Очерки, составляющие эту книгу, несмотря на кажущиеся разнообразие, посвящены одной общей теме — истории древнерусской государственности и ее репрезентации в отечественной историографии. Первоначальные их варианты на протяжении нескольких лет были опубликованы в виде статей в различных научно-периодических изданиях (некоторые из них впоследствии были включены в написанные мною книги по истории Древней Руси и истории русской исторической науки). При подготовке настоящего издания тексты этих статей были переработаны, в них были сделаны необходимые исправления, уточнения и сокращения, обусловленные как унификацией библиографического аппарата, так и стремлением избежать повторов и придать книге сюжетную и структурную цельность.

Тематически очерки подразделяются на две части. Одна часть посвящена рассмотрению историографических аспектов терминологических определений древнерусской государственности (в частности, истории возникновения и развития терминов «Киевская Русь», «империя Рюриковичей» и «Древнерусское государство»). Под этими терминами в историографии XIX–XX вв. подразумевалось политическое образование, сложившиеся на землях восточных славян вдоль трансконтинентального речного пути «из варяг в греки» после объединения Киева и Новгорода под властью варяжских князей в 882 г. по хронологии «Повести временных лет». Окончательно оно сформировалось на рубеже X–XI вв. после принятия в качестве официальной религии христианства и консолидации восточнославянских земель под властью киевского князя Владимира I (9781015) через распределение их между его сыновьями (так называемое окняжение земель). Однако уже при жизни Владимира это решение привело к конфликтам внутри его семьи, которые вылились в серию междоусобных войн между его сыновьями (10151019, 1024–1026). В конце концов большую часть владений отца объединил под своей властью один из его сыновей, киевский князь Ярослав I Мудрый (1016–1018, 1019–1054). Незадолго до своей кончины он также разделил города и земли между своими сыновьями: этот раздел в определенные моменты развития историографической традиции рассматривался как начало политической раздробленности древнерусского государства. Проблеме источниковедческого изучения летописного рассказа о разделе 1054 г. и сопутствующем ему завещании («ряде») Ярослава в «Повести временных лет» (далее — ПВЛ) посвящена вторая часть включенных в эту книгу очерков, которые реконструируют процесс критического осмысления летописного текста историками XIX–XXI вв. В качестве приложения дан очерк интерпретаций раздела 1054 г. в отечественных энциклопедических изданиях середины XIX — начала XXI в.

Несмотря на то, что понятие «Киевская Русь» является основополагающим для характеристики древнерусской государственности, его анализу в отечественной историографии посвящены лишь небольшие очерки авторства украинских [Толочко 1999, с. 29–32] и русских [Долгова 2016, с. 16–20] исследователей, поэтому представляется целесообразным рассмотреть проблему его употребления в нарративах русской исторической науки XIX — начала XX вв.

Инициатором введения в научный обиход словосочетания «Киевская Русь» считается М. А. Максимович — профессор и первый ректор Киевского университета Св. Владимира, — использовавший его в своей работе «Откуда идет Русская земля по сказанию Несторовой летописи и другим старинным писаниям». Анализируя в хронологическом порядке известия ПВЛ, исследователь отметил, что при Аскольде и Дире «Русь действует на юге, и от нее в Киевской области, в земле Полянской, начинается Русская Земля», а «с приходом Олега в Киевскую землю происходит утверждение в ней и распространение на другие области имени Русского» [Максимович 1837, с. 33, 34; см. также: с. 47–49]. «Сия-то древняя Киевская Русь была рассадником русского духа для храбрых сыновей своих — русичей, духа любви к Русской земле и ее славе, которою звучали самыя имена русских князей» [Максимович 1837, с. 54].

Таким образом, термин «Киевская Русь» изначально имел региональный смысл — как синоним Киевской или Полянской земли, начиная с того момента, когда она попадает под власть варяжской руси, появившейся на юге сначала с Аскольдом и Диром, а затем с Олегом, хотя нетрудно заметить, что термин появляется не столько в социально-политическом, сколько в социокультурном контексте, характеризующем определенный этап общей истории восточных славян. Основание этой точке зрения исследователь видел не только в собственных наблюдениях над текстом ПВЛ, но и в предшествующей историографической традиции, о чем говорится в примечании № 42, где для придания веса этим наблюдениям он апеллировал к вышедшей в свет в 1818 г. «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина: «Еще Карамзин заметил по нашим летописям, что Русью или Русскою Землею в древности у нас называлась преимущественно Киевская или Южная Русь» [Максимович 1837, c. 123]. В труде Карамзина помимо утверждения о тождестве «Русской земли» и «Киевской области» в XII–XIII вв., которое было экстраполировано автором на события конца IX в., можно обнаружить определение «киевские россы», использованное в полемике с А. Л. Шлецером [Карамзин 1988, прим. к т. I, гл. IV, стб. 74–75, 79; прим. к т. II, гл. XII, стб. 133].

Таким образом, можно считать, что новация М. А. Максимовича была подготовлена предшествующей историографической традицией. В то же время о разделе Ярослава I в 1054 г. в его исследовании говорится не как о разделе на уделы Киевской Руси, а как о разделе Русского государства, от которого постепенно обособлялись отдельные части, причем этот процесс интенсифицировался «после Второго Владимира, последнего единовластника Древней Руси», т. е. Владимира Мономаха, со смертью которого в 1125 г. «Стольный Киев стал упадать», а имя Руси, c одной стороны, было перенесено на северо-восток Юрием Долгоруким и Андреем Боголюбским («Суздальская Русь»), а с другой стороны, на юго-запад Романом Мстиславичем («Галицкая, или Червонная Русь»), «города коих были родными детьми Киеву и по утрате коих первозванная Земля Русская прозвалась Украиною, а в XIV веке во Владимире-Волынском получила название Малой Руси» [Максимович 1837, c. 53, 54].

Здесь надо отметить, во-первых, скрытое тождество понятий «Древняя Русь» и «Киевская Русь», благодаря которому последнее потеряло региональное значение, превратившись в синоним Русского государства, что придало использованному Максимовичем терминологическому аппарату эклектичный характер, а во-вторых, дифференциацию понятия «Русь» в историко-географическом контексте XII–XIV вв. Гипотеза о «переносе» Руси на северо-восток и юго-запад сближала построения Максимовича с аналогичными представлениями московского и польского историописания XVI столетия соответственно, некритично воспроизведенными исторической наукой XIX в. [Толочко 1999, с. 30, 31; Горский 2004, с. 152–154], что также свидетельствует о его зависимости от предшествующей историографической традиции. Более десяти лет спустя идея Максимовича о преемственности Киевской и Галицкой Руси получила продолжение у А. С. Клевано-ва [Клеванов 1849, c. 15], однако широкого распространения в последующей историографии она не имела. Показательно, что сам М. А. Максимович в историко-филологической полемике с М. П. Погодиным, развернувшейся позже на страницах журнала «Русская беседа» [Павленко 2003, с. 161–163; Толочко 2012, с. 211–231], пользовался термином «Киевская Русь» крайне редко [Максимович 1856, с. 85, 94].

Для обоснования и подтверждения этого тезиса достаточно посмотреть на частотность употребления термина в трудах крупнейших представителей отечественной историографии второй половины XIX в.

По одному разу термин «Киевская Русь» употребляется в первых двух томах «Истории России с древнейших времен» С. М. Соловьёва (1851, 1853), посвященных домонгольскому периоду истории: первый раз — в рассказе о столкновениях Киевской Руси с Византией, второй раз — при характеристике территорий, находившихся под властью рода Рюриковичей после 1146 г. [Соловьёв 1988, с. 130, 644], т. е. в региональном значении. Можно говорить о почти случайном его использовании, поскольку исследователь отдавал предпочтение географическим понятиям «Южная Русь» или «Украйна». Сходным образом поступил Н. И. Костомаров — один из основоположников малороссийской историографии, который, отождествляя Русь с Киевской землей, словосочетания «Киевская Русь» практически не употреблял, если не считать редких исключений [Костомаров 2004, с. 16; Костомаров 2005, с. 155, 188, 193, 196], хотя аналогичными географическими понятиями («Ростово-Суздальская Русь», «Червоная Русь») он пользовался регулярно. Редки упоминания «Киевской Руси» как определения дотатарской эпохи и в «Русской истории» (1872) К. Н. Бестужева-Рюмина [Бестужев-Рюмин 2015, с. 330, 363]. Немногим чаще термин «Киевская Русь» использовался в первом томе «Истории России» Д. И. Иловайского (1876), причем для обозначения совокупности земель под властью киевского князя [Иловайский 1996, с. 38, 39, 48, 74]. Таким образом, вряд ли можно спорить с утверждением о том, что он не получил широкого распространения в историографии XIX в. ни в региональном значении, ни для характеристики древнерусского периода в целом.

В этом отношении ситуация начала меняться после того, как термин «Киевская Русь» был использован в лекционных курсах по русской истории ученика К. Н. Бестужева-Рюмина С. Ф. Платонова (1899) и ученика С. М. Соловьёва В. О. Ключевского (1904).

«Лекции по русской истории» С. Ф. Платонова, подготовленные к печати студентами Александровской военно-юридической академии И. А. Блиновым и Р Р фон Раупахом, выдержали в 1899–1917 гг. 10 изданий. Уже в первом издании словосочетание «Киевская Русь» было использовано в качестве заглавия одного из разделов; употреблялось оно и в тексте. Однако следует отметить его использование преимущественно для описания событий XI–XII вв. [Платонов 1899, с. 64–65]. Для более раннего периода употреблялся термин «Киевское княжение» или «княжество» [Платонов 1899, с. 51, 55, 57]. Исследователь дал характеристику государственного устройства, подразумевавшегося под термином «Киевская Русь». Этот термин относился к правопреемнику «Киевского княжества», сформировавшемуся из «многих племенных и городских миров», которое «не могло объединиться в государство в нашем смысле слова и в XI веке распалось», поэтому «точнее всего будет определить Киевскую Русь как совокупность многих княжений, объединенных одною династией, единством религии, племени, языка и народного самосознания. Это самосознание достоверно существовало: с его высоты народ осуждал свое политическое неустройство, осуждал князей за то, что они «несли землю розно» своими «ко-торами», т. е. распрями, и убеждал их быть в единстве ради единой «земли Русской¹¹», однако «политическая связь киевского общества была слабее всех других его связей, что и было одной из самых видных причин падения Киевской Руси». [Платонов 1899, с. 70]. С одной стороны, подобные представления о религиозном и этническом единстве восходили к консервативной «триаде» С. С. Уварова «православие, самодержавие, народность» (уже в конце 1830-х гг. ее влияние можно обнаружить в лекциях Н. Г. Устрялова). С другой стороны, они характеризовали не столько социально-политическую, сколько социокультурную общность, что сближало трактовку С. Ф. Платонова с трактовкой М. А. Максимовича.

Сходных представлений придерживался В. О. Ключевский, периодически употреблявший термин «Киевская Русь» в «Лекциях» первой половины 1870-х гг. [Ключевский 1997, с. 126, 127, 136, 141], а позже в «Курсе русской истории», где частота его употребления возросла [Ключевский 1987, с. 82, 93, 101, 131, 144, 157, 210–212]. Здесь термин также интерпретируется двояко. В политическом плане Русь — это первоначальная территория Киевской земли, а возникшее на этой территории Киевское княжество — первоначальная форма Русского государства [Ключевский 1987, с. 159, 161–163, 178]. В социокультурном плане это синоним восточнославянского единства и «колыбели русской народности», поскольку «пробуждавшееся чувство народного единства цеплялось еще за территориальные пределы земли, а не за национальные особенности народа» [Ключевский 1987, с. 213].

Термин «Киевская Русь» снискал популярность в трудах учеников В. О. Ключевского, вышедших в первые десятилетия XX в. Например, М. К. Любавский в курсе лекций по русской истории использовал его при анализе социальных и культурных аспектов, отмечая вслед за С. М. Соловьёвым и его последователями различие политического быта Киевской Руси с влиятельными вечевыми собраниями, продолжение которого он видел в истории Литовской Руси, и противопоставленного ему политического быта Суздальской Руси с вотчинной властью князей [Любавский 2000, с. 19, 196, 198200, 232, 235]. Периодически употреблялся термин «Киевская Русь» и в «Русской истории с древнейших времен» М. Н. Покровского для характеристики XI–XII вв. или т. н. до-удельного периода [Покровский 1913, с. 40, 130, 134, 135, 142, 144, 146, 185, 186, 209], впрочем, рядом можно заметить и термин «Киево-Новгородская Русь» [Покровский 1913, с. 219]. Но если для М. Н. Покровского «Киевская Русь» — всего лишь один из многих терминов, употреблявшихся в тексте, то для его однокурсника по Московскому университету и соучастника в революционном движении Н. А. Рожкова «Киевская Русь» — это не просто проходной термин, а характеристика широкого исторического периода VI–XII вв. [Рожков 1906, с. 16], который был вынесен в подзаголовок первой части его «Обзора русской истории с социологической точки зрения», вышедшего двумя изданиями в 1905 и 1906 гг.

С этого момента термин «Киевская Русь» начинает употребляться в качестве заглавия монографических исследований [Андреев 1910; Приселков 1913], компилятивных сборников [Киевская Русь 1910] и лекционных курсов, среди которых следует упомянуть курс лекций А. Е. Преснякова, читавшийся в 1907–1908 и 1915–1916 гг. в Санкт-Петербургском университете [Пресняков 1938] и представляющий контраст с его магистерской диссертацией «Княжое право в Древней Руси», где словосочетание «Киевская Русь» используется лишь пару раз [Пресняков 1909, с. 45, 62].

В «Лекциях» исследователь дал развернутую характеристику и периодизацию этого понятия: «Киевская Русь — исторический термин для обозначения вполне определенного крупного явления в истории восточного славянства: политической организации этого славянства с центром в Киеве, как она сложилась в X в. и просуществовала до середины XII в. IX и начало X в. — период образования этой организации; вторая половина XII в. — время ее распада. Кроме этого внешнего признака — политической организации, связанной с центральным значением Киева, — так называемый Киевский период русской истории обособляется и определяется рядом других: единством особого момента в этнографической и языковой истории восточного славянства, резко отличного от предыдущего («доисторического») и последующего («удельного») периодов, единством социально-экономических признаков («примитивно-торговое государство»), общественного строя и права, духовной культуры (в области церковной жизни, письменности, искусства), наконец, в территориальных (колонизационных) условиях и международных отношениях (южная ориентация).

В общем ходе русской истории Киевская Русь имеет огромное значение как период выработки всех основ позднейшей национальной жизни, как бы далеко ни разнилось позднее дальнейшее развитие этих основ по разделении населения Киевской Руси на новые культурно-исторические типы малороссов, белорусов и великороссов. Киевская Русь впервые выработала из этнографического материала восточнославянских племен историческую народность <...>. Традиции Киевской Руси в политической и общественной жизни, в письменности и искусстве, в народном быту и праве были тем культурно-историческим фоном, на котором выросла историческая жизнь и Северной, и Юго-Западной, и Западной, литовской, Руси, видоизмененные и осложненные рядом новых и разнородных элементов» [Пресняков 1938, с. 12, 13].

Наряду с термином «Киевская Русь», в «Лекциях» А. Е. Преснякова следует отметить употребление словосочетания «Киевское государство» [Пресняков 1938, с. 67, 80, 83, 87, 105 и др.], которое являлось калькой термина «Киевская держава» [Пресняков 1938, с. 88], использовавшегося в «Истории Украины-Руси» М. С. Грушевского, о концепции которого А. Е. Пресняков говорил во вступительной лекции к курсу 1907–1908 гг. «Место «Киевского периода» в общей системе «Русской истории»» [Пресняков 1938, с. 4], из чего можно сделать вывод о терминологическом, если не об идеологическом воздействии его концепции, которое в большей степени заметно в «Лекциях» М. К. Любавского.

Выпускник Киевского университета Св. Владимира М. С. Грушевский в бытность профессором Львовского университета в Австро-Венгрии (1894–1914) сформулировал концепцию, в которой преемником «Київської держави» считалась Галицко-Волынская Русь, а «Владимиро-Московское государство» рассматривалось как выросшее «на собственном корне» [Грушевский 1904], что позволяло разделить процесс возникновения и развития украинской и московской государственности. Подобное противопоставление, порывавшее с построениями малороссийской историографии XIX в., получило развитие в опубликованной в Львове на украинском языке многотомной «Истории Украины-Руси» [Грушевский 1904a, 1905], которая оказала влияние на ранние работы А. Е. Преснякова. Когда некоторые работы М. С. Грушевского по истории Украины были опубликованы на русском языке, в них использовался термин «Киевское государство» [ср.: Грушевский 1906; Грушевский 1913]. В этом отношении они контрастируют с вышедшей в свет в то же время «Историей украинского народа» (1906) старшей современницы Грушевского А. Я. Ефименко, которая словосочетание «Киевская Русь» периодически употребляла [Ефименко 1990, с. 31, 32, 53, 88].

Таким образом, упрочение термина «Киевская Русь» в историографических нарративах начала XX в. стало возможным благодаря использованию в работах В. О. Ключевского и его последователей — Н. А. Рожкова, М. К. Любавского, М. Н. Покровского (а также близкого к Ключевскому в трактовке домонгольского периода русской истории С. Ф. Платонова), где была раскрыта социально-политическая и культурная суть этого понятия. Вдохновитель украинской националистической историографии М. С. Грушевский в своих работах, напротив, предпочитал употреблять термин «Киевская держава» / «Киевское государство», заимствованный А. Е. Пресняковым и использовавшийся им наряду со словосочетанием «Киевская Русь».

В процессе становления советской исторической науки в 1920-1930-х гг. концептуальное содержание термина «Киевская Русь» изменилось. Теперь это было не региональное определение Киевской земли и не характеристика социокультурной общности, а характеристика исторического периода и сложившейся в этот период у восточных славян государственности особого типа, определение которого зависело от того, какое место эта государственность занимала в марксистской схеме социально-экономических формаций. Дискуссии между исследователями, относившими Киевскую Русь либо к рабовладельческой, либо к феодальной формации продолжались на протяжении 1930-х гг. на фоне уменьшения влияния М. Н. Покровского и его последователей, социологизировавших исторические процессы в ущерб конкретно-историческому содержанию. Еще до того момента, как перевес в исторической науке получили приверженцы концепции генезиса феодализма в крупновотчинной форме во главе с Б. Д. Грековым — автором многократно переиздававшейся в 1930-1950-х гг. монографии «Киевская Русь», этот термин стал употребляться для характеристики феодальной государственности XI–XIII вв. в исследованиях и на русском [Юшков 1925], и на украинском языках [Рубинштейн 1930]. Таким образом, терминологическая тенденция, получившая развитие в предреволюционный период, продолжала укрепляться, хотя нельзя не отметить тот факт, что, став популярным в 1930-е гг., термин «Киевская Русь», как и в дореволюционной историографии, являлся не единственным термином, использовавшимся для характеристики восточнославянской государственности. Определенную конкуренцию в 1930-1940-е гг. ему составлял термин «империя Рюриковичей», почерпнутый советскими исследователями из «Секретной истории дипломатии XVIII века» К. Маркса (1856–1857, опубл. 1899) для определения дофеодальной государственности на Руси, характеризовавшейся «вассалитетом без ленов или ленами, состоявшими только из даней» [Маркс 1989, c. 4–5].

В трудах советских историков 19301940-х гг. этот термин сосуществовал с альтернативными терминами «Держава Рюриковичей» и «Киевское государство». Первый термин, который использовал С. В. Бахрушин для характеристики дофеодальной государственности X — первой половины XI в. [Бахрушин 1938], получил ограниченное употребление в историографии [Греков 1949, с. 484; Базилевич 1950, с. 93–95]. Показательнее масштабное применение советскими историками термина «Киевское государство», восходящего к работам М. С. Грушевского. Проблема в том, что о непосредственном терминологическом влиянии М. С. Грушевского можно говорить лишь в отношении дореволюционных работ А. Е. Преснякова, тогда как в отношении работ советских исследователей можно предполагать независимое использование термина «Киевское государство», обусловленное необходимостью синхронизации феодализационного и государствообразующего процесса восточнославянского общества в рамках марксистской социологической схемы, поскольку в соответствии с духом времени они объявляли себя критиками «буржуазной историографии» в целом и работ М. С. Грушевского в частности. Так термин, введенный М. С. Грушевским для характеристики украинской государственности домонгольского периода, в советской историографии оказался наполнен принципиально иным содержанием, повторив в этом отношении концептуальную метаморфозу термина «Киевская Русь».

Как можно заключить из рассмотрения ключевых работ, в некоторых случаях терминологическая эквилибристика советских исследователей доходила до эклектичности. Так, Б. Д. Греков, с некоторыми оговорками принимавший терминологию Маркса, одновременно проводил аналогии между империей Карла Великого, «империей Рюриковичей» и «Киевской Русью», причем последний термин он атрибутировал и М. С. Грушевскому, для которого более употребительным был термин «Киевское государство».

«Что такое Киевская Русь? Империя ли это Рюриковичей, обнимающая все земли, находящиеся под властью Киева, включая сюда, хотя бы и с некоторыми оговорками, и Новгород, и Центральное Междуречье, как неизбежно вытекает из понимания этой империи Марксом, или же только Украина? Мне кажется, что для защиты последнего предположения нет достаточно веских аргументов. В 1904 г. М. С. Грушевский высказал упрек тем историкам, которые историю Киевской Руси склонны были рассматривать как начало общерусского исторического процесса. Упрек справедлив лишь отчасти. Конечно, Новгород имеет свою историю, точно так же, как и Ростово-Суздальская земля. Но отсюда не вытекает отрицание целого периода в истории восточноевропейского общества, когда Киев объединял огромную территорию, в состав которой входили и Новгород, и Суздаль, и Ростов. Отрицать этот факт — это равносильно отрицанию аналогичного факта в истории Западной Европы, где Франции, Германии и Италии предшествовала огромная империя Карла Великого, таившая в своих недрах зародыши этих будущих политических образований» [Греков 1937, с. 16–17].

Из этого фрагмента следует, что терминологическая новация Маркса была использована Б. Д. Грековым в качестве контраргумента против узкой националистической трактовки киевской государственности в концепции М. С. Грушевского. Термин «империя Рюриковичей» наряду с определением «Киевское государство» использовался Б. Д. Грековым и в разных изданиях монографии «Киевская Русь» [ср.: Греков 1939, с. 254; Греков 1944, с. 281; Греков 1949, с. 109, 475], причем Киевское государство, возникшее после объединения Новгорода и Киева в 882 г., в рамках его концепции выступало правопреемником Новгородской Руси и Киевской Руси, в данном случае понимавшихся в региональном смысле [Греков 1949, c. 445]. Однако в последнем издании, которое подготовил к печати исследователь, произошел отказ и от термина «империя Рюриковичей», и от термина «Киевское государство», которые были последовательно заменены на термин «Древнерусское государство», хотя в тексте как его синоним сохранился термин «Киевская Русь» [Греков 1953].

Аналогичный терминологический плюрализм присутствует и в работах ученика Б. Д. Грекова В. В. Мавродина. В «Очерках истории Левобережной Украины» (1940), посвященных истории Чернигово-Северской земли IX–XIV вв., он оперировал понятиями «Киевское государство» и «империя Рюриковичей» [Мавродин 2002, с. 193, 194]. В монографии «Образование древнерусского государства» наряду с этими понятиями появляются понятия «Киевская Русь» [Мавродин 1945, с. 223, 248, 287, 374 и др.] и «Киевская держава» [Мавродин 1945, c. 375], хотя вопреки заглавию книги предпочтение отдано не понятию «Древнерусское государство», а понятию «Киевское государство», генезис которого автор вел от объединения Киева и Новгорода в 882 г. [Мавродин 1945, с. 221]. Понятием «Древнерусское государство» исследователь пользовался в более поздних работах, где понятие «Киевская Русь» употреблялось значительно реже [Мавродин 1956; Мавродин 1971].

В монографии С. В. Юшкова «Очерки по истории феодализма в Киевской Руси», изданной одновременно на русском и украинском языках (1939), термин «Киевская Русь» также соседствовал с применявшимися для характеристики дофеодального периода терминами «Киевское государство» и «империя Рюриковичей» и отождествлялся с ними [Юшков 1939, c. 26, 174, 175], но развернутого определения этих терминов исследователь не предложил, несмотря на то, что его концепция генезиса феодальных отношений отличалась структурной стройностью. Следует отметить, что в поздних его работах соотношение терминов было изменено: хотя использование термина «Киевская Русь» продолжилось, по частоте употребления оно стало уступать термину «Киевское государство», которое типологически подразделялось на «Киевское дофеодальное государство» (до середины XI в.) и «Киевское феодальное государство» [ср.: Юшков 1946; Юшков 1949].

Затем к этому набору терминов добавилось определение «Русское феодальное государство», которое исследователь использовал в процессе дискуссии по периодизации истории СССР, состоявшейся на страницах журнала «Вопросы истории» в 1949–1951 гг. [Юшков 1950]. В результате этой дискуссии произошло удревнение процесса формирования феодальной государственности у восточных славян, для характеристики каковой ее участники использовали как понятие «Киевское государство» [Базилевич 1949, с. 70, 71], так и понятие «Киевская Русь» [Довже-нок, Брайчевский 1951, с. 60, 62, 67, 68, 77].

