осветилась, хотя в стенах было всего два узких окна — бойницы. Вся тьма теперь была в колбе. Очень темная тьма, в которой то и дело сверкали молнии. Кажется, там вовсю бушевала буря.
В этот момент Душитель с каким-то звериным рычанием бросился на монаха. Но Лотар был к этому готов, он схватил стоявшую у стены табуретку и без всяких сомнений обрушил ее на бритый череп Душителя. Тот свалился на пол и затих.
— Амен, — подытожил монах. — Пойдемте из этого сатанинского пристанища, дети мои.
Мы сидели на втором этаже, в парадном зале замка за широким столом, который буквально ломился от разнообразных деликатесов.
Я, признаться, мало чего понимал. Вот так быстро и просто какой-то монах, в котором я не почувствовал и намека на какой-то дар, справился со злобным духом, которого все боялись? Что-то здесь было не так.
А Лингард просто упивался победой.
— Вот и все, — широко улыбался Лингард, разглядывая колбочку. — Вот и весь дух! Как мы с ним, а? Раз, и за стекло. Такой огроооомный в такую маалююююсенькую колбочку.
В принципе вот именно этому я не удивился. Если дух еврея проживал в лезвии моего ножа, то почему призванному духу из Чертовой рощи не уместиться в стеклянной колбе? Жил же джинн из сказки про Алладина в старой масляной лампе. Ну да, сказка, но в ней же намек. Всем нам урок.
А в колбе было черным-черно. Чернота эта была больше похожа на маленькие грозовые тучки, которые постоянно сталкивались, и от этого в колбе то и дело вспыхивали крохотные молнии.
— Сын мой, — тихо сказал монах и раскрыл перед Лингардом кипарисовую шкатулку.
Лингард с явным сожалением колбочку туда положил и прикрыл крышку.
— А разрешите спросить, что дальше? — спросил Лотар. — Как будет со взводом? Вы понимаете, о чем я?
— Все прекрасно будет! — ответил Лингард. — Видели ребят, что приехали со мной? Красавцы, да? Это — управляющие. Каждый из них может управлять тремя боевыми единицами одновременно. Завтра они выезжают под Мадрид, и бессмертный взвод пойдет в новую атаку с новыми управляющими. Это будет великая битва! Это будет великая победа! Что же вы не едите, дорогие гости? Швабе, ты же любишь буженину⁈ Вот же она! Самые сочные кусочки! А испанский хамон! О! Испанцы знают толки в этом деле. Жри! Теперь ты обеспечен лучшим хамоном до конца своих дней! Я специально заказал сюда, в старый замок, лучший обед, который можно только представить. Настоящий пир! Жаль, что без дам. И знаешь, что, Швабе… Пожалуй, на радостях я подарю тебе этот замок. Ты будешь настоящим испанским грандом. Дон Швабе — это звучит гордо. Ты устроишь в башне музей, посвященный нашей победе. И я не откажусь, если моя статуя в полный рост тоже будет среди экспонатов.
Лингард откровенно веселился.
— А вы, святой отец. Я знаю, что католическая церковь осуждает грех чревоугодия, но согрешите хоть сегодня. Ради такого события. Вот — лучшие устрицы, которые можно найти в Андалусии. Скушайте, полейте лимонным соком и скушайте. Клянусь, я лично буду просить Папу отпустить вам этот грех!
Монах кротко улыбнулся, но к устрицам не притронулся. Отщипнул лишь от грозди виноградину.
— А вы, ребята? — обратился Лингард к нам. — В вашем возрасте я сметал с тарелок все с завидной скоростью. Я, признаться, постоянно был в состоянии легкого недокорма, как бродячий кот. И не берите примера с этого святоши, хотя он — великий человек. Это он устроил встречу фюрера с папой! Вождя великой нации с вождем католиков. Мало кто в это верил, но видите, получилось! Вера в фюрера вовсе не мешает верить в Христа. Главное — вера! И старинные свитки из хранилищ Ватикана, ха-ха-ха. Фон Эгерд хотел уговаривать этого духа, умасливать его постоянными жертвами. Он даже подумывал, а не принести ли ему в жертву вас, наивные мальчишки. Мертвый, но оживленный воин с даром! Ему было просто интересно, что получится, а так — ничего личного. И расскажу только вам, хоть это — великая тайна. Фюрер выслушал доклад Эгерда. Он бесконечно мудр, наш фюрер. Выслушал и велел продолжать. Но сам обратился к папе и к его секретам из архивов. И вот в одной стариной книге какого-то чернокнижника, сожженного инквизицией, просто и понятно написано… Духов много и каждый из них мечтает обрести покой или новую плоть. Дай ему плоть, и он будет служить тебе верно. А те, кто возомнили себя великими, могут посидеть и в колбочках, ха-ха-ха. Теперь мы освободим наши тюрьмы и получим бессмертную армию! Правда, самолетов они сбивать не могут, ну и черт с ними. У фюрера хватит истребителей, чтобы… И я, Алекс Отто Лингард заявляю вам с полной гарантией…
Лингард не договорил. Потому что именно в это момент раздался первый взрыв. Взорвалось где-то во дворе.