В вышедшей в это же время монографии ««Русская земля» и образование территории древнерусского государства» А. Н. Насонов пользовался термином «Киевское государство», под каковым подразумевал «государство, образовавшееся в результате объединения русского Юга и Севера во главе с Киевом на рубеже IX–X веков», основу которого, в свою очередь, составляло «Древнее государство Среднего Поднепровья, называвшееся Русской землей [Насонов 1951, с. 7]. В позднейшей работе по истории начального киевского летописания (впервые опубликованной в 1959) исследователь, напротив, отдавал приоритет термину «Древнерусское государство» [Насонов 1969, с. 12, 13, 19, 42, 46, 56 и др.].

Итак, на примере работ Б. Д. Грекова, В. В. Мавродина и А. Н. Насонова с 1950-х гг. можно говорить о целенаправленном использовании термина «Древнерусское государство» для характеристики восточнославянской государственности домонгольского периода. Распространению этого термина способствовала ревизия построений советских историков после выхода в свет статьи «Марксизм и вопросы языкознания» (1950), о чем писал, например, Б. Д. Греков в статье «Генезис феодализма в России в свете учения И. В. Сталина о базисе и надстройке», где термин «Древнерусское государство» был последовательно использован им впервые [Греков 1952]. Под влиянием этой сталинской работы, в частности, произошел частичный отказ от исторических параллелей между Древней Русью и империей Карла Великого [Черепнин 1953, с. 51]. Правда, производное от этой параллели определение «империя Рюриковичей», как и термин «Киевская Русь», не исчезли полностью из словаря советских историков, однако во второй половине XX в. эти определения в их исторических нарративах значительно потеснил термин «Древнерусское государство».

Данная тенденция нашла отражение не только в монографических, но и в коллективных работах 1950-х гг., среди которых стоит обратить внимание на «Очерки истории СССР», где автором соответствующих параграфов раздела по истории Древней Руси был Б. Д. Греков [Очерки 1953, с. 27, 55, 56, 71, 96, 100, 155, 158, 166, 191, 192], упомянувший в тексте термин «Киевская Русь» лишь один раз — при критике взглядов М. С. Грушевского [Очерки 1953, с. 45], так что по частоте употребления он значительно уступил термину «Русское государство» [Очерки 1953, с. 57, 75–77, 96, 108, 109, 172]. Правда, здесь проводилось сопоставление Древнерусского государства с империей Карла Великого [Очерки 1953, с. 258–259], однако упор делался на «раннефеодальный» его характер [Очерки 1953, с. 190, 260]. Показательно, что в последнем издании монографии «Киевская Русь» параллели Древнерусского государства с империей Карла Великого, в отличие от предыдущих изданий, были более завуалированными, а «раннефеодальная» характеристика также являлась приоритетом [Греков 1953, с. 481, 484], что в целом соответствовало тезисам И. В. Сталина о передовом характере древнерусской государственности, сформулированным в статье «Марксизм и вопросы языкознания» (1950).

Чаще термин «Киевская Русь» использовал Б. А. Рыбаков, написавший в одном из томов «Очерков истории СССР» главу «Предпосылки образования древнерусского государства». При этом понятие «Киевская Русь» использовалось не только как синоним понятия «Древнерусское государство» (иногда с указанием на феодальный его характер) [Очерки 1958, с. 733, 756, 773, 785, 794, 796, 800, 801, 810, 821, 831 и др.], но и как синоним понятия «Русское государство» [Очерки 1958, с. 770, 772, 780, 785, 800, 811 и др.]. В то же время термины «Киевская держава» и «Киевское государство» носили маргинальный характер [Очерки 1958, с. 769, 770], а сопоставление Руси с империей Карла Великого производилось в духе последних работ Б. Д. Грекова [Очерки 1958, с. 799]. Аналогичная ситуация наблюдалась в третьем томе «Всемирной истории» под редакцией Е. М. Жукова, где автором раздела по истории формирования «Древнерусского государства» — «Киевской Руси» (до конца IX в.) также был Б. А. Рыбаков [Рыбаков 1957, с. 241, 242, 245, 248–249], подчеркивавший (ранне)феодальный ее характер. Эти характеристики стали проявлением общей тенденции к удревнению генезиса феодализма на Руси, оформившейся в советской историографии в конце 1940-х — начале 1950-х гг. Наряду с термином «Киевская Русь» вместо термина «Древнерусское государство» исследователем факультативно использовался термин «империя Рюриковичей» [Рыбаков 1962; Рыбаков 1964, с. 3–4, 147–148]. Понятие «Киевская Русь» для характеристики раннефеодальной древнерусской государственности (с конца IX до начала второй трети XII вв.) употреблялось в написанной им главе по истории Киевской Руси в первом томе «Истории СССР» [Рыбаков 1966], а позже — в его монографии «Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв.» [Рыбаков 1982].

В. Т. Пашуто — автор раздела по истории раннефеодального древнерусского государства в третьем томе «Всемирной истории», следующего за разделом, написанным Б. А. Рыбаковым, — первоначально пользовался и термином «Киевская Русь» и термином «Древнерусское государство» [Пашуто 1957, с. 250, 261, 266]. Позднее исследователь оперировал термином «Древнерусское государство» [Пашуто 1965, с. 73, 74, 81–83, 85, 87–90, 101, 123–126; Пашуто 1968, с. 25, 29, 49, и др.], тогда как термин «Киевская Русь» оказался маргинальным [Пашуто 1965, с. 101].

Такая же картина вырисовывается из работ Л. В. Черепнина, который сначала совмещал термины «Киевская Русь» [Черепнин 1965, с. 145, 146, 169, 170, 173, 177, 224, 225] и «Древнерусское государство» [Черепнин 1965, с. 148, 163, 170, 174, 178, 181], но позднее употреблял термин «Древнерусское государство» [Черепнин 1972, с. 353, 355, 356, 366, 371, 375] или «Русское государство» [Черепнин 1972, с. 357, 358], в то время как понятие «Киевская Русь» было для него столь же маргинальным [Черепнин 1972, с. 357], как и понятие «Киевское государство» [Черепнин 1974, с. 29].

Позднее понятие «Древнерусское государство» последовательно использовал М. Б. Свердлов [Свердлов 1983]. Это же явление в целом характерно для работ и белорусских [Пьянков 1980] и украинских исследователей, которые либо отдавали приоритет термину «Древнерусское государство» [Котляр 1985; Рычка 1988], либо использовали термины «Киевская Русь» и «Древнерусское государство» как синонимы [Толочко 1987; Головко 1988].

Термин «Киевская Русь» регулярно употреблялся в работах М. Н. Тихомирова как синоним понятия «Древняя Русь» [Тихомиров 1956, с. 5, 11, 16, 54, и др.; см. также: Тихомиров 1975, с. 57, 58, 66, и др.]. При этом следует упомянуть, что одна из его специальных статей по истории Киевской Руси как общего государства восточных славян, в которой он вслед за К. Марксом апеллировал к ее сравнению с империей Карла Великого, еще в 1950 г. вышла в свет на украинском языке и лишь четверть века спустя была опубликована на русском языке [Тихомиров 1975, с. 22–41].

Термин «Киевская Русь» продолжал использоваться в качестве заглавия индивидуальных («Западные славяне и Киевская Русь в X–XI вв.» В. Д. Королюка, 1964; «Киевская Русь и кочевники» Р. М. Мавродиной, 1983, и др.) и коллективных («Советская историография Киевской Руси», 1978; «Советское источниковедение Киевской Руси», 1979; обе под редакцией В. В. Мавродина) трудов.

Большинство вышеназванных авторов рассматривало древнерусскую государственность с точки зрения доминировавшей в советской историографии феодальной парадигмы социально-политического развития. Среди представителей конкурирующих концептуальных парадигм, широко использовавших в своих работах термин «Киевская Русь», наиболее заметным исследователем был И. Я. Фроянов, рассматривавший древнерусскую государственность не как раннефеодальную монархию, а как совокупность дофеодальных городов-государств с общинно-вечевым укладом, поэтому в ранних его работах термины «Древнерусское государство» и «Киевская Русь» соседствовали друг с другом [Фроянов 1974], а в более поздних приоритет отдавался второму из них [Фроянов 1980], что, по всей видимости, было обусловлено особенностями формирования авторской концепции социально-политического строя.

Таким образом, можно говорить о сосуществовании в поздней советской историографии двух одинаково популярных у исследователей определений восточнославянской раннесредневековой государственности.

Касательно соотношения терминов «Киевская Русь» и «Древнерусское государство» в российской историографии последних десятилетий наблюдается тенденция, установленная для предыдущего периода: термины либо соседствуют друг с другом, либо термин «Древнерусское государство» имеет приоритет перед термином «Киевская Русь».

В этом смысле показательны, например, написанные в поздний советский период работы А. П. Новосельцева, который в одном случае употреблял термин «Древнерусское государство» [Новосельцев 1988; Новосельцев 1991], при этом изредка употребляя альтернативный термин «Киевское государство», а в другом использовал в качестве синонима «Древнерусское государство» термин «Киевская Русь» [Новосельцев 1992].

Сходная картина в использовании терминов «Древнерусское государство» / «Киевская Русь» наблюдалась у И. Я. Фроянова [Фроянов 1991], в концепции которого государственность IX–XI вв. эволюционировала от «суперсоюза» племен к дофеодальным городам-государствам, что, в принципе, исключало необходимость регулярного использования как одного, так и другого термина. В более позднее время он отдавал предпочтение термину «Киевская Русь», широко употреблявшемуся в публикации одноименного курса лекций [Фроянов 2015].

Взаимозаменяемое использование терминов «Киевская Русь» / «Древнерусское государство» можно найти у одного из учеников Фроянова — В. В. Пузанова [Пузанов 2007; Пузанов 2017], в то время как другой его ученик — А. Ю. Дворниченко — в общем курсе российской истории пользовался лишь термином «Киевская Русь» [Дворниченко 2010].

В то же время продолжила развитие тенденция, приверженцы которой с большей или меньшей степенью частотности использовали термин «Древнерусское государство» по сравнению с термином «Киевская Русь», что, кстати, характерно не только для русских [Горский 2004; Даркевич 1994; Котышев 2019; Мельникова 1995; Мельникова 2012; Мельников 2010; Назаренко 1986; Назаренко 2000; Петрухин 1995; Петрухин 2000; Свердлов 1995; Свердлов 2003, и др.], но и для украинских историков, публиковавших свои работы в нашей стране [Котляр 1995; Котляр 2003; ср.: Котляр 1998; Котляр 2017]. При этом общей чертой для большинства упомянутых исследователей являлось следование в той или иной степени феодальной парадигме общественного развития Руси, унаследованной от советской историографии.

В целом можно говорить о том, что в отечественной историографии постсоветского периода сохранилась тенденция, берущая начало с 1950-х гг., когда понятие «Киевская Русь» постепенно заменяется термином «Древнерусское государство», хотя и не исчезает полностью.

Несмотря на то, что историографический материал по теме отнюдь не исчерпывается упомянутыми исследованиями, он достаточно репрезентативен для вывода о том, что термин «Киевская Русь» как определение восточнославянской государственности IX–XIII вв. — это не продукт какой-либо национальной историографии в отдельности, а продукт дореволюционной и советской историографии, взятой в целом, которая наполнила его конкретно-историческим содержанием и без которой он вряд ли получил бы широкое распространение. Поэтому вряд ли целесообразно отказываться от его использования, как, к сожалению, происходит в настоящее время, хотя нельзя не признать, что с определенной точки зрения термин «Древнерусское государство» представляется если не более объективным в историческом смысле, то, по крайней мере, более нейтральным в геополитическом плане.

В то же время необходимо иметь в виду, что последний термин декларирует факт наличия государства в древнерусский период и его использование в значительной степени определяет вектор дальнейших исследований.

Научная деятельность профессора Санкт-Петербургского (Ленинградского) университета Игоря Яковлевича Фроянова (19362020) нашла отражение в многочисленных историографических и биографических работах, написанных его учениками и коллегами на протяжении последней четверти века, из числа которых следует особо выделить фундаментальную биографию В. С. Брачева [Брачев 2010, с. 477–750], в которой немало внимания уделено концептуальным аспектам многогранного творчества ученого. Поэтому мы остановимся лишь на ключевых ее моментах, связанных с изучением истории Киевской Руси.

Концепция И. Я. Фроянова формировалась в соответствии с канонами исторического материализма, согласно которым сначала изучался базис общественно-экономических отношений, определявшийся способом производства, а затем — политическая надстройка. Поэтому первое крупное его исследование — кандидатская диссертация «Зависимые люди Древней Руси (челядь, холопы, данники, смерды)», защищенная на историческом факультете Ленинградского государственного университета под руководством В. В. Мавродина в 1966 г., - была посвящена дифференциации социальной структуры эксплуатируемых слоев населения.

В этой структуре И. Я. Фроянов выделил рабов-пленников (челядь) и рабов из числа представителей местного туземного населения (холопов). Данники были разделены им на «внешних» смердов — представителей племен, выплачивавших киевским князьям дань, которую он отказался считать феодальной рентой и отождествил с грабежом-контрибуцией, и «внутренних» смердов, под которыми он подразумевал местное население, обязанное данью князю и государству — их основу составляли посаженные на землю пленники-рабы. Следствием подобной дифференциации категорий зависимого населения стал тезис о развитом характере рабовладения на Руси XI–XII вв. в процессе генезиса феодализма [Фроянов 2010].

Этот тезис сближал его выводы с выводами определенного круга исследователей, которые обсуждались и в 1930-е гг., и в историографии второй половины 1960-х — начала 1970-х гг. [ср.: Свердлов 1996, с. 198–199, 278–287].

Наблюдения И. Я. Фроянова получили развитие в докторской диссертации, защищенной на историческом факультете Ленинградского университета в 1973 г., в которой исследователь подчеркнул: «Взгляд на социально-экономическое развитие Киевской Руси, представленный в настоящей работе, тесно связан с пониманием роли крупного землевладения в процессе генезиса феодализма». Главным недостатком концепции генезиса феодализма в крупновотчинной форме, разработанной в 1930-х гг. Б. Д. Грековым и разделявшейся широкими кругами советских исследователей, И. Я. Фроянов считал недооценку других элементов социального строя. «Б. Д. Грекова привлекала генеральная (и это естественно) линия развития общественных отношений в Киевской Руси. Поэтому он сосредоточился на тех факторах, которые означали наступление нового социального строя — феодализма. Между тем институты старого порядка, восходящие к первообщинному периоду, а также рабовладельческий уклад не были им достаточно изучены» [Фроянов 1999, с. 6–7]. Столь же спорной считал он и сформулированную в начале 1950-х гг. гипотезу В. И. Довженка, М. Ю. Брайчевского и Л. В. Черепнина об установлении верховной феодальной собственности на землю одновременно с установлением даннических отношений на фоне переплетения процессов «окняжения земли» и роста феодальной собственности. В результате был сделан вывод: «Обложение данью в X–XII вв. не сопровождалось, по нашему глубокому убеждению, сменой форм земельной собственности и установлением феодальной верховной собственности на землю». Критике была подвергнута и концепция медиевиста А. Я. Гуревича, который выдвинул тезис о сосуществовании государственного и общинного землевладения, отвергнув мнение о формировании крепостного права в раннем средневековье, но сохранив традиционную трактовку дани как инструмента феодализации в таких регионах, как Англия, Скандинавия, Русь. Взгляд А. Я. Гуревича на феодализм как на систему отношений господства и подчинения, экономическую основу которой мог составлять внеземельный лен (феод), был И. Я. Фрояновым отвергнут.

И. Я. Фроянов исходил из того, что вне крупного землевладения «феодальные отношения становятся настолько неуловимыми, что нельзя понять, где кончается простое подданство и начинается феодальный строй», ибо «власть над людьми — еще не феодализм. Он появляется тогда, когда властвование соединяется с крупным землевладением, являющимся основой феодализма» [Фроянов 1999, с. 127–128]. Таким образом, он строил свои рассуждения в рамках классической модели феодального строя, сформировавшейся на рубеже XIX–XX вв., а идея многообразия феодальных отношений оказалась для него неприемлема. Рассматривая экономическую базу феодализма, И. Я. Фроянов писал: «В аграрном обществе феодальная рента есть прежде всего земельная рента. Данное положение остается для нас в силе, несмотря на красочные примеры внеземельного характера феода, приводимые А. Я. Гуревичем, включая и тот пикантный эпизод, когда в качестве лена выступает... публичный дом. Последнее обстоятельство доказывает лишь ту очевидную истину (в справедливости которой, надеемся, не сомневается и сам А. Я. Гуревич), что отношения в упомянутом доме бесконечно далеки от феодальных производственных отношений, а доходы, собираемые владельцем его, ничего общего не имеют с неоплаченным прибавочным трудом» [Фроянов 1999, c. 127; ср. Гуревич 1970, c. 55]. Эта цитата красноречиво характеризует его отношение к внеземельным факторам феодализации.

Анализ социально-экономического строя Киевской Руси И. Я. Фроянов начал с изучения семьи и общины. В отличие от историков, разделявших точку зрения о последовательном формировании патриархальной общины — сельской общины — крупной вотчины (Б. Д. Греков, С. В. Юшков, Л. В. Черепнин), он сосредоточил внимание на поземельных отношениях в родо-племенной (первобытной) общине, сведения о которой, по его мнению, отразились в сообщении ПВЛ о социальной организации полян: «Полем же жившем особе и володеющим роды своими». Исследователь считал, что «поляне, жившие особняком, являли собой нечто целое, собранное из родов, занимающих свою территорию. Под целым надо, по всей видимости, понимать племя, существующее «особе» от других племен» [Фроянов 1999, с. 14]. Вервь он трактовал как общинную организацию переходного периода, в которой сохранялись и кровнородственные отношения, и посторонние элементы. Такая позиция была новаторской по отношению к взглядам советских историков на вервь как на родственную (С. В. Юшков), территориальную общину (Б. Д. Греков, И. И. Смирнов, Л. В. Черепнин и др.), патронимию (М. О. Косвен) или марку (А. И. Неусыхин). И. Я. Фроянов писал: «Вервь будет однобоко понята, если полагать ее чисто родственным объединением или союзом, полностью очищенным от кровных связей. Она, по-видимому, совмещала и то, и другое» [Фроянов 1999, c. 26]. К подобным выводам его привело сравнение Русской Правды, предусматривавшей коллективную ответственность общины (круговую поруку), с законодательством XV–XVII вв., где была зафиксирована личная ответственность правонарушителя, что было истолковано как следствие разложения общины. Такая интерпретация верви позволяла раскрыть социальную функцию большой семьи, однако расходилась с позицией большинства советских исследователей, признававших ключевым элементом социальной структуры Древней Руси малую (индивидуальную) семью. Наряду с общинным землевладением И. Я. Фроянов выделял государственный аграрный сектор, формировавшийся из пустующих земель в процессе укрепления публичной власти, персонифицированной в лице князя, выполнявшего функции представителя общины, а не главы корпорации феодалов, как предполагалась в рамках концепции В. И. Довженка — М. Ю. Брайчевского — Л. В. Черепнина и их последователей.

Сопоставив известия о княжеских селах, выполнявших, по его мнению, роль промысловых центров, И. Я. Фроянов отверг взгляд на них как на элемент зарождающегося княжеского домена и пришел к выводу о преобладании промыслов в хозяйственных предприятиях Рюриковичей. Анализ «Правды Ярославичей», которая использовалась сторонниками «классической» интерпретации феодализма как один из источников реконструкции порядков феодальной вотчины XI в., а также летописных данных о хозяйственной деятельности князей, привел его к выводу о том, что в XI–XII вв. промыслы сменились скотоводством. И хотя он продолжал считать крупное землевладение основой древнерусской экономики, экономическое благосостояние князей, с его точки зрения, формировалось не за счет земельных владений, а за счет кормления, полюдья и различных даров, постепенно терявших потребительский характер, «переплавляясь в нечто подобное натуральным налогам, смешивать которые с централизованной феодальной рентой нет никаких оснований» [Фроянов 1999, c. 166]. Аналогичным образом исследователь раскрыл экономическую основу боярского землевладения: хотя он не отрицал существование в XI–XII вв. боярских сел, по его мнению, они были ориентированы на неземельные отрасли сельского хозяйства, а бояре как представители государственного аппарата получали продукты аграрного производства в качестве платы от населения.

И. Я. Фроянов подверг критике гипотезу М. Н. Тихомирова об условном феодальном держании, полагая, что отождествление им «милости» и «бенефиция» было неправомерным. М. Н. Тихомиров считал, что «милостники — это не просто княжеские любимцы, а особый разряд княжеских слуг, занятых непосредственно в дворцовом хозяйстве, в первую очередь ключники и слуги — разряд, соответствовавший средневековым министериалам в Западной Европе» и отмечал, что «княжеские слуги, как и министериалы Западной Европы, нередко выходили из числа рабов, что не мешало им выдвигаться впоследствии в ряды знати, вступать в число феодалов и скапливать большие земельные богатства». Поэтому «милость» имела различные формы: «кормление», «хлеб», условное феодальное владение — бенефиций. «Таким образом, историю поместной системы и служилого землевладения надо начинать искать гораздо раньше, чем в XIV–XV вв. Поместная система была только частью феодальной системы. Она начала складываться на Руси уже в XII–XIII вв., когда появляются милостники» [Тихомиров 1975, с. 235, 239].

По мнению И. Я. Фроянова, М. Н. Тихомиров не привел «ни одного факта, который ясно и определенно подтвердил бы его точку зрения», ибо «если князь жаловал своих слуг деньгами, оружием и конями, то от этого они феодалами не становились. Иное дело земельная дача. Но о «милостьных» землях источники упорно молчат». Вывод категоричен: «М. Н. Тихомирову не удалось доказать существование на Руси XII в. поместной системы и служилого землевладения, совместить древнерусского милостника с московским помещиком» [Фроянов 1999, с. 177–178].

«На данной стадии между вотчинником и крестьянским миром нет никаких или почти никаких экономических связей. Это — два самостоятельных организма, скрепленных политически. Медленно, шаг за шагом, владелец приближается к волости и наконец внедряется в общественную ткань, подрывает общину и устанавливает над ней господство — завязывается феодальное хозяйство. Чем меньше объект пожалования, тем легче и быстрее идет процесс перерождения свободной общины в комплекс феодально зависимых хозяйств. Но при самых оптимальных условиях для вотчинника он растягивается на длительный период» [Фроянов 1999, с. 187]. Исследователь отнес формирование частного землевладения путем купли или занятия неосвоенных земель к XI–XII вв., полагая, что в этот период оно находилось в неразвитом состоянии, так как функцию материальных ценностей в большей степени выполняло движимое имущество.

Если сторонник феодальной парадигмы Я. Н. Щапов интерпретировал церковную десятину как одну из форм феодальной ренты и относил формирование церковного землевладения ко второй половине XI — началу XII столетия [Щапов 1965], то, по мнению И. Я. Фроянова, церковь существовала не за счет земельных пожалований, а за счет сбора доходов с волостей, создававших возможность превращения пожалованной земли в феодальную собственность, однако, в отличие от Я. Н. Щапова, он отверг попытку истолкования финансовых отношений церкви и государства как раздел феодальной ренты, полагая, что исследователь заставил мирян и церковников «делить шкуру неубитого медведя» [Фроянов 1999, c. 191]. В то же время он счел церковь инициатором установления порядка, при котором устанавливалась верховная собственность на землю волости.

Хотя И. Я. Фроянов сначала не отрицал факта существования на Руси ни феодальной вотчины, ни верховной государственной собственности на землю — краеугольных камней концепций Б. Д. Грекова и Л. В. Черепнина, — жесткая интерпретация феодализма как системы поземельных отношений между феодалом-вотчинником и феодально-зависимым населением, равно как и отождествление дани с контрибуцией и отрицание ее тождества с феодальной рентой, ограничило категории крепостного крестьянства.

Первой категорией зависимого населения, по мнению И. Я. Фроянова, являлась челядь, под которой подразумевались пленники-рабы. Вторая категория — смерды — представляла, с одной стороны, свободных общинников покоренных земель, обложенных контрибуцией, а с другой — особую прослойку зависимого населения, формировавшуюся из пленников-челядинов, посаженных на государственные земли, часть которых, перейдя впоследствии в частные руки, оформилась в крепостное крестьянство. Категория закупов трактовалась как разновидность полурабов, которые не являлись прикрепленными к земле крепостными: их зависимость относилась к одной из форм дофеодальной эксплуатации. К различным категориям рабов И. Я. Фроянов относил изгоев, пущенников, прощенников, задушных людей, рядовичей, предопределив конечный вывод о том, что «со времен антов у восточных славян в недрах первобытнообщинного строя зарождается рабовладельческий уклад. Его дальнейшая история не была чем-то невозмутимо монотонным. Вторая половина X в. знаменовала известный перелом в развитии рабства на Руси, обусловленный возникновением частного землевладения. Рост землевладения князей, дружинников и духовенства, наблюдаемый в XI в., способствовал укреплению рабовладельческого уклада. Этот рост особенно ощутимым становится в XII в., чем, видимо, и объясняется подъем холопства, возникшего, по нашему мнению, где-то в XI в. и представлявшего рабов местного происхождения в отличие от челяди — пленников» [Фроянов 1999, с. 293].