Мы бросились к окнам, и сразу все поняли. Замок осаждали. Фигурки в синих рубашках карабкались вверх по крутому склону к крепостным стенам.
— Так я и думал, — сказал Лингард, глядя в бинокль, услужливо поданный Швабе. — Наш отчаянный барон решил не сдаваться без боя. Это я предвидел. Как же ему удалось научить их стрелять из миномета?
Мы вздрогнули, потому что еще одна мина разорвалась совсем рядом, кажется, она залетела в окно первого этажа. Сразу запахло гарью.
— Мой новый замок! Только что сделал ремонт! Барон мне за это заплатит! — прошипел Лингард. — За все заплатит! Святой отец, вы готовы?
Я обратил внимание, что монах единственный оставался за столом. Он перестал поглаживать крышку своей шкатулки и теперь просматривал какой-то древний свиток.
— Что ж, ребята, смотрите во все глаза и наслаждайтесь нашей победой. Сейчас эта армия славных мертвецов обратит свои штыки против того, кто их послал. И хотя они уже прилично подтухли, они мне еще пригодятся. Действуйте, отец Бруно. И Бог вам в помощь!
Видимо, чего-то Лингард не учел. Мы видели из окна, как монах в сопровождении Швабе подошел к открывшимся воротам замка, в которые уже ввалились около десятка мертвецов. Швабе дал команду стоящим на стенах перестать стрелять. В наступившей тишине монах, не проявляя никакого беспокойства, поднял руку и стал что-то говорить. Мертвецы попятились.
— Видите, видите, — радостно приговаривал Лингард. — Они слушают его, сейчас они…
Он снова не договорил, потому что из-за спины одетых в выжженные солнцем синие рубашки солдат появился еще один. Но не с винтовкой, а с каким-то баллоном за спиной и длинной палкой в руках.
Огнемет — догадался я. Да и мудрено было не догадаться. Монахи и Швабе вспыхнули одновременно. Монах почти сразу упал, а вот Швабе еще бегал по двору живым факелом, пока не наткнулся на одну из ванн.
— Этого не может быть, не может быть! — орал Лингард, глядя в окно.
Я его почти не слышал из-за треска выстрелов и грохота взрывов гранат внизу. Но пули не причиняли мертвецам почти никакого вреда, а во двор замка вошли еще три огнеметчика. Один из них сразу сжег пулеметный расчет.
В скором времени выстрелы стихли, а вот запах гари стал сильнее. Комната быстро наполнялась дымом.
— Проклятье, они хотят сжечь нас заживо, — сказал Лингард, выглядывая в окно и берясь за вторую створку, собираясь полностью распахнуть окно.
— Нет, нет, — окна лучше не открывать, — остановил Лингарда Лотар и захлопнул раму. Дал мне знак закрывать другие окна и прикрыл даже форточку. — От притока кислорода огонь разгорится еще больше.
Скорее всего, он был прав. Но открыть окно очень хотелось. Чтобы хватануть ртом свежего воздуха. В зале было уже очень дымно.
— Скверно, совсем скверно, — сказал Лингард, откашлявшись. Надо отдать должное, несмотря на тяжелое положение, в котором мы оказались, выдержки он не терял. — Я вижу только один выход, — сказал он, морщась от жара. — На крышу. В старых замках были лестницы, которые вели на крышу.
— На крыше мы сразу задохнемся, — возразил Лотар. — Или зажаримся заживо. Там под черепицей балки и обрешетка — сплошное сухое дерево. Нам надо туда, где камень, нам надо пробраться в Большую башню.
— А как? Как туда пробраться?
Лотар молча показал на одну из дверей, выходящих из большого зала. Мне она понравилась меньше других, потому что из-под нее пробивался дым.
— Ты с ума сошел, там уже все горит! — крикнул Лингард.
Лотар решительно сорвал с окон тяжелые шторы. Одну бросил мне, вторую подал Лингарду, третей укрылся сам и предложил нам сделать то же самое. Потом схватил со стола большой кувшин и плеснул из него на меня и на Лингарда. Опустил в остатки жидкости на дне кружевные салфетки с каминной полки. Две из них протянул нам.
— Этим закрыть рот и нос, — посоветовал он. — Не вода, конечно, но сойдет.
Я прижал салфетку к носу и сразу учуял резкий запах вина. Прав Лотар, вино сойдет, не коньяк ведь, не загорится…
— Последний закрывает дверь, — скомандовал Лотар. — Плотно закрывает, понятно?
— Погоди! — Лингард подбежал к столу, открыл шкатулку, вытащил оттуда колбу. — Черт, она же стеклянная!
Он положил колбу обратно и сунул шкатулку за пазуху.
Лотар накинул на голову штору, укутался в нее, как старая бабка на морозе, и первым решительно двинулся к выбранной двери. Резко ее открыл и сразу скрылся в дыму. Я рванул за ним. Из-за дыма видно было совсем хреново, и я изо всех сил старался не отстать от Лотара. Мы бежали какими-то коридорами, как мне показалось — очень длинными. Откуда здесь такие коридоры? — подумал я, — и зачем такие длинные? Как-то неожиданно получилось, что я уже не бежал по коридору, а поднимался по лестнице. Да деревянная винтовая лестница, которая вела вверх. Башня! Мы в башне! Лотар нас вывел!
Мы добрались до большой круглой комнаты с сиротливо стоящим троном и Душителем у стены. А хорошо его Лотар приложил! Возможно даже грохнул. Не жалко.
Тут уже было не так дымно, Лотар дождался, когда Лингарда вбежит в комнату, захлопнул за ним дверь. Сбросил на пол свою штору и попытался прикрыть ей щель под дверью. Мне указал на лестницу у камина. Я сначала не понял, а плотом сообразил, что наверх вела вертикально установленная у стены лестница, упиравшаяся в люк.
Уговаривать меня не пришлось, я быстро вскарабкался и уперся в дощатую крышку головой. К счастью, люк был открыт. Я выбежал на круглую площадку и, наконец исполнил очень желаемое. Подбежал к каменной стенке, перегнулся меж каменных зубцов и с наслаждением вдохнул свежего воздуха. Посмотрел вниз. Понял, что снизу помощи лучше не ждать. А какая, собственно может быть помощь? Пожарная машина с выдвижной лестницей? Ну да, я слышал, что есть такие «пожарки», что лестницами достают до крыш многоэтажек. Лет через семьдесят как раз изобретут. А пока во дворе стояли фигуры в выжженных солнцем и издырявленных пулями рубашках. И ничего хорошего от них ждать не приходилось.
Лингард тем временем тоже показался из люка. В своем полковничьем мундире, с мокрой шторой на голове и кружевной салфеткой у носа выглядел он уморно, и если бы не трагичность ситуации, я, пожалуй, улыбнулся бы. Но сейчас мне было не до смеха.
Я перевел взгляд на крышу замка. Прав был Лотар. Хорошо, что мы не стали спасаться там. Вот там бы нам был полный кирдык! Огонь уже пробивался сквозь стропила на северной стороне крыши, да и вообще было видно, что горело там прилично, от жара лопалась черепица и разлеталась в стороны горячими осколками.
Но и здесь… Что ждало нас дальше? Башня — каменная и, наверное, от огня устоит. Но внутри деревянная лестница, и гореть она будет долго. Да еще гобелены эти на стенах и бочонки со смолой для факелов. Наверное, от них здесь такой духан. А прямо под нами целый зал с деревянными полами. Ну, допустим, огонь до него не дойдет. Винтовая лестница прогорит и рухнет вниз. Как нам спускаться? По веревке? А где бы ее тут еще взять?
Да и те, кто ждал внизу, вряд ли они расположены были нас спасть. Скорее — наоборот.
Лингард, наконец, догадался сбросить с себя дымящуюся штору. Бросился к стене, начал жадно заглатывать воздух. Те временем из люка вылез Лотар.
— Что будем делать, господин оберштурмбанфюрер? — спросил он, немного продышавшись. Видимо, его посетили те же мысли, что и меня.
— Главное, мы спаслись от огня, — сказал эсэсовец. — Ты проявил завидную сноровку, курсант Гейнике, ты будешь отмечен.
По лицу Лотара было понятно, что в данный момент ему глубоко плевать на какие-то отличия. Тут вопрос касался наших жизней.
— А как мы спустимся вниз? — спросил Лотар.
— Нам помогут, — уверенно заявил Лингард. — Нам обязательно помогут! И барону придется ответить за все! Ах, как я ему отомщу! Мне только бы добраться до телефона.
Мы с Лотаром переглянулись. Все было понятно. Плана, как спуститься вниз, у Лингарда не было. Придется выкручиваться самим. Но вот врага он определил точно. Нас хотел угробить барон фон Эгерд. Это он натравил на нас взвод трупаков. Но зачем⁈ И каким образом?
Испанское солнце припекало. Осень поздняя, а жара какая! Мы сидела с Лотаром у стены и искали выход из ситуации. Выхода не находилось. Самим с башни нам никак не спуститься. С другой стороны, радовало, что пол под нами не провалился. Деревянные стропила не пострадали — Лотару как-то удалось обрушить вниз прогоревшую лестницу, не дав огню подняться в зал под нами.
Лингард некоторое время еще пометался по площадке, даже пытался открыть люк и заглянуть вниз. И, конечно, ничего в дыму не увидел. Но присутствия духа не терял и не паниковал:
— Ничего, ничего, — приговаривал он. — Эта плешивая крыса за все ответит!