В развитии древнерусского рабства исследователь выделил две ветви, одна из которых продолжала патриархальную традицию, а другая приближалась к формам античного рабовладения, появление которых было обусловлено формированием вотчинного хозяйства, в недрах которого произошла интеграция рабовладельческих и феодальных элементов. Таким образом, И. Я. Фроянов постулировал наличие в XI–XII вв. рабовладельческой, а не феодальной вотчины. Так как единственной феодально-зависимой категорией он считал малочисленную группу смердов, в его представлении феодальный уклад проигрывал рабовладельческому, которому, в свою очередь, было далеко до общинного уклада, и древнерусское общество представлялось как сложный социальный организм, сочетающий различные типы производственных отношений. Правда, насколько искренним был исследователь, когда писал, что феодальный уклад являлся ведущим, поскольку ему принадлежало будущее [Фроянов 1999, c. 293], было ли это убеждением или необходимой данью историографической схеме — осталось загадкой.

И диссертация, и опубликованная на ее основе монография И. Я. Фроянова («Киевская Русь. Очерки социально-экономической истории», 1974) вызвали неоднозначную реакцию научной общественности, проявившуюся еще на стадии обсуждения диссертации, на кафедре истории СССР Ленинградского государственного университета в июне 1973 г., материалы которой были опубликованы в 1999 г. в приложении к полному изданию ее текста.

Например, А. Л. Шапиро констатировал, что И. Я. Фроянов заново пересмотрел весь комплекс письменных и археологических источников и, отказавшись от недостаточно опиравшихся на источники концепций, дал свою интерпретацию многих частных вопросов, особо отметив критику историков, считавших возможным говорить о феодализме без крупного землевладения [Фроянов 1999, с. 295–297].

Ю. Г. Алексеев отметил: «Актуальность проблематики, поднятой в работе И. Я. Фроянова, подчеркивается тем обстоятельством, что, несмотря на большое число исследований и длительную историографическую традицию, большинство вопросов темы еще далеки от решения», что И. Я. Фроянов «выступает как самостоятельно сложившийся исследователь со своей собственной, в высшей степени нетривиальной, точкой зрения. Привлекая к исследованию все доступные отечественные источники, И. Я. Фроянов (и в этом его заслуга) оперирует и сравнительным методом (к сожалению, весьма редко у нас применяемым), сопоставляя изучаемые им институты с их аналогиями в Западной Европе». Хотя Ю. Г. Алексеев считал, что не все выводы И. Я. Фроянова убедительны, по его мнению, «эти недостатки (может быть, недомолвки) решительно отступают на задний план перед свежим, оригинальным и в основе своей убедительным главным тезисом работы». А именно тем, что Древняя Русь «автором трактуется не как совокупность обезличенных объектов княжеского и боярского произвола (что, к сожалению, широко распространено в нашей литературе), а как жизнеспособное, полноправное, закономерно развивающееся общество свободных людей, переживающих одну из стадий общественного развития» [Фроянов 1999, с. 297–298].

По мнению Б. Н. Миронова, «автор создал цельную и объективную картину состояния Киевской Руси X–XII вв., и что особенно существенно — построил оригинальную и в целом убедительную концепцию о переходном (к феодализму) характере древнерусского общества X–XII вв. <...> Автор весьма удачно применил метод «склеенной вазы». Как археолог, И. Я. Фроянов по обломкам, относящимся к различным сферам жизни русского общества X–XIII вв., воссоздал общую картину его состояния» [Фроянов 1999, с. 298].

В то же время один из оппонентов на защите докторской диссертации И. Я. Фроянова — Л. В. Черепнин — отметил в качестве основной тенденции его работы пересмотр представлений Б. Д. Грекова о генезисе феодализма на Руси в крупновотчинной форме, предпринимаемый на фоне ограниченного методологического подхода к интерпретации источников. Относительно реконструкции социальной структуры зависимого населения он писал: «Деление смердов на внутренних и внешних и версия о смердах как пленниках-рабах не вытекают из анализа источников. Это авторская схема, я не вижу также оснований для противопоставления «дани» и «полюдья». Почему нельзя рассматривать «полюдье» как систему сбора дани? Естественно, что во время полюдья сборщики дани и кормились с населения. «Примучивали» князья не только иноязычные племена, но и восточнославянские, т. е., по терминологии И. Я. Фроянова, «внутренних» смердов. Поэтому попытка связать появление термина «смерд» с межплеменной борьбой мне кажется неубедительной. Но хорошо уже и то, что диссертант считает возможным уподоблять земельной ренте характер дани отдельных групп частновладельческих смердов». Вывод патриарха советской науки был таков: «Меня концепция И. Я. Фроянова не убедила. Я остаюсь при убеждении, что разработанная Б. Д. Грековым «генеральная линия развития общественных отношений в Киевской Руси», несмотря на большое количество поправок, уточнений, дополнений, внесенных другими исследователями, в основном (признание феодализма в Киевской Руси) остается в силе.

Но я отдаю должное творческому поиску И. Я. Фроянова, оригинальности его суждений, эрудиции, ряду интересных наблюдений» [Фроянов 1999, с. 313–326].

Второй оппонент на защите докторской диссертации И. Я. Фроянова — А. А. Зимин — в своем отзыве уделил больше внимания методам источниковедческого синтеза: «Конечно, если говорить в самой общей форме, то перед нами труд, базирующийся на комплексе памятников, в общем-то известных предшествующим исследователям. Но дело, конечно, в соотношении различных видов источников. А вот тут-то и проявляются новые подходы И. Я. Фроянова. Если ранее ученые прежде всего исходили из анализа Русской Правды как основного памятника, характеризующего социальные отношения в древнерусском обществе, то в работе И. Я. Фроянова акценты переставлены, и разбор летописных свидетельств, берестяных грамот и археологических памятников занимает не меньшее, а подчас даже большее место. Оправдано ли это или нет? Мне представляется, что это вполне оправдано. И дело даже не в том, что Русская Правда лучше изучена и нет надобности возвращаться к ряду решенных вопросов. Дело заключается в том, что советские медиевисты все более и более приходят к выводу о необходимости координировать анализ правовых источников (в частности, варварских правд) с житийными, хроникальными и эпическими источниками. Если обратиться к истории Древней Руси, то такая необходимость будет ясна» [Фроянов 1999, с. 327–337].

И. П. Шаскольский, заменявший на защите отсутствовавшего А. А. Зимина, видел достоинство работы в том, что И. Я. Фроянов отказался «от очень распространенной, особенно в 1950-е годы, концепции, которая относит начало феодализма к как можно более раннему времени, к началу существования Киевского государства, к IX в.», тогда как некоторые авторы «умудрялись начинать феодализм еще раньше — чуть ли не с V–VI вв.» [Фроянов 1999, с. 352–359].

Если одна группа исследователей (Ю. Г. Алексеев, А. Л. Шапиро, И. П. Шаскольский) поощряла критику феодальной концепции, с другой стороны отношение Л. В. Черепнина и его сторонников к концепции И. Я. Фроянова со временем стало более критическим [Черепнин 1976; Назаров, Пашуто, Черепнин 1976, с. 29]. Так, О. М. Рапов усомнился в результатах пересмотра тезиса о феодальном землевладении на Руси, посчитав, что «И. Я. Фроянов почему-то упорно не хочет видеть ни княжеских дворов, ни княжеских волостей, областей и городов, за которые ведутся ожесточенные войны между отдельными владетелями, начиная со второй половины X в.» [Рапов 1977, c. 15]. Исследователь полагал, что киевские князья как верховные собственники земли предоставляли в условное держание родственникам в обмен на службу и дань отдельные волости или «сеньории-полугосударства», правители которых стремились превратить их в безусловную феодальную собственность.

В монографии «Киевская Русь. Очерки социально-политической истории» (1980) И. Я. Фроянов связал генезис государственного порядка Древней Руси с институтом княжеской власти, в котором видел не оплот феодализующейся племенной аристократии, а инструмент родо-племенной организации. Эволюцию территориально-политического устройства он рассматривал по пути род — племя — союз племен — суперсоюз. Если приверженцы феодальной парадигмы писали о корпоративной консолидации аристократии, то И. Я. Фроянов писал о неоднородном составе племенной элиты, разных уровнях компетенции князей, зависящих от их положения в структуре. Функции князя, по его мнению, ограничивались военной сферой, так как судебная юрисдикция только зарождалась, а административная деятельность находилась в руках племенных старейшин (старцев). Расширение прерогатив княжеской власти в IX–X вв. он связывал с формированием «суперсоюза» во главе с князем киевским, который, опираясь на сплотившуюся вокруг него дружину, подчинил племенных князей древлян, северян, радимичей и т. д. Однако в правителях киевского «суперсоюза» Фроянов видел лишь военных лидеров, исполнявших определенные судебные и религиозные функции и не пользовавшихся законодательной инициативой. Хотя он считал, что «нельзя признать правильным стремление некоторых историков представить княжескую власть в примитивном виде» [Фроянов 1980, с. 30], в то же время показательна его критика утверждений Л. В. Черепнина и А. А. Зимина, видевших в правовых нормах X в. раннефеодальное законодательство [Черепнин 1965; Зимин 1965].

Изменение территориальной структуры Древнерусского государства в конце X — начале XI в. И. Я. Фроянов связал с распадом племенных княжений и образованием городовых волостей. «К сожалению, начальная история городовых волостей не нашла отражения в источниках, которыми располагает современная наука, — отмечал исследователь. — Но в конце XI столетия, и особенно в XII в. мы уже видим городовые волости с достаточно устойчивыми конститутивными признаками», где князь являлся необходимым элементом социально-политической организации общества [Фроянов 1980, c. 33].

В то же время он полагал, что, несмотря на значительный общественный вес, князь все же не стал подлинным государем, так как этому препятствовала самодеятельность народных общин. «Трудно назвать сувереном князя, который, приезжая в ту или иную волость, должен был входить в соглашение с вечевой общиной и принимать выдвигаемые вечем условия, ставящую его в определенные рамки. Князь заключал ряд с народным собранием — вечем. А это значит, что он превращался в известном смысле в общинную власть, призванную блюсти интересы местного общества» [Фроянов 1980, с. 43]. С точки зрения исследователя суть проблемы сводилась к следующему: «В дореволюционной историографии сложилось мнение, будто княжеская власть на Руси являлась народной властью, а князь был органом веча и общины. Советские историки справедливо отвергли этот, безусловно, идеализированный взгляд на существо княжой власти в Древней Руси. Но они, к сожалению, впали в другую крайность, утверждая, что князь олицетворял лишь власть древнерусской знати, стоял только на страже ее классовых интересов. Только для отдельных князей делались исключения, например, для Мономаха, который иногда изображался «смердолюбцем». Надо, впрочем, сказать, что И. И. Смирнов решительно возражал против идеи о «смердолюбии» Мономаха, считая его закоренелым феодалом, проводником планов феодальной верхушки. Социальная роль древнерусских князей XI–XII вв. нам видится несколько иначе.

Князья Руси XI–XII вв. властвовали во имя интересов знати. Это — бесспорно. Но вместе с тем они правили и во благо народа. Следовательно, их правительственную деятельность нельзя толковать однозначно. Политика князей — противоречивая политика, сочетающая в себе древний демократизм с новым: с новыми постепенно углубляющимися классовыми тенденциями, идущим на смену демократическим порядкам. В противоречивости княжеской политики отражались противоречия исторической действительности Руси XIXII вв., где, несмотря на имущественное неравенство и социальную дифференциацию, процесс классообразования не завершился и общество не стало антагонистическим, ибо подавляющая масса населения состояла из свободных общинников, чье хозяйство доминировало в экономике Киевской Руси. Словом, перед нами переходный период от доклассового строя к классовому. Эта промежуточность древнерусского общества и обусловила двойственность княжеской власти, которая наряду с интересами знати выражала также и общенародные интересы» [Фроянов 1980, с. 43–44].

То, что исследователь отнес к переходному (дофеодальному) периоду эпоху, которая у большинства советских историков ассоциировалась с развитым феодализмом (Б. А. Рыбаков, Л. В. Черепнин, В. Т. Пашуто и др.), являлось очередным вызовом сторонникам феодальной парадигмы, ключевой тезис которой о существовании верховной собственности князей на землю подвергся критике. И. Я. Фроянову, по его собственному утверждению, было трудно «представить верховным собственником князя, которого вечевая община приглашает на княжеский стол», поскольку «акт призвания никак не вяжется со статусом собственника», так же как и практика изгнания князей, по тем или иным мотивам не устраивавших жителей волости [Фроянов 1980, с. 50–51].

И. Я. Фроянов разделял отношения киевских князей с князьями-наместниками волостей и племенными князьями, относя первые к семейным (корпоративным) связям вассального характера, а вторые — к данническим отношениям по праву принуждения. Зарождение вассалитета было отнесено им ко времени Святослава I, а его развитие — к концу XI в., когда вследствие увеличения численности князей конструируется система семейно-политических взаимоотношений между членами правящей династии. Исследователь высказался за неразвитость норм вассального права, полагая, что княжеский вассалитет сводился к пожалованию права сбора доходов с волостей (кормлений).

Предложенная интерпретация вопроса восходила к гипотезе К. Маркса о фьефах, состоящих из даней, получившей развитие у С. В. Юшкова, который с точки зрения И. Я. Фроянова «слишком субъективно интерпретировал высказывание К. Маркса, из которого никак не следует, что княжеский вассалитет на Руси X в. складывался из двух систем. К. Маркс, как нам думается, говорит об однородной вассальной зависимости без фьефов, считая, однако, возможным пользоваться термином «фьеф», но в смысле дани, а не земельного пожалования. В вассалитете, возникшем на даннической основе, К. Маркс увидел примитивную организацию.

По С. В. Юшкову, князья-наместники получали от великих князей землю. Не ясно, что разумеет С. В. Юшков под понятием «земля». Если он имеет в виду передачу права сбора дани, то с ним можно согласиться, но если им мыслятся земельные пожалования, то здесь ученый вряд ли прав» [Фроянов 1980, с. 52–53].

Как полагал И. Я. Фроянов, «эволюция княжеских вассальных отношений на Руси X–XII вв. шла по линии вассалитета, основанного главным образом на пожаловании даней, к вассалитету, основанному на пожаловании кормлений. Этим был сделан крупный шаг в сторону феодального вассалитета, поскольку центр тяжести с внешней экспансии в форме даней переместился на извлечение доходов внутри общества в виде кормлений. Но сам феодальный вассалитет был еще впереди» [Фроянов 1980, с. 63].

И. Я. Фроянов рассматривал древнерусских князей как лидеров дружины, считая, что коль скоро князь олицетворял политический орган, то и дружина, теснейшим образом связанная с ним, должна была конструироваться в аналогичный институт. Первые следы социальной дифференциации в ее составе датируются XI–XII вв., когда «старшая» ее часть превратилась в вассальное боярство, а «младшая» составила княжеский двор; разложение дружинной организации относится к концу XIII — началу XIV в.

Бояре, по мнению И. Я. Фроянова, являлись общественными лидерами, пришедшими на смену родо-племенной аристократии, но более тесно связанными с князем. В то же время он полагал, что «бояр нельзя принимать за дружинников в чистом виде, живущих под княжеским кровом и на иждивении князя. Они имели собственные доходы, заводили села. Приобретаемая боярами определенная бытовая и хозяйственная самостоятельность способствовали перерастанию дружинных отношений в вассальные» [Фроянов 1980, с. 85].

И. Я. Фроянов относил зарождение боярского вассалитета к первой четверти X в., когда «княжии мужи» получили право сбора дани с покоренных племен, который в XII–XIII вв. также приобрел вид кормлений. Он считал, что «бояре получали кормления в качестве своеобразной платы за участие в управлении обществом. Вместе с князьями они составили правительственную прослойку. В их деятельности не видно проявления исключительно классового господства, что и понятно, ибо Киевская Русь не знала сложившихся классов» [Фроянов 1980, c. 89].

Более близкой к князю была «младшая» дружина, в состав которой входили «отроки», «детские», «милостники», которые, как считал исследователь, имели разное социальное происхождение: если «отроки» представляли категорию княжеских рабов, то «детские» являлись «вольными слугами» князя, а «милостники» — собственно «младшими» дружинниками. К концу XII столетия эти различия исчезают, и с этого времени они фигурируют в источниках под общим термином «дворяне».

Особое внимание автор уделил феодальной сеньерии как комплексу земельной собственности с правами на зависимое население, отметив тенденцию к архаизации сеньериальных порядков в дореволюционной историографии. В то же время он пришел к выводу, что вотчина-сеньерия в Древней Руси — скорее мираж, нежели реальность. «Не случайно Б. Д. Греков, развивавший мысли о трансформации раннефеодальной вотчины в сеньорию, вынужден был признать явный недостаток данных на сей счет. Он писал: «Меня могут упрекнуть в том, что процесс, сейчас изображенный (складывание сеньории. — И. Ф), не всегда подтвержден фактами. Действительно, следить по источникам за всеми этапами эволюции вотчины, за процессом превращения ее в сеньорию нет возможности». Что верно, то верно: фактов, подтверждающих существование сеньориальной вотчины в Киевской Руси, нет. Да их и быть не может, поскольку на Руси X–XII вв. крупное землевладение было развито слабо, а феодальные отношения едва лишь зарождались» [Фроянов 1980, с. 107].

Исследователь установил существование лишь некоторых элементов сеньериального порядка, которые по примеру медиевиста А. И. Неусыхина отнес к дофеодальному периоду. По мнению Фроянова, иммунитет, сложившийся в Древней Руси, отличался от феодального иммунитета либо тем, что не был связан с крупным землевладением, либо тем, что распространялся на некоторые группы рабов и полусвободных. Особое внимание он обратил на проблему взаимоотношений княжеской власти и свободного населения, в разрешении которой он пошел по стопам В. И. Сергеевича, придававшего большое значение политической инициативе «людей». И. Я. Фроянов отмечал: «В советской исторической науке имеются на сей счет диаметрально противоположные мнения. М. Н. Покровский и М. Н. Тихомиров признавали за простым людом Руси XII в. право самостоятельно решать, кому из Рюриковичей княжить в той или иной волости. О подъеме в XII в. «политического значения городской массы, с которой вынуждены считаться не только верхи общества, но и размножившиеся князья», писал и Б. Д. Греков. Другой точки зрения придерживаются С. В. Юшков и В. Т. Пашуто, которые полагают, что всеми важными делами в городах заправляла местная знать, умело подстрекавшая демос и ловко использовавшая его выступления в собственных узкоклассовых интересах. В отрицании прав древнерусского народа отдельные историки настолько увлекаются, что приписывают народным представителям ничтожную роль статистов в политических спектаклях, разыгрывавшихся феодальной знатью. Мы не можем согласиться с этой уничижительной социально-политической аттестацией демократических слоев свободного населения Древней Руси. Позиция М. Н. Покровского, Б. Д. Грекова, М. Н. Тихомирова, придававших серьезное значение волеизъявлению масс в политике, нам кажется несравненно предпочтительнее, чем позиция С. В. Юшкова, В. Т. Пашуто и П. П. Толочко, превращающих народные массы Киевской Руси в печально знаменитое в историографии «калужское тесто», из которого власть имущие крутили любые крендели» [Фроянов 1980, с. 133–134].

В свете этой тенденции И. Я. Фроянов рассматривал феномен княжеских «дарений». Полагая, вслед за А. Я. Гуревичем, В. И. Горемыкиной и другими исследователями, что «дар» как неотъемлемый элемент социальных отношений в архаических обществах был присущ и Древней Руси, он видел доказательство этого в летописных сообщениях о раздачах княжеского имущества. Как полагал исследователь, с помощью общественных застолий (летописных «пиров») князья преследовали конкретную политическую цель, стремясь заручиться поддержкой населения. Однако такая интерпретация фактов не вписывалась в марксистскую социологическую схему отношений господства и подчинения. Так, определение веча как полновластного института общинной демократии более отвечало идеям XIX столетия, чем взглядам представителей советской историографии, рассматривавших вече либо как феодальный орган (С. В. Юшков, В. Т. Пашуто, П. П. То-лочко, В. Л. Янин), либо как институт родоплеменного строя, переродившийся в эпоху феодализма (Б. Д. Греков, М. Н. Тихомиров, Л. В. Черепнин, В. В. Мавродин). И. Я. Фроянов отстаивал точку зрения о непрерывном развитии веча — сначала в качестве племенной, а впоследствии волостной сходки, на которой главную роль играли отнюдь не «нарочитые мужи», а «людье». По его мнению, компетенция вечевых собраний была довольно обширна. «Вече ведало вопросами войны и мира, распоряжалось княжеским столом, финансовыми и земельными ресурсами волости, санкционировало бюджетные сборы, смещало неугодную администрацию.

Вече в Киевской Руси встречалось во всех землях-волостях. С помощью веча, бывшего верховным органом власти городов-государств на Руси второй половины XI — начала XIII в., народ влиял на ход политической жизни в желательном для себя направлении» [Фроянов 1980, с. 184].

Понятие «город-государство» как определение территориально-политической структуры Древней Руси в концепции И. Я. Фроянова было противопоставлено понятию о феодальной федерации. Если Л. В. Черепнин выделил три типа феодальной государственности: княжескую монархию в Ростово-Суздальской земле, княжескую федерацию в Киевской земле и боярскую республику в Новгородской земле [Черепнин 1974], то И. Я. Фроянов выступал за монотипность государственных образований: вечевая демократия в Новгороде для него нисколько не отличалась от вечевой демократии в Киевской земле.

Политическая модель города-государства не была оригинальной для средневековья, однако И. Я. Фроянов, который в своей докторской диссертации разошелся со сторонниками концепции М. Н. Тихомирова в вопросе формирования древнерусских городов как феодальных центров и рассматривал их как племенные центры, полагая, что важную роль сыграл не столько аграрный, сколько торговый фактор, подорвавший основы родового строя [Фроянов 1999, с. 73–89], опираясь на идеи дореволюционных сторонников общинно-вечевого строя (Н. И. Костомаров, А. И. Никитский и др.), уподоблял древнерусские города древнегреческим полисам. С точки зрения исследователя города-государства «являли собой самостоятельные общественные союзы, представляющие законченное целое, союзы, где княжеская впасть была далеко не всеобъемлющей, а лишь одной из пружин социально-политического механизма, лежавшего в основе государственного устройства» [Фроянов 1980, c. 227]. Для иллюстрации положения о том, что города сформировались в процессе интеграции общин и были тесно связаны с сельской округой-волостью, исследователь привлек обширный историографический материал из области антиковедения и воспользовался широкими возможностями сравнительно-сопоставительного метода. По его мнению, «исследование источников убеждает в наличии трехступенчатой структуры власти Руси тех времен. Военный вождь-князь, наделенный определенными религиозными и судебными функциями, совет племенной знати (старцы градские) и народное собрание (вече) — вот основные конструкции политического здания изучаемой эпохи. Эта структура соответствует политической структуре городов-государств Древнего мира. Обращает внимание совпадение терминов, обозначающих членов совета старейшин на Руси и в древнем Шумере: в летописи встречаем «старцев градских», а в шумерийских документах — «старцев города». Совет «старцев» заседал и в гомеровском эпосе. Большое сходство городских властей Руси конца IX–X в. с властями городов-государств Востока и» классической» Греции, подкрепляемое терминологическими совпадениями в области политической лексики вряд ли можно счесть случайностью. Оно, по нашему глубокому убеждению, свидетельствует о схожести социально-политических процессов, протекавших в древнем Шумере, гомеровской Греции и языческой Руси, говорит о их стадиальной близости» [Фроянов 1980, с. 230–231].

Таким образом, в еще большей степени стали очевидны расхождения И. Я. Фроянова с советской историографической традицией: дело заключалось уже не в концептуальном расхождении, а в пересмотре марксистской социологической схемы, конкретно-историческое содержание которой исследователь в разное время наполнил выводами, сделанными на базе этнографических наблюдений Г. Л. Моргана и Дж. Дж. Фрезера над общественным строем первобытных народов. Если в 1973 г. И. П. Шаскольский отмечал, что И. Я. Фроянов признает наличие в Киевской Руси классов и государства — и в этом его отличие от А. Я. Гуревича, отрицающего наличие классового государства до XIII в. [Фроянов 1999, c. 355], то к 1980 г. акценты И. Я. Фроянова оказались смещены: он уже не признавал Киевскую Русь классовым обществом, а в киевском «суперсоюзе» IX–X вв. видел лишь первые черты государственности.

Внимание И. Я. Фроянова к дореволюционным концепциям генезиса древнерусской государственности способствовало его критике в научной периодике, одним из инициаторов которой стал В. Т. Пашуто. В рецензии на монографию «Киевская Русь. Очерки социально-политической истории» он писал: «Видя на переплете этой книги год 1980-й, не веришь своим глазам: так далеко ее содержание от того, что находят в Древней Руси современные советские историки, так близка она тому, что, казалось бы, давно осталось за пределами нашей историографии».