Я понял, что он это — про барона. Сам ведь я, когда фон Эгерда увидел, именно с плешивой крысой его и сравнил.
— Господин оберст, а почему они… на нас напали? — задал Лотар вопрос, который, признаться, мучил и меня.
— Это все фон Эгерд! — сжал кулаки Лингард. — Он решил весь проект подобрать под себя. Всю школу! Вы еще не знаете, а он… Он хочет вернуть бессмертный взвод в Берлин. Представляете, что он сможет там сделать, если получит над ним полную власть⁈ Я все объяснил Гиммлеру, рейхсминистр мне поверил и дал полную свободу действий. Папа гарантировал. И этот монах тоже! Он заверил, что они будут слушаться каждого его слова. Как же, слушаются… Может, он что-то напутал? Сказал не так, или… Мне не хватило пару дней, всего пары дней. Этот хитрец решил, что…
Лингард опасливо посмотрел на нас, видимо, сообразил, что сболтнул лишнее и замолчал.
А я задумался. Интересно, фон Эгерд хотел угробить только Лингарда и его охрану? А мы попались за компанию, и свидетелей барон решил не оставлять? И еще вопрос, как он научился ими так ловко командовать?
Я залез в карман, вытащил записную книжку, посмотрел страницу с рунами, которые я выписал с секретного пакета фон Эгерда. Команды мертвому взводу. А вдруг как сработает?
Я встал, перегнулся через стену и громко прокричал команду «Отбой»!
Ничего не произошло. Мертвые продолжали стоять вокруг замка и пялиться перед собой.
Сумерки опустились как-то быстро. Ну хоть жала спала. Я выглянул вниз. Замок догорал, угли недавнего пожарища живописно светились в наступающей темноте. Радовало то, что мертвецы больше не стояли под стенами. Видимо, заботливый хозяин их все-таки увел. В горле было сухо, очень хотелось пить. Мысли были мрачные, а вот Луна, наоборот, большая и яркая.
— Слушай, помнишь, я рассказывал, как упал со стены в старом замке? — вдруг спросил Лотар.
— Ну.
— А если попробовать и сейчас? Вот прыгну, вдруг меня так же аккуратно опустит?
— А если нет? — возразил я. — Охота была вместо друга иметь отбивную котлету.
Лотар улыбнулся, а я вдруг заметил, что впервые назвал Лотара другом. Приятель, товарищ, даже шутливое компаньеро — было, но вот друг…
И Лотар, видимо, тоже обратил на это внимание. Протянул мне руку. Я крепко ее пожал.
— Так что будем делать?
— Только остается, что мечтать о левитации.
— Мечтать не вредно.
Сначала мне показалось, что мне это почудилось. Знакомый голос. Голос Юргена.
Но нет, Юрген спокойно сидел на зубце каменой стены и с улыбкой смотрел на нас. Не знаю, нарочно он так сел, или случайно, но на фоне огромной луны русый подросток, сидевший на зубце каменной стены, венчающей башню, выглядел очень эффектно.
— Ты… ты… ты откуда здесь? Ты как здесь оказался? — только и смог спросить Лотар.
— Прилетел, — просто ответил Юрген. — Или я помешал вам своим прибытием приятно проводить время? Ой, тогда простите, сейчас улечу…
— Фризе! — вскочил на ноги Лингард. — Мой славный Юрген Фризе! Как ты вовремя! Я всегда верил в тебя! Ты принес веревку⁈
Действительно, на плече у Юргена висел моток веревки. Но на мой взгляд — не очень длинной. Хватит ли отсюда до земли?
— Да, я принес веревку, господин Лингард, — сказал Юрген, протягивая офицеру конец веревки с петлей.
— Да, да, надо скорее привязать, — торопился Лингард.
— Нет, просто хватайтесь за петлю, и я спущу вас на землю.
— А ты… сможешь? — в голосе Лингарда прозвучало сомнение, а я… Да гаденькая такая мыслишка, чего это Юрген решил первым спасать Лингарда? А мы? Первыми обычно спасают женщин и детей…
— Во мне больше семидесяти кило, — предупредил Лингард.
— Я переносил и большее, — спокойно ответил Юрген. Он посмотрел на нас, подмигнул, снял с пояса фляжку и бросил Лотару.
А Лингард уже хватался за петлю.
— Давай же, давай, Юрген!
И Юрген дал!
Дальнейшее происходило на фоне полной Луны. Очень красиво и как-то торжественно.
Юрген Легко поднял Лингарда в воздух, отлетел метров на десять в сторону и там завис над двором замка. Мне показалось, что все это, вся эта левитация дается Юргену совершенно легко, без усилий. Он свободно парил в воздухе, не опираясь, однако на воздух. Никаких маханий руками и удерживания равновесия. Он просто висел в воздухе в горизонтальном положении и держал веревку с болтающимся на петле Лингардом. И Юрген что-то Лингарду говорил.
— Чего это ему поговорить приспичило? — спросил Лотар, тоже с интересом наблюдая за происходящим и снова отпивая из фляжки.
— Присосался! — я забрал у друга фляжку и с огромным удовольствием стал глотать холодную влагу, наблюдая за продолжающимся в воздухе диалогом.
И тут Лингард заорал. Громко и страшно. И крик его стал быстро удаляться в сторону земли. Раздался неприятный шлепок, этот крик разом оборвавший.
От неожиданности я едва не выронил фляжку. Мы с Лотаром кинулись к стене смотреть вниз.
Лингард валялся под башней, широко раскинув руки. Он был, без сомнения, мертв. Юрген спустился к нему. То ли посмотреть на деяние рук своих, то ли просто чтобы забрать у него веревку с петлей. Забрал, быстро поднялся к нам. Снова сел на зубец. Юрген… улыбался.
— Свершилась месть? — спросил я.
Юрген кивнул.
— А чего так быстро? Ты же говорил про «месть надо подавать холодной», что надо, чтобы он понял и проникся…
— Он понял и проникся, — кивнул Юрген. — И он молил о пощаде. А еще он обосрался. Мне стало противно. Но я удовлетворен. Я успел напомнить ему про отца и заглянуть ему в глаза. И там был только страх, ужас. Этого достаточно. Хватайтесь за веревку, полетели вниз.
— Погоди, а вдруг ты нас тоже, так же? — опасливо посмотрел вниз на недвижимое тело Лотар.
— Вас-то за что?
Внизу Юрген протянул мне шкатулку. Ту самую, с колбочкой.
— Возьми, кажется, тебе это нужнее. — Он залез в карман шорт, достал свернутую в трубочку бумажку. — И это тоже.
— Что это? — спросил я удивленно.
— Выпало из ручки твоего велосипеда. Из левой ручки, — уточнил Юрген.
Я развернул, прочитал. Там были руны с последней страницы пакета фон Эгерду. Не все, только те, что я не смог расшифровать. Теперь там была полная расшифровка и разъяснение, как их правильно произносить.
— Твой корреспондент там немного ошибся, — сказал Юрген, — я постарался исправить.
Действительно, в паре мест в записке имелись исправления. Некоторые заклинания теперь звучали иначе.
— Пока ребята, я свое дело сделал, — сказал Юрген, глядя мне за спину. — Лотар, ты, конечно, не оставишь друга. Понимаю. Но теперь… это ваши дела, это ваша война.
Я повернулся в сторону, куда смотрел Юрген. В воротах замка стоял барон фон Эгерд. В генеральском мундире. Но без фуражки. Лунный блик отражался на его хорошо выбритом черепе. За его спиной стояли мертвые солдаты. И те, что с огнеметами, тоже.
— Юношеская отвага — что может быть прекрасней! — крикнул барон.
Барон был совершенно спокоен и даже помахал рукой вслед улетевшему в тьму Юргену. Вышел в центр двора, по дороге ковырнул сапогом кучку праха, оставшегося от святого отца. Усмехнулся, подошел к нам вплотную. Посмотрел на недвижимое тело Лингарда. Усмехнулся снова, повернулся к нам.
— Вижу, целы. Не ожидал, но даже рад. В принципе, мы и не ссорились с вами, верно? И младшим не следует лезть в игры старших. Отдайте мне, что вам совершенно не нужно, — он указал на шкатулку, — и езжайте в школу. Вам явно пора баиньки, детишки. Я не хочу делать вам больно.
Я не знал, что хочет сделать с колбой фон Эгерд, но понимал, что отдавать ее никак нельзя. Но что с ней делать мне? Разбить? Получится ли? А если колба разобьется, что дальше? Что сделает вырвавшийся на волю злобный дух?
— Нет, нет, даже не думайте делать глупости, — предупредил барон, встретившись со мной глазами. — А вам, юноша, лучше бы вообще не слышать нашей беседы.
Барон сделал движение пальцем, и Лотара словно сдуло с места. Я лишь проводил его взглядом, обнаружив уже сидящим на корточках у башенной двери.
— А теперь я попрошу вас в последний раз, верните мне мое, — повторил барон.
— Зачем вам это? — спросил я, скорее для того, чтобы выиграть время. — Вы все еще хотите с ним договориться?
— Зачем договариваться с тем, что заключено в колбу, — рассмеялся барон. — В ваших руках… пока в авших руках — неиссякаемый источник энергии. Пусть и темной. При правильном применении… Впрочем, вы очень любопытны, Пауль. Я бы даже сказал — чрезмерно любопытны. Это вызывает подозрения. Давайте шкатулку. Что? Нет? Ну ладно. Нет, так нет. Можно и так.
Он щелкнул пальцами, шкатулка выскочила из моих рук и быстро оказалась в руках фон Эгерда. Он открыл ее, убедился, что искомое — на месте, кивнул, закрыл крышку, повернулся и пошел к воротам.