В. Т. Пашуто счел неоправданным как отказ от признания древнерусского общества феодальным, классовым, так и стремление переместить центр тяжести с политической элиты на народные массы. «Активность народа, по И. Я. Фроянову, это непосредственная демократия, это власть князей и подвластного им аппарата, опирающаяся на народ: лишь в такой форме видится ему прогресс в пору становления государства. Трудно ли такой взгляд обосновать? Вовсе нет, во всяком случае, гораздо легче, чем противоположный. Надо только закрыть глаза на все сделанное советской наукой и доверчиво следовать за летописцем».

С точки зрения В. Т. Пашуто, автор нарушил несколько норм исследования: не раскрыл классовой природы раннефеодальных государств, не провел комплексного анализа трудов классиков марксизма-ленинизма, ограничившись набором случайных цитат. «Цитаты подобраны по нескольким аспектам и, верные сами по себе, притягиваются насильственно к изложению». Как отмечал рецензент, «отношение к историографии у И. Я. Фроянова такое же, как и классикам марксизма-ленинизма: не касаясь сути концепций и места приводимых учеными фактов в их обосновании, он собирает у каждого то, что ему подходит». Не устраивала В. Т. Пашуто и источниковедческая методика И. Я. Фроянова: «новая его книга наполнена летописными цитатами, но толкуются они с тем «наивным реализмом», который избавляет автора от необходимости задуматься об идеологии летописцев, о политических симпатиях к тому или иному восхваляемому ими князю, об их социально или религиозно обусловленном лицемерии относительно власти трудящихся — словом, обо всем том, что выявило советское источниковедение и что находит убедительные аналогии в феодальном летописании Европы».

Критике подвергся и сравнительно-исторический метод И. Я. Фроянова, который, по словам рецензента, «не выдерживает сопоставления с нормами современного системного анализа» [Пашуто 1982, с. 174–178]. Рецензент подчеркнул и тот факт, что для обоснования теории о древнерусских городах-государствах исследователь обратился к концептуальным прецедентам дореволюционной историографии.

Как утверждает В. С. Брачев, по инициативе В. Т. Пашуто были написаны и другие статьи с критикой концепции И. Я. Фроянова [Брачев 2010, с. 533]. Так, Ю. А. Лимонов, посвятивший статью источниковедческой оценке книги «Киевская Русь. Очерки социально-политической истории», писал: «Общие положения автора немногочисленны и сводятся к «теоретическому осмыслению» соотношения типа источника, использованного в исследовании, т. е. летописи, и собственных исторических построений. По его мнению, эта связь элементарна. Вначале исследователь предлагает логическое, абстрактное заключение по любому вопросу — история веча, города или иных социальных явлений Древней Руси, затем свое построение иллюстрирует примерами из летописи».

«Непосредственное использование летописных материалов И. Я. Фроянов проводит «просто», не осложняя этот процесс какими-либо исследованиями, гипотезами в отношении текста, анализом или критикой, повсеместно принятыми в современной историографии». Рецензент отметил отсутствие элементов текстологического анализа, поверхностное отношение к генетической структуре летописания, тенденцию к широкому использованию памятников позднего летописания, спорность предлагаемых интерпретаций и т. д. С его точки зрения, «в нашей историографии, пожалуй, трудно найти такое, как в рецензируемой книге, не то что неквалифицированное, а просто нигилистическое отношение к источниковедению, отрасли науки, дающей весь материал для исторических построений. Естественно, что автор монографии заплатил за свое пренебрежение сполна. Любое его построение, основанное на летописном источнике, требует пересмотра» [Лимонов 1982, с. 173–178].

В рецензии, написанной М. Б. Свердловым и Я. Н. Щаповым, среди недостатков исследования отмечались недооценка процессов классообразования, подмена государственных форм развития восточных славян племенными, отсутствие системного анализа социальной структуры, который «открывает неограниченные возможности субъективным интерпретациям». К их числу авторы отнесли игнорирование прав верховной государственной собственности на землю, отрицание феодального землевладения, критику традиционного взгляда на формирование феодальных городских центров, теорию о городах-государствах, не учитывающую различия социальной ситуации античной Греции и Древней Руси. С точки зрения рецензентов, «существенным методологическим промахом И. Я. Фроянова является и то, что Киевская Русь рассматривается в отрыве от тех политических, государственных образований, к которым она принадлежит по своему типу, по своему месту в Восточной Европе». По их мнению, это привело к тому, что автор «по существу вырывает историю Руси IX–XII вв. из истории страны и переносит ее в круг архаичных обществ», при этом его не интересует, «чем были, во что превратились и существовали ли вообще в истории Руси XIV–XV вв. те социальные и политические явления, которым он посвятил свое исследование. Его концепция предполагает не преемственность периодов развития внутри одной феодальной формации, но лишь противопоставление Киевской Руси последующей истории». В отличие от В. Т. Пашуто, исследователи отметили, что в книге «есть любопытные наблюдения, касающиеся отдельных явлений и институтов. Однако они с трудом могут быть выявлены среди массы необоснованных, надуманных положений» [Свердлов, Щапов 1982, с. 178–186].

Возражения одного из авторов рецензии — М. Б. Свердлова — были развиты в монографии «Генезис и структура феодального общества в Древней Руси» (1983), в которой автор, исходя из принципа сопоставления синхронистических явлений, принадлежащих к одной формационной стадии, отверг гипотезы И. Я. Фроянова об образовании городов, о территориально-политической структуре Древней Руси, о позднем складывании феодального землевладения и т. д. Критике были подвергнуты и положение о том, что княжеская власть существовала за счет дофеодальных кормлений, и интерпретация социально-политических институтов как органов «общинной демократии». Не был согласен М. Б. Свердлов и с предложенной И. Я. Фрояновым структурой зависимого населения, и со структурой политической элиты Древней Руси. Он пришел к выводу, что работа И. Я. Фроянова основана на «недоказанном противопоставлении князьям и боярам социально нерасчлененной группы «народ», «демократическая часть населения», на частичной выборке источников при их субъективной интерпретации, произвольных сравнительно-исторических параллелях» [Свердлов 1983, с. 16].

В ноябре 1982 г. И. Я. Фроянов направил письмо в редакцию журнала «Вопросы истории» с критикой рецензии В. Т. Пашуто, содержащей, по его мнению, необоснованные, произвольные утверждения, противоречащие содержанию книги. Это письмо не было опубликовано в журнале, его содержание стало известным после его публикации в сборнике «Средневековая и Новая Россия», опубликованном к 60-летию И. Я. Фроянова (1996). В январе 1983 г. И. Я. Фроянов обратился с аналогичным письмом к главному редактору журнала «История СССР» И. Д. Ковальченко, однако возможность публикации ответа Ю. А. Лимонову, М. Б. Свердлову и Я. Н. Щапову ему предоставляли лишь в случае конструктивного подхода к решению затронутых рецензентами положений концепции.

Тем временем критика концепции исследователями, разделявшими феодальную парадигму развития древнерусской государственности, продолжалась. Так, в более поздней статье М. Б. Свердлов подчеркивал, что И. Я. Фроянов ни определяет формационный строй Древней Руси, ни дает качественного определения используемых им терминов «рабство» и «феодализм», что препятствует определению формационной конкретности. «Положения, развиваемые Фрояновым, возвращают к тезису начала 1930-х годов о рабовладельческом хозяйстве как «одной из главнейших предпосылок феодализма в России», но не раскрытой в конкретно-историческом содержании. Характеристика господского хозяйства, основанного на рабовладении, ведет к точке зрения Рожкова, Ключевского и работам, написанным под их влиянием. Мнение Фроянова о социально-политическом строе Древней Руси возвращает, с некоторыми изменениями, к концепциям Ключевского, Павлова-Сильванского, Сергеевича, Костомарова, Погодина и славянофилов, а также к теориям буржуазной историографии второй половины XIX — начала XX в., в которых Фроянов видит «историографические и историко-социологические предпосылки» современного исследования «городов-государств» Киевской Руси. Поэтому вместо форм раннеклассовой борьбы в процессе становления феодального общества X–XII вв. Фроянов видит межплеменную борьбу, столкновения в XI в. «племенной верхушки с демократической частью свободного населения», политические конфликты между князем и вечем, о чем писали историки второй половины XIX — начала XX в.» [Свердлов 1985, с. 80–82].

А. А. Горский отмечал: «И. Я. Фроянов выступает с концепцией, согласно которой Киевская Русь представляла собой родо-племенное общество последнего периода его существования. Даже в XII — первой половине XIII в. феодализм на Руси, по его мнению, только еще нарождался, а не господствовал. В основе этой концепции лежит убеждение в возможности существования феодализма только в вотчинной форме, что вызывает отрицание Фрояновым феодального характера государственно-корпоративных форм эксплуатации.

Если даже исходить из «вотчинной» концепции генезиса феодализма, то все равно заметно, что Фроянов архаизирует общество Киевской Руси, ибо там уже для XI в. бесспорным является наличие княжеских домениальных владений, а в XII в. многочисленны упоминания о боярских и монастырских вотчинах (единичные для XI столетия)» [Горский 1986, с. 78].

Н. Ф. Котляр писал: «Тема возникновения древнерусских городов теснейшим образом связана с более общей проблемой феодализации восточнославянского общества. Это признают даже те историки, которые подвергают сомнению феодальную сущность Киевской Руси (по крайней мере, первых двух-трех столетий ее государственного бытия) и ее городов. Например, И. Я. Фроянов, считающий, что феодализм не утвердился на Руси еще и в XII в., главные усилия прилагает к тому, чтобы доказать родо-племенное, а не феодальное происхождение и суть городских ее центров. В серии своих статей и в изданной в 1974 г. книге И. Я. Фроянов по существу утверждает, что Древнерусское государство не было феодальным. Как отмечал Л. В. Черепнин, рассуждения этого историка «ведут его, вопреки фактам, к признанию Киевского государства XI–XII вв. рабовладельческим» и (добавим мы) в значительно мере родо-племенным. Некоторые последователи И. Я. Фроянова идут еще дальше. Так, А. Ю. Дворниченко полагает, что даже в XIV–XV вв. на Руси феодальное общество продолжало оставаться на стадии формирования. Такие авторы отказывают древнерусскому феодализму в праве на существование потому, что, по их мнению, он не соответствует некоей «классической модели». Например, крупное феодальное землевладение и хозяйство на Руси появляются якобы слишком поздно (как образно пишет И. Я. Фроянов, «надо решительно подчеркнуть, что древнерусские вотчины на протяжении XI–XII вв. выглядели подобно островкам, затерянным в море свободного крестьянского землевладения и хозяйства, господствовавшего в экономике Киевской Руси»); в древнерусском хозяйстве будто бы большое место занимали рабы. Но существует ли вообще универсальная для всех, хотя бы европейских, стран модель феодализма?» Исследователь дал отрицательный ответ на этот вопрос, сославшись на мнение К. Маркса о том, что «один и тот же экономический базис... может обнаруживать в своем проявлении бесконечные вариации и градации, которые возможно понять лишь при помощи анализа этих эмпирически данных обстоятельств» [Котляр 1986, с. 74–75].

Поскольку концепция «городов-государств» расходилась с принятым в советской науке представлением о феодальном городе, Н. Ф. Котляр выступил против использованных И. Я. Фрояновым «крупных достижений досоветской историографии» в области сравнительно-исторического методологии, считая осуществленные им сопоставления древнерусских городов с городами-государствами шумерийцев, гомеровских греков, юго-западных славян, африканских йорубов несостоятельными с методологической точки зрения, не соответствующими требованиям синхро-стадиального анализа. «Выдвигая гипотезу бытования городов-государств на Руси, И. Я. Фроянов руководствовался, как видно из его книги, случайными, порою чисто внешними аналогиями или наблюдениями над отдельными, неверно трактуемыми им сторонами жизни древнерусского города, зато обошел главную сторону дела: способ производства, а также присущий тому или иному способу производства характер землевладения, в нашем случае — античному и средневековому. В сущности, древнерусский город как социальная общность представляется И. Я. Фроянову в виде большой деревни, поскольку принципиальную разницу между ними в его книге трудно уловить», — несколько утрируя ситуацию, писал исследователь [Котляр 1986, с. 86–87].

Ю. А. Лимонов в монографии, посвященной социально-политической истории Владимиро-Суздальской Руси, высказал критические замечания относительно трактовки И. Я. Фрояновым роли вечевых институтов, однако подчеркнул, что наблюдения в отношении дворян Южной Руси заслуживают внимания [Лимонов 1987, с. 15].

А. П. Новосельцев подчеркивал, что И. Я. Фроянов «по сути дела, низвел Древнюю Русь до уровня родо-племенных объединений периода военной демократии. При этом нельзя не отметить, что Фроянов наряду со своеобразным толкованием древнерусских источников широко пользуется сравнительным методом. Должен отметить, что этим методом надо пользоваться правильно, осторожно сравнивая типологически сходные институты и явления, а не разностадийные и разноформационные, как часто делает Фроянов» [Новосельцев 1986, с. 38].

Позднее в разделе, посвященном Древнерусскому феодальному государству, во втором томе «Истории Европы» А. П. Новосельцев писал «После завершения дискуссий конца 20-х — начала 30-х гг. в отечественной науке победила точка зрения Б. Д. Грекова, согласно которой отрицалось наличие у восточных славян рабовладельческой формации, время Киевской Руси считалось периодом генезиса феодализма. Однако в наши дни ряд исследователей обратил внимание на необходимость изучения роли рабства в Древнерусском государстве, по крайней мере как уклада; с другой стороны, в отдельных работах без достаточных оснований даже утверждается, что Киевская Русь, по крайней мере на ранних этапах своего развития, была рабовладельческим обществом. Наконец, в трудах И. Я. Фроянова вообще отрицается классовый характер общества Киевской Руси, которое приравнивается к племенным объединениям типа военной демократии, что весьма спорно» [Новосельцев 1992, с. 199–200].

Критика концепции И. Я. Фроянова имела место и в дальнейшем [Свердлов 1996, с. 1213, 287–301; Свердлов 1997, с. 12–13, 285288, и др.], но, несмотря на это, ее развитие продолжалось.

В коллективной монографии по истории христианской религии, подготовленной накануне 1000-летия Крещения Руси, И. Я. Фроянов написал раздел, посвященный становлению христианства на Руси, где высказался против трактовки христианства в качестве феодальной идеологии, как это расценивалось советской историографией. По его мнению, принятие христианства и княгиней Ольгой, и князем Владимиром I имело частный характер: большее значение он придавал синтезу язычества с христианством, породившего проблему «двоеверия» на Руси. Такая трактовка смыкалась с его представлениями о влиянии архаических элементов на общественную жизнь XI–XII вв. [Фроянов 1988].

Одновременно начался новый этап развития концепции на фоне комплексного изучения в Ленинградском университете феномена города-государства на различных стадиях общественно-исторического развития (в Древней Греции, в Византии, на Руси), результаты которого были обобщены в коллективной монографии «Становление и развитие раннеклассовых обществ» (1986), где, в частности, подчеркивалось подобие древнегреческого полиса как «универсальной формы» города-государства городам-государствам Древней Руси. Раздел монографии «Становление и развитие раннеклассовых обществ» о городах-государствах Древней Руси, написанный И. Я. Фрояновым в соавторстве с А. Ю. Дворниченко, был положен в основу одноименной монографии по социально-политической истории древнерусских земель. Опираясь на наработки дореволюционной и советской историографии, авторы пришли к выводу о зарождении города как политического и военного центра племенных союзов в переходный межклассовый период на последнем этапе родового строя. Анализ летописного материала позволил авторам установить наличие городов-государств во всех древнерусских землях, опровергнув тезис о противопоставлении «монархического» юга «республиканскому» северу. Территориальная дифференциация Руси была представлена в контексте политической истории местных общин, сложившихся в конце X — начале XI в., которые превратили княжескую власть в выборный институт вечевой республики, рассматривавшийся в советской историографии как новгородский «феномен» [Фроянов, Дворниченко 1988].

Это побудило И. Я. Фроянова обратиться к проблемам новгородской государственности в ряде публикаций, итогом которых стала монография «Мятежный Новгород. Очерки истории государственности, социальной и политической борьбы конца IX — начала XIII столетия» (1992), где получила окончательное оформление концепция «бесклассового государства» и была предпринята попытка реконструкции социально-политического процесса VIII–IX вв. на базе гипотезы о существовании «суперсоюзов» словен и полян, второй из которых был завоеван первым в 882 г. под руководством варяжского князя Олега. «Как ни жаль расставаться с мыслью о Древнерусском государстве, объединявшем в конце IX в. Северную и Южную Русь, все-таки придется это сделать, чтобы выйти наконец из состояния возвышающего нас обмана и вернуться к реальной истории. В лучшем случае здесь можно вести речь об установлении союзнических отношений между северными племенами во главе со словенами и Русской землей, возглавляемой полянами, причем о таких союзнических отношениях, которые строились на принципах равенства, а не зависимости от Киева» [Фроянов 1992, с. 125–126].

Социально-политические события X–XII вв. рассматривались И. Я. Фрояновым в контексте борьбы Киева за господство над Новгородом. Особый интерес представляла его интерпретация событий 1136–1137 гг., расценивавшихся советскими историками как зарождение Новгородской республики. И. Я. Фроянов отверг как эту идею, так и точку зрения В. Л. Янина о формировании вечевых институтов в первой трети XII столетия, высказавшись против придания этому факту антимонархических тенденций. По его словам, «князь в Новгороде до памятных происшествий 1136–1137 гг. противостоял республиканским органам лишь в той мере, в какой сохранял зависимость от Киева, и настолько, насколько являлся ставленником киевского князя. Во всем остальном он был составным звеном республиканского административного аппарата. Утратив полностью качества наместника, новгородский князь стал всецело республиканским органом власти, что и вызвало его известное возвышение, засвидетельствованное данными сфрагистики.

Таким образом, мы приходим к выводу, противоположному тому, который принят в современной исторической литературе: после 1136–1137 гг. положение княжеской власти в Новгороде упрочилось, а роль князя возросла» [Фроянов 1992, с. 206–207].

Книга «Мятежный Новгород», безусловно, стала важной вехой в развитии концепции И. Я. Фроянова: от предыдущих его работ она отличалась большим количеством теоретических построений с использованием элементов источниковедческой критики; в ней были затронуты важные проблемы начального этапа древнерусской государственности, на которые исследователь дал оригинальные, хотя и далеко не бесспорные ответы.

Монография И. Я. Фроянова «Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы» (1995) продолжила тенденцию, оформившуюся в «Городах-государствах Древней Руси». В этой книге были рассмотрены проявления социально-политической борьбы XI–XIII вв. в древнерусских землях, раскрывшие ее внутри-общинную, а не классовую природу, и был обоснован тезис о том, что противостояние княжеской власти и земства к середине XII в. повсеместно завершилось победой вечевой демократии [Фроянов 1995].

В 1996 г. вышла в свет монография И. Я. Фроянова, посвященная рабству и данничеству у восточных славян, в которой исследователь выделил два этапа в развитии рабовладельческих отношений: первобытное рабство VI–VII вв., источником которого служили пленники (челядь), захватываемые с целью выкупа, и развивающиеся рабовладение VIII–IX вв., когда рабы обосабливаются в социальную категорию, являющуюся объектом торговли. Появление новых разновидностей рабов из числа свободных общинников — холопов и изгоев — он связал с процессом распада родо-племенных отношений в X–XI вв., хотя о господстве рабовладельческого уклада речь не шла.

Одним из ключевых аспектов исследования стала проблема даннических отношений в славянском обществе, в рамках которой И. Я. Фроянов подверг критике интерпретацию дани как феодальной ренты и обосновал ее значение как контрибуции, которую рассмотрел как во внешнеполитическом, так и внутриполитическом аспекте. В поле его зрения оказались даннические отношения восточных славян с хазарами, варягами и Византией и даннические отношения славянских племен с Киевом в конце IX–X в., анализ которых позволил ему отвергнуть тезис А. Н. Насонова о формировании «государственной территории» Киевской Руси, предпосылкой для которой служила гипотеза о распространении «дани и суда» киевских князей в IX–X вв. [Насонов 1951].

И. Я. Фроянов выдвинул антитезис о том, что «так называемое «Киевское государство» X в. являло собой конгломерат племен, рыхлое и неустойчивое племенное образование, сооруженное Киевом посредством военного принуждения прежде всего с целью получения даней и не имеющее прочных внутренних связей, а потому готовое в любой момент рассыпаться. О единой государственной территории, общей и единственной для всех племен власти в данных условиях говорить рано. Дань, будучи внешним побором, навязанным со стороны, причем не только дружинной знатью Киева, но и полянской общиной в целом, не может быть отнесена к налогам в процессе внутреннего общественного развития» [Фроянов 1996, с. 447].

Автор отметил, что подобное мнение уже высказывалось в историографии, но, «к сожалению, советские историки не прислушались к тому, что говорили С. В. Бахрушин и В. А. Пархоменко. Их манил образ огромного и могучего Киевского государства, в состав которого вошли земли восточнославянских и некоторых иноэтничных племен, разбросанных по лику Восточной Европы» [Фроянов 1996, с. 445–446]. Особое внимание исследователь уделил практике «полюдья», которое рассматривал и как архаичный ритуально-политический феномен, и как дар, не имевший ничего общего с феодальной рентой.

Таким образом, начальный и конечный этап формирования концепции древнерусской государственности у И. Я. Фроянова оказался связан с изучением данничества, доказательством тезиса о дани как контрибуции и опровержением тезиса о дани как феодальной ренте. В то же время, в отличие от исследования 1966 г., исследование 1996 г. было включено в более широкий социально-политический контекст, сформированный предыдущими разработками исследователя, историографическое изучение которых, мы надеемся, будет продолжено, в том числе в целях детального сопоставления с концепцией В. И. Довженка — М. Ю. Брайчевского — Л. В. Черепнина и др. Принципиальное различие этих концепций, на наш взгляд, заключается в характеристике априорных предпосылок, детерминирующих реконструкцию исторического процесса. В случае В. И. Довженка — М. Ю. Брайчевского — Л. В. Черепнина это выявление феодальных элементов на ранних стадиях социально-политической эволюции восточных славян. В случае И. Я. Фроянова — архаизация общественных отношений, в основе которой лежит представление об «общинном без первобытности» социально-политическом строе. Если появление концепции В. И. Довженка — М. Ю. Брайчевского — Л. В. Черепнина в начале 1950-х гг. было обусловлено стремлением синхронизировать развитие феодальной государственности у восточных славян с развитием феодальной государственности в Европе, то появление концепции И. Я. Фроянова стало закономерной реакцией на ее экспансию в советской историографии 19601970-х гг., которой сопутствовала тенденция видеть в любом социально-политическом явлении древнерусской эпохи свидетельство формирования феодальной системы господства и подчинения.

Среди концептуальных новаций отечественной историографии в советский период следует обратить внимание на гипотезу о «готической империи Рюриковичей», или «лоскутной империи», как ее по аналогии с австрийской монархией Габсбургов охарактеризовал К. Маркс в работе «Секретная дипломатическая история XVIII века», уподоблявший Древнюю Русь созданным в результате нашествий варваров германским государствам и империи Карла Великого. Под влиянием «норманской теории» происхождения русской государственности он отметил, что специфической чертой «империи Рюриковичей», сложившейся в результате варяжской экспансии, стал «вассалитет без ленов или с ленами, существовавшими только в форме сбора дани», а с прекращением завоевательной политики варягов при Ярославе I и раздроблением империи на уделы начался кризис «Готической России», сопровождавшийся феодальными войнами между князьями [Маркс 1989, с. 4–5]. Эти высказывания послужили основой формирования исследовательских концепций, после того как во второй половине 1930-х гг. абстрактные социально-экономические исследования М. Н. Покровского и его школы сменили конкретно-исторические исследования социально-экономического базиса и политической надстройки древнерусской государственности.

Процесс утверждения феодальной парадигмы развития Киевской Руси в результате дискуссий конца 1920 — начала 1950-х гг. детально освещен в историографии 19902000-х гг. [Фроянов 1990, с. 230–271; Свердлов 1996, с. 188–232, 245–249; Дубровский 2005, с. 599–629], в то время как трансформация характеристик «ряда» Ярослава I в «Повести временных лет» под 1054 г. получила лишь фрагментарное освещение. Мы сосредоточим внимание, с одной стороны, на историографических оценках «ряда» Ярослава, а с другой стороны — на сопутствующих им характеристиках древнерусской государственности.

Б. Д. Греков в монографии «Феодальные отношения в Киевском государстве» (1-е изд. 1935, 2-е изд. 1936–1937) пересмотрел точку зрения К. Маркса на решающую роль варягов в формировании древнерусского государства, но согласился с приведенной им параллелью между империей Карла Великого и «империей Рюриковичей». «Сколачивание» этого «аляповатого по форме и огромного по территории» государства исследователь соотнес с объединением Киева и Новгорода под властью князя Олега в 882 г. подобно Марксу, приурочив его распад к началу эпохи уделов после смерти Ярослава I, когда с усилением феодалов на местах вследствие экспроприации общинных земель усилилось влияние центробежных тенденций.

Процесс образования уделов и создания политических предпосылок феодальной раздробленности локализовался исследователем в промежутке от смерти в 1054 г. Ярослава, после которой «ни один из его сыновей не стал для своих братьев в отца место», так как Изяслав, Святослав и Всеволод «не захотели рисковать во взаимной борьбе и заключили между собой «триумвират», который, правда, скоро распался», до Любечского съезда 1097 г., на котором «феодальные владетели», договорившись о разделе «отчин», безуспешно попытались положить конец междукняжеским войнам «путем создания далекого прообраза лиги наций», после чего, по заключению Б. Д. Грекова, «можно говорить с достаточными фактами в руках о наличии уделов и, стало быть, о феодальной раздробленности». Историк конкретизировал абстрактные высказывания К. Маркса, подкрепив их ссылками на факты и попытавшись установить периодизацию политических и социально-экономических процессов, разделенную на период «вызревания феодальных отношений» и «подготовки сил, способных разложить «империю» на уделы», и период феодальной раздробленности, или «наибольшего для данного момента могущества отдельных феодалов, освоивших общинную землю и таким путем успевших поставить в зависимость от себя огромное число подданных». Наряду с модернизацией событий, выразившейся в аналогии между Любечским съездом и Лигой Наций, следует отметить тенденцию к синтезу марксистской терминологии с терминами дореволюционной историографии, показателем чего является характеристика Б. Д. Грековым отношений между старшими сыновьями Ярослава I как «триумвирата Ярославичей», восходящая к А. Е. Преснякову [Пресняков 1909, c. 43–45].

Это же определение использовано и при интерпретации последней воли Ярослава: «У Ярослава было пять сыновей. Умирая, он мечтал, что дети его будут подчиняться старшему брату Изяславу, которому Ярослав поручил самые главные части земли, Киев и Новгород. Но надежды Ярослава не сбылись. Следующие по старшинству братья Изя-слава оказались во главе достаточно сильных княжений, чтобы не считаться с старшим своим братом. Святослав владел Черниговом и несколькими княжествами, охватывавшими в общей сложности громадное пространство от Чернигова до Рязани и Мурома, включая сюда землю вятичей. Ему же досталась и далекая Тмуторакань. Всеволод получил самую южную землю Переяславскую, земли по Волге, а также Ростов, Суздаль и Белоозеро. Остальные два брата получили сравнительно небольшие владения и, естественно, со старшими братьями конкурировать не могли.

Эти три старших брата заключают между собой союз, образуют «триумвират» и, таким образом, стараются поддерживать мир и единство огромной территории Восточной Европы» [Греков 1937, с. 14–23, 171, 180].

Представление о «триумвирате» старших князей настолько захватило внимание Б. Д. Грекова, что он не упомянул ни имен младших Ярославичей, ни отданных им княжений. Его интерпретация раздела 1054 г. оставалась неизменной, как и характеристика «триумвирата» [ср.: Греков 1939, с. 261; Греков 1953, с. 489–491], несмотря на критику этого термина М. Н. Тихомировым, отмечавшим, что у Ярославичей больше общих черт с сыновьями Людовика Благочестивого из династии Каролингов, чем с «триумвирами» Древнего Рима [Тихомиров 1940, с. 150]. Зато от термина «империя Рюриковичей», которое он использовал и в первом издании монографии «Киевская Русь» [Греков 1939, с. 254], ученый впоследствии отказался в пользу термина «Киевское государство», хотя на протяжении некоторого времени продолжал подчеркивать его параллель с империей Карла Великого [Греков 1944, с. 281; Греков 1949, с. 109, 475]. Позже он отверг и эту параллель, написав о расчленении «Древнерусского государства» на ряд отдельных княжений как о «повторяющемся явлении расчленения раннефеодальных государств» [Греков 1953, с. 481].

С. В. Бахрушин, один из критиков концепции Грекова в 1930-е гг., синтезировал гипотезу К. Маркса об «империи Рюриковичей» с представлением о переходном (дофеодальном) периоде между рабовладельческим и феодальным строем, сформулированном в 1934 г. И. В. Сталиным, А. А. Ждановым и С. М. Кировым в «Замечаниях на конспект учебника по истории СССР» [Бахрушин 1936, с. 44]. Позже он предложил собственный аналог определению Маркса — «держава Рюриковичей», — считая, что она достигла кульминационного пункта развития в княжение Владимира I, названное периодом «медленной и постепенной» феодализации государственной власти, вследствие которой после смерти Ярослава I наступил «феодальный период, характеризующийся политическим раздроблением страны» [Бахрушин 1938, с. 96, 97].

Более содержательны в этом отношении «Очерки по истории феодализма в Киевской Руси» С. В. Юшкова, который приурочил существование «лоскутной империи Рюриковичей» к дофеодальному периоду, характеризовавшемуся распространением «вассалитета без ленных отношений или ленами, составлявшимися из даней», и предшествовавшему установлению «монополии» Рюриковичей на власть в процессе окняжения племенных земель со времени Святослава I, в результате чего представители рода Рюрика получали из рук великих князей не дани, а земли [Юшков 1939, с. 26–29]. Юшков рассматривал правление Владимира I и Ярослава I как промежуточный этап в процессе становления вассалитета-сюзеренитета, распространенного и на членов правящей династии, между которыми сложилась «система семейных по форме, вассальных по существу территориальных отношений» [Юшков 1939, с. 175]. Исследователь отметил, что Владимир и Ярослав добились единовластия путем насильственного устранения братьев, но для сыновей Ярослава этот путь был неприменим, поскольку каждый из них успел пустить крепкие корни в своих княжениях и «прочно связаться с феодальной верхушкой», поэтому «выход был найден в том, что сюзеренитет был усвоен старшим из Ярославичей — Изяславом» [Юшков 1939, с. 176].

Можно подумать, что Юшков счел распоряжение Ярослава политической новацией, но, приведя текст статьи 1054 г. по Лаврентьевской летописи, он пишет: «Ряд Ярослава не вносит никаких новых принципов в порядок преемства княжеской власти. Подобный ряд мог сделать Святослав; он также мог в своем завещании после всяких, более или менее красноречивых ламентаций, завещать киевский стол Ярополку, древлянскую землю Олегу, а Новгород Владимиру. Такой же ряд мог сделать и князь Владимир и, вероятно, сделал бы, если бы он не начал войны с Ярославом и если бы его не постигла неожиданная смерть.

Дело, следовательно, было не в ряде. Если бы дан был ряд Святославом и Владимиром, то он все равно не был бы выполнен. Не ряд, а социально-политическая обстановка была такова, что князь Изяслав не истребил своих братьев подобно своему отцу и деду». С точки зрения Юшкова, интерпретировавшего летописный рассказ в контексте феодальной парадигмы, ряд Ярослава интересен тем, что он «регламентирует сюзеренитет старшего брата над младшими, которые сейчас становятся на положение вассалов». Таким образом, начинается «следующий период в истории взаимоотношений между великим князем и местными князьями», когда «территориальная структура Киевского государства сделалась типичной для ранней феодальной монархии» и установился «сюзеренитет киевского князя, который не прикрывается властью отца», а напротив, «утрачивает те права, которые принадлежали сюзерену-отцу», превращаясь в первого среди равных, регулирующего права и обязанности князей-вассалов посредством феодальных договоров, которые вошли в политическую практику после смерти Ярослава I сначала в устной, а затем и в письменной форме [Юшков 1939, с. 176–177].

С одной стороны, С. В. Юшков близок к тем дореволюционным исследователям, которые рассматривали ряд Ярослава как ординарный политический и правовой акт. С другой стороны, он пытался дистанцироваться от дореволюционной историографии, не понимавшей социально-политической обстановки и приписывавшей ряду «поистине магическое значение». Ученый воспользовался возможностями марксистской феодальной парадигмы, позволившими объективизировать значение ряда Ярослава и раскрыть в категориях сюзеренитета-вассалитета «родовые» понятия летописей, в том числе понятие «старейшинства», отождествленного с феодальным сюзеренитетом или сеньоратом, выражавшегося во владении киевским столом [Юшков 1939, с. 178–179].

Юшков отошел от идей дореволюционной историографии в большей степени, чем Греков, упорно державшийся за введенный А. Е. Пресняковым термин «триумвират Ярославичей», хотя и не избегал некоторых ее достижений, — например, когда пытался обосновать гипотезу о введении в политическую практику договорных отношений между князьями после смерти Ярослава, воспользовавшись наблюдением В. И. Сергеевича об отсутствии договорных отношений между родственниками по нисходящей линии.

Разработку концепции социально-политического строя Киевской Руси в сравнительно-типологическом ключе С. В. Юшков продолжил в статье о дофеодальных «варварских» государствах с экономической многоукладностью, к которым отнес англо-саксонские королевства до IX в., Киевское государство IX–X вв. и монгольские государства до их объединения в начале XIII в. [Юшков 1946]. В более поздней работе он выступил с критикой С. В. Бахрушина и Б. Д. Грекова, считавших ключевым моментом образования феодального государства наступление феодальной раздробленности после раздела Ярослава, и высказался за многофакторность этого процесса, сконцентрировав внимание на окняжении земель в конце X в., которое включало не только введение «единого административного и правового режима на всей территории Русского государства, но и экспроприацию всей этой территории, всей земли, в пользу князя Владимира», что сделало ее всю «княжеским доменом». На основании анализа военной, административной и судебной функций правителей Руси в конце X — первой половине XI в. исследователь пришел к выводу о том, что «княжеская власть при Владимире и Ярославе стала качественно отличаться от власти первых князей» и в основном «стала соответствовать по своему объему и функциям власти раннефеодальных монархов». При этом трактовку ряда Ярослава он оставил без изменений [Юшков 1949, с. 227–233, 327–330].

Ученик Б. Д. Грекова В. В. Мавродин, обратившийся к вопросу о разделе 1054 г. при изучении социально-политического развития Северской земли в «Очерках истории Левобережной Украины» (1940), датировал процесс феодализации, выразившийся в формировании крупного вотчинного землевладения, IX–X вв., что позволило ему говорить о «быстром росте феодального землевладения в XI в., развитии и укреплении феодальных отношений», которые «подтачивали «империю Рюриковичей» — Киевское государство — и способствовали ее дроблению», так что «после смерти Ярослава начинается период феодальной раздробленности, когда Россия была раздроблена на множество самостоятельных полугосударств» [Мавродин 2002, с. 193]. Последняя цитата, отсылающая к «Замечаниям на конспект учебника по истории СССР», — пример того, как «тезисы от идеологии» подкреплялись «фактами от источника» [Юрганов 2003, с. 321–322].

Вопрос о значении завещания Ярослава В. В. Мавродин затронул и в монографии «Образование древнерусского государства» (1945), сохранив концептуальную интерпретацию раздела 1054 г. как следствия феодализации местного боярства, поддерживавшего в своих интересах центробежные тенденции в отдельных областях Руси, которые, вслед за В. И. Лениным и И. В. Сталиным, определял и как «национальные окраины», и как «феодальные полугосударства», заменив термин «империя Рюриковичей» альтернативными терминами К. Маркса — «Готическая Русь» и «Готическая Россия» [Мавродин 1945, с. 377–379]. В работах конца 1940 — начала 1950-х гг. историк еще придерживался мнения о том, что с середины XI в. начался период феодальной раздробленности [Мавродин 1949, с. 91]. Распад «империи Рюриковичей» после смерти Ярослава он трактовал как укрепление феодализма и превращение областей в самостоятельные «полугосударства-княжества» [Мавродин 1948, с. 18], при этом пользовался марксистской характеристикой Киевской Руси как «варварского» государства и мнением Маркса о том, что «Ярослав знаменует закат Готической России» [Мавродин 1951, с. 14, 19]. Однако позже позиция Мавродина изменилась. Это могло быть связано с пересмотром датировок феодальной раздробленности, начавшимся после дискуссии 1949–1951 гг. о периодизации истории СССР на страницах журнала «Вопросы истории», прошедшей на фоне кампании по борьбе с «космополитизмом».

Ученик С. В. Бахрушина К. В. Базилевич, открывший дискуссию статьей «Опыт периодизации истории СССР феодального периода», основываясь на суждениях В. И. Ленина о «крепостничестве», интерпретируемом как «внеэкономическое принуждение» крестьянства в хронологическом диапазоне с IX по XIX в., высказал сомнение в том, что Киевское государство IX–X вв. можно относить к дофеодальному периоду (на основании того, что феодальные производственные отношения не получили в нем значения господствующей системы), к первобытно-общинному или рабовладельческому строю, и пришел к выводу, что «время Киевского государства», это «время генезиса феодальных отношений». Киевское государство с конца IX до середины XI в. К. В. Базилевич считал единым, но не обладавшим признаками централизованного государства (центральными органами управления, общим законодательством, единой организацией вооруженных сил и т. д.), отмечая, что «смерть Ярослава Владимировича в 1054 г., конечно, — только случайная дата, которая сама по себе не может служить основанием для проведения хронологического рубежа между «варварским» Киевским государством и периодом феодальной раздробленности», как «не является основанием для этой периодизации и «ряд» Ярослава, разделившего земли между своими сыновьями», поскольку «мы начинаем новый исторический период именно с этого времени (середина XI в.), потому что в источниках второй половины XI — начала XII в. ясно выступают глубокие изменения в социально-экономических отношениях и политическом строе Руси», среди которых исследователь отметил развитие крупного землевладения, законодательство, обеспечивающее господство феодальных производственных отношений, политическое обособление земель и усиление классовой борьбы [Базилевич 1949, с. 70, 71].

С. В. Юшков в статье «К вопросу о политических формах русского государства до XIX века» подверг аргументы К. В. Базилевича критике, обвинив его в попытке реставрации взглядов, высказанных С. В. Бахрушиным в статье «Держава Рюриковичей». В то же время он высказался против того, чтобы признавать Киевское государство феодальным на основании представления о политической раздробленности, наступившей после смерти Ярослава в 1054 г. Становление раннефеодальной монархии, пришедшей на смену «варварскому» государству IX–X вв. после того, как «феодальный уклад превратился в господствующий способ производства, а класс феодалов захватил в свои руки политический аппарат», он приурочил к княжению Владимира и Ярослава, охарактеризованных в качестве «представителей феодальных групп», при которых Киевское государство «уже стало представлять собой совокупность сеньорий, связанных отношениями сюзеренитета-вассалитета, хотя и переплетавшегося с семейными отношениями». По мнению исследователя, «началом русского феодального государства являлся не «ряд Ярославов» и последующий раздел русского государства между его детьми, а та ломка в экономических и социально-политических отношениях, которая произошла в первой половине XI века» [Юшков 1950, с. 74–76, 78, 80].

Помимо расхождений в периодизации генезиса феодализма между К. В. Базилевичем и С. В. Юшковым есть и терминологические расхождения. Базилевич привел термины Маркса «лоскутная империя» и «империя Рюриковичей» как определения нецентрализованного государства [Базилевич 1949, с. 71]. Юшков, проводя аналогии между Киевским государством и империей Карла Великого, предпочел говорить о «феодальной империи» [Юшков 1950, с. 79]. В этом отношении следует обратить внимание и на труд А. Н. Насонова ««Русская земля» и образование территории древнерусского государства», где он высказал предположение о существовании в Среднем Поднепровье «Русской земли», предшествовавшей «образованию «империи» Олега и Игоря, или Киевского государства», являвшейся ее «политическим и территориальным ядром» в X — первой половине XI в. После того как Ярослав I решил разделить его между своими сыновьями, были созданы предпосылки для образования феодальных княжеств-«полугосударств» в Киевской, Черниговской и Переяславской земле. Эти клише показывают, что историк синтезировал терминологические новации Маркса и Сталина, а интерпретация раздела 1054 г. как раздела исторического ядра «Русской земли» позволила ему придать новую трактовку гипотезе Преснякова о «триумвирате Ярославичей» [Насонов 1951, с. 24–28, 32, 33]. Эта концепция получила развитие в работах ряда исследователей, начиная с В. Т. Пашуто, который интерпретировал раздел «Русской земли» в 1054 г. как раздел княжеского домена [Пашуто 1965, с. 74].

Вскоре после завершения дискуссии 19491951 гг., ключевым результатом которой стало удревнение генезиса феодализма и формирования древнерусского государства, Л. В. Черепнин выступил против «чисто внешних аналогий истории Руси и истории государства Карла Великого», мотивируя свою позицию тем, что в статье «Марксизм и вопросы языкознания» (1950) И. В. Сталин отнес государство Каролингов к империям, «которые не имели своей экономической базы и представляли временные и непрочные военно-административные объединения, включавшие в себя «конгломерат племен и народностей, живших своей жизнью и имевших свои языки», в то время как древнерусская народность отличалась относительным единством языка, территории, культуры [Черепнин 1953, с. 51]. Ученый считал, что в IX в. на Руси образовалось раннефеодальное «относительно единое» государство, в котором в процессе феодализации устанавливалась верховная собственность на землю киевских князей [Черепнин 1953, с. 47–48].

Видимо, влиянием этой тенденции можно объяснить тот факт, что В. В. Мавродин во второй половине 1950-х гг., с одной стороны, повторил прежние высказывания о разделе 1054 г., удалив определения 1940-х гг., а с другой — охарактеризовал Древнерусское государство IX–X вв. как раннефеодальное. Он писал, что после смерти Ярослава «сохранялось еще известное единство внутренней политической государственной жизни Руси в виде так называемого «триумвирата Ярославичей»», участники которого «являются не столько государями в независимых княжествах, сколько совладельцами», поскольку территориальные единицы, положившие начало крупным княжествам, «еще не представляли собой самостоятельных феодальных государств», а принцип «феодального расчленения земли Русской», восторжествовавший над «старым принципом «одиначества»», был признан на Любечском съезде князей в 1097 г. [Мавродин 1956, с. 122–123, 174–175, 206–207, 217].

Еще более сложная эволюция прослеживается в работах Б. А. Рыбакова, который, вернувшись к сопоставлению Киевской Руси с «империей Рюриковичей», отнес формирование раннефеодальной монархии с центром в Киеве к рубежу VIII–IX вв. [Рыбаков 1962, с. 34, 35], отметив, что после смерти Ярослава в 1054 г. «формально единая Киевская Русь распалась на части, и примерно на сорок лет наступил новый, довольно бурный период, закончившийся в 1090-х годах возрождением феодальной монархии, но в иных условиях и с иным содержанием» [Рыбаков 1962, с. 42]. Это мнение было воспроизведено в других работах [ср.: Рыбаков 1964, с. 83; Рыбаков 1966, с. 522] и получило поддержку исследователей [Янин, Алешковский 1971, с. 44]. Позже точка зрения Рыбакова была сведена к тому, что раздел 1054 г. не являлся распадом древнерусского государства, сохранявшего единство до оформления во второй трети XII в. независимых княжеств, аналогичных западноевропейским королевствам, которое он счел началом феодальной раздробленности [Рыбаков 1982, с. 469, 470].

Эту трансформацию можно расценить как дань тенденции, к тому времени отразившейся и в трудах других историков.

Так, в середине 1960-х гг. Л. В. Черепнин писал о ряде Ярослава как о разделе Древнерусского государства на пять частей (по числу сыновей) под руководством («старейшинством») великого князя киевского. После смерти двух младших братьев власть сосредоточили Изяслав, Святослав и Всеволод, между которыми сохранялись вассально-иерархические отношения, так как «социально-экономические условия для установления феодальной раздробленности как политической системы полностью еще не созрели и относительное единство государства сохранялось».

Как подчеркивал исследователь, «трудно сказать, что имеется в виду: устное наставление или письменное завещание. Если принять во внимание практику князей последующего времени, от которых дошли предсмертные духовные грамоты, то правомерно будет допустить, что и Ярослав, созвав своих сыновей, официально оформил в их присутствии духовное завещание. Содержание «ряда» Ярослава, как его передает летописец, весьма напоминает тексты позднейших княжеских завещательных грамот. Весьма возможно (так обычно бывало в более поздние века, от которых сохранилось больше письменных источников), что на основе «ряда» Ярослава его сыновья заключили между собой соответствующее «докончание».

Передавая содержание распоряжения Ярослава, летописец рисует образ заботливого отца, стремящегося добиться, чтобы после его смерти сыновья сохранили между собой братскую дружбу и любовь. Но в действительности речь идет не просто о родственном союзе, который должен существовать на началах мира и избегать вражды. Это не моральное поучение главы семейства, а политическое завещание главы государства. Оно определяет форму государственного строя, при которой, как уже говорилось, верховная власть принадлежит группе князей-родственников, связанных между собой вассально-иерархическими отношениями.

Каждый из них — государь в пределах отведенной ему территории, но он не должен переступать пределов своих владений, вторгаться на территорию другого князя, посягать на принадлежащую тому власть. «И тако (Ярослав) раздели им (сыновьям) грады, заповедав им не преступати предела братьня, ни сгонити».

Князьям вменялось в обязанность поддерживать союз («имейте в собе любовь», «будете мирно живуще»), основой этого союза должны были служить начала сюзеренитета-вассалитета. Старший сын Ярослава, которому он завещает киевский стол, после смерти отца станет для своих братьев «старейшим» не только по счету родства, но и занимаемому на лестнице феодальной иерархии месту, дающему ему право требовать повиновения от других князей («сего послушайте, яко же послушаете мене»).

Подобная система, по мысли «ряда» Ярослава, явится гарантией внутренней целостности государства и его способности к активным внешнеполитическим действиям. В то же время междукняжеские распри могут привести страну к политическому распаду, и тем самым будет разрушено то, что достигнуто политикой предшествующих князей в укреплении древнерусской государственности» [Черепнин 1965, с. 169–173].

В первой половине 1970-х гг. ученый высказался в пользу того, что «со времени княжения Владимира имеются все основания говорить о раннефеодальной монархии на Руси», в то время как «для времен Ярослава летописец формулирует уже идею наследственной монархии: «Ярослав же седе Кыеве на столе отни и дедни». Однако при этом монархе-«самовластце» намечаются и центробежные тенденции, направленные к раздроблению достигшего относительного единства государства. Основой междукняжеских отношений после смерти Ярослава (1054 г.) явился завещательный «ряд» своим сыновьям. По видимому, эта была письменная духовная грамота типа завещания Ивана Калиты и других московских князей» [Черепнин 1972, с. 359, 360].

О. М. Рапов счел, что «Ярослав Мудрый вовсе не помышлял о каком-либо разделе территории государства в духе короля Лира», так как предполагалось, что старший из оставшихся его сыновей Изяслав Ярославич «будет так же, как сам Ярослав Мудрый в последние 18 лет своего царствования на Руси, самовластцем в Киевской державе» или «верховным собственником» русских земель, возвышавшимся над своими братьями — условными держателями владений, которые они стремились превратить в «феодальные полугосударства» [Рапов 1977, с. 51].

К сходным выводам пришел П. П. Толочко, считавший, что причиной распада раннефеодального государства Киевская Русь, образовавшегося на территории «Русской земли» во второй половине IX в., стало не неудачное распоряжение Ярослава, а усиление центробежных тенденций областной феодальной аристократии, хотя в период действия «триумвирата» Ярославичей они ощущались не слишком сильно и не нарушали государственной целостности [Толочко 1983, с. 244, 246]. Позднее автор уточнил свою точку зрения в том смысле, что «князья не были равноправными и независимыми владетелями отдельных «государств» или «полугосударств», как это иногда утверждается», а «призывая сыновей жить в мире, Ярослав подчеркивал, что старшим из них оставался киевский князь Изяслав» [Толочко 1987, с. 85–86]. В то же время ученый отметил, что великий князь киевский «выступал не столько феодальным собственником земель, издавна тяготевших к Киеву, сколько временным их держателем», поскольку Киевская земля рассматривалась как «общеродовое владение всех русских князей» [Толочко 1987, с. 84]. Последний тезис являлся данью еще одной новации феодальной парадигмы — теории «коллективного сюзеренитета» князей [ср.: Пашуто 1965, с. 73–76; Черепнин 1972, с. 365; Черепнин 1974, с. 29].

Подводя итог, следует отметить, что во второй половине 1930-х гг. исследователи, следуя за концепцией «готической империи Рюриковичей», пытались конкретизировать и разнообразить ее в рамках формирующегося советского исторического лексикона. В конце 1940-х — начале 1950-х гг. им пришлось отказаться от экзотических характеристик К. Маркса под влиянием обстоятельств идеологического характера. В результате дискуссии 1949–1951 гг. изменилась периодизация генезиса феодализма в древнерусском государстве, которое с тех пор рассматривалось как раннефеодальная монархия, образовавшаяся во второй половине IX в. Из-за объективизации факторов исторического процесса наступление феодальной раздробленности стало связываться не с «рядом» Ярослава I, а с развитием феодальных социально-экономических отношений, вследствие чего распад раннефеодальной монархии датировался не серединой XI столетия, а концом XI — началом второй трети XII в.