Проходя мимо застывших трупаков просто сказал:
— Убейте их. Медленно.
Вот ведь сука! Больше всего меня разозлило это «Медленно».
Те, что были с карабинами, выставили штыки и двинулись в нашу сторону. Можно было, конечно, попробовать убежать, но куда тут скроешься? Разве что рвануться в двери замка и запечься там, как буженина? Да и не собирался я убегать. У меня был один шанс, и им нужно было воспользоваться. Если барон считает меня за пешку, то забывает, что и пешка порой проходит в ферзи!
Я развернул записку, отданную мне Юргеном, нашел нужное и громко прочитал последнюю строчку. Написанные в строчку руны означали «Обратное действие» с одновременной безусловной защитой их произносившего'. То есть меня.
Мертвецы с карабинами на ходу развернулись и пошли за бароном.
Обычно в книгах и в фильмах последняя и решающая битва с главным злодеем занимает довольно много места. Это понятно, кульминация — это важно. Причем, герой должен уже почти проиграть, но в последний момент все же найти в себе силы… или его почти убитый друг должен временно ожить и выстрелить злодею в спину. Я оглянулся на Лотара, тот по всему стрелять не собирался м вообще был в полной отключке. Так что моем случае все произошло очень быстро и как-то банально. Барон услышал, что за ним идут. Обернулся, удивился. Попробовал трупаков вразумить новым заклинанием, да куда там… Мое заклинание — команда, так удачно поправленное Юргеном, и правильно произнесенное обратного действия не предполагало. Вот барону точно лучше было бы бежать, глядишь, выжил бы. А так. Я даже слышал, как острые штыки пропарывают мундир и втыкаются в живую плоть. Мужественно умереть у барона не получилось, один из штыков пропорол ему живот, а это очень больно. И его страшный крик даже спугнул ворон, облюбовавших крепостные стены.
Дальше это было похоже на американский фильм про привидение. Лунный свет и все такое… Лежащее на земле исколотое штыками тело и отделяющаяся от него полупрозрачная субстанция. Отделялась она как-то неуверенно. Оно и понятно — впервой. Не каждый день такое бывает. Дух барона, кажется, пытался в теле задержаться, цеплялся за бренные останки, от чего они не очень эстетично содрогались в агонии, но против природы не попрешь. Дух, наконец, полностью отделился от тела, завис в полуметре над ним и с каким-то сожалением смотрел на то, что совсем недавно было уверенным в себе бароном фон Эгердом. Потом повернулся ко мне. Судя по мимике и вставшие домиком брови, его приятно удивила легкость движений и перемещений в новом естестве. А вот к тому, что я буду видеть его в новом состоянии он, кажется, был готов.
Я услышал — увидел его голос.
— В последнее время я часто об этом думал. О том, как все это будет. Момент перехода в другое состояние. Готовился. Но все равно — побаивался. Не думал, что будет именно так, ну уж что имеем. А ты что скажешь?
Я не ответил, только развел руками.
— Ты думаешь, это все? Ты победил? — спросил Эгерд. Вернее, спросил его дух, потому что исколотое штыками тело барона фон Эгерда лежало неподвижно и, видимо, уже остывало. А вот дух, полупрозрачный и невесомый говорил, не открывая рта. Да нет же, не говорил, он общался образами, как дух сновидений Бахр. Общение с Бахром многому меня научило, поэтому образы я уже воспринимал почти как обычную речь. Только более понятную, яркую и эмоциональную.
Наверное, со стороны все это выглядело чудно. Стоит парень в коротких штанишках над трупом лысого дядьки и говорит с пустотой. Разве что смотреть было некому.
Дух покачал головой:
— Наивный мальчик. Ты влез в опасные игры взрослых. Да, в этом виноваты сами взрослые, и я в том числе, но это не меняет дела. Все уже решено, все уже предопределено. Ты ничего не изменил, ты лишь чуть раньше освободил духов войны. И теперь их ничего не остановит.
Было не совсем понятно, кого именно он имеет ввиду. Кого не остановит? То ли этих оживших мертвецов, безучастно таращивших бельмы на происходящее, то ли тех, кто решил этих мертвецов приручить.
Дух смотрел на меня теперь с привычной легкой улыбкой, и вдруг выражение на его лице изменилось. Кажется, он увидел то, что раньше было от него скрыто. Он разглядел не физическое воплощение стоявшего перед ним подростка, а его истинную сущность. Интересно, каким он увидел меня из моего времени? В солидном костюме во время приема, или в джинсах и в любимой футболке с принтом Че Гевары?
— Ты кто вообще такой? — стал что-то подозревать дух. — Ты… не Пауль. Не Пауль Зильбер. Тогда кто? Откуда ты здесь взялся?
Скрывать все дальше не имело смысла. Я охотно показал новоявленному духу историю, как на ускоренной перемотке. Как Павел Серебров прогуливается по древнему замку, как ступает в круг с Черным солнцем. Как одномоментно проваливается сквозь время и пространство и оказывается в другом мире, в другой реальности, в другом теле.
— Доннерветер! У нас все-таки получилось!
Нет, это не выражение радости. Лицо духа сморщилось, вызванный им образ было полон отчаянья и досады.
— Ведь все так просто! Мы это сделали и сами же в это не поверили.
Хваленая немецкая самоуверенность дала сбой? А я решил не щадить родовитого арийца, а угостить его панорамными видами. Сначала не удержался и показал родной Нижний Новгород, стрелку на слиянии Оки и Волги, древний кремль с выставленной в ряд у стены военной техникой времен Великой отечественной. Каменную лестницу с памятником Чкалову и беззаботными туристами около него тоже очень натурально изобразил. Потом показал хронику — советских солдат, водружающих красное знамя на крыше Рейхстага. И вид разрушенного Берлина с этой крыши. И зафиналил все парадом на Красной площади. Сначала из сорок пятого года, потом парадом, прошедшим на восемьдесят лет позже.
— Впечатляет, — качнул головой дух. — Значит, так оно все будет? Но в вашем будущем. А что скажешь на это?
Пришло время изумляться мне. Дух Эгерда показал мне марширующих эсэсовцев по площадям городов. Эсэсовцы были в принципе одинаковые, города менялись. Вена, Варшава, Париж, Белград, Лондон… Москва. В черных мундирах, в матово блестящих касках и в белых перчатках выглядели они эффектно, держа равнение на мавзолей. Надписи: «Ленин» на мраморной плите не было, были огромные медные буквы «GORING». Никогда не думал, что Геринг пишется через О с двумя точкам сверху. Значит, нашли нацики, куда своего борова пристроить. А Ильич-то где? Лучше и не спрашивать.
— Так что, чем ваше видение лучше моего? — усмехнулся дух. Я обратил внимание, что он стал обращаться ко мне на «вы».
— Тем, что мое реально, я видел своими глазами, а ваше… — возразил я. — Откуда вы его взяли?
— Вы видели сами? Как на рейхстагом вешали красный флаг? Что за глупость — вешать флаг над пустым после пожара зданием? Позвольте мне усомниться и остаться при своем мнении. Лучшие медиумы Аненербе смогли пронзить пространство и время и увидеть это…
Колонны эсэсовцев на Красной площади разом остановились, повернулись к мавзолею и дружно зиганули невзрачному мужичку с косой челкой и с чаплинскими усиками.
— Ну, с той гадостью, что потребляют ваши медиумы еще и не такое увидишь, — сказал я.
— Возможно, — не стал спорить дух. — Так на чем остановимся? Два полярных видения будущего. Какое выберем? Что случилось в реальности? Или ничего еще не предрешено?
Ответить было нечего. Возможно, дух барона был прав. Они не собираются сдаваться, битва продолжается. И я ответил опять хроникой: Нюрнбергский трибунал, оставшаяся нацистская верхушка на скамьях подсудимых и виселица в спортзале, где все закончилось. И простой американский парень с бухтой пеньковой веревки на плече.
Тут я почувствовал странную вибрацию на поясе, положил руку на ножны, и тут же одернул. Они стали горячими. Но держаться за ручку было еще терпимо. И я обнажил лезвие, словно собирался броситься на духа с ножом.
Барон заметил мое движение и легонько двинул рукой. Руку словно дернуло током, ножик упал на землю. А барон усмехнулся, и поманил меня пальцем. И я пошел к нему, пошел против своей воли. Теперь до мертвого тела и висящего над ним духа оставалось не более пяти шагов. Дух покачал плешивой головой и добавил:
— Где разница между живым и мертвым? И так ли она важна? Важна лишь сила духа! — привычная улыбка вдруг исчезла с лица барона. Лицо стало жестким, рот превратился в узкую щель. — Смотрите, как у меня легко это получилось — обезоружить вас. Одним движением, на расстоянии. Одним лишь усилием воли. А что я смогу еще⁈ Представляете⁈ Оказывается, и после смерти можно продолжить борьбу! Возможно теперь, избавившись от уязвимой телесной оболочки, я смогу сделать много больше…
Барон, видимо, хотел что-то еще добавить, но вдруг уставился мне за спину. Я обернулся. Дух Бахр материализовался над лежащим на земле ножиком и теперь внимательно смотрел на субстанцию, все еще висящую над телом барона. Как-то Бахр изменился. Обычно совсем прозрачный в сумраке теперь в лунном свете Бахр стал… виднее и… толще что ли? Он медленно проплыл мимо меня к барону и протянул руку:
— Пора.
Барон, видимо, его не совсем понял и как-то по-детски спрятал руки за спину. И в глазах его не стало уже прежней уверенности.
— Пора, пора, — повторил Бахр и коснулся пальцами новоявленного духа.