Под названием «ряда» или завещания, Ярослава Мудрого известна часть летописной статьи 1054 г. из древнейшей русской летописи, «Повести временных лет», где говорится о том, что незадолго до своей смерти Ярослав распорядился о разделе городов (Киева, Чернигова, Переяславля, Смоленска и Владимира на Волыни) между пятью сыновьями: Изяславом, Святославом, Всеволодом, Вячеславом и Игорем, оставив им наставления о сохранении единства и послушания «брату старейшему», который был оставлен «в отца место». Несмотря на то, что в трудах большинства русских историков XVIII–XX вв. это распоряжение рассматривалось как один из ключевых моментов в социально-политическом развитии Древней Руси (в зависимости от концептуальных предпочтений исследователей трактовавшихся как начало удельной или феодальной раздробленности), изучение «ряда» Ярослава как историографического феномена ограничивается лишь несколькими историографическими экскурсами [Свердлов 2003, с. 434–437; Котышев 2008; Фроянов 2015, с. 404–406; Боровков 2015, с. 7881; Котышев 2019, с. 101–103]. Продолжая эту тенденцию, следует обратить внимание на то, что наряду с социально-политическими интерпретациями «ряда» Ярослава в отечественной историографии предпринимались и попытки его источниковедческой критики. Первая из таких попыток рассматривается в данной статье.

По сложившейся в XX в. традиции, основоположником критического подхода к тексту летописной статьи 1054 г. считается А. А. Шахматов, который в «Разысканиях о древнейших русских летописных сводах» (1908) сформулировал предположение о том, что летописная статья с завещанием Ярослава сыновьям была составлена в Киево-Печерском монастыре почти через два десятилетия после его смерти с целью осуждения выступления черниговского князя Святослава против старшего брата, киевского князя Изяслава Ярославича, в результате которого он был вынужден оставить Киев [Шахматов 2002, с. 274, 286, 287].

В действительности первые критические интерпретации этой летописной статьи появились еще в середине XIX в. и принадлежали С. М. Соловьёву и М. П. Погодину. В докторской диссертации «История отношений между русскими князьями Рюрикова дома» (1847) С. М. Соловьёв писал о летописной статье 1054 г.: «Если внимательнее вглядеться в это место, то нельзя не признать его позднейшим сочинением именно по тем словам, которые летописец влагает в уста умирающего князя и которые получили значение позже, во время страшных усобиц между потомками Ярослава! Вот эти слова: «Се яз отхожу света сего, сынове мои; имейте в собе любовь, понеже вы есте братья единаго отца и матери; аще будете в любви межи собою, Бог будет в вас, и покорить вы сопротивныя под вы, и будете мирно живуще. Ащель будете ненавистно живуще, в прях котороющесь, то погинете сами, и землю отец своих и дед своих, иже налезоша трудом своим великим; но пребывайте мирно, брат брата послушающе». <...> «И так раздели им грады, заповедав им не преступати предел братия, ни згонити». Эти выражения принадлежат к тем местам в летописи, которые встречаются постоянно в известных случаях; так, напр., у летописцев есть освященные обычаем выражения для описания свойств доброго князя; есть обычные выражения, прибавляемые к описанию княжеских котор, народных восстаний, половецких нашествий и проч.» [Соловьёв 2010, c. 142].

С. М. Соловьёв не только обосновал взгляд на «ряд» Ярослава как на совокупность устойчивых литературных формул, но и выявил их сходство с летописной статьей 1097 г., где в тех же выражениях митрополит Николай уговаривал внука Ярослава, Владимира Мономаха, не воевать со своим двоюродным братом Святополком Изяславичем. Это наблюдение позволило историку заключить: «Мы никак не должны принимать описание кончины Ярослава I за факт несомненный», а также выявить в летописной статье 1054 г. ряд внутренних противоречий. Соловьёв обратил внимание на то, что, хотя в летописи говорилось о плохом состоянии здоровья Ярослава, его сыновья, за исключением Всеволода Ярославича, разъехались по своим стольным городам, сделав вывод о том, что летописец «соединил два отдаленные друг от друга события: рассылку сыновей по областям и кончину Ярослава» [Соловьёв 2010, c. 143]. Однако в последующих работах историка текстологическая критика этого летописного рассказа продолжения не получила. Например, во втором томе «Истории России с древнейших времен» (1853) Соловьёв охарактеризовал «завещание» Ярослава лишь как «устав», регулировавший отношения между его детьми подобно тому, как гражданские отношения регулировались «Русской правдой».

«Общим родоначальником почти всех княжеских племен (линий) был Ярослав I, которому приписывают первый письменный устав гражданский, так называемую Русскую Правду; посмотрим, не дал ли он какого-нибудь устава и детям своим, как вести себя относительно друг друга? К счастью, летописец исполняет наше желание: у него находим предсмертные слова, завещание Ярослава своим сыновьям. По словам летописца, Ярослав перед смертью сказал следующее: «Вот я отхожу от этого света, дети мои! Любите друг друга, потому что вы братья родные, от одного отца и от одной матери. Если будете жить в любви между собою, то бог будет с вами. Он покорит вам всех врагов, и будете жить в мире; если же станете ненавидеть друг друга, ссориться, то и сами погибнете и погубите землю отцов и дедов ваших, которую они приобрели трудом своим великим. Так живите же мирно, слушаясь друг друга; свой стол — Киев — поручаю вместо себя старшему сыну моему и брату вашему Изяславу; слушайтесь его, как меня слушались: пусть он будет вам вместо меня». Раздавши остальные волости другим сыновьям, он наказал им не выступать из пределов этих волостей, не выгонять из них друг друга и, обратясь к старшему сыну, Изяславу, прибавил: «Если кто захочет обидеть брата, то ты помогай обиженному»» [Соловьёв 1988, с. 333–334]. Таким образом, исследователь отбросил сомнения в достоверности летописного рассказа и сосредоточился на доказательстве того, что Ярослав пытался своим уставом регулировать сферу родовых отношений.

Трудно сказать, что побудило С. М. Соловьёва отойти от критических наблюдений в пользу концептуальной интерпретации летописного рассказа в духе разрабатывавшейся им теории родового быта, которая укрепилась в отечественной историографии в 1830-х гг. после перевода на русский язык историко-юридических исследований профессоров Дерптского университета И. Ф. Г. Эверса и А. М. Ф. Рейца. Однако следует заметить, что критические наблюдения Соловьёва не были приняты даже ближайшим другом и коллегой К. Д. Кавелиным, который в рецензии на «Историю отношений русских князей...», опубликованной в 1847 г. в журнале «Современник», отверг гипотезу о том, что летописное завещание Ярослава является позднейшим сочинением летописца, назвав доводы автора слабыми, а текстологические аргументы — второстепенным доказательством, «уважительном при других и ничего не значащим само по себе», поскольку «одинаковость выражений в завещании и других местах летописи указывает на одинаковость их предмета содержания — никак не более» [Кавелин 1847, с. 186].

Схожая судьба постигла критическую интерпретацию завещания Ярослава, данную учителем С. М. Соловьёва — М. П. Погодиным, который в начале 1840-х гг. установил взаимную связь между «заповедью» Ярослава своему любимому сыну Всеволоду в летописном рассказе под 1054 г. («Аще ти подаст Бог прияти власть стола моего по братьи своей со правдою, а не с насильством») и летописным рассказом о смерти Всеволода под 1093 г. («Се же собыся глагол отца его, и после братии приимшу стол отца своего седе в Киеве, княжа») [Погодин 1841, с. 80], а позже, в четвертом томе «Исследований, замечаний и лекций о русской истории», подобно Соловьёву, попытался обосновать предположение о том, что «Ярослав роздал города гораздо прежде своей смерти», считая невероятным, чтобы они «разъехались от умирающего отца, который проводил их в уделы, да тотчас и умер» [Погодин 1850, c. 425]. Погодин не ограничился этим утверждением, заметив следующее: «Рассматривая сказание Нестора, можно подумать, что речь Ярославова с наставлениями и распоряжениями вставлена после <...>. Впрочем, и без вставки, по ходу повествования, можно понимать, что летописатель возвращается здесь к прежнему времени и рассказывает события минувшие; с другой стороны, нет никаких причин полагать, чтобы он относил распоряжения ко времени перед самой смертью Ярослава» [Погодин 1850, с. 426].

Не вполне ясно, сделал ли М. П. Погодин этот вывод на основании собственных наблюдений, или на него оказали влияние наблюдения, сделанные С. М. Соловьёвым. Тем не менее, надо отметить, что тенденция к критической интерпретации летописного рассказа 1054 г. достаточно быстро получила продолжение и почти так же быстро была оставлена ради обоснования тезиса о том, что Ярослав, разделив перед смертью волости сыновьям, «по ходу дела, по обстоятельствам времени, по характеру действующих лиц, предвидел последующие междоусобия: «и тако раздели им грады, заповедав им не преступати предела братьня, ни сгонити»» [Погодин 1857, c. 116]. Эта тенденция получила продолжение и в позднейших работах исследователя. В итоговом труде «Древняя русская история до монгольского ига» он лишь вскользь упомянул о том, что «наставление Ярослава детям при наделении их областями» передано через посредство летописца [Погодин 1871, т. 1, c. 66].

Итак, критическое отношение к летописному рассказу о «ряде» Ярослава I возникло в отечественной историографии не после работ А. А. Шахматова, а за семь десятилетий до этого, после работ С. М. Соловьёва и М. П. Погодина. Поскольку их приоритетом являлась концептуальная интерпретация «ряда» в рамках теории родового быта, критика летописного рассказа под 1054 г. не получила дальнейшего развития ни в их собственных работах, ни у их последователей, которые либо использовали этот рассказ как иллюстрацию для своих концепций, либо ограничивались замечаниями о том, что завещание князя является «сочинением летописца, но он мог сочинить только то, что думало общество», — как, например, утверждал в своих лекциях первой половины 1870-х гг. ученик Соловьёва В. О. Ключевский [Ключевский 1997, с. 102]. Критика «ряда» ограничивалась подобными утверждениями до начала XX в., когда с появлением исследований Н. В. Шлякова и А. А. Шахматова, реконструировавших начальные звенья в развитии древнерусского летописания, составление летописной статьи с текстом «ряда» Ярослава было атрибутировано составителям гипотетического Первого Печерского свода 1073 г.

Источниковедческая критика летописного рассказа 1054 г. в XX в. оказалась тесно связана с концепцией генезиса Начального летописания, сформулированной А. А. Шахматовым в «Разысканиях о древнейших русских летописных сводах» (1908), предполагающей, что составлению «Повести временных лет» во втором десятилетии XII в. предшествовали Древнейший Киевский свод 1037–1039 гг., Первый Печерский свод 1073 г., Второй Печерский или Начальный свод 1093–1095 гг. В этой статье мы рассмотрим, как в исторической науке XX — начала XXI в. атрибуция летописного рассказа о разделе 1054 г. эволюционировала от Первого Печерского свода 1073 г. к Начальному своду 1093–1095 гг.

Составление Первого Печерского свода приписывается игумену Печерского монастыря Никону (1078–1088), который в построениях А. А. Шахматова и его последователей оказывается, как отмечает В. Я. Петрухин, едва ли не «создателем собственно русского летописания» [Петрухин 2008, с. 175]. Однако, атрибутируя А. А. Шахматову авторство самой гипотезы о Первом Печерском своде, исследователи, как правило, не обращают внимания на замечание, сделанное в XVI главе «Разысканий о древнейших русских летописных сводах», где А. А. Шахматов, разбирая содержание летописной статьи 6562 (1054) г. с рассказом о кончине Ярослава I и изложением наставления сыновьям «не преступати предела братня», рассматривавшимся в рамках его концепции в качестве одного из ключевых элементов Первого Печерского свода, пишет следующее: «Вслед за предшествующими исследователями отмечаю связь статьи 6562 г. с событиями 6581 (1073) г., когда между Ярославичами возникла жестокая распря, когда Святослав со Всеволодом, преступив отцовскую заповедь, изгнали Изяслава из Киева» [Шахматов 2002, с. 273274]. Как выясняется из помещенного здесь же примечания, под «предшествующими исследователями» А. А. Шахматов имел в виду Н. В. Шлякова, опубликовавшего в июньском номере «Журнала Министерства народного просвещения» за 1907 г. статью «Восемьсот пятьдесят лет со дня кончины великого князя Ярослава I Мудрого», заключавшую в себе ряд аргументов, на основании которых была сформулирована гипотеза о существовании Первого Печерского свода.

Из статьи Н. В. Шлякова следует, что он не только выявил лексическое сходство в «заповеди» Ярослава сыновьям из летописной статьи 1054 г. («заповедав им не преступати предела братня, ни сгонити»), открывающем «Повесть временных лет» рассказе о разделе земли между сыновьями Ноя («жребий метавше не переступати никому же в жребий братень»), а также в летописных статьях 1067–1068 гг. с осуждением вероломства Изяслава Ярославича по отношению к полоцкому князю Всеславу, и статье 1073 г., в которой сообщалось о событиях, последовавших за изгнанием Изяслава Ярославича младшими братьями («А Святославъ седе в Киеве, прогнавъ брата своего, преступивъ заповедь отню, паче же и Божью...») [Шляков 1907, с. 371–372], но и на основании «Жития» Феодосия обосновал предположение о том, что эти статьи могли быть составлены в Печерском монастыре, игумен которого, по словам составителя «Жития» Нестора, энергично вступился за Изяслава Ярослави-ча, что привело к его конфликту с новым киевским князем Святославом Ярославичем. Н. В. Шляков высказал предположение: «Вот в этот-то момент и должна была вырваться громким криком на весь мир из глубины души идея о непреступании жребия братня» [Шляков 1907, с. 374], и на этом основании датировал составление в Печерском монастыре летописи «со сказанием о разделении земли между сыновьями Ноя, сказанием о смерти Ярослава и о вражде Ярославичей» второй четвертью 1073 г. или первой половиной мартовского 6581 г. [Шляков 1907, с. 375]. Менее был уверен Н. В. Шляков в определении автора этих фрагментов летописи. С одной стороны, он склонялся к атрибуции их пресвитеру Иакову, пришедшему в Печерский монастырь с реки Альты, которого Феодосий накануне кончины в 1074 г. не смог сделать своим преемником на посту игумена из-за сопротивления монастырской братии, и которому историки XIX в. атрибутировали ряд памятников древнерусской литературы [Бугославский 2007, c. 21–43]. С другой же стороны, он готов был признать, что авторство этих фрагментов не принадлежало Иакову и написать их мог кто-то из близких Феодосию монахов Печерского монастыря [Шляков 1907, c. 375].

Теперь приведем ключевые элементы, выявленные в составе Первого Печерского свода А. А. Шахматовым в «Разысканиях о древнейших русских летописных сводах». Во-первых, он отмечал, что автор летописной статьи 1073 г. дважды указывает на нарушение заповеди Ярослава: «Вполне вероятно поэтому отнести на счет того же летописца внесение в свод самого текста Ярославова завещания сыновьям, тем более что этот текст составлен в настолько общих выражениях, что предполагать у летописца наличность копии с Ярославова завещания у нас нет оснований». Исследователь допустил мысль о том, что текст завещания «мог быть сочинен самим летописцем, знавшим доподлинно, что Ярослав перед смертью увещевал своих сыновей жить в мире и поручал младшим слушаться старшего Изяслава» [Шахматов 2002, c. 274], таким образом воспроизведя не только мнение Н. В. Шлякова, но и более раннее мнение С. М. Соловьёва (1847), считавшего «заповедь» Ярослава под 1054 г. «позднейшим сочинением» летописца [Соловьёв 2010, c. 142].

А. А. Шахматов не ограничился статьями 1054 и 1073 гг. и при реконструкции содержания Первого Печерского свода отнес к нему большую часть тех летописных сюжетов, которые были указаны Н. В. Шляковым: статьи 1067–1068 гг. с критикой вероломства Изя-слава Ярославича по отношению к Всеславу Полоцкому (за исключением так называемого рассуждения о крестной силе под 1068 г., составление которого, в отличие от Шлякова, он атрибутировал составителю не Первого, а Второго Печерского свода 1090-х гг.), а также параллели из библейской истории [Шахматов 2002, с. 285, 305, 307].

На наш взгляд, именно Н. В. Шлякову, опубликовавшему свои наблюдения в 1907 г., принадлежит приоритет в выявлении части тех основ, на которых в 1908 г. А. А. Шахматовым было сформировано представление о Первом печерском своде. Достижением А. А. Шахматова следует признать гипотезу о том, что «главным редактором летописи», составлявшейся в Печерском монастыре, мог быть монах Никон [Шахматов 2002, с. 286287], которую исследователь обосновал как свидетельством «Жития» Феодосия, где говорилось, что во время пребывания в Киеве Никон не только говорил поучения братии, но и занимался переплетным делом, так и наблюдениями над календарными датами в летописных статьях 1060-х гг., из которых следовало, что в первой половине 1060-х гг. они появлялись в летописных известиях, сообщавших о Тмуторокани (где, согласно «Житию» Феодосия, в это время находился Никон), а в конце 1060-х — начале 1070-х гг. стали появляться в летописных известиях, рассказывавших о событиях в Киеве, где Никон оставался до 1073 г., после чего на несколько лет вернулся в Тмуторокань, незадолго перед отъездом включив в Первый Печерский свод «заповедь» Ярослава I о недопустимости «преступления предела братня» под 1054 г. и осуждение поступка Святослава Ярославича под 1073 г., что, по предположению А. А. Шахматова, привело к конфликту Никона со Святославом и заставило строптивого монаха удалиться из Киева [Шахматов 2002, с. 285–286, 291–294, 297, 303–304, 307].

Изложенные выше факты свидетельствуют в пользу того, что гипотезу о Первом Печерском своде, его датировку, определение некоторых составных частей следует приписать Н. В. Шлякову, а выявление большей части сюжетов в составе свода, их атрибуцию монаху Киево-Печерского монастыря Никону следует приписать А. А. Шахматову, адаптировавшему некоторые из наблюдений Н. В. Шлякова для разработанной им концепции Начального летописания.

Благодаря тому, что гипотеза о Первом Печерском своде в трактовке А. А. Шахматова была полностью принята его последователем М. Д. Приселковым [Приселков 1911; Приселков 1996, с. 68–69] и частично — его оппонентом, академиком В. М. Истриным, предполагавшим, что летописный рассказ о завещании Ярослава I мог быть составлен вскоре после кончины князя в 1054 г., а после событий 1073 г. подвергся переработке в Киево-Печерском монастыре [Истрин 1922, с. 87–88, 100–102], атрибуция летописного рассказа под 1054 г. Первому Печерскому своду 1073 г. стала общим местом в источниковедческих работах советских исследователей [Лихачев 1947, с. 91–92; Насонов 1969, с. 48, и др.], от которых резко отличаются ранние построения Л. В. Черепнина, сформулированные в статье ««Повесть временных лет», ее редакции и предшествующие ей летописные своды» (1948). Сохранив основные элементы шахматовской концепции Начального летописания (удревненной до конца X в.), Черепнин атрибутировал составление «ряда» Ярослава и статьи 1073 г. не Никону (летописный свод которого датировал 1072 г., приурочив его к вышгородским торжествам по случаю перезахоронения останков Бориса и Глеба и составления «Правды Ярославичей»), а составителю Начального свода, создание которого приурочил к Лю-бечскому съезду князей в 1097 г.

Свою позицию Л. В. Черепнин объяснил следующим образом: «Я считаю, что тот рассказ о завещании Ярослава Мудрого сыновьям, который мы находим в «Повести временных лет» под 1054 г., восходит к Начальному своду, причем редакция этого рассказа, несомненно, отражает те начала междукняже-ских отношений, которые были приняты на Любечском съезде и изложены в Начальном своде. Ярослав Мудрый, по словам летописи, «наряди сыны своя, рек им: се аз отхожу света сего, сынове мои; имеите в собе любъвь, понеже вы есте братья единого отъца и ма-тере. Да аще будете в любви межю собою, Бог будеть в вас, и покорить вы противныя под вы, и будете мирьно живуще; аще ли будете ненавистьно живуще, в распьрях которающеся, то погынете сами, и землю отьць своих и дед своих погубите, иже ю налезоша трудъмь великъмь, нь пребывайте мирьно, послушающе брат брата». Мораль, положенная в основу «наряда» Ярослава, ясна: «любовь между князьями-братьями — условие мирного существования и целости Русской земли; «распри» и «которы» неизбежно приведут к гибели как самих князей, так и Киевского государства, созданного «великим трудом» их отцов и дедов. Центр Киевской Руси — град Киев. Там находится стол старейшего брата, блюстителя единства. К нему обращается перед смертью отец со словами: «Аще кто хощеть обидети брата своего, то ты помагаи, его же обидят»» — писал исследователь [Черепнин 1948, с. 324], интерполируя в летописный текст (по изданию «Повести временных лет», подготовленному А. А. Шахматовым в 1916) определения древнерусской государственности 1940-х гг.

Аргументы Л. В. Черепнина в пользу этой точки зрения сводились к следующему: «Рассматривая то же завещание в свете некоторых параллелей, взятых из летописного описания событий, связанных со съездом в Любече, мы убедимся в единстве концепции Начального свода на протяжении 1054–1097 гг. Показательно, например, предложение, полученное в 1096 г. Олегом Святославичем от лица Святополка Изяславича и Владимира Мономаха: «Иди к брату своему Давидови, и придета Кыеву, на стол отьць наших и дед наших, яко то есть старейшии град в земли в всьеи Кыев, и ту достойно снятися и поряд положити». Здесь та же мысль, что и в наставлении Ярослава: Киев — старейший город Русской земли, символ ее единства, отсюда исходит идея нерушимости наследия отцов и дедов, здесь «достоит» преодолеть междукняжеские «которы» и «поряд положити» на основе того «наряда», который восходит к Ярославу. Характер этих междукняжеских отношений, опять-таки, в соответствии с завещанием Ярослава, раскрыт в летописной статье 1097 г., где речь идет о Любечском съезде: «отселе имеемся в едино сьрдце, и блюдем Русьскые земле; къжьдо да дьржит отьчину свою», «да аще кто отселе на кого въстанеть, то на того будем вьси и крьст чьстныи». Условия о совместной помощи князю, пострадавшему в результате «въстания» на него со стороны нарушителя общего крестоцелования, вполне отвечает завету Ярослава, согласно которому его старший сын должен взять на себя инициативу заступничества за «обидимого» брата. Формула «къжьдо да дьржит отьчину свою» тесно связана с «заповедью» Ярослава сыновьям: «не преступати предела братьня, ни сгонити».

Итак, несомненно, по-моему, что автор Начального свода, воспроизводя текст завещания Ярослава Мудрого, раскрывал его содержание на основе принципов Любечского соглашения 1097 г., и что, следовательно, Начальный свод продолжался до 1097 г.» [Черепнин 1948, с. 324–325]. Хотя изыскания Л. В. Черепнина были обусловлены не чисто источниковедческим интересом, а стремлением установить корреляцию между этапами социально-политического развития Киевской Руси и этапами развития Начального летописания, вследствие чего основные усилия в данном случае были направлены на пересмотр установившейся в историографии того времени датировки Начального свода 1093–1095 гг., это позволило ему преодолеть влияние шахматовской атрибуции летописного рассказа 1054 г. «своду Никона», продемонстрировав логическую связь летописных статей 1054, 1096 и 1097 гг. Однако наблюдение Л. В. Черепнина, которое могло бы составить достойную конкуренцию наблюдениям А. А. Шахматова, дальнейшего развития не получило. В более поздних работах он ограничился лишь раскрытием социально-политического значения ряда Ярослава [ср.: Черепнин 1965, с. 169–173; Черепнин 1972, с. 360; Черепнин 1974, с. 25].

В середине 1990-х гг. А. А. Гиппиус, отметив противоречия летописного сюжета о разделе Русской земли между сыновьями Ярослава в «Повести временных лет» и Новгородской I летописи младшего извода, привел некоторые текстологические параллели в пользу предположения о том, что новгородский летописец ориентировался на открывающий «Повесть временных лет» рассказ о разделе земли между тремя сыновьями Ноя (Симом, Хамом и Иафетом). В то же время исследователь обратил внимание на то, что в летописной статье 1073 г. Сим был ошибочно назван Сифом, сделав на этом основании вывод о том, что изложение библейского сюжета и летописной статьи 1073 г. принадлежало разным летописцам: связанные между собой статьи 1054 и 1073 гг. принадлежали составителю «свода 1070-х гг.», а рассказ о разделе земли между сыновьями Ноя — составителю «Повести временных лет» на рубеже первого и второго десятилетия XII в. При установлении подобного разграничения летописных сюжетов А. А. Гиппиус сфокусировал внимание на том, что библейская аллюзия в статье 1073 г. («не преступати жребий братень») возникает «в связи с идеей подчинения воле отца», а во введении к «Повести временных лет» этот же принцип формулируется «не как заповедь отца, а как договор братьев, разделивших землю по жребию». Исследователь предположил, что подобное явление было связано с изменением характера междукняжеских отношений на Руси на рубеже XI–XII вв. (после Любечского съезда 1097), в процессе которого «вертикальные» отношения между братьями, основанные на исполнении воли отца, сменяются «горизонтальными» отношениями на основе равноправия и договора, а «роль старейшего в роде, специально оговоренная завещанием Ярослава, при этом заметно ослабевает» [Гиппиус 1994, с. 140–141].

В середине 2000-х гг. эти представления были модифицированы А. А. Гиппиусом под влиянием наблюдений С. Франклина, обнаружившего источник рассказа «Повести временных лет» о разделе земли между сыновьями Ноя в «Изборнике» 1073 г., составленном для Святослава Ярославича, что заставило A. А. Гиппиуса предположить, что этот рассказ появился не в «Повести временных лет», а в своде Никона (который, вслед за Л. В. Черепниным, он датировал 1072), и был синхронен летописному рассказу 1054 г. о завещании Ярослава, в то время как летописная статья 1073 г. была атрибутирована другому летописцу, продолжившему свод Никона [Гиппиус 2006, с. 70–71, 74–76]. В 2012 г. под влиянием наблюдений А. Тимберлейка А. А. Гиппиус еще раз пересмотрел свою точку зрения, атрибутировав летописные статьи 1054 и 1073 гг. составителю Начального свода [Гиппиус 2012, с. 56]. К тому времени аналогичная точка зрения была развита B. Я. Петрухиным, который скептично отнесся к гипотезе о своде 1073 г. и его атрибуции Никону, связав появление летописных статей, посвященных Ярославичам (в том числе — 1054, 1073, 1078 и 1093), непосредственно с Начальным сводом 1090-х гг., отразившим выгодную Всеволоду Ярославичу модель междукняжеских отношений [Петрухин 2008, с. 172–173, 177–180].

Тенденция получила продолжение в текстологическом исследовании С. М. Михеева, который на основании комплекса слов-маркеров ограничил первоначальный текст летописной статьи 1054 г. в реконструируемом им своде 1078 г. фразами: «Преставися великыи князь Рускыи Ярославъ месяца февраля, в суботу 1-ое недели поста, на святого Федора. Живе же всех лет 76» [Михеев 2011, c. 247], а все остальное содержание летописной статьи 1054 г. отнес к дополнениям Начального свода, равно как и сюжет о нарушении «отней заповеди» в статье 1073 г., в то время как сюжет о разделе земли между сыновьями Ноя и запрете «преступать жребий братень» атрибутировал своду 1078 г. [Михеев 2011, c. 206, 212]. Эти наблюдения с точки зрения историографической преемственности можно интерпретировать как попытки дистанцироваться от гипотезы Н. В. Шлякова — А. А. Шахматова и актуализировать гипотезу Л. В. Черепнина (хотя ни А. А. Гиппиус, ни В. Я. Петрухин, ни С. М. Михеев не определяют их подобным образом).

Д. А. Боровковым проблема ряда Ярослава была рассмотрена в двух аспектах. С одной стороны, синтезировав источниковедческие наблюдения Л. В. Черепнина и других исследователей над содержанием летописных статей 1054, 1073, 1078 и 1093 гг., автор установил их сюжетную и терминологическую общность (в том числе в плане признания приоритета «старейшинства» за Изяславом Ярославичем), также приурочив их к Начальному своду 1090-х гг. С другой стороны, исходя из того, что сюжет о приоритете «брата старейшего» является вторичным как для летописной статьи 1054, так и для летописной статьи 1078 г. (где приоритет «старейшинства» единственный раз атрибутируется летописцем Изяславу Ярославичу), автором были высказаны предположения о поздней актуализации этой идеи, обусловленной негативной реакцией на изгнание Изяслава Ярославича из Киева в 1073 г. младшими братьями и приведшей к конфликту нового киевского князя Святослава Ярославича с Киево-Печерским монастырем (согласно памятникам монастырской агиографии); об утверждении идеи о приоритете «брата старейшего» в связи с переходом киевского стола от Всеволода к Изяславу в результате «Волынского компромисса» 1077 г. и последующем укоренении ее в политической практике конца XI — начала XII в., когда политическое старшинство киевских князей (Всеволода Ярославича и Святополка Изяславича) соответствовало генеалогическому. Автор продемонстрировал, что политическая суть раздела Ярослава ограничивалась новациями в составе подлежавших разделу городов, изначально упоминавшихся в летописной статье 1054 г. примерно в следующем виде: «Преставися князь Рускии Ярославъ. Изяславу тогда сущю [Турове], а Святославу Володимири. Ярославу же приспе конець житья и предасть душю свою [Богу] вь суботу 1 поста святаго Феодора... Пришедъ Изяславъ седе Кыеве, Святославъ Чернигове, Всеволодъ Переяславли, Игорь Володимери, Вячеславъ Смолиньске» [Боровков 2015, с. 81–94].

Подводя итоги анализа критических интерпретаций летописного рассказа 1054 г. в историографии XX — начала XXI в., следует заметить, что в XX в. исследователи древнерусского летописания связывали его появление с Первым Печерским сводом 1073 г. (сводом Никона), гипотеза о существовании которого была сформулирована в начале XX в. Н. В. Шляковым и разработана А. А. Шахматовым. Альтернативная гипотеза, сформулированная в конце 1940-х гг. Л. В. Черепниным и связывавшая появление летописного рассказа 1054 г. со Вторым Печерским сводом 1090-х гг. (Начальным сводом), долгое время оставалась маргинальной и приобрела историографическую актуальность лишь в начале XXI в., после того как сходные выводы были сделаны А. А. Гиппиусом, В. Я. Петрухиным и другими учеными. Это позволяет говорить о том, что современные критические представления о ряде Ярослава смещаются от атрибуции, предложенной Н. В. Шляковым и А. А. Шахматовым, к атрибуции, предложенной Л. В. Черепниным.

В историографии междукняжеских отношений на Руси одно из главных мест занимает «ряд» Ярослава Мудрого. Относительно трактовки его значения существует две точки зрения, в рамках одной из которых выраженные в нем принципы представляются как политическая реформа, направленная на упорядочивание наследования столов (Н. М. Карамзин, Н. А. Полевой, А. М. Ф. Рейц, К. Д. Кавелин, В. О. Ключевский, Л. В. Черепнин, Н. Ф. Котляр, А. В. Назаренко и др.), а в рамках другой они считаются ординарным актом междукняжеских отношений (К. А. Неволин, М. Ф. Владимирский-Буданов, А. Е. Пресняков, С. В. Юшков, В. В. Мавродин, О. М. Рапов, П. П. Толочко, А. П. Толочко, М. Б. Свердлов и др.). Основанием для суждений о «ряде» Ярослава является рассказ, помещенный в летописях под 6562 (1054) г. (табл. 1).

В заключение мы обратимся к проблеме интерпретации завещания («ряда») Ярослава I Мудрого в отечественных энциклопедических изданиях, но, учитывая разнообразие такого рода литературы, ограничимся рассмотрением наиболее крупных энциклопедических изданий, содержащих биографическую статью о Ярославе I или обзорную статью по истории России.

Поскольку «Энциклопедический лексикон» А. Плюшара, опубликованный в 1835–1841 гг., доведен лишь до буквы «Д» и вследствие банкротства издателя остался незавершенным, мы начнем наш обзор со «Справочного энциклопедического словаря» (1847–1855). В XII томе этого издания опубликована биографическая статья «Ярослав I (Юрий или Георгий) Владимирович», составитель которой, в духе абсолютистских историографических стереотипов XVIII — первой половины XIX в. представляя князя «повелителем всей Руси, кроме Полоцка», писал: «Чувствуя приближение смерти, Ярослав призвал своих сыновей и в надежде предупредить между ними всякий повод к распре сам назначил каждому особый удел: старшему из них Изяславу киевский престол с титулом вел. князя; Святославу Чернигов, Всеволоду Переяславль (южный), Вячеславу Смоленск, Игорю Владимир Волынский» [СЭС, т. 12, с. 521, 522].

В общем обзоре истории России, помещенном во второй части IX тома того же словаря, говорилось, что Ярослав «довершил безотчетное дело предков своих — основание Русской державы», но после смерти Ярослава в 1054 г. характер русской истории изменяется, так как происходит «раздробление Руси на несколько союзных княжеств». «Внешнее расширение норманнской стихии прекращается; его заменяет продолжительное внутреннее борение: споры за уделы, Ярослав на смертном одре разделил Русскую землю между сыновьями на 5 уделов: старшему, Изяславу, дал княжества Киевское и Новгородское, присвоил ему титул великого князя, Святославу Черниговское, Всеволоду Переяславское, Вячеславу Смоленское, Игорю Владимирское (на Волыни)», после чего «враждою старших поколений с младшими» начались междоусобия [СЭС, т. 9, ч. 2, c. 180, 181]. В терминологии, использованной составителем этой статьи, можно заметить влияние Н. А. Полевого, писавшего о распаде в 1054 г. русского государства на «союзные княжества», и — в несколько большей степени — Н. Г. Устрялова и К. Д. Кавелина, связывавших с рядом Ярослава начало периода уделов.

Если в «Справочном энциклопедическом словаре» содержание статьи отвечало повествовательному принципу подачи фактического материала, то в соответствующем разделе статьи «Россия» «Энциклопедического словаря» Ф. А. Брокгауза — И. А. Ефрона, выходившего в 1890–1907 гг., изложение материала было ориентировано на освещение социально-экономических процессов, так что упоминанию завещания Ярослава места в тексте не нашлось. Вместо этого автор раздела по русской истории А. А. Кизе-веттер под влиянием теории родового быта и общинно-вечевой теории интерпретировал процесс развития «Приднепровской Руси IX–XII вв.» в духе концепции своего учителя В. О. Ключевского как политический синтез славянских и варяжских княжеств, в котором рядом с интересами представителей рода Рюриковичей, наследовавших княжеские столы согласно принципу «лестничного восхождения» по старшинству, сосуществовали земско-вечевые интересы, обеспечивавшие в качестве основания политического строя «дуализм княжеской и вечевой власти» [Брокгауз-Ефрон, полутом 55, с. 448, 449]. В биографической статье «Ярослав I Владимирович Мудрый», в целом богатой фактическим содержанием, этот пробел компенсирован не был: там сообщалось лишь о том, что князь разделил русскую землю между сыновьями, оставив завещание, в котором «предостерегал сыновей от междоусобиц и убеждал жить в тесной любви» [Брокгауз-Ефрон, полутом 82, с. 831]. Лаконичное упоминание о том, что Ярослав завещал вместе с киевским столом старшинство между князьями старшему сыну, есть в биографической статье об Изяславе Ярославиче [Брокгауз-Ефрон, полутом 24, с. 896] и в статье о Киевском княжестве, где уточняется, что Ярослав вместе со старшинством получил от отца полянскую и древлянскую земли [Брокгауз-Ефрон, полутом 29, с. 263]. До определенной степени этот пробел компенсируется имеющей реферативный характер статьей Г. Лучинского «Теория родового быта в русской истории» [Брокгауз-Ефрон, полутом 64, с. 908–911].

Несколько иначе трактуется этот вопрос в «Большой энциклопедии» под редакцией С. Н. Южакова, которая была опубликована в 1900–1909 гг. В статье «Россия» в разделе, посвященном древнему периоду русской истории (до XV в.), описана социальная сторона эволюции древнерусской государственности, раскрывается эволюция между-княжеских отношений. «Ярослав делит свою землю между сыновьями, и с этого времени устанавливается представление о принадлежности русской земли всему княжескому роду. Создается целая система владения областями русской земли. Во главе рода стоит старший в роде — великий князь, которому принадлежит самая богатая и сильная область Киевская. Остальные области распределяются между членами княжеского рода по старшинству и, как только умирает один из членов рода, все остальные передвигаются за ним один на место другого, восходят «лествицею». Но такая система могла существовать только в теории, на практике порядок наследования столов постоянно нарушался» [Южаков, т. 16, с. 514]. Нетрудно заметить, что эта интерпретация также дана в рамках родовой теории, близкой к трактовке В. О. Ключевского.

Биографическая статья о Ярославе Владимировиче в «Большой энциклопедии» С. Н. Южакова, не уступая по информативности аналогичной статье из «Энциклопедического словаря» Брокгауза — Ефрона, содержала информацию о том, что Ярослав скончался в 1054 г., положив начало удельному порядку на Руси: «Умирая, он разделил русскую землю между оставшимися в живых 5 своими сыновьями: Изяславу отдал Киев, Новгород и Туров, Святославу — Чернигов, Всеволоду — Переяславль Южный, Вячеславу — Смоленск, Игорю — Владимир Волынский» [Южаков, т. 20, с. 794]. Однако самой информативной статьей о Ярославе Мудром (единственной, где летописный текст ряда был приведен полностью) стала статья в «Русском биографическом словаре», издававшемся Императорским русским историческим обществом под наблюдением бывшего государственного секретаря А. А. Половцова [РБС, т. 25, с. 180].

В «Настольном энциклопедическом словаре» братьев А. Н. и И. Н. Гранат (который выдержал 6 изданий с 1894 по 1903) биографическая статья о Ярославе Мудром, значительно уступавшая по объему и фактическому содержанию статьям из «Энциклопедического словаря» Брокгауза — Эфрона и «Большой энциклопедии» Южакова, не содержала упоминания о произведенном Ярославом разделе [НЭС, т. 8, с. 5349], в то время как в соответствующем разделе обзорной статьи по истории России говорилось, что после смерти Ярослава Мудрого установился своеобразный порядок престолонаследования, способствовавший постоянному переходу князя и дружины из города в город, поскольку княжеские столы замещались в порядке старшинства в роде [НЭС, т. 7, с. 4303].

С 1910 г. выходило 7-е совершенно переработанное издание «Энциклопедического словаря Гранат», которое было завершено в 1948 г. Впрочем, 56-й том словаря, где должна была находиться статья о Ярославе Мудром, издан так и не был, а в историческом разделе 36 тома (часть III), посвященном истории России (где составителем очерка истории Киевской Руси был Б. Д. Греков), вопрос о разделе 1054 г. не освещался, поскольку в соответствии с марксистской идеологической парадигмой приоритет был отдан рассмотрению социально-экономических аспектов и факторов феодализации [ЭС Гранат, т. 36, ч. III, c. 325–366].

Этот пробел до некоторой степени компенсировался тем, что о разделе 1054 г. кратко говорилось в статье о Киевском великом княжестве, написанной Н. П. Василенко: «Умирая, Ярослав I в 1054 г. распределил свои волости между сыновьями. Киевская волость была дана старшему сыну Изяславу. Отношение старшего сына к братьям по завещанию Ярослава приравнивалось отношению отца к детям. На самом деле согласия между братьями не было. Изяслав был даже изгнан, и на киевский стол был посажен брат его Святослав (1073–1076)» [ЭС Гранат, т. 24, с. 262–263]. Несмотря на то, что Н. П. Василенко уделил внимание не только политическому и социально-экономическому развитию Киевского княжества, он не объяснил порядка междукняжеских отношений с позиций какой-либо теории.

В энциклопедических изданиях советского периода, напротив, прослеживается ярко выраженная тенденция интерпретировать политику Ярослава Мудрого в рамках феодальной парадигмы социального развития. Например, в биографической статье о Ярославе Мудром («Ярослав I Владимирович»), помещенной в 65 томе 1-го издания «Большой Советской Энциклопедии» (1926–1947), утверждалось, что Ярослав «крупный феодал, видный участник борьбы за феодальное первенство», который, умирая, «разделил свои владения между многочисленными сыновьями, предостерегая их в своем завещании от междоусобий» [БСЭ 1, т. 65, с. 771772]. Аналогичные формулировки в кратком виде были воспроизведены в соответствующей статье 1-го издания «Малой Советской Энциклопедии» [МСЭ, т. 10, стб. 449], хотя в советской историографии на протяжении 1930-х гг. дискуссии о существовании феодального уклада в Древней Руси продолжались.

В дополнительном томе 1-го издания БСЭ, посвященном СССР, где соответствующий исторический раздел подготовлен под редакцией Н. Л. Рубинштейна, княжение Ярослава было отнесено к периоду установления феодального строя, однако в тексте уже не было жестких классовых характеристик князя. Речь шла лишь о том, что «расцвет Киевского государства укрепил сознание внутреннего единства русского народа», но «политическое единство оказалось менее прочным». О самом разделе говорилось следующее: «Со смертью Ярослава в 1054 Киевское государство стало распадаться на ряд отдельных княжеств, первоначально между пятью его сыновьями: Изяслав получил Киевское княжество и Новгородскую землю, Святослав — Черниговское княжество, Всеволод — Переяславское (с разделением между ними Волго-Окского края), Игорь — Владимиро-Волынское, Вячеслав — Смоленское». При этом подчеркивалось, что политическое раздробление Киевского государства «было результатом окончательного установления феодального строя» и «если Ярославу все же удалось восстановить политич. единство Русской земли, то сам же он окончательно закрепляет ее разделение в своем завещании». Тем не менее, это «не упадок Киевской Руси, как представляла себе старая дворянско-буржуазная историография, а развитие государственной организации, ограниченной в сфере своего распространения, но значительно более богатой по содержанию; это — переход от «варварского» к феодальному государству. Именно поэтому политич. раздробление сочетается с ростом сознания внутреннего народного единства Руси, охватывающего все земли восточного славянства, с началом общерусской культуры и развитием общерусского письменного языка, отмечаемым советской историографией» [БСЭ 1, доп. том «СССР», стб. 315–317]. По всей видимости, появление этих характеристик связано с изменением после 1945 г. идеологической конъюнктуры, усилением пропаганды по возвеличиванию исторической роли русского народа с подачи И. В. Сталина [Дубровский 2017, с. 396–398, 430–431].

В биографической статье из 2-го издания БСЭ (1950–1958) Ярослав Мудрый характеризовался как «крупный государственный деятель Древней Руси», после смерти которого в 1054 г. «Русская земля была поделена между его пятью сыновьями, и наметившиеся при Я. М. признаки политич. раздробления государства вскоре стали очевидными» [БСЭ 2, т. 49, с. 646, 647]. В то же время в этой статье не конкретизировалось содержание между-княжеского раздела, а в вышедшем в том же году томе «СССР», где автором раздела по истории периода феодализма был А. М. Сахаров (заведовавший во 2-м издании БСЭ редакцией истории СССР), этот вопрос был обойден молчанием, поскольку составитель ограничился общими замечаниями о том, что княжение Ярослава пришлось на период феодализации древнерусского общества, а в середине XI в. в Древней Руси «стали отчетливо обнаруживаться признаки начавшегося дробления государства» и «наступил период феодальной раздробленности, что было закономерным этапом в истории страны» [БСЭ 2, т. 50, с. 127, 131].

Эта же тенденция была продолжена в третьем издании БСЭ (1969–1978), где соответствующий раздел по истории Киевской Руси в томе «СССР» написал А. М. Сахаров, хотя ключевые социально-политические характеристики были несколько изменены. Так, утверждалось, что «в 10 — первой пол. 11 в. раннефеод. Киевское гос-во достигло наивысшего расцвета», а при Ярославе Мудром Киевская Русь стала «крупнейшим государством» средневековой Европы, но после его смерти, во второй половине XI в., проявилась «активная тенденция к феодальной разобщенности», которую, однако, удавалось сдерживать вплоть до княжения Владимира Мономаха (1113–1125) и Мстислава Великого (1125–1132), после смерти которого Киевское государство «окончательно распалось», и на его месте образовалось около полутора десятков «фактически самостоятельных» государств [БСЭ 3, т. 24, кн. 2, с. 90]. Как видно из текста, о разделе 1054 г. не было сказано ни слова, так же как и в биографической статье о Ярославе, где на сей раз отсутствовали его характеристики: говорилось лишь о том, что в его княжение феодальные отношения в Киевской Руси достигли значительного развития [БСЭ 3, т. 30, с. 554].

Этот пробел присутствовал и в «Советской исторической энциклопедии» (19611976), где биографическая статья о князе содержала утверждение о том, что внутри страны Ярослав Мудрый «сумел добиться укрепления феод. отношений введением Русской правды» [СИЭ, т. 16, стб. 985], но ничего не сообщала о произведенном им разделе княжений. А в соответствующем разделе очерка по истории СССР (одним из авторов которого также был А. М. Сахаров) факторы феодализации древнерусского общества и развития феодальной раздробленности в XI–XII вв. излагались без всякого отношения к деятельности киевских князей [СИЭ, т. 13, стб. 520, 525].

Эти особенности репрезентации исторического материала в главных советских энциклопедических изданиях можно объяснить влиянием доминировавшей историографической тенденции, ориентированной, с одной стороны, на объективизацию исторического процесса, а с другой стороны, на нивелирование исторического значения ряда Ярослава как не вписывавшегося в концепцию раннефеодальной монархии IX–XII вв., усилившейся в исторической науке во второй половине XX в.

На фоне советской энциклопедической традиции резко выделяется характеристика ряда Ярослава I в «Большой Российской энциклопедии» (2004–2017), где биографическая статья о князе и раздел, посвященный истории древнерусского государства IX–XIII вв., во вводном томе «Россия» были написаны А. В. Назаренко и, по сути дела, являются концентрированным изложением его концепции «родового сюзеренитета» Рюриковичей над Русью [Назаренко 2000, с. 500519]. Рассказ о разделе Ярослава открывает параграф о начале раздробленности Древнерусского государства, при этом автор не только перечисляет все владения Ярослави-чей, полученные в 1054 г., но и констатирует соединение в созданной ими политической системе сеньората с «триумвиратом» [БРЭ, том «Россия», с. 268, 269]. В биографической статье о Ярославе этот политический режим назван «сложным разделом», который преследовал «цель создания стабильного сеньората (усвоение определенных политич. прерогатив в общегосударств. масштабе за старшим из Ярославичей — киевским кн. Изяславом Ярославичем), что стало началом отхода от обычной практики равных разделов» [БРЭ, т. 35, с. 768].

Эта же тенденция в раскрытии политического значения раздела 1054 г. прослеживается в статье «Древнерусское государство» энциклопедического издания «Древняя Русь в средневековом мире», написанного Е. А. Мельниковой [Древняя Русь 2014, с. 260]. В то же время в статье о ряде Ярослава, написанном в том же издании украинским исследователем Н. Ф. Котляром, раздел 1054 г. характеризуется как образование «триумвирата», не обозначавшего политического распада Древнерусского государства [Древняя Русь 2014, с. 705].

Подводя итог обзору, куда мы не включаем энциклопедические издания 1990-2010-х гг., которые вследствие своей многочисленности могут стать объектом отдельного исследования, следует подчеркнуть: большинство энциклопедических статей, содержащих информацию о завещании Ярослава I, несут концептуальную нагрузку доминирующей в историографии «парадигмальной теории» (для второй половины XIX — начала XX в. это была теория родового быта, для большей части XX в. — феодальная теория), имея отпечаток концептуальной субъективности, особенно заметный в энциклопедической литературе советского периода. Стоит отметить, что ни в одном из рассмотренных энциклопедических изданий не поднимался вопрос об источниковедческой достоверности завещания Ярослава I.

Абрамович 1916 — Абрамович Д. И. Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. Памятники древнерусской литературы. Вып. 2. Пг.

Алешковский 1971 — Алешковский М. Х. Повесть временных лет. Судьба литературного произведения в Древней Руси. М.

Андреев 1910 — Андреев Н. Н. Киевская Русь. СПб.

Базилевич 1949 — Базилевич К. В. Опыт периодизации истории СССР феодального периода // Вопросы истории. № 11.

Базилевич 1950 — Базилевич К. В. История СССР. От древнейших времен до конца XVII века. Курс лекций, прочитанных в Высшей партийной школе при ЦК ВКП(б). М.

Бахрушин 1936 — Бахрушин С. В. К вопросу о русском феодализме [Рец. на кн.: Греков Б. Д. Феодальные отношения в Киевском государстве. М.; Л., 1936] // Книга и пролетарская революция. № 4.

Бахрушин 1938 — Бахрушин С. В. Держава Рюриковичей // Вестник древней истории. № 2.

Бестужев-Рюмин 2015 — Бестужев-Рюмин К. Н. Русская история до конца эпохи Ивана Грозного. М.

Бобров 2001 — Бобров А. Г. Новгородские летописи XV века. СПб.

Боровков 2015 — Боровков Д. А. Междукняжеские отношения на Руси конца X — первой четверти XII века и их репрезентация в источниках и историографии. СПб.

Брачев 2010 — Брачев В. Служители исторической науки. Академик С. Ф. Платонов. Профессор И. Я. Фроянов. СПб.

Брокгауз-Ефрон — Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза — И. А. Эфрона: В 86 полутомах / Под ред. И. Е. Андреевского, К. К. Арсеньева, Ф. Ф. Петрушевского. СПб., 1890–1907.

БРЭ — Большая Российская энциклопедия: [в 35 т.] / Пред. науч-ред. совета Ю. С. Осипов. М., 2004–2017.

БСЭ 1 — Большая советская энциклопедия: В 65 т. / Гл. ред. О. Ю. Шмидт. М., 1926–1947.

БСЭ 2 — Большая советская энциклопедия: В 51 т. / Гл. ред. Н. И. Вавилов, Б. А. Введенский. М., 19501958.

БСЭ 3 — Большая советская энциклопедия: В 30 т. / Гл. ред. А. М. Прохоров. М., 1969–1978.

Бугославский 2007 — Бугославский С. А. Текстология Древней Руси. Т. 2. Древнерусские литературные произведения о Борисе и Глебе. М.

Гиппиус 1994 — Гиппиус А. А. Ярославичи и сыновья Ноя в Повести временных лет // Балканские чтения — 3. Лингво-этнокультурная история Балкан и Восточной Европы. Тезисы и материалы симпозиума. М.

Гиппиус 2006 — Гиппиус А. А. Два начала Начальной летописи: к истории композиции Повести временных лет // Вереница литер. К 60-летию В. М. Живова / Отв. ред. А. М. Молдован. М.

Гиппиус 2008 — Гиппиус А. А. К проблеме редакций Повести временных лет. II // Славяноведение. № 2.

Гиппиус 2012 — Гиппиус А. А. До и после Начального свода: ранняя летописная история Руси как объект текстологической реконструкции // Русь в IX–X веках: археологическая панорама / Отв. ред. Н. А. Макаров. М.; Вологда.

Головко 1988 — Головко А. Б. Древняя Русь и Польша в политических взаимоотношениях X — первой трети XIII вв. Киев.

Горский 1986 — Горский А. А. Феодализация на Руси: основное содержание процесса // Вопросы истории. № 8.

Горский 2004 — Горский А. А. Русь. От славянского Расселения до Московского царства. М.

Греков 1937 — Греков Б. Д. Феодальные отношения в Киевском государстве. [2-е изд.] М.; Л.

Греков 1939 — Греков Б. Д. Киевская Русь. [1-е изд.] М.

Греков 1944 — Греков Б. Д. Киевская Русь. [2-е изд.] М.; Л.

Греков 1949 — Греков Б. Д. Киевская Русь. [3-е изд.] М.

Греков 1952 — Греков Б. Д. Генезис феодализма в России в свете учения И. В. Сталина о базисе и надстройке // Вопросы истории. № 5.

Греков 1953 — Греков Б. Д. Киевская Русь. [4-е изд.] М.

Грушевский 1904 — Грушевскй М. Звичайна схема «русскої iсторiї и справа рацiонального укладу iсторiї Схiднього Словянства // Статьи по славяноведению. Вып. 1 / Под ред. В. И. Ламанского. СПб.

Грушевский 1904a — 1905 — Грушевський М. Iсторiя України-Руси. Т. 1–3. [2-е изд., доп.] Львiв.

Грушевский 1906 — Грушевский М. Очерк истории украинского народа. [2-е изд., доп.] СПб.

Грушевский 1913 — Грушевский М. Иллюстрированная история Украины. СПб.

Гуревич 1970 — Гуревич А. Я. Проблемы генезиса феодализма в Западной Европе. М.

Даркевич 1994 — Даркевич В. П. Происхождение и развитие городов в Древней Руси (X–XIII вв.) // Вопросы истории. № 10.

Дворниченко 2006 — Дворниченко А. Ю. О восточнославянском политогенезе в VI–X вв. // Rossica Antiqua 2006. Исследования и материалы / Отв. ред. А. Ю. Дворниченко, А. В. Майоров. СПб.

Дворниченко 2010 — Дворниченко А. Ю. Российская история с древнейших времен до падения самодержавия. М.

Довженок, Брайчевский 1951 — Довженок В., Брайчевский М. О времени сложения феодализма в Древней Руси // Вопросы истории. № 8.

Долгова 2016 — Долгова В. Н. Киевская Русь в работах современных российских и украинских историков // Ученые записки Орловского государственного университета. № 4 (73).

Древняя Русь 2014 — Древняя Русь в средневековом мире. Энциклопедия / Под общ. ред. Е. А. Мельниковой, В. Я. Петрухина. М.

Дубровский 2005 — Дубровский А. М. Историк и власть: историческая наука в СССР и концепция истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1920-1950-е гг.). Брянск.

Дубровский 2017 — Дубровский А. Власть и историческая мысль в СССР (1930-1950-е гг.). М.

Ефименко 1990 — Ефименко А. Я. История украинского народа. Киев.

Зимин 1965 — Зимин А. А. Феодальная государственность и Русская Правда // Исторические записки. Т. 56. М.

Иловайский 1996 — Иловайский Д. Становление Руси. М.

Кавелин 1847 — Кавелин К. Д. [Рец. на кн.:] История отношений между русскими князьями Рюрикова дома. Статья вторая // Современник. Т. 6. Отд. 3.

Карамзин 1988 — Карамзин Н. М. История государства Российского. Кн. 1. Т. I–IV. М. [Репринт издания Н. Эйнерлинга. СПб., 1842–1844].

Киевская Русь 1910 — Киевская Русь: Сб. статей / Под ред. В. Н. Сторожева. Т. 1. [2-е изд., испр.] М.

Клеванов 1849 — Клеванов А. История Юго-Западной Руси от ее начала до половины XIV века. М.

Ключевский 1987 — Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. 1 // Ключевский В. О. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 1. М.

Ключевский 1997 — Ключевский В. О. Лекции по русской истории, читанные на Высших женских курсах в Москве в 1872–1875. М.

Костомаров 2004 — Костомаров Н. И. Русская история в биографиях ее главнейших деятелей // История Руси Великой. Сочинения Н. И. Костомарова в 12 томах. Т. 1. Русская история в биографиях ее главнейших деятелей (Господство дома Святого Владимира X–XVI столетия). М.

Костомаров 2005 — Костомаров Н. И. Черты народной южнорусской истории // История Руси Великой. Сочинения Н. И. Костомарова в 12 томах. Т. 12. Истоки русского единодержавия. М.

Котляр 1985 — Котляр Н. Ф. Формирование территории и возникновение городов Галицко-Волынской Руси IX–XIII вв. Киев.

Котляр 1986 — Котляр Н. Ф. Города и генезис феодализма на Руси // Вопросы истории. № 12.

Котляр 1995 — Котляр Н. Ф. К социальной сущности Древнерусского государства IX — первой половины X века // Древнейшие государства Восточной Европы. Материалы и исследования 1992–1993 гг. / Отв. ред. А. П. Новосельцев. М.

Котляр 1998 — Котляр Н. Ф. Древнерусская государственность. СПб.

Котляр 2003 — Котляр Н. Ф. Дипломатия Южной Руси. СПб.

Котляр 2017 — Котляр Н. Ф. Удельная раздробленность Руси. СПб.

Котышев 2008 — Котышев Д. М. «Ряд» Ярослава 1054 г.: историографические и исторические проблемы // Историк и его дело: Судьбы ученых и научных школ. Сб. статей Междунар. науч. — практич. конф. к 90-летию со дня рождения профессора В. Е. Майера. Ижевск.

Котышев 2019 — Котышев Д. М. От Русской земли к земле Киевской: Становление государственности в Среднем Поднепровье в IX–XII вв. М.

Кузьмин 1977 — Кузьмин А. Г Начальные этапы древнерусского летописания. М.

Кучкин 1984 — Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в XXIV вв. М.

Кучкин 1985 — Кучкин В. А. «Слово о полку Игореве» и междукняжеские отношения 60-х гг. XI в. // Вопросы истории. № 11.

Лимонов 1982 — Лимонов Ю. А. Об одном опыте освещения истории Киевской Руси (летописи и «исторические построения» в книге И. Я. Фроянова) // История СССР. № 5.

Лимонов 1987 — Лимонов Ю. А. Владимиро-Суздальская Русь. Очерки социально-политической истории. Л.

Лурье 1976 — Лурье Я. С. Общерусские летописи XIVXV вв. Л.

Любавский 2000 — Любавский М. К. Лекции по древней русской истории до конца XVI века. [4-е изд.] СПб.

Мавродин 1945 — Мавродин В. В. Образование древнерусского государства. Л.

Мавродин 1948 — Мавродин В. В. Очерк истории Древней Руси до монгольского завоевания // История культуры Древней Руси / Под общ. ред. Б. Д. Грекова, М. И. Артамонова. Домонгольский период. Т. 1. Материальная культура / Под ред. Н. Н. Воронина, М. К. Каргера, М. А. Тихановой. М.; Л.

Мавродин 1949 — Мавродин В. В. Начало мореходства на Руси. Л.

Мавродин 1951 — Мавродин В. В. Социально-политический строй // История культуры Древней Руси / Под общ. ред. Б. Д. Грекова, М. И. Артамонова. Домонгольский период. Т. 2. Общественный строй и духовная культура / Под ред. Н. Н. Воронина, М. К. Каргера. М.; Л.

Мавродин 1956 — Мавродин В. В. Очерки истории СССР. Древнерусское государство. М.

Мавродин 1971 — Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства и формирование древнерусской народности. М.

Мавродин 2002 — Мавродин В. В. Очерки истории Левобережной Украины (с древнейших времен до второй половины XIV века). [2-е изд.] СПб.

Максимович 1837 — Максимович М. Откуда идет Русская земля по сказанию Несторовой летописи и другим старинным писаниям. Киев.

Максимович 1856 — Максимович М. А. Филологические письма к М. П. Погодину // Русская беседа. № 3.

Маркс 1989 — Маркс К. Разоблачения дипломатической истории XVIII века // Вопросы истории. № 4.

Мельников 2009 — Мельников С. А. Правовой режим наследования престола в Древней Руси IX — начала XVI в. М.

Мельников 2010 — Мельников С. А. Историко-правовые факторы эволюции Древнерусского государства (IX–XV вв.). М.

Мельникова 1995 — Мельникова Е. А. К типологии пред-государственных и раннегосударственных образований Северной и Северо-Восточной Европы (к постановке проблемы) // Древнейшие государства Восточной Европы. Материалы и исследования 1992–1993 гг. М.

Мельникова 2012 — Мельникова Е. А. Древняя Русь // Всемирная история: В 6 т. / Гл. ред. А. О. Чубарьян. Т. 2. Средневековые цивилизации Запада и Востока / Отв. ред. П. Ю. Уваров. М.

Михеев 2011 — Михеев С. М. Кто писал «Повесть временных лет»? М.

МСЭ — Малая Советская Энциклопедия: В 10 т. / Под ред. Н. Л. Мещерякова. М., 1928–1932.

Назаренко 1986 — Назаренко А. В. Родовой сюзеренитет Рюриковичей над Русью (X–XI вв.) // Древнейшие государства на территории СССР: Материалы и исследования, 1985 год / Отв. ред. А. П. Новосельцев. М. Назаренко 2000 — Назаренко А. В. Порядок престолонаследия на Руси X–XII вв.: наследственные разделы, сеньорат и попытки десигнации (типологические наблюдения) // Из истории русской культуры. Т. 1 (Древняя Русь). М.

Назаренко 2009 — Назаренко А. В. Древнерусское династическое старейшинство по «ряду» Ярослава Мудрого и его типологические параллели — реальные и мнимые // Назаренко А. В. Древняя Русь и славяне. Древнейшие государства Восточной Европы. 2007 год / Отв. ред. Е. А. Мельникова. М.

Назаренко 2009a — Назаренко А. В. «Ряд» Ярослава Мудрого в свете европейской типологии // Назаренко А. В. Древняя Русь и славяне. Древнейшие государства Восточной Европы. 2007 год. М.

Назаренко 2009b — Назаренко А. В. Черниговская земля в киевское княжение Святослава Ярославича (10731076 годы) // Назаренко А. В. Древняя Русь и славяне. Древнейшие государства Восточной Европы. 2007 год. М.

Назаров, Пашуто, Черепнин 1976 — Назаров В. Д., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В. Проблемы общественно-политической истории феодальной России в новейшей историографии // Вопросы истории. № 4.

Насонов 1951 — Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства. М.

Насонов 1969 — Насонов А. Н. История русского летописания. XI — начало XVIII века. Очерки и исследования. М.

Новосельцев 1986 — Новосельцев А. П. Некоторые черты древнерусской государственности в сравнительно-историческом аспекте (постановка проблемы) // Древнейшие государства на территории СССР: Материалы и исследования, 1985 год. М.

Новосельцев 1988 — Новосельцев А. П. Принятие христианства древнерусским государством как закономерное явление эпохи // История СССР. № 4.

Новосельцев 1991 — Новосельцев А. П. Образование древнерусского государства и первый его правитель // Вопросы истории. № 2–3.

Новосельцев 1992 — Новосельцев А. П. Древнерусское государство // История Европы. Т. 2. Средневековая Европа / Отв. ред. З. В. Удальцова. М.

НЭС — Настольный энциклопедический словарь: В 8 т. 2-е изд., стереотип. СПб., 1896–1901.

Очерки 1953 — Очерки истории СССР. Период феодализма: В 2 ч. Ч. 1. IX–XIII вв. / Отв. ред. Б. Д. Греков. М.

Очерки 1958 — Очерки истории СССР. Кризис рабовладельческой системы и зарождение феодализма на территории СССР, III–IX вв. / Отв. ред. Б. А. Рыбаков. М.

Павленко 2003 — Павленко Н. И. Михаил Погодин. М.

Пашуто 1957 — Пашуто В. Т. Древняя Русь конца IX — начала XII в. // Всемирная история в 10 томах / Гл. ред. Е. М. Жуков. Т. 3. М.

Пашуто 1965 — Пашуто В. Т. Особенности структуры древнерусского государства // Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В., Шушарин В. П., Щапов Я. Н. Древнерусское государство и его международное значение. М.

Пашуто 1968 — Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М.

Пашуто 1982 — Пашуто В. Т. По поводу книги И. Я. Фроянова «Киевская Русь. Очерки социально-политической истории» // Вопросы истории. № 9.

Петрухин 1995 — Петрухин В. Я. Начало этнокультурной истории Руси IX–XI веков. Смоленск; М.

Петрухин 2000 — Петрухин В. Я. Древняя Русь. Князья. Народ. Религия // Из истории русской культуры. Т. 1 (Древняя Русь). М.

Петрухин 2008 — Петрухин В. Я. Ярослав Мудрый, Ярославичи и начальное летописание // Ярослав Мудрый и его эпоха. М.

Платонов 1899 — Платонов [С. Ф.] Лекции по русской истории: В 3 вып. Вып. 1. СПб.

Погодин 1841 — Погодин М. О старшинстве между великими князьями Древней Руси // Журнал Министерства народного просвещения. Т. 29 (№ 2). Отд. 2.

Погодин 1850 — Погодин М. Исследования, замечания и лекции о русской истории. Т. 4. М.

Погодин 1857 — Погодин М. Исследования, замечания и лекции о русской истории. Т. 5. М.

Погодин 1871 — Погодин М. Древняя русская история до монгольского ига: В 2 т. Т. 1. М.

Покровский 1913 — Покровский М. Н. (при участии Н. М. Никольского и В. Н. Сторожева). Русская история с древнейших времен: В 5 т. Т. 1. [2-е изд.] М.

Поппэ 1995 — Поппэ А. О зарождении культа свв. Бориса и Глеба и о посвященных им произведениях // Russia Mediaevalis. T. VIII, 1. Munchen.

Поппэ 1997 — Поппэ А. Феофана Новгородская // Новгородский исторический сборник. Вып. 6 (16). СПб.

Пресняков 1909 — Пресняков А. Княжое право в Древней Руси. Очерки по истории X–XII столетий. СПб.

Пресняков 1938 — Пресняков А. Е. Лекции по русской истории. Т. 1. Киевская Русь. М.

Приселков 1911 — Приселков М. Д. Митрополит Иларион — в схиме Никон — как борец за независимую русскую церковь (Эпизод из начальной истории Киево-Печерского монастыря) // Сергею Федоровичу Платонову ученики, друзья и почитатели. СПб.

Приселков 1913 — Приселков М. Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X–XII вв. СПб.

Приселков 1996 — Приселков М. Д. История русского летописания XI–XV вв. [3-е изд.] СПб.

Прозоровский 1864 — Прозоровский Д. О родстве св. Владимира по матери // Записки Императорской Академии Наук. Т. 5. СПб.

ПСРЛ — Полное собрание русских летописей. Т. 1. Лаврентьевская летопись. М., 2001.

ПСРЛ. Т. 2. Ипатьевская летопись. М., 2001.

ПСРЛ. Т. 3. Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М., 2000.

ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Новгородская четвертая летопись. М., 2000.

ПСРЛ. Т. 5. Псковские и Софийские летописи. СПб., 1851.

ПСРЛ. Т. 6. Вып. 1. Софийская I летопись старшего извода. М., 2000.

ПСРЛ. Т. 8. Воскресенская летопись. М., 2001.

ПСРЛ. Т. 9. Никоновская летопись. М., 2000.

ПСРЛ. Т. 15. Рогожский летописец. Тверской сборник. М., 2000.

ПСРЛ. Т. 20. Львовская летопись. М., 2005.

ПСРЛ. Т. 42. Новгородская Карамзинская летопись. СПб., 2002.

Пузанов 2007 — Пузанов В. В. Древнерусская государственность: генезис, этнокультурная среда, идеологические конструкты. Ижевск.

Пузанов 2017 — Пузанов В. В. От праславян к Руси: становление древнерусского государства (факторы и образы политогенеза). СПб.

Пьянков 1980 — Пьянков А. П. Происхождение общественного и государственного строя Древней Руси. Минск.

Рапов 1977 — Рапов О. М. Княжеские владения на Руси в X — первой половине XIII в. М.

РБС — Русский биографический словарь: В 25 т. СПб., 1896–1918.

Рожков 1906 — Рожков Н. Обзор русской истории с социологической точки зрения. Ч. 1. Киевская Русь (с VI до конца XII века). 2-е изд. М.

Рубинштейн 1930 — Рубинштейн Н. Л. Нарис icтopiї Київської Pyci. Харкiв; Одеса.

Рыбаков 1957 — Рыбаков Б. А. Образование древнерусского государства с центром в Киеве // Всемирная история в 10 томах / Гл. ред. Е. М. Жуков. Т. 3. М.

Рыбаков 1962 — Рыбаков Б. А. Обзор общих явлений русской истории IX — середины XIII века // Вопросы истории. № 4.

Рыбаков 1963 — Рыбаков Б. А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. М.

Рыбаков 1964 — Рыбаков Б. А. Первые века русской истории. М.

Рыбаков 1966 — Рыбаков Б. А. Киевская Русь // История СССР с древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции. Серия 1. Т. 1 / Гл. ред. Б. А. Рыбаков. М.

Рыбаков 1982 — Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М.

Рычка 1988 — Рычка В. М. Формирование территории Киевской земли (IX — первая треть XII в.). Киев.

Свердлов 1983 — Свердлов М. Б. Генезис и структура феодального общества Древней Руси. Л.

Свердлов 1985 — Свердлов М. Б. Современные проблемы изучения генезиса феодализма в Древней Руси // Вопросы истории. № 11.

Свердлов 1995 — Свердлов М. Б. Образование Древнерусского государства (Историографические заметки) // Древнейшие государства Восточной Европы. Материалы и исследования 1992–1993 гг. М.

Свердлов 1996 — Свердлов М. Б. Общественный строй Древней Руси в русской исторической науке XVIIIXX вв. СПб.

Свердлов 1997 — Свердлов М. Б. Становление феодализма в славянских странах. СПб.

Свердлов 2003 — Свердлов М. Б. Домонгольская Русь. Князь и княжеская власть на Руси в VI — первой трети XIII в. СПб.

Свердлов, Щапов 1982 — Свердлов М. Б., Щапов Я. Н. Последствия неверного подхода к изучению важной темы // История СССР. № 5.

СИЭ — Советская историческая энциклопедия: В 16 т. / Гл. ред. Е. М. Жуков. М., 1961–1976.

Соловьёв 1988 — Соловьёв С. М. Сочинения: В 18 кн. Кн. 1. История России с древнейших времен. Т. 1–2. М.

Соловьёв 2010 — Соловьёв С. М. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома // Соловьёв С. М. Древнерусские князья. СПб.

Столярова 2000 — Столярова Л. В. Свод записей писцов, художников и переплетчиков древнерусских пергаменных кодексов XI–XIV веков. М.

СЭС — Справочный энциклопедический словарь: В 12 т. / Изд. К. Крайя. СПб., 1847–1855.

Тихомиров 1940 — Тихомиров М. Н. [Рец. на кн.:] Греков Б. Д. Киевская Русь. Издание третье, переработанное и дополненное // Историк-марксист. № 2.

Тихомиров 1956 — Тихомиров М. Н. Древнерусские города. [2-е изд.] М.

Тихомиров 1975 — Тихомиров М. Н. Древняя Русь. М.

Толочко 1983 — Толочко П. П. Древний Киев. Киев.

Толочко 1987 — Толочко П. П. Древняя Русь. Очерки социально-политической истории. Киев.

Толочко 1998 — Толочко О. П., Толочко П. П. Київська Русь (Україна крiзь вiки. Т. 4). Київ.

Толочко 1999 — Толочко А. Химера «Киевской Руси» // Родина. № 8.

Толочко 2012 — Толочко А. Киевская Русь и Малороссия в XIX веке. Киев.

Франклин, Шепард 2009 — Франклин С., Шепард Д. Начало Руси. 750-1200. 2-е изд. СПб.

Фроянов 1974 — Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки социально-экономической истории. Л.

Фроянов 1980 — Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки социально-политической истории. Л.

Фроянов 1988 — Фроянов И. Я. Начало христианства на Руси // Курбатов Г. Л., Фролов Э. Д., Фроянов И. Я. Христианство: Античность. Византия. Древняя Русь. Л.

Фроянов 1990 — Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки отечественной историографии. Л.

Фроянов 1991 — Фроянов И. Я. К истории зарождения русского государства // Из истории Византии и византиноведения. Л.

Фроянов 1992 — Фроянов И. Я. Мятежный Новгород. Очерки истории государственности, социальной и политической борьбы конца IX — начала XIII столетия. СПб.

Фроянов 1995 — Фроянов И. Я. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.; СПб.

Фроянов 1996 — Фроянов И. Я. Рабство и данничество у восточных славян (VI–X вв.). СПб.

Фроянов 1999 — Фроянов И. Я. Киевская Русь. Главные черты социально-экономического строя. СПб.

Фроянов 2010 — Фроянов И. Я. Зависимые люди Древней Руси (челядь, холопы, данники, смерды). СПб.

Фроянов 2015 — Фроянов И. Я. Лекции по русской истории. Киевская Русь. СПб.

Фроянов, Дворниченко 1988 — Фроянов И. Я., Дворниченко А. Ю. Города-государства Древней Руси. Л.

Черепнин 1953 — Черепнин Л. В. Основные этапы развития феодальной собственности на Руси (до XVII века) // Вопросы истории. № 4.

Черепнин 1965 — Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в Древней Руси и Русская правда // Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В., Шушарин В. П., Щапов Я. Н. Древнерусское государство и его международное значение. М.

Черепнин 1972 — Черепнин Л. В. К вопросу о характере и форме древнерусского государства X — начала XIII в. // Исторические записки. Т. 89 / Отв. ред. А. М. Самсонов. М.

Черепнин 1974 — Черепнин Л. В. Пути и формы политического развития русских земель XII — начала XIII в. // Польша и Русь. Черты общности и своеобразия в историческом развитии Руси и Польши XII–XIV вв. / Отв. ред. Б. А. Рыбаков. М.

Черепнин 1976 — Черепнин Л. В. Еще раз о феодализме в Киевской Руси // Из истории экономической и общественной жизни России. М.

Шахматов 2002 — Шахматов А. А. История русского летописания. Т. 1. Кн. 1. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб.

Шахматов 2003 — Шахматов А. А. Киевский Начальный свод 1095 г. // Шахматов А. А. История русского летописания. Т. 1. Кн. 2. СПб.

Шляков 1907 — Шляков Н. В. Восемьсот пятьдесят лет со дня кончины великого князя Ярослава I Мудрого // Журнал Министерства народного просвещения. Ч. 9, № 6. Отд. 2.

Щапов 1965 — Щапов Я. Н. Церковь в государственной структуре Древней Руси // Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В., Шушарин В. П., Щапов Я. Н. Древнерусское государство и его международное значение. М.

ЭС Гранат — Энциклопедический словарь Гранат: в 58 т. СПб.; М., 1910–1948.

Южаков — Большая энциклопедия. Общедоступный словарь по всем отраслям знаний под ред. С. Н. Южакова: В 20 т. СПб., 1900–1909.

Юрганов 2003 — Юрганов А. Л. Опыт исторической феноменологии // Каравашкин А. В., Юрганов А. Л. Опыт исторической феноменологии. Трудный путь к очевидности. М.

Юшков 1925 — Юшков С. Феодальные отношения в Киевской Руси // Ученые записки Саратовского государственного университета им. Н. Г. Чернышевского. Т. III. Вып. 4.

Юшков 1939 — Юшков С. В. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М.; Л.

Юшков 1946 — Юшков С. В. К вопросу о дофеодальном («варварском») государстве // Вопросы истории. № 7.

Юшков 1949 — Юшков С. В. Общественно-политический строй и право Киевского государства. М.

Юшков 1950 — Юшков С. В. К вопросу о политических формах русского государства до XIX века // Вопросы истории. № 1.

Янин 2003 — Янин В. Л. Новгородские посадники. [2-е изд., перераб. и доп.] М.

Янин, Алешковский 1971 — Янин В. Л., Алешковский М. Х. Происхождение Новгорода (К постановке проблемы) // История СССР. № 2.