Барон исчез. Его словно всосало через пальцы Бахра. И Бахр засветился каким-то странным лунным светом.
Он что, втянул его в себя? Он его сожрал?
Имя Бахра опять слабо светилось на лезвии ножа. Я осторожно отправил нож в ножны. Было большое искушение, снять его с пояса и запустить куда подальше вместе с ножнами. Но что я буду за скотина такая неблагодарная. Шкатулку из мертвых рук барона я тоже забрал. Подошел к Лотару, похлопал его по щекам. Физических травм на его теле не заметил. Лотар вроде пришел в себя и уставился на труп в генеральской форме.
— Это ты его?
— Это они, — указал я на трупаков.
— И что собираешься с ними делать?
— Да ничего. Пусть сами разбираются, поехали уже домой.
«Хорьх» Лингарда стоял там, где его оставили. Я долго подстраивал сидение под себя, потом еще разбирался с переключением скоростей. Ручка на руле, не очень удобно.
Мы завелись и поехали, ехать долго, по дороге можно сочинить правдоподобную версию всего произошедшего. Трудно, но можно. Лотар, конечно, просил «дать порулить», я пообещал дать, когда выедем на шоссе.
Вот когда менялись местами, меня и «качнуло». Я почувствовал, что ноги меня не держат и оперся о капот автомобиля. Я посмотрел вверх, на луну, а увидел… черное солнце.
Миссия выполнена? Мне пора домой? Сейчас Лотар обнаружит своего друга Пауля Зильбера лежащим у машины, а Пауль его и не узнает. И вообще, не будет помнить ничего из того, что произошло в последние дни, недели, месяцы. Возможно даже, он окажется убежденным нацистом и Лотар не станет с ним дружить…
Ага! Разбежался! Помутнение в голове быстро прошло, Лотар помог мне сесть в машину.
— Ты как?
— Нормально. Будем жить…
«Ласточка» прогревала движки, пилот Эрик специально для нас врубил холодильную установку. Она неприятно гудела, зато в самолете сразу стало прохладно и достаточно комфортно.
Я иногда непроизвольно поглаживал рукой рукоятку своего ножа. Надо же, неуспокоенный дух бродячего еврея легко и непринужденно поглотил дух маньяка, мечтающего о безграничной личной власти, и явного антисемита к тому же. Интересно, как они уживутся вместе? Да, это в живом виде барон был серьезной фигурой, а мире духов он новенький — салага.
Шкатулка с колбочкой хранилась в моем ранце на самом дне. Я на всякий случай обложил ее скомканной газетой, чтобы не разбилась. Что я хотел с ней сделать дальше? Лучше бы, конечно, зарыть поглубже или утопить в Средиземном море. Но ведь наверняка получится, что ее выловит какой-нибудь средиземный рыбак, вскроет, надеясь на выполнение сокровенных желаний, и… Я честно не знал, что будет поле этого «и». Но вряд ли стоило ждать от него что-то хорошее.
Срочной эвакуацией школы командовал новый директор школы Баумайстер, только-только вернувшийся из командировки. Именно эвакуацией и очень срочной. На все сборы нам было дано не более получаса. И взлетали мы с поля, потому что аэродром прилично так побомбили республиканцы. Это — за Гернику. Легион «Кондор» стер город с лица земли, сжег его до тла. Но жителей успели предупредить, и они покинули город. А дуб, кстати, уцелел.
Так значит, не все предопределено? Я как-то могу влиять на события? Ну да, самой Герники я не сберег, город сгорел, но ведь жители спаслись. А стены… Стены можно построить новые.
А в целом… В целом можно считать, что задание выполнено. Оба руководителя проекта «Дар Богов» трагически погибли, злобный дух обезврежен и заключен, бессмертный взвод без управления остался протухать под жарким испанским солнцем. Мне положен орден?
А пока — срочная эвакуация. Все почти бегом. Даже Клаусу не дали рассказать о пережитом в Сахаре, хотя было заметно, что его аж распирает от желания поведать о своих приключениях. Но ему коротко намекнули о произошедших событиях в школе с трагическим исходом для высшего звена руководства, он и завял.
— Быстрее, быстрее, курсанты, — поторапливал нас директор Баумайстер. — Берите самое необходимое!
Вот ведь несправедливость. Сам вез домой два баула разной всячины и любимый граммофон впридачу. А нам — «только самое необходимое». Хорошо хоть письма Ангелики из тумбочки я смог забрать. И еще хорошо еще, что велосипеды разрешили взять с собой. Доктор Вебер настоял, и доктор Маус его поддержал. Он после нашего ночного загула твердо решил серьезно заняться велоспортом. Когда грузились в самолет, я обратил внимание, что звонок на руле сдвинут вперед. Под ручкой обнаружилась свернутая в трубочку записка. Я сунул ее в карман и прочел, только когда самолет уже взлетел, и почти все в салоне погрузились в дрему.
КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ.
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@searchfloor.org — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: