Михаил Семенович Воронцов — новый генерал-губернатор Новороссийского края и полномочный наместник Бессарабии — едет в июне-июле 1823 г. в свой новый край. Казалось, что его «правление» сложится вполне благополучно: начались ревизии Екатеринославской и Таврической губерний, отставки «старых» чиновников и назначение новых. Однако уже по прибытии в Херсонес — административный центр губернии — он получает первые тревожные вести, которые не сулят хорошего начала его управлению. 21 июля 1823 г. в порт Феодосии пришел корабль, на котором находился один матрос, умерший, по всем признакам, от чумы[1]. Генерал-губернатор тут же, по словам его секретаря Н. М. Лонгинова, решил ехать в Крым. На совещании с адмиралом Черноморского флота А. С. Грейгом приняли решение об усилении карантина в военных портах, а также об особом усилении и контроле всех прибывающих в Феодосию[2]. При этом Никанор Михайлович скажет о принятых мерах: «У нас это секрет, и мы нигде об этом не говорим, хоть, впрочем, опасности и нет»[3]. Во всех городах были введены дополнительные строгие карантинные меры с целью предотвратить возможное появление инфекции.

Однако попытки «сдержать» и «победить» чуму и любые другие эпидемии на территории южных губерний Российской империи окажутся малоэффективными или не дадут нужного результата. Уже в 1825 г. первые признаки эпидемии чумы появятся на территории современного Приднестровья, что потребует также принятия самых строгих мер для борьбы с инфекцией[4].

Дальнейшие годы губернаторства М. С. Воронцова в Новороссийском крае и Бессарабской области окажутся неспокойными, будут сопровождаться «малыми» и большими вспышками эпидемий разных заболеваний: чумы, холеры, водянки и др. Однако даже «небольшие» эпидемии способны остановить развитие и течение жизни отдельных городов: так случится с Одессой, Севастополем, Симферополем и целыми губерниями, которые будут поставлены в карантинное оцепление и переведены на «закрытый» режим.

К. Я. Булгаков, будучи директором почтового сообщения в Москве, писал о графе Воронцове в августе 1829 г. министру внутренних дел А. А. Закревскому: «Он берет строгие меры против чумы и дельно. Не надо шутить и пренебрегать этим адским злом, лучше сделать лишнее, нежели из оплошности дать ей распространение»[5]. Таким сообщением Константин Яковлевич характеризует начало эпидемии чумы и холеры в Новороссийском крае, начавшееся в Бессарабии и Севастополе. Лишь своевременное принятие жестких карантинных мер помогло снизить число заболевших, но эпидемия все равно вышла за пределы губернии и добралась до Москвы и Санкт-Петербурга.

В наше время люди по всему земному шару столкнулись с эпидемией нового типа коронавируса, который вынуждает многие страны вводить режим карантина и прекращать всякое сообщение с другими державами. Не стала исключением и Россия, которая закрыла границы с другими странами, а также дала отдельным регионам дополнительные полномочия по борьбе с коронавирусной инфекцией. На сегодняшний день многие субъекты РФ ввели режим самоизоляции для своих граждан и временно приостановили транспортные и туристические потоки для снижения уровня распространения эпидемии. Эпидемии на южных окраинах России — не редкость, а будничная реальность, с которой обыватели, чиновники и торговцы сталкивались каждый день. Однако как это выглядело? Что означал «карантин» в понимании жителей Российской империи первой половины XIX в.? Какие цели власти преследовали в то время при борьбе с эпидемиями разных заболеваний? Какими методами и средствами боролись с эпидемиями? Как функционировала эта система, в чем были ее плюсы и недостатки?

В этой книге мы поэтапно постараемся проанализировать два главных момента. Мы внимательно и подробно проанализируем главные законодательные акты, связанные с врачебным делом и организацией карантинных мероприятий. На наш взгляд, важно уделить внимание при изучении подобных законов мотивации и «идеологии» правительства, решившего их издать. Следовательно, мы проследим историю становления законов по борьбе с эпидемиями, которые на себя возлагает государственный механизм. Эволюция законодательства поможет также отдельно рассмотреть точку зрения государства на эффективность или неэффективность различных мер, которые им принимаются для борьбы с инфекциями. Отдельные указы как учреждали в отдельных местностях карантинные заведения, так и позволяли приостанавливать действие конкретных запретов.

Главными иллюстрациями для анализа эффективности действий станут Новороссийское генерал-губернаторство с начала XIX в. и до конца 1830-х гг. (вплоть до издания нового «Устава» о карантинах 1832 г.), а также отдельные сюжеты о подобных эпидемиях на территории Таврической губернии, Севастополя, Одессы и Симферополя.

Рассмотрев и пронализировав законы по борьбе с эпидемиями, а также их применение на практике, мы сможем ответить на главный вопрос: насколько эффективно России в первой половине XIX века удавалось противостоять «моровому поветрию»? Насколько релевантным является опыт России того времени для современной ситуации с коронавирусной инфекцией?

В России XVIII в. заботились о проведении противоэпидемических и профилактических мероприятий не меньше, чем в начале XIX в. Главными причинами появления этих указов служили постоянные военные конфликты, которые были как у России (Северная война, войны с Турцией и Персидский поход Петра Великого), так и у сопредельных стран. Война неизбежно ведет к появлению голода и болезней, а постоянные марши армий через населенные пункты грозили распространением инфекционных заболеваний. Однако поначалу «регламентация» мер по недопущению распространения эпидемий была слишком хаотична и представляла собой отдельные короткие пункты в рамках разного рода указов императорской власти. Например, 2 июня 1700 г. Петр I издает указ о сборе таможенных пошлин с кораблей, прибывающих в Архангельск, в этом указе детально описан порядок взимания налогового сбора с иностранных купцов[6]. Сам указ состоит из 69 пунктов, и лишь 9-й описывает действия городских властей по приему кораблей в порту: «Как будут корабли к городу Архангельскому в приход, и в то время ехать Бурмистру с товарищем на корабли, и спрашивать у всяких приезжих заморских иноземцов всякими мерами накрепо, нет ли в их землях морового поветрия, и меж которых Государств войны... А что каких вестей проведают, и сколько из котораго Государства торговых кораблей, и котораго числа придут, и кто на них корабельщик, кормщик и товару, то тому составить роспись и прислать к Великому Государю... А буде о которых кораблях известно, что они пришли из такого места, где есть моровое поветрие, и тех кораблей к пристани не пропускать»[7]. Следовательно, самый первый и простой способ избежать начала заражения и распространения новой инфекции в начале правления Петра I — выяснить место отправки торговых и военных кораблей, и если станет известно, что они пришли из эпицентра эпидемии, то просто не давать им права прохода к пристани, а еще лучше — отсылать назад.

Другой подобный указ Петр издал 21 февраля 1701 г. об управлении казенными и земскими делами в качестве должностной инструкции Михаилу Свечину — воеводе Владимира[8]. В самом указе очень много уделяется внимания «государевым» делам в городе: необходимость в переписи всех дворян и бояр, нужда в перестройке башни и улучшении фортификационных сооружений, забота о местных ремесленных слободках и торговле[9]. Лишь пункт 11 подробно разъясняет, какие необходимые меры нужно использовать против распространения «мора»: «А объявятся в Володмире и в уезде на люди моровое поветрие, и стольнику и воеводу Михайлу Свечину в тех местах, в которых скажут поветрие, по всем дорогам и по малым стешкам и по причинным местам велеть учинить заставы крепкия, а на заставах велеть быть, для береженья от морового поветрия, отставным дворянам и детям боярским, а также служилым с ружьем... Беречь накрепко, чтобы из моровых мест никакой человек в здоровые места не проехал»[10]. В отличие от предыдущего указа, в этом указе-инструкции уделено более пристальное внимание проблеме эпидемиологической безопасности отдельного региона России. На этот раз учреждаются военные карантинные заставы, которые не должны пропускать людей из моровых мест. Чтобы точно узнать от проходящего или проезжающего через заставу человека, что он сам здоров и едет из «здорового» и благополучного края, необходимо «расспрашивать через огонь, и велеть распросныя их речи и всякие письма, которые будет писаны на заставах, переписывать на новую бумагу дважды и трижды...»[11] Следовательно, «пытошный» допрос с «распросами» являлся верным средством для получения информации.

Человека, считавшегося зараженным, не пропускали, а его письма и «распросные речи» переписывали заново на каждой почтовой станции. Самого «подозреваемого» отправляли обратно. Таким образом, возведение крепких карантинных застав с вооруженными людьми и дополнительными полномочиями для «распросов» через огонь должно было уберечь город и губернию от заноса и распространения инфекции.

Эпоха Петра I, как и сам государь, была известна жестокостью и «легким» отношением к человеческим жизням. В июле 1710 г. — спустя 9 лет после появления последнего «регламентирующего» пункта для Владимира — появляется короткий указ «Об учреждении по дорогам застав для предохранения от морового поветрия»[12]. Карантинные военные заставы, согласно этому указу, учреждались по дороге от Черкасса до Калуги и прочих городов Московской губернии из офицеров с небольшим отрядом солдат[13]. Сам закон позволял «военным командам» застав казнить «проезжающих, кто какими способами будет пытаться обойти заставы», а также любых «пособников» или самих солдат, если они «будут худо смотреть». Нарушение, скорее всего, указа, а не карантина отдельной местности, было серьезным поводом для применения казни.

В том же году выходит аналогичный указ об учреждении карантинных застав на дорогах от Торжка и Хотиловской ямы и запрете пропуска людей в Москву, Новгород и Тверь[14]. Помимо учреждения вооруженных застав и их права казнить тех, кто решится такую заставу миновать, в указе подчеркивается «особая опасность» от торговых людей и харчевников вместе с детьми боярскими, которые могут «тайно» путешествовать и разносить болезни. Кроме этого, учреждается система особых подорожных, которые должны быть выданы и подписаны министром или генералом в «том месте, где мору нет»[15]. Главная цель этих застав — не допустить в армию под Ригой (где находятся главные военные силы России) любых больных людей. По этой причине за попытки обмануть заставу — в том числе и подделать подорожную — неизбежно следует смертная казнь.

Однако не все распоряжения и указы Петра I сводились к смертной казни и введению особых «подорожных». 29 сентября 1710 г. вышел указ «О приеме на заставах во время заразительной болезни писем и о держании на ветре и окуривании можжевельником»[16]. В мотивировке говорится, что «если поветренная болезнь не кончится, то почтовые письма принимать на заставах». Если эпидемия длится долгое время и необходима передача сообщений посредством писем, то их следует «распечатать, держать на ветре часа два-три, а потом окуривать можжевельником, и присылать с застав к Москве, запечатав со своими посланными»[17]. Следовательно, кроме запрета на пропуск людей, как переносчиков болезни, из эпицентров морового поветрия, администрацией Петра I уделяется внимание и «предметам» — в данном случае, письмам, которые также могут нести на себе болезнь, и потому верные способы к ее обеззараживанию — перепись на новую бумагу, выдержка на ветру и окуривание дымом из сжигаемых можжевеловых веток.

Совершенно новое веяние в разработке мер по борьбе и эффективному сдерживанию болезни мы обнаружили в петровском указе от 24 октября 1718 г.[18] В нем говорится, что в Белгородской и Старооскольской провинциях случилось моровое поветрие — по этой причине из Аптекарского приказа, главного медицинского учреждения тогдашней России, были посланы лекари для подтверждения наличия моровой язвы в этих местностях. «На людях оной моровой язвы осмотреть и освидетельствовать подлинно, а что по свидетельству явится, о том в Канцелярию Сената писать...» — пишется в этом указе. Профессиональные лекари и аптекари фактически должны были изучить болезнь и послать свое описание и мнение на этот счет в Сенат, который, скорее всего, должен был обсудить полученную информацию и на основании этого разработать меры для борьбы с чумой. Однако в этом законе также ужесточается наказание за нарушение карантина: «Поставить на каждой заставе виселицу... А кто будет из моровых мест мимо застав проходить или пройдет, тем людям будет учинена смертная казнь без всякой пощады»[19]. Следовательно, у государства появляется необходимость в изучении и описании «моровой болезни», что позволит им раньше предупреждать развитие эпидемии.

Интересен случай законодательного регулирования борьбы Петра I с моровым поветрием в Киевской и Азовской губерниях. Мы можем проследить, как меняется содержание самих указов и постановлений. Осенью 1718 г. эпидемия чумы охватывает Азовскую и Киевскую губернии — важные пограничные территории России, которые совсем недавно были почти «прифронтовой» полосой. Как было заведено в петровское время, для решения «чумного вопроса» был послан гвардейский капитан Горохов с особыми полномочиями и инструкцией, в которой четко прописывался порядок действий для остановки распространения болезни. По приезде Горохов обязан объявить начальникам губерний указ Петра об учреждении карантинных застав в местах, в которых случилась болезнь[20]. После формирования застав с вооруженными командами управляющие обязаны сообщить населению городов о запрете выходить из них и двигаться по дорогам. Нарушителей ждала смертная казнь. Кроме этого, появляется «новая» мера борьбы с инфекцией — сжигание «домов, которые вымерли, со всем, что в них есть, и с лошадьми, и со скотом, и со всякою рухлядью». Сам капитан гвардии обязан каждую неделю письменно отчитываться перед Государем. Ему же будут передаваться письма через специальных посыльных, которые «будут удерживаться до особого указа на заставах; сами письма принимать у них через огонь и, распечатав, переписать трижды, и последния с оных копий посылать»[21]. При этом для выполнения монаршей воли об учреждении карантина в двух губерниях и в ряде городов гвардейцу были даны неограниченные полномочия: право требовать офицеров и солдат для формирования воинских команд, подводы и провиант, а также все, что ему потребуется[22]. И, видимо, сам капитан гвардии успешно выполнил поручение царя, так как 14 сентября 1719 г. выходит новый указ из Сената, по которому ему поручено наблюдать за форпостами и принимать необходимые меры против мора, отчитываясь перед Сенатом отписками[23]. Более того, мы можем заметить, что капитану гвардии Горохову поручается «быть при тех местах, где от мороваго поветрия было больше опасения до особого царского указа, и смотреть, и иметь ему крепкие заставы по предыдущему указу»[24].

Подтверждение этому предположению мы нашли в указе из Сената от 5 ноября 1719 г.[25] Капитан гвардии Горохов доложил Сенату, что моровая язва уменьшилась, но местечки Оболонь в Белгородской провинции и несколько местечек на Северном Донце находятся под крепким караулом из-за продолжающейся эпидемии[26]. Сам капитан гвардии испрашивает у Сената разрешение на отъезд в Санкт-Петербург, однако царский указ велит следующее: «Для осторожности от мороваго поветрия быть ему, Горохову, до указу при тех же местах, где ныне остается». В этом же указе перечисляются и новые меры для «смягчения» и «постепенного снятия» карантинного режима. «Тех людей, кто приезжает из ранее мороваго места, через заставы отнюдь не пропускать, а держать их у тех застав до шести недель, никуда не отпуская, и как шесть недель пройдет и заповетренных язв на них не явится, и их пропускать в те места, кто куда едет»[27]. Следовательно, мы видим, что помимо смертной казни, переписывания на новую бумагу и окуривания, появляется еще один способ — «карантин» для людей, прибывших из районов, где ранее бушевала эпидемия.

Благодаря впервые введенному на заставах «карантину» (однако такое слово еще не употребляется) появляется целый указ от 5 апреля 1720 г. на имя воеводы Шацкой провинции «о снятии застав, где была моровая язва и о предостерегательных средствах против оной»[28]. Для подтверждения факта, что моровая болезнь закончилась, воевода провинции обязан «послать от себя кого надлежит в тамошние места, где была моровая язва, конечно ль оная пресеклась»[29]. Если же они подтвердят, что мор закончился, то «в тех местах тамошние заставы свесть и тамошних обывателей учинить свободными»[30]. Судя из формулировок указа, видно, что заставы учреждались правительством с целью блокирования путей сообщения между разными городами и провинциями для пресечения распространения заразы. И, видимо, такая тактика действительно сработала: уже 15 ноября 1719 г. капитан гвардии Горохов отправил доношение в Сенат, в котором он пишет о спаде в большей части местечек моровой язвы[31].

При этом можно заметить, что законодательство, направленное на борьбу с эпидемиями и их распространением, совершенствуется год от года. Вероятно, «гуманизация», не характерная в целом для правления Петра I, стала возможной благодаря фактическому завершению Северной войны и освобождению финансовых средств, которые можно направить на другие мероприятия — в том числе на борьбу с эпидемиями.

Одним из подобных документов стала инструкция губернаторам, воеводам и генерал-губернаторам пограничных городов 1720 г. «О мерах и распоряжениях для недопущения из-за границы морового поветрия»[32]. Во-первых, учреждение «крепких» воинских застав должно происходить даже по получении слухов, что «получить других Государств из городов на люди о заповетрии ведомости», то есть о возникновении в соседних странах эпидемии[33]. Во-вторых, каждая воинская застава обязана была иметь «огни, и буде являться из тех мест приезжие торговые и иные люди, ему чрез те огни о той моровой язве распрашивать под смертною казнью»[34]. После расспроса приезжего человека из «моровых мест» (и если сам человек подтвердит, что пришел из таких мест) его «держать за заставами в пограничных местах не в жилье, чтобы с людьми никакого сообщения не имели, а в города, селы и деревни отнюдь не пропускать». Из этого мы можем отметить, что петровская инструкция вводит «социальное дистанцирование» людей от человека, прибывшего из эпидемиологически неблагоприятного района — следовательно, все его контакты с незараженной зоной и здоровыми людьми должны быть насильно пресечены.

Далее в инструкции отдельный пункт посвящен послам и курьерам, которые едут из заграничных «заповетренных» государств. «При заставах одерживать же, и о том за-поветрии спрашивать учтиво, не объявя им смертной казни», — говорится в документе. Однако порядок действий с их письмами и поклажей ничем не отличался от работы с другими «зараженными» предметами: «А письма принимать через огонь и, распечатав, переписать с них одно по другом трижды»[35]. И все же в содержании «послов» и курьеров есть важное отличие от работы с «обычными торговыми и проезжими людьми»: их должны были оставить на заставе до 6 недель на карантине, а «как шесть недель пройдет, осмотреть и освидетельствовать, и ежели на них заповетренных язв не явится и покажутся в совершенном здравии: и их пропускать, кто куда едет, а вещи перекуривать трижды». Важно отметить, что в этом указе четко говорится: обыкновенные люди не будут отбывать шестинедельный карантин на заставе, однако их теперь не нужно казнить, а только оставить перед заставой и не давать возможности контактировать со здоровыми людьми и окрестными жителями. В это же время, послы и курьеры содержатся в течение 6 недель на заставе за счет команды. Кроме этого, появляется новая мера по борьбе с заразой — окуривание вещей.

В этой же инструкции впервые четко упоминается цель оцепления места эпидемии заставами и порядок действий для всех административных начальников пограничных территорий. Если в любом городе или селе губернии появится поветрие, то начальнику необходимо «наскоро писать о том, а между тем то место немедленно запереть, и отовсюды коммуникацию пресечь, утвердить крепкими караулами»[36]. Кроме этого, начальник губернии, в которой началась эпидемия, обязан сообщить об этом администраторам пограничных территорий, чтобы они смогли принять аналогичные меры к недопущению людей из «моровой» губернии в свои места — по тем же правилам и процедурам, которые действует на моровой территории. Однако важно отметить, что окуривание заболевших людей или их вещей не применяется как профилактическая или лечебная мера. «А в которых домах та болезнь явится, и те домы, выведши из них людей в особыя и пустые места, сжечь с лошадьми, со скотом...» Следовательно, люди теряли имущество, а государство им не компенсировало убытки, понесенные в результате заболевания.

Таким образом, за время правления Петра I возникает несколько указов о борьбе и предупреждении распространения морового поветрия. Главный и эффективный способ борьбы на тот момент — отрезать коммуникации и перекрыть дороги между городами и отдельными губерниями, чтобы не допустить распространения эпидемии. Главными средствами для этого были смертная казнь и «расспросы» людей, шедших из моровых мест. Однако помимо смертной казни, сжигания имущества больных и отправки людей обратно в места мора, вводятся совершенно новые способы борьбы с эпидемиями: окуривание по нескольку раз вещей и товаров проезжающих послов и курьеров, окуривание писем и переписывание их содержания на новую «незараженную» бумагу, а также введение полуторамесячного карантина для таких людей и их содержание за заставой. Кроме этого, важными превентивными мерами становится учет «слухов» и любой информации о наступлении мора в сопредельном государстве или соседней губернии, а также право местного начальника самому действовать на опережение, вводя караулы и заставы для пресечения коммуникаций между отдельными городами и регионами страны. Все эти меры показали свою эффективность в Белгородской провинции, Киевской и Азовской губерниях.

Однако насколько «современными» были меры Петра I по борьбе с эпидемиями? Не копировали ли они меры XVI–XVII вв.? В историографии о развитии медицины и противоэпидемических мероприятий сказано, что главным средством служило «вымораживание», «выветривание», а также установление карантинных застав, что также практиковалось в тогдашнее время в зарубежных странах[37]. На заставах не предусматривались карантины, однако обязательно должны были находиться жаровни для окуривания писем и переписывания их на новую бумагу. Обход застав также карался смертной казнью, а в качестве окуривания применялись можжевельник и полынь. Другой традиционной мерой также было и «омывание» монет и железных предметов в воде. Позднее в воду стали добавлять уксус. Однако главной надеждой на избавление от чумы — вплоть до конца XVIII в. — была божья благодать и милость. По этой причине люди собирались на молебны и проповеди священников, что приводило лишь к увеличению количества заболевших и усугублению ситуации. Попытка внести «рационализм» в медицинскую сферу была предпринята Петром лишь частично: так, на карантинных заставах людей и особых посыльных должны были содержать в полуторамесячном карантине, а также активно окуривать. Следовательно, Петр I лишь продолжает проводить те же противоэпидемические мероприятия, что и его предшественники в XVII в.

Проблема регулирования и законодательного регламентирования мер борьбы с чумой и другими заболеваниями не теряет своей актуальности и после смерти Петра I. Однако все указы и инструкции властей, как и во времена Петра, носили локальный характер (за исключением одного указа конца петровского правления и инструкции к руководителям губерний и городов) и решали проблему борьбы с распространением эпидемии после ее начала.

Подобный пример мы находим в указе Екатерины I от 26 октября 1726 г. «О не пропуске никого из-за границы через Днепр и в Киев без выдержания карантина». В мотивационной части упоминается, что из Царь-града были получены ведомости о начале морового поветрия, распространившегося до Адрианополя[38]. Однако карантинные заставы (в указе впервые за первую четверть XVIII в. употреблено слово «карантин») работали только с послами и курьерами, «однако ж не безопасно, чтоб и от приезжих купцов та язва в Малую Россию не вошла». По этой причине «Ея Императорского Величества указала послать из Верховного Тайного Совета свои указы князю Голицыну, дабы для предостережения того в пристойных местах заставы учредили и всех приезжих всякого чина людей и купцов через Днепр и Киев отнюдь не пропускали, но велели бы им выдержать обыкновенную карантину (курсив мой — Д. С.)»[39]. Теперь карантин как официальное понятие вводился не только для курьеров и послов, но и для человека любого социального статуса: при этом все они обязаны были пробыть на заставе 1,5 месяца, и «если никакой опасности не явитса, то б по выдержании той карантины пропускали». Следовательно, в этом указе Верховного Тайного Совета впервые вводятся обязательные карантинные мероприятия для всех заграничных людей и «продолжена» дальнейшая гуманизация: людей не велено казнить или отсылать в те места, откуда они пришли.

В правление Петра II издается из Верховного тайного совета подробный и детальный указ о «предосторожностях против бывшей повальной болезни в Астрахани» от 27 сентября 1727 г.[40] В нем лишь подробно обозначены способы пересылки «чистых» писем из Персии до Казанской губернии — по этой причине необходимо откомандировать переписчика из Коллегии иностранных дел, а также отрядить дополнительных курьеров, солдат и офицеров для пересылки письма.

Однако болезнь и эпидемия в Астрахани была, по-видимому, настолько сильной, что потребовала дополнительного регламентирования для разрешения ситуации. Так, в указе от 29 февраля 1728 г. говорится: «По случаю имеющейся ныне в Астрахани болезни, из Астрахани в верховые города никого не пропускать, а велено учредить крепкие заставы, и на тех заставах поступать во всем согласно указу 1720 г.»[41]. Согласно этому «гуманному» закону Петра I, на заставах должны быть учреждены также огни, а сами люди и их вещи должны подлежать окуриванию. Однако в указе 1728 г. важно другое: все люди, которые хотят выехать из Астрахани, должны выдержать у Царицынской заставы 12-недельный карантин.

Другое новшество «карантинной» политики — пресечение переписки и пересылки писем из Астрахани в Сенат и Коллегии[42]. По указу 16 июня 1728 г. — спустя почти полгода после учреждения карантинных застав возле города и на торговых путях — говорится: «Понеже Астраханский губернатор фон Менгден доносит, что в Астрахани опасная болезнь еще не пресекается, того ради указали Мы, как из Сената, так и изо всех Коллегий и из Канцелярий никаких ведомостей и рапортов, покамест та болезнь не минет-ся, из той губернии не требовать»[43]. Отчасти этот указ соотносится не только с соображениями эпидемиологической безопасности, но и разумного довода, что присылаемые ведомости из Астраханской губернии будут неверными и неточными из-за возможной смерти отдельных налогоплательщиков и траты денежных средств на борьбу с эпидемией. По этой причине, «а отправлять те ведомости и счеты и рапорты по окончании той болезни, и указов в ту губернию до того времени, кроме самых нужных, ни о каких делах не посылать»[44]. Следовательно, полное закрытие всех коммуникаций с Астраханью (в том числе и почтовых) должно локализовать эпидемию и не дать ей распространиться.

Видимо, полное прекращение сообщения с эпицентром эпидемии, а также учреждение карантинных застав в сопредельных губерниях дали свой результат: по рапортам губернатора болезнь «пресеклась, с помощию Божескою, сентября с 6 числа»[45]. В указе 11 января 1729 г. говорится, что пусть Астрахань и миновало поветрие, «однако ж для лучшей предосторожности, из Астрахани в верховые города отнюдь никого, без указа из нашего Верховного тайного совета, не отпускать, и на заставах смотреть накрепко, чтобы никто ни явно, ни тайно не проезжал и не проходил»[46]. При этом карантинный режим, связанный с путями сообщения и коммуникациями, ослабляется: можно посылать доношения, рапорты и самые нужные ведомости.

В последующих указах, связанных с «закрытием» Астрахани на карантин, мы можем наблюдать последовательность и разумность мер по постепенному снятию ограничений, наложенных на город. В тексте одного из таких указов от 16 июня 1729 г. впервые упоминается наличие штаб-лекаря на Царицынской заставе. Мы можем предположить, что на «главных» карантинных заставах должно было находиться по одному лекарю, который и осматривал людей, определяя наличие или отсутствие «заповетренных язв»[47]. В самом тексте указа говорится, что 21 мая 1729 г. болезнь совершенно прекратилась и «купецким, так и другим чинам указали отпуск из Астрахани в верховые города позволить, отпуская с пашпортами, которые давать астраханскому губернатору за своею рукою и печатью»[48]. Однако выход из Астрахани не означал отсутствия дополнительных проверок здоровья людей, вышедших из карантина: «И тем отпущенным людям с данными им пашпортами являться при Царицынской заставе Коменданту, а без пашпорта и мимо застав отнюдь никому не ездить; а в Царицыне те пашпорты подписывать по указу, и то подписание закреплять Царицынскому Коменданту обще с определенным на той заставе Штаб-Лекарем, и с такими пашпортами пропускать везде»[49]. Таким образом, наличие «пашпорта» с подписями и печатями трех лиц — губернатора, коменданта и лекаря — позволяло человеку выйти из карантина; в противном случае, если документ отсутствует или человек, пытаясь миновать Царицынскую заставу, будет пойман, то «чинить им смертную казнь без всякого милосердия, а пожитки их взяты и отданы будут тем, кто их поймает».

Благодаря опыту борьбы с эпидемиями, а также развитию медицинского дела и накоплению знаний о специфических свойствах чумы, в конце первой четверти XVIII в. законодательство совершенствуется и пытается выстраивать «комплекс» мер по борьбе с эпидемиями.

На этом история борьбы с последствиями эпидемий в Астрахани не заканчивается. 23 июля 1729 г., спустя месяц после открытия города для двухсторонней коммуникации, вышел дополнительный указ о действиях Царицынской карантинной заставы с товарами из «шелка, с хлопчатою бумагою и со всякими мехами, тем карантин выдерживать шесть недель»[50]. При этом подробно описывается порядок действий с товарами: сначала «разбить кипы и ящики», а затем эти товары «развешивать и держать на ветре»[51]. Если человек выдержал 6-недельный карантин (1,5 месяца карантина — стандартное время, которое человек первой трети XVIII столетия обязан был отсидеть на заставе), то «тех людей осмотреть лекарю, и будет по осмотру, опасной болезни не явится, пропускать». Однако далее говорится, что любые товары и материалы, которые состоят из шелковых тканей и нитей, из мехов и хлопчатой бумаги, из Астрахани не выпускать, а развешивать за чертой города и выветривать на протяжении 6 недель. Из указа мы видим, что выветривание товаров наравне с окуриванием входит в профилактику и борьбу с болезнями. Следовательно, к этому времени стало окончательно очевидно, что многие товары, благодаря свойствам материалов, могут сохранять в себе следы «моровой язвы» и распространять таким образом заболевания.

Совершенно новые мероприятия по профилактике и борьбе с эпидемиями мы нашли в указе 30 сентября 1729 г. «Об усилении должных мер для предосторожности от появившегося в Турции морового поветрия»[52]. Помимо распечатки писем и окуривания их над огнем трижды, их необходимо «обмакивать в уксус и присылать Киевскому Вице-Губернатору, а ему, окуривая ж, отсылать куда отправлены без задержания»[53]. Однако по опыту борьбы с другими эпидемиями «правительство» понимало, что «зараженные» могут посещать разные города, как и здоровые жители заставы — следовательно, вероятность заноса инфекции в «здоровые местности» увеличивается. По этой причине в Киевской губернии было предписано «перенести заставу из Васильковской деревни в другое место, чтобы от жилья было в дальнем разстоянии, а именно в десяти верстах, и для содержания караульных построить двор». Соответственно, отдельная застава должна строиться вдалеке от жилых мест, а также устраивать специальные жилые здания для служащих заставы и проходящих карантин. Кроме этого, новшеством было введение новой передачи писем: «принимать через огонь, не из рук в руки, но навязав на длинныя шесты». Таким образом, сами заставы должны находиться вдалеке от крупных городов, которые также должны были быть оцеплены.

В 1730 г. появляется новая интересная мера: введение документов, которые позволяют людям беспрепятственно пересекать границу Российской империи и путешествовать по ней. Указ 28 октября 1730 г. свидетельствует: «Правительствующий Сенат, слушав экстракт из доношений Смоленской и Киевской губернии, приказал: чтобы приезжающие из-за границ из тех мест, где опасной болезни не было и нет, имели бы у себя свидетельствованные пашпорты, что они в тех местах, где имеется опасная болезнь, не были»[54]. Таким образом, свидетельствованные и подписанные особые документы, которые подтверждают отсутствие пребывания человека в центре эпидемии, позволяли контролировать поток людей из эпидемиологически неблагоприятных стран и областей.

В последние годы правления императрицы Анны Иоанновны начинается эпидемия в окрестностях Белгорода — настолько опасная и серьезная, что для борьбы с чумой был послан из Сената действительный статский советник Баскаков[55]. Однако из некоторых зараженных местностей, в которых люди выздоровели, необходимо было выводить, и «опасно, чтоб в таких пустых местах выведенные люди не претерпели крайней нужды, то для таких выведенных из жилых дворов в пустыя места людей, построены были теплые покои, яко шалаши, казармы, но чтоб были теплы, и людям без дальней нужды жить было можно»[56]. При этом в указе четко говорится, чтобы люди жили друг от друга на некотором расстоянии, «не в тесноте». Также зараженные люди тотчас должны отделяться от здоровых, и «пристойными лекарствами непрестанно пользовать». Из этого следует изменение отношения властей к борьбе с эпидемиями и инфекций: теперь не обязательно было казнить или отсылать людей обратно, а можно «отпаивать» медицинскими препаратами и отделять больных от здоровых. Помимо этого, «с больными людьми сообщаться не допускать; касаться же здоровым людям к скорбу или к пище больных весьма накрепко, под прещением смертной казни, запрещать», что говорит о новом состоянии и понимании медицинской науки того времени о способах передачи заболеваний от больных к здоровым. Самих же здоровых людей «окуривать мозжевельником и прочими пристойными материями, и давать пить цельнаго разогретого дехтя, иль в пище употреблять чеснок и мазаться, чтобы та болезнь более в здоровых заражаться не могла»[57]. Итак, из этого указа видно, что в России начинают применяться новые гуманные методы обращения с больными и здоровыми людьми, находящимися на карантине.

Другая новая мера появляется 10 мая 1740 г. в именном указе, по которому в Малой России позволяли опять открывать ярмарки и подвозить людям свои товары из здоровых мест[58]. Следовательно, власти запрещают вести конкретные виды деятельности во время болезни, которые могут распространить болезнь между большим количеством людей.

Дальнейшее развитие, детализацию и систематизацию законодательство получило в годы правления Екатерины II. В это время ведутся войны с Турцией и Швецией, а также происходит освоение больших пространств, присоединенных к Российской империи, что вызывает движение достаточно больших масс людей — следовательно, все это снова приводит к появлению болезней и обострению эпидемиологической обстановки.

31 декабря 1770 г. Екатерина II подписала указ, по которому она заявляет «о матческой заботе» за подданными, которые живут на сопредельных с Польшей территориях[59]. В этом указе отмечено, что «болезни могут весьма легко и неприметно перенесены быть через платье, и к тому служащия всякие шелковыя, бумажныя, шерстяныя и нитяныя мелочи, равно как медныя, железныя и кожаныя вещи и уборы, а особливо когда оные из зараженных мест без выветрения и вседневнаго между рук человеческих употребления провозятся свернутыми и увязанными со времени получения их в свои руки»[60]. Как говорится в начале указа, все эти данные основаны на «доказанном опыте» — следовательно, перечисление в указе всех этих вещей означает, что они потенциально могут нести на себе «следы» заразы, которая может способствовать дальнейшему распространению эпидемии.

Текст указа далее обращен к солдатам и офицерам полков, возвращающихся из Польши, призывая их «не привозить в сундуках, свертках и возах спрятанные всякия, от неприятеля в добычу полученныя или же в землях его и зараженных, в Польше за деньги купленныя вещи шелковые, бумажные...»[61] Закон угрожает всем, кто везет с собой эти вещи, «примерным наказанием», а до этого «при первой заставе огню предано», то есть вся добыча будет сожжена во избежание распространения заболеваний. Рефреном в тексте говорится о надежде, которую Екатерина II возлагает на добрый нрав своих граждан, а также их ревностное служение Отечеству, что не позволит опускаться до низости дикарей и мародеров. Таким образом, «новинка» Екатерины II в законодательном регулировании противоэпидемических мер заключается в «назидательном» поучении людей, а также перечислении всех предметов и вещей, на которых может сохраняться болезнь.

Однако впервые в законодательной практике России Екатерина Великая пытается «отрегулировать» и согласовать действия всех администраций западных губерний, граничащих с Османской империей и Речью Посполитой для защиты и предупреждения заноса инфекции. Спустя неделю после издания указа с перечислением материалов, чьи свойства могут сохранять в себе разные болезни, выходит сенатский указ «о предосторожностях противу заразительной болезни, оказавшейся в Польских провинциях»[62]. В нем говорится, что болезнь, появившаяся на территории Польши и Турции, «вкралась напоследок и в некоторыя порубежныя Российская места», отмечая попутно, что все принимаемые меры с божию помощью помогут «утушить и истребить болезнь»[63]. Чтобы предотвратить распространение заболевания и его проникновение в Россию, «купцам, хотя в рубежи Лифляндские, для соблюдения торга пускаемы будут, но с выдержанней карантинов, определяемых в сроках своих по обстоятельствам каждого, то есть кто откуда приехал и кто в какой близости находился от сомнительных мест, ибо действительно зараженные вовсе исключаются»[64]. Отметим достаточно важное новшество: указ определяет перечень губерний, из которых купцы могут прибывать в одну из внутренних губерний с обязательной выдержкою карантина в зависимости от личных обстоятельств. Раньше в законодательстве определялось, что минимальный срок нахождения на карантине составляет до 1,5 месяцев — теперь же это мог быть любой временной промежуток, определяемый властями конкретно для своей области.

По этому же указу вводился запрет на экспорт любых польских товаров в виде «льна, полотен, ниток, хлопчатой бумаги, шелка...» и др. предметов, которые могут нести на себе заразу[65]. Другое важное постановление говорит об отсутствии «карантинных домов» на заставах в пограничных губерниях, и по этой причине в указе «господа губернаторы имеют немедленно сделать карантинные домы, определя к осмотру проезжающих надлежащее число потребных чинов и снабдя будущих тамо начальников достаточными наставлениями и всем, что к тому потребно». С людьми, которые ехали по дорогам без товаров или поклажи, «на рассмотрение карантинных начальников предоставляется определение карантинного срока, но, однако, не меньше трех недель»[66]. Благодаря этой мере фактически сохранялись торговые пути и сообщения, а также «регионы» имели право самостоятельно определять сроки карантинов и указывать дополнительные критерии, в соответствии с которыми люди отбывали срок в карантинном доме.

Большой интерес, однако, представляет «Наставление о предосторожностях, которыя принимать должно в таком месте, где находится моровая язва, для уменьшения бедствий, могущих причиниться от оныя», которое приложено к этому указу Екатерины II[67]. Это приложение неслучайно написано в жанре «наставления», который был популярен при императрице для продвижения конкретных идей и достижения «идеологических» целей. Текст «Наставления...» дает подробное описание действий и их порядок как для городских жителей, так и для сельских.

В случае появления заразы в любой местности — городской или сельской — «не надобно дозволять сообщение жителей» как деревни с городом, так и городов между собой. Для соблюдения этого положения возле городских ворот учреждается воинский городской караул, только «учреждают при одних воротах рынок для съестных припасов, на котором городские от сельских отделены двойною преградою»[68]. При этом в документе окончательно закрепился запрет прикосновений между людьми во время эпидемии, а также деньги «не должно принимать из рук в руки». Интересен сам способ торговли, который проходил между жителями. Так как возле одних ворот устанавливался рынок, отделенный от жителей двойной преградой, жители не могли дотронуться друг до друга. Между ними происходит торг, и, «когда согласятся о цене, продавец полагает товар свой на землю между двумя преградами, а покупатель кладет деньги в чан, наполненный водою или уксусом, и поставленный между теми же преградами». Однако монеты первоначально не несут на себе болезненных бактерий или заразы. «Наставление...» об этом говорит: «Однако ж, опускают в воду или в уксус деньги прежде принятия оных, для того больше, что деньги часто бывают покрыты нечистотою, которая происходит от пота или от нечистоты рук тех, у коих они были»[69]. Следовательно, благодаря этому наставлению окончательно было установлено и закреплено на государственном уровне новое понимание и представление о способе передачи заболевания при помощи касаний к предметам, на которых остались человеческие выделения. Благодаря этому были введены ограничения на прикосновения жителей друг к другу, а также к железным предметам в виде монет, которые «очищались» в рядом стоящем чане.

В наставлении также определялся перечень товаров, которыми нельзя торговать, или описывалось, каким способом проводить «дезинфекцию». Помидоры, огурцы и другие «земляные плоды», по мнению автора «Наставления...», не несут в себе заразы, любые животные могут быть омыты водой, а мясо и любые мясные изделия необходимо «проносить чрез огонь». Однако провозить любые меховые, бумажные и льняные ткани и товары из этих материалов запрещалось, «ибо все сии вещи должно содержать 42 дня в карантине, и следовательно, ни из какой показанных вещей не можно продавать на рынке». Регулирование торговли товарами также входило в обязанности и закреплялось на законодательном уровне.

Были также определены хронологические рамки нахождения разных людей на карантине, в зависимости отличных обстоятельств и нахождения в моровых местах. Согласно документу, «сельский житель, желающий идти в город, или гражданин, который хочет выйти и паки войти в город и проч., все таковые люди со всеми их вещами и одеждою должны выдержать карантин 21 или 42 дня». Любой человек любого чина мог теперь перемещаться между отдельными городами и сельскими местностями, однако при этом все люди не должны касаться других и его вещей, а также сидеть определенный срок в карантинном доме.

Кроме этого, «Наставление» регламентирует и сам карантин, а также его прохождение, условия пребывания человека и пр. Место карантина состоит из одного или из «многих домов, подле стоящих, где каждый выдерживает свое время, не сообщаясь с другими; и для того ко всякому таковому придают одного караульного, который никуда от него не отходит, и от него же питается»[70]. Караульный был обязан не только кормить своего подопечного, не дотрагиваясь до него и его вещей, но обязан был сообщать о своем подопечном, что «не сообщался он ни с кем; что окуривался он по предписаниям и пр.», однако при этом «дежурный» не должен иметь сообщения с другими караульными «лазарета». Таким образом, мы видим эволюцию и в разделении больных между собой, их обязанности не сообщаться с другими больными и здоровыми людьми, а также принимать все «медицинские средства» для борьбы с болезнью и обеззараживания самих себя.

Пропитание же караульный и находящиеся при нем на карантине получали при дверях, так как «производится продажа съестных припасов сквозь двойную преграду»[71]. Согласно дальнейшему тексту, за лазаретом должен следить офицер, который «записывает имена и состояния всех содержащихся в лазарете» с подробным перечислением дня прихода и места, откуда человек пришел. Как только человек «положенное время высидит», то офицер выдает ему справку — «аттестат или свидетельство о здоровье». В документе обязательно прописан срок пребывания в лазарете и фиксируется, исполнял ли человек все предписания по лечению, что его можно «признать за здорового и не имеющего никакой заразительной болезни».

Подробно описано, какими средствами должны окуриваться люди и как часто. Согласно «Наставлению...», окуривания самого помещения и людей «должно возобновлять каждый день и в каждом доме по захождении солнца». Ладан был прописан для «богатых» людей, можжевельник — для людей «среднего состояния», а для «бедных» также окуривание должно производиться «можжевельником или смолою». Следовательно, был четко регламентирован порядок применения медицинских средств, а также различные варианты того, что можно использовать для лечения.

Кроме этого, «Наставление» устанавливало деление карантина на два этапа: «мягкий» и «жесткий». В первом случае, когда в городе появлялась эпидемия какой-либо болезни, то «должно запретить и препятствовать, чтобы жители одного дома не имели общения с жителями другого дома». При этом городские жители имели право выходить на улицу для работы или совершения торговых сделок. Однако в случае усиления эпидемии (в законе не оговаривается, что под этим стоит подразумевать) в виде большого числа гибнущих людей и заболевших, то «не надобно выпускать жителей из собственных домов, ибо болезнь сия, подобно оспе, сообщается осязанием и прикосновением». При «жестком» сценарии развития карантина люди не имеют права свободно выходить на улицу, и, скорее всего, для обеспечения питания каждого жителя дома также приходит к дверям торговец с едой, и между ними совершается торг по правилам «Наставления».

Большое внимание автор уделяет гигиенической и профилактической безопасности человека при распечатке и дезинфекции писем. В самом тексте сказано: «Во всем свете бумагу почитают за вещь самую способнейшую к принятию заразы»[72]. Однако Екатерина указывает, что для уничтожения заразы недостаточно обмакнуть внешнюю сторону конверта в «уксус» или воду, так как внутренняя часть может нести в себе следы. По этой причине она определила следующий порядок работы с письмами, присланными из зараженных мест: «Особа, определенная к распечатке, должна надеть перчатки из вощанки, и иметь двои маленькия железныя щипцы, ножницами разрезывает, и раздирает железными щипцами обвертку, которую и сожигает, развертывает письма и окуривает в густом дыму»[73]. Примечательно, что сам стол, на котором должно происходить «вскрытие» письма и его сжигание, должен быть «деревянным или мараморным». Кроме этого, «особа, определенная к распечатке», должна постоянно носить на шее мешочек с камфарой, так как «камфара весьма полезна для отвращения язвы от людей, находящихся в зараженной земле». Камфара — средство, которое повышает циркуляцию крови, используется при комплексном лечении сердечных заболеваний, инфекционных заболеваний и др., возможно, было достаточно эффективным средством для личной дезинфекции, наряду с применением «перчаток» и омовением рук уксусом и водой.

Помимо этих средств, доктора и лекари должны мерить пульс и осматривать больных, но все это должно происходить при помощи «развернутого листа табаку». После использования листа табаку, «по сем должен он бросить таковой табачный листок, и больше его не употреблять; а для каждого нового больного должен брать новый листок, как во время осмотра, так и прикосновении».

Таким образом, «Наставление...» Екатерины II вводило порядок действий властей и местных жителей в случае возникновения пандемии. «Дисциплинирование» должно было достигаться через принятие «добрыми гражданами» рекомендаций властей, которые «пекутся о народном здравии». Помимо этого, «инструкция» давала местной власти четкий распорядок действий, которые они обязаны были предпринять при моровом поветрии, что помогало «сэкономить» время для обращений за помощью к центральным ведомствам.

Из-за медлительности почтовой службы и плохого транспортного сообщения, постоянной необходимости в передаче «реляций» и воинских рапортов своевременная передача указов императрицы и Сената в войсках и пограничных губерниях была заторможена. Возможно, это стало причиной «запоздалого» устройства карантинов, что привело к проникновению чумы в пограничные области. Поэтому появляется указ от 12 января 1771 г., в котором говорится, что «зловредная сия опасность вкралась уже в некоторые места Киевской, Малороссийской, Новороссийской и Белгородской губернии», советуя предпринять все меры к «утушению и изтреблению в тех местах сей опасной болезни»[74]. На выполнение срочных мер, конечно, нужны были значительные денежные средства. Поэтому, в 7-м пункте говорится: «На строение в губерниях карантинных домов и на прочия нужныя к тому издержки деньги держать из Штатс-Конторских доходов без излишества». Кроме того, каждый чиновник — вплоть до служащих городских воеводских канцелярий — обязан был рапортовать о возникновении в каком-либо месте города или села чумы. Тогда, в «таком несчастном случае дом с зараженным запереть, и никакого с ними сообщения не иметь, подавая им пищу на казенный счет...» В этой «инструкции» главам пограничных губерний мы видим важное нововведение: местное правительство было обязано принять на свой счет питание зараженных, а также возведение лазаретов и их обеспечение.

Если же в доме заболевшего находились другие здоровые люди, то их «необходимо отводить в особое место, и тамо кормить, не выпуская сорок дней, и никакого с ними сообщения не иметь, в которое время велеть им самим себя окуривать постоянно можжевельником»[75]. Однако дома людей сжигались вместе со всем движимым и недвижимым имуществом, предварительно «отделив дом от соседняго», а также истребив кошек и собак, «в шерсти которых могут переносить заразу и легко заразить здоровые дома».

Возможно, что многие меры, предпринятые Екатериной Великой по обеспечению эпидемиологической безопасности западных и южных губерний, помогли остановить проникновение чумы и ее распространение по России, однако Москву беда не миновала. Около 40 законодательных актов было издано для борьбы с московской чумой — поэтому этот кейс мог сыграть большую роль в дальнейшем развитии эпидемиологического законодательства, появлении санитарных норм и правил, по которым следует проводить профилактику и лечение болезни. Стоит отметить, что действия указов и законов по борьбе с чумой в Москве также могли быть использованы руководителями других городов и губерний при обнаружении на их территории болезни.

25 марта 1771 г. выходит именной указ Екатерины II на имя губернатора Москвы графа Салтыкова, в котором ему предписывается предпринять конкретные меры для «утушения» болезни и укрепления эпидемической безопасности города[76]. В первую очередь, графу было велено хоронить всех умерших вне города при церквях с обязательным сожжением одежды, а в одном из мужских монастырей учредить «госпиталь с потребным числом Медицинских чинов». Кроме этого, в указе было акцентировано внимание на главных «распространителях» чумы: рабочих фабрики Балашова из Суконного двора, которым «велено явиться для выдержания карантина в монастырь или дом фабриканта Балашова». Всех жителей и гостей города, находящихся на карантине, власти обязаны были обеспечить съестными припасами и «чтобы во всем нужном ни малейшего недостатка не было». Самый главный пункт указа заключался в определении новой функции полиции и обер-полицмейстера Москвы. Генерал-поручик П. Д. Еропкин получил большие полномочия по борьбе с чумой: как сказано в указе, «должность иметь состоять в том, чтоб охранять город от оказывающихся в нем болезней, с употреблением против оных всего того, что известным образом повсюду в подобных случаях и приключениях употребляется», а в «оном поступать по лучшему своему благоизобретению»[77]. Следовательно, военным и полицейским чинам передавалась вся полнота власти для борьбы с болезнью и ее удержания в пределах города — с обязательным исполнением конкретных мер, которые перечислены в первых пунктах указа.

После этого идет целая череда указов, которые регламентируют поведение жителей города, частных компаний и административных учреждений на период эпидемии чумы в городе. 18 августа 1771 г. издается отдельный указ, посвященный «употреблению работников для рытья ям и засыпания в них тел умерших, из назначенных на поселение колодников»[78]. Из московских «колодников» — в данном случае арестантов, содержащихся в московских тюрьмах и острогах, — формировали рабочие команды и отдельные поселения-остроги рядом с местами, отведенными для захоронения умерших от заразы[79]. Однако законодательный акт не только регламентировал формирование этих рабочих отрядов, но и также определял дополнительные меры, направленные на борьбу с чумой. Например, деревни жителей близ Земляного вала велено «развести немедленно в другие селения ведомства Коллегии Экономии, а строящиеся дома разломать». Употребление колодников мотивируется в указе опасением за жителей Москвы, которые могут разнести болезнь, если будут перемещаться с работы в дом и сообщаться с другими людьми. Самим же «рабочим» отрядам определялось содержание, достаточное для прокорма «кормовых по 6 копеек на день». Кроме этого, властям предписывалось ограничить посещение жителями питейных домов и кабаков: так, «винную продажу в питейных домах производить навсегда в окошки и двери, не впуская никого внутрь, чего ради сделать в дверях решетки». Таким образом, власти Москвы и Санкт-Петербурга стремятся не допустить распространения чумы в городе путем «жесткого» карантина, при котором большинство жителей не должно покидать свои дома, а публичные заведения должны быть закрыты.

Последнюю мысль подтверждает указ, который закрывает на карантин все правительственные учреждения в Москве[80]. По нему все ведомства и конторы закрыты на карантин с приостановкой делопроизводства, а «дела запираются и не рассылаются»[81]. Мера эта направлена «к уменьшению в Москве между людьми сообщений». В дополнение к нему выходит закон о запрете присутственным местам принимать челобитные для предотвращения создания «толпы просителей» в комнатах[82]. Таким образом, главной мерой московских властей стало закрытие публичных мест и заведений, пресечение личного вербального контакта между людьми для предотвращения расширения масштабов эпидемии.

Однако жители не соблюдают предписания правительства и игнорируют их, что видно по указу 26 августа 1771 г[83]. Возможно, что это приводит к росту заболеваемости и количества погибших. Так, за август уже погибло 7268 человек[84]. Рост погибших вынуждает власти действовать решительнее. Поэтому в манифесте 9 сентября 1771 г. говорится: «Мы, по всегдашнему Нашему о общем благе попечению, предписали и учредили все те осторожности, кои не только у нас, но и у всех просвещенных народов в подобных случаях с успехом всегда употреблялись»[85]. Далее же, текст манифеста свидетельствует, что «...но сии наши установления втуне обращаются, ибо не только многие соблюдают их слабо, но и ищут способов избегнуть». Несмотря на все меры правительства, как мы ранее отмечали в других проанализированных указах и инструкциях, народ «избегает» выполнять предписания и поручения правительства. Кроме этого, сам народ воспринимает врачей не как «избавителей», а как «колдунов», которые несут смерть. Следовательно, возможно предположить два варианта того, почему меры правительства не действуют:

1) некомпетентность местного правительства в разъяснении пользы врачей и карантинных мероприятий, а также жесткость мер;

2) недостаточная осведомленность людей об этих постановлениях правительства, из чего, следовательно, и проистекает конфликт между жителями и властями, которые ограничивают их действия.

В любом случае манифест фиксирует начало разбойничества и разгула насилия в Москве на фоне чумы. «Другие, оставляя больных в домах без помощи и призрения, сами разбегаются и разносят повсюду болезнь», — говорится в манифесте. О возможной жесткости и грубости местной московской администрации (учитывая, что действия производились при помощи полицейских чинов и военных команд) в том же манифесте сказано: «Наша воля есть, чтобы и при осмотре домов и при выводе в карантин, и там на месте со всеми поступали бы со стороны начальников и приставников со всевозможным человеколюбием и рачением». Вероятно, что «угнетение, утеснение, грубость и нахальство» имело место у чиновников Москвы при введении карантинного режима и ограничении действий жителей города.

В «Архиве князя Воронцова» мы обнаружили «неизвестное» описание очевидца начала «чумного бунта» в Москве, написанное к графу А. Р. Воронцову в конце ноября 1771 г.[86] По нашему мнению, восстание началось по вине властей из-за отсутствия нужной «пиар-кампании» для проводимых карантинных мер. Помимо этого, бездействие власти или игнорирование правительственных задач и самоустранение правительства могло вызвать недовольство простых жителей, которые не понимали, что происходит. Например, автор сочинения считает, что главной причиной восстания явилось мнение народа о «разорении и притеснении», чинимых карантином[87]. Помимо этого, подтверждением плохой «рекламы» карантинным мерам являются слова автора о слухах, что в карантине «лекарями люди умерщевляются, а живых мало возвращается»[88]. Следовательно, восстание жителей было спровоцировано неумелыми действиями властей: отсутствием разъяснения проводимых мер, а впоследствии — бездействием.

Из-за паралича власти, восстания и угрозы распространения заразы Екатерина II и назначила Григория Орлова ответственным за ликвидацию последствий чумы и чумного бунта с полномочиями «делать все распоряжения, кои ко спасению жизни и прокормлению жителей потребны».[89] Следовательно, обычные карантинные меры по борьбе с чумой в городе не сработали и в качестве экстренной меры в город был командирован доверенный человек императрицы, на которого можно было положиться в разрешении этой ситуации. Какие же меры граф Орлов предпринимает к уничтожению заразы и прекращению эпидемии? Какие акции «московского» правительства оказались неэффективными и почему Орлову удалось справиться?

В указе от 24 сентября 1771 г. объявлялось, что любые жители обязаны сообщать частным надзирателям (лицо, которое отвечало за определенный квартал города) о людях, заболевших в их домах[90]. После «объявления» в дом обязан явиться лекарь, чтобы «тотчас больного освидетельствовать и отделить его, в случае опасности или сомнительное болезни, присовокупя к тому, что такая осторожность нужна для их собственного сохранения». Кроме этого, важность отделения больных людей от здоровых мотивируется опасностью прогрессирования заболевания: «если останется он меж здоровыми сутки двоя, то гнилость его болезни может дойти до совершенства и заразить также всех с ним живущих». По этой причине отделение больных от здоровых признавалось первой и необходимой мерой. Жителям домов, в которых был обнаружен зараженный человек, предоставлялся выбор: идти в карантин или оставаться дома, но ни с кем не общаться 16 дней. Вводилась своего рода и предупредительная мера, которая позволяла действовать эффективнее: кто не сообщит о зараженном человеке, тот будет «вывожен в карантин, как нерадивый и о себе самом». Следовательно, каждый квартальный чиновник, ответственный за свои дома, мог применять самые строгие меры к жителям домов, выводя их всех в карантин в случае болезни одного из них.

Г. Г. Орлов 6 октября 1771 г. составил список вопросов к Медицинскому совету Москвы, ответы на которые должны были дать верное представление о характере эпидемии. Что это за болезнь? Какие у нее симптомы? Какими средствами ее возможно вылечить? Как она распространяется? Какие профилактические меры возможно проводить?[91] При этом Г. Г. Орлов счел главной причиной недовольства людей «неэффективные» меры врачей и их несогласие относительно природы болезни и мер по борьбе с ней. Действительно, изначально Медицинский совет подал рапорт графу Салтыкову о начале чумы (моровой язвы), однако доктора Кульман и Шкидиан считали это обычной горячкой и своими письмами вызвали «непонимание» ситуации.

Следовательно, мы видим две точки зрения: с одной стороны, виноваты власти и их бездействие, а с другой — отсутствие мер со стороны Медицинского совета.

Помимо этого, разночтения внутри Медицинского совета стали гласными, и жители Москвы перестали верить им, распространяя описанные выше слухи о карантинах и о мясниках-врачах.

На вопросы графа были даны следующие ответы: «1. На первый вопрос все единогласно свидетельствуют, что это действительная и неоспоримая моровая язва. 2. Сия болезнь единственно людей заражает одно прикосновение и сообщение: когда здоровый человек с зараженным вместе сидит, лежит, из его рук что-нибудь принимает, когда около больного близко стоит... Но если в покоях долго зараженные находятся, то в таковых может и воздух здоровых заразить»[92]. Уже из этих пунктов видно, что научное обоснование заражения болезнью и знание особенностей ее течения должны, по мнению графа Орлова, помочь выстроить грамотную стратегию борьбы, которая будет эффективной и достаточной.

На третий вопрос — о профилактике болезни — члены медицинского совета высказываются по-разному, в зависимости от уровня своих знаний, опыта, квалификации и практики в зарубежных странах и России. «К предохранению от сей болезни представили способы:

1. Лекарь Кирдан курение в домах и обмывание тела холодной водой;

2. Лекарь Померанский чистоту в домах, окуривания, рубашки обмочить в уксусе и носить, и слюну часто сплевывать;

3. Лекарь Романов предложил частое обмывание тела и отделение здоровых от больных;

4. Самойлович предложил чистоту в домах, частое обмывание тела холодной водою и уксусом, открытый воздух, кислую пищу из овощей;

5. Лекарь Зурбург предложил обмывать тело водою и употреблять уксус как внутренне, так и внешне;

6. Лекарь Мерке согласен со всеми, но предлагает в день по чарке настояннаго с чесноком простого вина;

7. Лекарь Марграф предложил курение порошку, составленного из серы, селитры и смирны; чистоту;

8. Штаб-лекарь Рамбовский предложил избегать тесноту в доме и на улице;

9. Штаб-лекарь Энгель советует частое сплевывание слюны через жевание кореня иру, или всяких пряных вещей, окуривание частое, проветривание и обмакивание рубашек в соленой воде;

10. Штаб-лекарь Фриз утверждает, что нужно употреблять бани, дабы тело всегда чисто было и пот был, а платье в бане выпаривать;

11. Доктор Зыбелин советует обмываться уксусом утром и вечером, нос платком, в уксусе обмоченным, на улицах закрывать, покои умеренно топить и окуривать;

12. Доктор Ягелский советовал через попов объявить о сути болезни и ее происхождении, употреблять капели спиритус нутридульцис, уксусом с водою тело обмывать»[93].

Из всего перечисленного мы видим, что доктора и лекари предлагают новые средства и лечебные меры к профилактике заболевания, а также новые средства в виде обмоченных уксусом носовых платков и рубашек, употребление современных медицинских капель, и самое главное — проведение «правильной пиар-кампании» профилактических и противоэпидемических мероприятий.

Детальные советы и предложения дает доктор Шафонский, который сам делит рекомендацию на 2 части: незараженный дом и зараженный[94]. В первом случае, по мнению врача, особых мер предосторожности для простого городского и сельского жителя не нужно, так как достаточно «одного только избежания от прикосновения, и ближня-го обхождения с заразительными людьми и вещьми оставляет безопасными», а применение разных уксусов, солей и селитр «для простого народа к исполнению навлекают многия затруднения»[95]. В случае заражения дома самое первое и главное дело «больного в особое место отделить, и по выздоровлении или смерти онаго, все то огню предать, что он, будучи в заразе, около себя имел». Прочим же жителям зараженного дома Шафонский советовал «оставить на несколько недель зараженный покой, окуриться довольно, обмывать все тело». Следовательно, врач предлагал различные варианты борьбы с чумой в зависимости от состояния домов, признавая, однако, полезными советы своих коллег.

7 октября 1771 г. Григорий Орлов повторно собрал Медицинский Совет для выяснения главного вопроса: какие есть главные средства к лечению больного, а также задал дополнительные вопросы: «Достаточно ли нынешних карантинов? Достаточно ли больниц и госпиталей? Надобно ли их переменить или пополнить в учреждении?» Ответы на эти вопросы, по сути, помогли бы Орлову выработать правильную политику относительно чумы в Москве. Члены Медицинского совета ответили по пунктам следующее: «1. Число таких домов и жилищ умножить, где бы люди могли помещаться, в которых есть сомнение, что они заразились»[96]. Сами доктора указывают, что хоть Екатерина II и позволила больным людям оставаться дома в «надежно запертых покоях, и по предписанию выветрены, окурены, и омыты будут», но в скором времени частные смотрители будут давать такое право только «тем, где в доме есть отделенные покои». Кроме этого, они заявили о недостатке нынешнего числа больниц: в нынешних нет удобства, так как все они расположены в одном месте Москвы, и доставка больных к ним вызывает также трудности. Поэтому «всемерно нужно учредить еще 10 новых больниц, ближе к городу, и так, чтобы к ним удобно было свозить»[97]. Обустройство самих больниц предписано советом в 4-м пункте ответов: «Определить в каждой больнице особые палаты для самых трудных и опасных больных, и особые для надежных и для выздоравливающих... для быстрого осмотра приводимых больных сделать особый род зала или сарая с сенями»[98]. Таким образом, главным недостатком предыдущих карантинных мероприятий был дефицит медицинских средств: больниц, новых карантинных домов, а также отсутствие внутреннего обустройства в больницах и карантинах, которые могли бы обеспечить безопасность для здоровых пациентов, и тех, кто пошел на выздоровление.

11 октября 1771 г. выходит новый указ Екатерины II о создании в Москве Комиссии для охранения и врачевания от моровой заразительной язвы[99]. В преамбуле закона сказано, что «возможно надеяться на уменьшение заразительной болезни», однако «самое надежнейшее к предохранению от оной и к пресечению средство состоит в том, чтобы убегать от всякого к зараженным людям и вещам, прикосновения или сообщения»[100]. Цель учреждения Комиссии по закону — «пресечение моровой язвы и «чтобы не осталось сомнения и опасения, что по утушении язвы, может от укрывшейся малой искры возобновиться она больше прежнего». Сама Комиссия, по закону, состояла из генерал-поручика Еропкина, докторов Медицинского совета — Шафонского, Ягельского, Граве и Самойловича[101]. Самой Комиссии Екатерина II дала регламент, в соответствии с которым она осуществляла работу: «Собирается она каждый день во все время с одиннадцатого часа утра, и трудится по второй за полдни, а если великая нужда есть, то и дольше, по собственному ея соглашению... Решении свои она делает по большинству голосов, и, ведя один журнал или дневную записку, исполняет по ней без всяких других определений». В ведение же Комиссии передавались все лекари, врачи, аптеки, госпитали, карантины, лазареты и больницы, которые должны были подчиняться всем ее распоряжениям и установлениям. Кроме того, «собрание» администраторов и медицинских чинов должно было определить число больниц, их внутренний порядок и расписание медицинских чиновников в них, ведать учреждением новых больниц и перемещением их персонала и больных в новое место, отчитываясь перед Сенатом и Г. Г. Орловым как главным ответственным за подавление чумы. Частным надзирателям — предшественникам будущих квартальных надзирателей — предписывалось «предпринимать меры к потушению заразительной язвы, и Комиссии о всем том рапортует, наблюдая в то же время городской порядок, тишину, и «рапортует о том в учрежденную здесь Комиссию». В ведение надзирателей поступали небольшие полицейские команды, которые должны были обеспечивать исполнение поручений надзирателей и Комиссии.

Однако этот указ учреждал и Исполнительную комиссию, «должность сей есть по большей части полицейская»[102]. Главные функции Исполнительной комиссии — «дела производить и наказания на преступников определять, соображаясь правилам и обрядам полицейским и воинским». Кроме этого, Исполнительная комиссия надзирала за частными смотрителями: «так ли все сими исполняется, как должно». Важная функция Комиссии — обеспечение деления города на кварталы и поправление любого малейшего неустройства, которое обнаружится.

Таким образом, в Москве учреждались две особые Комиссии, которые должны были ведать всеми мероприятиями, которые проводятся для «утушения» моровой болезни и язвы. Однако необходимо было решить две важные задачи: убедить население в правильности мер, которые предлагают доктора к врачеванию и излечению, а также расширить больничный фонд: построить новые больницы с особым внутренним устройством и распорядком, отделениями для больных людей и выздоравливающих пациентов. Помимо этого, Комиссии получали в свое распоряжение полицейские команды, которые могли исполнять и приводить в жизнь меры и распоряжения комиссий.

В первую очередь, необходимо было объявить народу в публичных местах о болезни и средствах, с помощью которых каждый житель может предохранить себя от заражения. 20 октября 1771 г. было напечатано объявление Комиссии для предохранения и врачевания моровой заразительной язвы, в котором упоминается также дальнейшая ее цель: «Должность сей Комиссии и требовала бы издания целого и полного Устава или учреждения, предохранению и врачеванию от заразы служащего»[103]. Все члены Комиссии согласились трудиться над «сочинением полного и достаточного Устава», и издавать меж делом различные листки и брошюры, которые будут полезны к охране здоровья людей и их лечению от болезни. Пункты, выработанные Медицинским Советом 6–7 октября и утвержденные Г. Г. Орловым, должны быть опубликованы и объявлены для всех жителей Москвы, чтобы они знали меры, с помощью которых могут употребить их для сохранения здоровья и пресечения распространения эпидемии. Помимо описания самой моровой язвы и перечисления самых главных и верных способов того, как «избежать болезни», в четвертом пункте объявления Комиссии детально расписан порядок лечения, который необходимо принимать людям при первых признаках болезни: «когда в начале болезни больной почувствует головную боль, и что тощ желудок, то стараться в самой скорости вспотеть, выпив довольно горячей воды с уксусом, или с клюквенным соком, или сварить с водою травы ромашки или Божия дерева[104], притом довольно окутаться и, лежа в постели, потеть довольное время; а для скорейшего поту можно налить уксус на ражженные камни, над паром стоять укутавшись или сидеть»[105]. Первый пункт вводил новые методы и средства лечения болезни с помощью ингаляций и обильного потоотделения, что должно было способствовать скорейшему выздоровлению человека при первых симптомах заболевания.

Если же «при головной боли человек почувствует тошноту и склонность к рвоте, то немедленно стараться, чтобы вырвало, выпив постного масла в теплой воде, а после — засунуть палец в рот. А когда сорвет, то стараться потеть, как при первых признаках болезни»[106]. При появлении жара и слабости, а также их длительном продолжении «привязать к голове ржаной хлеб с уксусом или с кислым квасом и пить довольно холодную воду с уксусом или с выжатой клюквой, или употреблять кислый квас». Однако если у человека прогрессирует болезнь, и вышеописанные средства лечения не помогают, то при появлении опухолей необходимо «прикладывать к ним лепешку из муки в патоке и печеный толченый лук, чтобы они скорее и быстрее прорвались, а как прорвется, то приложить к ранке одну лепешку из муки и патоку без лука». При последней стадии течения заболевания — появлении карбункулов — больному нужно «прикладывать на них дегодь с калачом, а после — одну патаку намазывать на трепицу, прикладывать на рану и ждать, пока она заживет». Другие варианты лечения последней стадии — класть воск, постное масло, творог или сало на чирьи[107]. Следовательно, людям давались рекомендации по использованию тех «домашних средств», которые у них есть и при помощи которых они могут «вылечиться» от болезни, находясь дома.

Для присмотра за больными людьми на дому оставался один из жителей. Ему предписывалось быть осторожным и «голыми руками до больного и его вещей не дотрагиваться», а кроме этого — создать «прообраз» медицинских костюмов, которые выглядели как «нарочно сделанные для надеваниях сверху одежды глухие балахоны или рубахи, которые тотчас по прикосновению к больному, как и надеваемые на руки голицы, должны быть скинуты и положены в соленую воду на некоторое время»[108].

Таким образом, всем жителям Москвы было дано подробное и детальное объявление о самой болезни, ее симптомах и стадиях, а следовательно — рекомендации по лечению. Кроме этого, можно отметить «прогрессивность» в разработке защитных средств от заражения — прообразов медицинских халатов и перчаток, которые должны были обезопасить «присмоторщика» и докторов от заражения.

Весомым и действенным дополнением к пиар-кампании о методах лечения и предупреждения болезни стала проповедь «О предохранении здравия от моровой язвы, и о принятии средств, правительством предписанных», написанная и прочитанная протоиереем Александром Левшиновым в Успенском соборе при публичном собрании народа 21 ноября 1771 г.[109] В самой проповеди говорилось, что средства, которые издаются «правительством о попечении народного здравия и народном благе», нужно употреблять со смирением и пониманием, так как эти средства есть верный способ обрести Спасение («употреби те меры, без которых спасения твоего получить не можешь»)[110]. Таким образом, проведение проповедей с оглашением важных мер Комиссии и Медицинского совета, а также сравнительные обороты методов лечения и профилактики моровой язвы с «возможностью получения спасения» должны были произвести нужный эффект на жителей города.

Кроме этого, по указу Екатерины II от 26 октября 1771 г. в Москве устанавливались строительные работы по Камер-Коллежскому валу. Как написано в самом указе, «чтоб доставить сим людям благозаслуженное пропитание и истребить праздность, то определено увеличить вал, углубляя ров онаго, а к работе привлечь охочих людей из Московских жителей»[111]. За строительные работы мужчинам платили по 15 коп. в день, женщинам — по 10 коп., однако выплаты могли увеличить на 3 коп. тем, кто «придет со своими инструментами».

Очередной указ, посвященный борьбе с московской чумой, императрица опубликовала 15 ноября 1771 г.[112] Сама Екатерина отмечает, что изданные и опубликованные печатные наставления Комиссии по борьбе с заболеванием и его профилактике имеют успех, так как «всюду сии листы иметь пожелали»[113]. В этом указе также учреждается особая Комиссия под председательством П. И. Вырубова с целью финансовой поддержки ремесленников и мелких производителей Москвы, которые терпят из-за морового поветрия убыток. Комиссии «велено приносимые маломочными ремесленниками товары скупать, когда они их продать не могут». Сам указ также свидетельствует о результатах мер, предпринятых Медицинским советом совместно с Г. Г. Орловым: например, для бродяг и нищих был очищен и предоставлен Угрешский монастырь, а все дети-сироты, которые остались без родителей во время чумы, были взяты под «городское иждивение и содержание». Также было увеличено количество больниц с новым распорядком и устройством. Это устройство было установлено на заседании медицинского Совета 6–7 октября 1771 г. (позднее мы рассмотрим «Наставление Комиссии» по обеспечению больниц и правилам содержания больных). После выздоровления и «выписки» из больничного учреждения жители получали комплект чистой одежды и пропитание.

Сам указ завершается новыми наставлениями и мерами, которые окончательно закрепляют исполнение постановлений Комиссии и Григория Орлова по борьбе с чумой. Так, частным смотрителям велено осматривать дома в своем квартале и при обнаружении больного, о котором донесли жители дома, необходимо «отослать его в больницу, а жителей оставить дома». Если никто не доносил о больном человеке, то другие жители дома «отправляются в карантины»[114]. Однако за «утаивание больного» следовало жестокое наказание: жителя дома определяли на службу в больницу на неопределенный срок — скорее всего, в качестве наказания, их использовали на самых опасных работах, связанных с больными. Также в указе предписано поступать с лицами, утаивающими у себя в доме и трупы умерших от заразы людей. Итак, в тексте указа фиксируется, что правительство предприняло все необходимые меры, с помощью которых возможно остановить болезнь, и «все теперь зависит от наших граждан и служителей Отечества»[115].

Возможно, что долговременный характер распространения болезни был обусловлен не только несвоевременными мерами, принятыми правительством, но и отношением населения. Отсутствие знаний о правилах гигиены и о способах передачи заболевания от человека и его вещей, могло способствовать распространению чумы вне пределов Москвы. Например, А. Р. Воронцов пишет Г. Г. Орлову, что в соседних ему подмосковных вотчинах люди не сжигают «платье и вещи умерших», а расхищают их, заражаясь сами[116]. «От вещей еще больше умножится зараза, нежели от больных», заключает свою мысль Александр Романович. Следовательно, мы видим яркий пример, что распространению болезни и ее трансформации в эпидемию способствовало незнание людей о болезни, а также неисполнение местными властями и чиновниками предписаний Григория Орлова и императрицы.

Важное значение приобрело постановление Комиссии по борьбе с моровой язвой о внутреннем обустройстве больниц и правильном обращении с ними, вышедшее в ноябре[117]. По содержанию документ можно считать первой подробной инструкцией, регламентировавшей санитарные нормы в России. Например, больницы должны строиться в сухих местах, палаты больных находиться в тепле, а в больнице необходимо соблюдать чистоту путем постоянного окуривания «можжевельником» или ладаном.[118] Еще одна важная мера, которая должна быть реализована — отделить легко больных от «трудных» и не класть больных «близко друг подле друга». Кроме того, из-за недостатка частных лиц в качестве присмотрщиков за каждыми десятью больными и двадцатью выздоравливающими лекарь должен определять на должность присмотрщиков выздоровевших с «достойною за труды платою»[119]. Следовательно, эти пункты детально регламентировали основные санитарные положения относительно содержания больных и здоровых, персонала больницы и особенности устройства палат.

Следующие положения «Наставления» регламентируют дополнительные санитарные нормы, которые должны применяться в больницах. Так, пациентов «не следует класть на пол, но на кровати с подстилкой из сухой соломы или сена»[120]. Сам врачебный состав обязан был «переменять постель каждые три дня, а после смерти умершего сжигать». Наволочки предлагалось делать из холста и набивать сеном или соломой, а вместо одеяла использовать в качестве покрывала «чистое платье». Кроме того, регламентировалась стирка использованного белья: «класть их осторожно на некоторое время в кипяток воды с солью, а после вымывать, выветривать, окуривать и опрыскивать уксусом»[121]. Помимо регламентации о смене постельного белья и его стирке, «Наставление» рекомендовало в качестве дополнительной санитарной нормы «особое» мытье посуды больных: «должно положить в соленой кипяток ложки и блюда, коими ели, а после опрыскивать уксусом, высушивать и окуривать»[122]. Таким образом, в больницах появлялось понимание о важности санитарных норм и их строгом соблюдении как важном условии создания благоприятной обстановки для дезинфекции помещений.

Дополнением к этим нормам можно считать меру по обязательному окуриванию помещений больницы. «В сенях беспрестанно курить, положа в горшок сырые сосновые щепки, вымазынные дегтем, горючей серой или можжевельником»[123]. Для больных также устанавливался специальный горшок в сенях, а тех, кто не мог ходить, необходимо было «в чистоте содержать, всякий раз нечистоту обмывать и отирать с помощью навязанных на палках тряпиц швабры».

Пациентам больниц также рекомендовался особый режим питания, который должен был помогать в борьбе человеческого организма с «моровой язвой», а также способствовать скорейшему выздоровлению. «Давать самым трудным больным только овсянку жидкую, белый пшеничный или ржаной хлеб». Кому становилось легче и он начинал выздоравливать, но болезнь у него продолжалась, полагалось «давать мясную похлебку без жира, кисель и кашу с белым хлебом»[124]. Всем пациентам без исключения необходимо было «овсяную или яшную воду холодную» с небольшим содержанием в ней уксуса, клюквенного сока или Spiritus Vitrioli[125]. Кроме того, больным можно было назначить в качестве напитка «сухарную воду или хорошие кислые щи». Для выздоравливающих пациентов нужно давать «кашу с маслом, щи, фунт нежирной говядины, полтора фунта ржаного хлеба... а пить давать квас, также давать с разрешения Доктора чарку вина»[126]. Итак, состав меню и режим питания зависел от состояния больного.

В «Наставлении...» также уделено внимание работе персонала и его обязанностям. Одна из них — наличие системы дежурства. Так, в больнице «должен быть всегда безотлучно лекарь или подлекарь дневальный», чтобы он мог осматривать привозимых больных, «назначать им места, где лежать и какие лекарства давать и оказывать надлежащую помощь». Доктор был главным «начальником» в больнице и был обязан «всякий день два раза осматривать больных: в 8 часов утра и в 4 часа дня». Кроме этого, он обязан руководить устранением различных ситуаций и происшествий в больнице и потому «отвечать за все, что произойдет в больнице», а также посылать отчеты в ведомство. Главная же его должность состоит в «обязанности делать нужные примечания об обстоятельствах болезни и об употребляемых лекарствах для его излечения, и посылать о том в надлежащия места известия»[127]. Итак, доктора были назначены главными ответственными за обустройство больницы и ее функционирование.

Простым лекарям и подлекарям, которых можно считать санитарами и фельдшерами, были поручены более «опасные» обязанности: проведение «мелких операций» и «вскрытие бубонов»[128]. Кроме этого, они обязаны были заниматься дезинфекцией помещений и хирургических инструментов. «Полагать им инструменты в сосуд с острым уксусом или с водой, в которой находится спирт». Тряпки, при помощи которых обтирали инструменты по завершении операции, необходимо было сжечь.

Сжигали также многократно использованные перевязки, припарки, пластыри. Таким образом, дезинфекция инструментов и использованных хирургических средств являлась также важным условием формирующейся санитарной нормы содержания больниц.

Другая часть документа Комиссии была посвящена критериям отбора людей на должности комиссара больницы и «присмоторщиков» за больными. Обязанность комиссара больницы — «распоряжать всю экономию, и от него должно требовать верных о том отчетов». Следовательно, Комиссар был обязан обеспечивать докторов и врачебный персонал лекарствами, хирургическими инструментами и материалами, средствами для дезинфекции, питанием и спальными местами и средствами для их оборудования. При этом Комиссар находился в подчинении у доктора больницы и был обязан исполнять всего его малейшие распоряжения.

Как мы ранее говорили, в частные «присмоторщики», по необходимости, могли определять выздоравливающих пациентов и тех людей, которые не подчинились приказам своих частных смотрителей и были «злостными нарушителями» карантина. О «присмоторщиках» как низовом врачебном составе также проявляли заботу: «для них заготовить надлежащее число холстинных балахонов, а также кожаных рукавиц, вымазанных в дегте»[129]. Сами нательные балахоны вываривались в воде, а после употребления их необходимо было «выварить в соленой воде или воде с уксусом, выветрить, окурить и снова носить». Питание присмоторщикам было определено такое же, как выздоравливающим, только в двойной порции и с возможностью выпить 3 чарки вина по «усмотрению Доктора или Лекаря».

Таким образом, «Наставление о содержании больниц...» подробно регламентирует хозяйственную и медицинскую сторону обустройства этих заведений. Места, предназначенные для выздоровления больных «моровым поветрием», должны были следовать новым санитарным нормам и обеспечивать условия для пациентов и врачей — в средствах проживания, лечения и питания. Все это в целом должно было способствовать скорейшему выздоровлению пациентов.

Окуривание как способ дезинфекции и лечения людей занимает важное место в борьбе с московской чумой. До событий 1771 г. в разных указах упоминалось, что верными средствами является окуривание можжевельником, ладаном, смолой и пр. Однако все эти средства большей частью оказались малоэффективными против болезни, о чем свидетельствует и Г. Г. Орлов. По этой причине Медицинский совет Москвы должен был разработать новые курительные средства дезинфекции и лечения болезни, а также организовать службу, которая будет заниматься окуриванием. Например, Комиссия для предохранения и врачевания моровой язвы опубликовала документ, регламентировавший порядок «выкуривания специальными людьми» ценных вещей[130]. Помимо того, что при помощи окуривания можно выветрить болезнь, происходит подразделение порошков на 3 категории — в зависимости от состава и степени заражения вещей. Так, крепкий порошок использовался для окуривания бумажных, кожаных и тканевых вещей, второй тип предназначался для «слабозараженных вещей», а третьим производили окуривание людей. Следовательно, медицина выделяет окуривание как верный способ для уничтожения и выветривания болезни — помимо «вымораживания» и проветривания.

Также была создана организация «от правительства», которая должна была руководить окуриванием частных домов жителей Москвы и их вещей. Команду возглавлял надворный советник Вишняков, который собрал 20 человек: 11 «курильщиков» (так называли специальных людей, которые должны были «дезинфицировать» помещения и различные предметы с помощью смеси разных трав и химических порошков) и 9 помощников на каждого из них[131]. Однако это была не одна команда по проведению дезинфекции: так, еще одна аналогичная команда находилась под руководством премьер-майора Занфтлебена с аналогичным количеством людей. Следовательно, в Москве действовало до 40 человек, 22 из которых были курильщиками, обязанными производить дезинфекционные работы.

«Очищение от заразы» публичных мест, в которых собираются люди, становится важной задачей для правительства. Во многих современных городах, столкнувшихся с коронавирусной инфекцией, проводится дезинфекция улиц, площадей и публичных парков. В Москве 1771/72 г. члены Медицинского совета также понимали, что места, в которых собираются люди, необходимо очищать. Такими местами были церковь и церковная утварь, здания правительственных учреждений и частные жилые дома, которые должны были окуриваться под присмотром «курильщиков» их работниками[132]. Кроме этого, для самых «опасных» работ привлекались и преступники, которые должны были сыпать серные порошки на уголь, раскладывать «зараженные» вещи на веревках и стульях, т. е. иметь постоянный контакт с болезнью и высокий шанс заражения. Следовательно, проводя дезинфекцию публичных и частных помещений в Москве, власти пытались добиться снижения уровня заболеваемости и смертности людей в городе, главные причины чего виделись в «зараженности» личных вещей.

При этом в инструкции надворному советнику упоминаются и личные средства защиты, которые должны защитить человека при работе с зараженными вещами или поверхностями. Например, при очищении икон и другой церковной утвари, которую нужно было снести в одну кучу для окурки дымом, рабочие были обязаны выносить их в «чистых перчатках». Другая мера, которая должна обезопасить тех преступников при окуривании помещения, заключалась в «зажимании» ртом губки, которая закрывает рот и нос, чтобы больной не задохнулся или не отравился ядовитыми парами серы. Следовательно, появление этих средств защиты от распространения заболевания можно рассматривать как эволюцию понимания механизмов передачи болезни к человеку, а также знания о ядовитости серных газов.

Скорее всего, дезинфекция публичных мест и скопления людей, а также строгие меры по изоляции жителей принесли свои плоды: так, если в октябре 1771 г. погиб 17 561 человек, то за ноябрь и декабрь того же года общее число жертв 6040 человек — практически в 3 раза меньше[133]. Следовательно, применение новых методов и средств по борьбе с болезнью, постоянная дезинфекция при помощи окуривания, а также организация больничных учреждений с регламентированием (по сути — созданием) санитарных норм, ухода за больными и обязанностями врачей, давали четкую систему организации борьбы с эпидемией чумы и ее последствиями.

И все же, что оказалось эффективнее? Погода или меры, которые были предприняты властями? С одной стороны, можно говорить о сознательности помещиков и «благородных жителей» города, которые исполняли меры правительства для сохранения дохода со своих имений. Например, Р. И. Воронцов писал своему сыну А. Р. Воронцову, что необходимо прервать всякое сообщение с Москвой, а крепостных снабдить всем необходимым для поддержания их хозяйств[134]. Сожжение дворов заболевших крестьян, оставление крестьян на обязательном 8-дневном карантине с ежедневным окуриванием одежды и «мытьем в воде с уксусом» применялись Александром Романовичем достаточно активно, что помогло сдержать распространение болезни в его имении. Кроме этого, как пишет сам А. Р. Воронцов «монаршему уполномоченному» Г. Г. Орлову, что «старался я мужикам растолковывать, что необходимо для отвращения болезни»[135]. Однако все ли помещики применяют «разумные» меры правительства для профилактики заболевания? По свидетельству графа, «со стороны сельских и местных начальников равные меры применяться не станут... а в уездах подальше о том не помышляют». Следовательно, возможности правительства по борьбе с эпидемией чумы определялись не только указами и рекомендациями со стороны Медицинского совета Москвы, но и самостоятельными действиями помещиков и «благородных» людей. Однако немногие знали о средствах к профилактике и лечению «морового» поветрия. Те же действия А. Р. Воронцов применяет по ранним рекомендациями своего отца Р. И. Воронцова. Сообщения о «плохом знании» черни и их начальников лишь подтверждают гипотезу о плохой пиар-кампании, которую необходимо было проводить для удержания болезни и борьбы с ней.

Другой возможный путь остановить инфекцию — дождаться перемены погоды, что применялось царской властью уже в XV–XVI вв. Например, в той же инструкции курительным командам от Медицинского совета сказано, что каменные стены домов и церквей необходимо «вымораживать», т. е. создавать условия для «охлаждения» этой поверхности, что приводило к «истреблению поветрия». Традиционный способ борьбы поддержал и некий Петр Макеев, который пишет А. Р. Воронцову: «Прежде ежедневно умирало под тысячу и более, а ныне половина... Не от того отнюдь, что народу было немного, но от начавшихся морозов и холодных дней»[136]. И примерно таким способом, помимо курения, и проводили дезинфекцию церквей: «вымораживать три недели, а летом проветривать шесть». Следовательно, погодные условия и влияние холодных температур на болезнь должны были дополнительно «дезинфицировать» помещения для собраний большого числа людей.

И все же меры, предпринятые правительством к «утушению» заразы, как, вероятно, и холодная погода, дали свой результат: в ноябре 1771 г. количество умерших составило 5235 человек — в три раза ниже октябрьского показателя. В декабре же умерли 805 человек — в 6 раз меньше. Статистика подтверждает наши мысли, что эффект оказали принятые меры изоляции, устройства больниц и карантинных домов, а также раннее наступление холодов. Уже 10 декабря 1771 г. правительство издает уведомление о борьбе с «язвой в домах и вещах», сообщая, что «язва в нашем городе так теперь уменьшилась, что она в скором времени и совсем пресечется»[137]. О сочетании «традиционного» и «прогрессивного» сказано в контексте предотвращения повторной вспышки эпидемии: «истребить огнем, обмыванием водою, довольным выкуриванием порошком, вымораживанием и выветриванием на открытом воздухе».

Примечательно, что меры карантина вводятся и для чиновников всех «присутственных мест». По замыслу, карантин должен препятствовать сообщению между людьми, что должно снизить скорость распространения чумы. Так, в ноябрьском указе 1771 г. говорится, что канцелярии правительственных учреждений должны определить чиновников, которые будут безостановочно заниматься делопроизводством, но «быть им безысходным при определенных должностях»[138]. Следовательно, необходимость в работе административных учреждений заставила правительство «изолировать» своих чиновников, которые обеспечивались едой и всем необходимым за правительственный счет.

Как мы ранее отметили, зима и холодное время года останавливали и ранее эпидемии чумы. Несмотря на получение новых средств для борьбы с ней, правительство также надеется на борьбу с болезнью традиционными методами — огнем и льдом. Поэтому зима 1771 г. должна была стать «решающим» раундом для перелома в борьбе с болезнью. В том же «уведомлении» от 10 декабря 1771 г. сказано, что зимой маленькие зараженные дома будут «вымораживаться и выветриваться». Которые же не были «заражены», будут всю зиму «окуриваться порошками». Помимо этого, сами жители «не упускали зимнего времени, довольно вымораживали и выветривали свои домы и вещи». И все же указы 31 декабря 1731 г., 4 января 1732 г. в качестве главного средства борьбы называют холод и «вымораживание» домов. Интересен указ 12 января 1734 г., в котором говорится о «покрытии полов церкви снегом» как средстве дезинфекции. Следовательно, сочетание «традиционных» и «современных» подходов к борьбе с болезнью должно стать главным условием, при котором чума не вспыхнет весной 1772 г.

В подтверждение, что морозы и низкие температуры оказывают положительный эффект, также приведем статистику. За декабрь 1771 и январь-февраль 1772 г. умерло 1487 человек — примерно в 20 раз меньше осеннего периода 1771 г. Следовательно, можно сделать вывод, что зимнее время 1771/72 г. было использовано для «полномасштабной» дезинфекции и снижения уровня заболеваемости. Так, в дополнение к морозу и холоду применялось «массовое» окуривание — по этой причине порошки были распространены в Аптеках, а частным смотрителям было велено раздавать «бедным» бесплатно.

Следующие «уведомления», «наставления» и сенатские указы за декабрь-февраль 1771/72 г. объявляют о снижении смертности и заболеваемости. Например, 24 декабря 1771 г. в сенатском указе сказано, что «в некоторые дни от язвы и умерших не бывает», а в подобном же указе от 19 января 1772 г. говорится, что «при нынешнем зимнем времени заразительная болезнь везде пришла в такое ослабление, что во многих местах ни малейших ее следов давно не видно». 28 января приходят сообщения о практическом прекращении болезни. Сама же болезнь «официально» будет истреблена в январе 1772 г., как об этом будет сказано в манифесте 15 ноября 1772 г.[139] Если мы обратимся к статистике, то действительно к ноябрю 1772 г. погибнет 3058 человек — в десятки раз меньше числа в 1772 г. Следовательно, меры, принятые властями для борьбы с болезнью и предупреждения ее последствий, позволили снизить количество заболеваний и смертей, а также снизить охват эпидемии в столице.

Однако зимой-весной 1772 г. появляются дополнительные наставления и «рекомендации», которые должны предупредить распространение болезни. По своему содержанию они схожи со многим изначальными законодательными постановлениями: окуривание вещей и домов, выветривание и вымораживание, снесение рухляди в специальные дома, в которых производилось окуривание. Вероятно, они были призваны напомнить жителям о необходимости соблюдать нормы для окончательного «утушения» болезни. Наставления Комиссии были опубликованы «Московскими ведомостями» и издавались большим тиражом в виде различных листовок. Таким образом, повторная публикация одинаковых по содержанию документов должна была способствовать «просвещению» городских жителей в борьбе с чумой.

Итак, 15 ноября 1772 г. выходит именной указ о завершении морового поветрия — с перечислением мер, которые должны обязательно быть приняты и реализованы в Москве. В этом указе, как и в предыдущем, мы можем отметить «постепенность» в снятии ограничений и отмене карантинных мероприятий. Например, до 1 декабря должны были возобновить работу все административные учреждения города, сохранялся пропуск в город по «билетам» и «иммунным паспортам», а также особый порядок «очистки» провозимых вещей[140]. 16 ноября приказано провести торжественный молебен «за утоление смертоносной язвы», восстановить почтовое сообщение с Москвой и сломать часть карантинных застав, которые нарушают «водяные коммуникации»[141]. 30 ноября выходит дополнительный указ, который повелевает открыть учреждения с 1 декабря, Исполнительную комиссию ликвидировать, содержание приграничных к городу застав передать в ведение полиции, а также ввести проезд по «билетам»[142].

Однако указ 30 ноября 1772 г. в сравнении с двумя предыдущими детально описывает порядок «постепенного ослабления» карантинного режима и мероприятий. Например, все врачи должны были оставаться при больницах, а полиция имела право свозить всю семью заболевшего в карантинный дом и применять меры, предписанные законодательными актами 1771 г. Помимо этого, снимаются запреты на посещение публичных заведений: бани снова разрешено топить, а также открыть аукционы для торговли. Следовательно, уже из постепенности снятия карантинных ограничений можно заметить важность «вымораживания» и пресечения коммуникации между людьми. Также правительство опасалось, что снятие всех мер одновременно может вызвать новую вспышку чумы, так как за сентябрь-октябрь 1772 г. от чумы погибло 506 человек, что говорило о ее «сохранности» в городе.

Однако постепенное снятие ограничений в Москве не означало проведения аналогичных мер в губернии. Скорее всего, сохранение ограничительных мер было связано с «репортами» начальников застав и помещиков о сохранении язвы на крестьянских дворах. Так, в наставлении к капитану Поли-бину Измайловского полка, руководившему заставой в селе Горюдне, говорилось, что он обязан удерживать на 2-недельном карантине всех проезжающих без билета, а также подозрительных[143]. Обязательно проводить окуривание одежды и товаров, которые человек везет с собой. Следовательно, сохранение пограничных застав в Московской губернии было призвано не допустить повторной вспышки эпидемии в Москве, которую могли спровоцировать также возвращающиеся с театра военных действий части.

В самом начале карантина также были созданы и учреждены заставы во многих селах и деревнях Московской губернии с аналогичными правилами. Помимо этого, в одном из указов предписывалось объезжать Москву и следовать по другой почтовой дороге всем торговцам и курьерам. В Санкт-Петербурге также были введены ограничения по приему различных товаров из Москвы и запрет пропускать всех, кто идет из Московской губернии. Таким образом, Москва и губерния были отрезаны от остальной части империи, однако по «билетам благополучия» дворяне и служилые чины имели право покидать первопрестольную.

Какое значение и влияние оказала московская чума на события 1770–1775 гг.? На наш взгляд, «пандемия» того времени «вскрыла» полную неготовность и неспособность местных начальников и приграничных генерал-губернаторов к действиям для снижения количества заболеваний. Определенную роль в этой «неготовности» сыграли слабая система местного управления и отсутствие достаточных финансов для реализации еще елизаветинского указа 1755 г. о строительстве больниц и карантинных домов в пограничных губерниях империи[144]. Возможно, помимо восстания Е. Пугачева, мысли императрицы о губернской реформе 1775 г. и расширении прав генерал-губернаторов по борьбе с эпидемиями были обусловлены ходом московской чумы 1771–1772 гг.

И все же благодаря эпидемии чумы в медицинском деле был достигнут прогресс. Во-первых, были детально разработаны санитарные правила содержания больничных заведений и обращения с больными, а дезинфекция стала одним из «главных принципов» лечения болезней. Помимо окуривания вещей, людей и домов старыми средствами — можжевельником, смолой и ладаном — медиками были разработаны различные порошки с серой и др. химическими веществами, которые «убивали» инфекцию. Однако отметим, что наряду с использованием новейших средств надежда «правительства» была на «традиционные» методы: вымораживание вещей и помещений, а также их проветривание. При этом же происходит выработка санитарных норм и правил, которые сформированы медиками в результате опыта, полученного в процессе борьбы с эпидемией. Обязательной становится дезинфекция. И здесь происходит явный перелом: если раньше дезинфекция происходила лишь с помощью окуривания или дыма от жаровни, то при Анне Иоанновне появляется новый способ — уксус с водой, порошки с содержанием серы или других химических веществ, которые по своему составу способствовали «утушению моровой язвы».

Новые санитарные правила окончательно закрепили дезинфекцию в качестве главного средства профилактики болезни. Например, в больнице постоянно курились порошки, а все хирургические средства, перчатки и «медицинские халаты» также подлежали обязательной обработке. Система обязательных дежурств докторов в больницах, уход «санитаров»-лекарей за ними, а также подробное меню для разных категорий больных — все это уточняется, прорабатывается и реализуется Медицинским советом во время чумы в Москве. В итоге, чума «вынудила» власти прибегнуть к новым медицинским средствам и методам борьбы с эпидемией, а также привела к переосмыслению отношения к человеку и его имуществу.

Главный вопрос, который нам необходимо решить: как эпидемия чумы 1771–1772 гг. повлияла на дальнейшую разработку и совершенствование мер и методов борьбы с эпидемиями на законодательном уровне? Привело ли это к какому-то качественному сдвигу в развитии противоэпидемических мероприятий и профилактики заболеваний? Фактически власти не могли проигнорировать это событие, так как по итогам 1771–1775 гг. примерное число погибших составило 81 545 человек[145]. Встречающееся в литературе упоминание, что количество погибших доходило до 100 тыс., не стоит преувеличивать, поскольку необходимо сделать скидку на «неучтенные» потери во время эпидемии: вымершие поселения, умерших от болезней в армии, которых также было много. Следовательно, большое число летальных исходов показало необходимость в «реформировании» и совершенствовании системы мер по поддержанию санитарного благополучия в городах и на границах Российской империи.

Одним из таких мероприятий можно считать составление и издание доктором Шафонским А. Ф. трактата «Описание моровой язвы, бывшей в столичном городе Москве с 1770–1772 гг., с приложением всех для прекращения оной тогда установленных учреждений»[146]. В этом многостраничном сборнике присутствуют в копии важные опубликованные источники — законы и инструкции императорской власти, а также неопубликованные архивные дела — постановления Комиссии по избавлению от моровой язвы. Помимо этого, трактат содержит выдержки из европейских изданий о борьбе с моровой язвой, которые даны на языке оригинала и в переводе. Нам не удалось установить, каким тиражом была издана книга доктора, однако важно отметить, что она была посвящена Екатерине II и напечатана в типографии Московского университета. Следовательно, можно предполагать, что издание было малотиражным и направлено в первую очередь на врачей для ознакомления с новыми средствами и методами борьбы с эпидемией, а также ее генезисом и путями распространения.

Отметим, что у императорской власти после окончания московской чумы не было средств на решение различных проблем, способствующих распространению чумы. Война с Османской империей и восстание Е. Пугачева, а также проведение губернской реформы 1775 г. и введение новых административных учреждений на большой территории европейской части России потребовали колоссальных денежных затрат. Помимо этих трат, большие денежные суммы отпускались на содержание карантинных домов и больниц в Москве, а также на содержание больных за казенный счет. В целом, можно предположить, что у государства не было в краткосрочной перспективе финансовой возможности для реформирования системы здравоохранения.

Кроме отсутствия финансовых возможностей, созданию новой системы противоэпидемических мероприятий и необходимой для этого инфраструктуры мешали и другие факторы. Безусловно, одной из главных заслуг в «утушении» моровой язвы можно считать активное использование новых составов курительных порошков и создание больниц с «новыми» санитарно-гигиеническими правилами и подходом к содержанию больных. Все эти новые меры позволили снизить количество заболевших. Однако главную роль в «победе» сыграла «холодная зима», при помощи которой «вымораживали» и «выветривали» помещения и вещи зараженных. Ценность и заслуга этих традиционных приемов признается властями в манифестах и наставлениях, а также в инструкциях Медицинского совета и Комиссии по избавлению Москвы от чумы.

Другая причина возможности немедленного реформирования санитарных мер — отсутствие единого законодательного акта, систематизирующего меры по проведению профилактических и противоэпидемических мероприятий в центральных и пограничных губерниях Российской империи. Так, указы и инструкции были присланы «пограничным» и московскому губернаторам только постфактум, после появления чумы, при этом был проигнорирован еще петровский указ, по которому местные начальники должны были проводить карантинные мероприятия по получении информации об эпидемии в соседнем государстве. Вероятной причиной малоэффективных действий местной администрации можно считать не только отсутствие этого закона, но и проблемы самой системы местного управления, которые полностью обнажились во время «пугачевщины» 1773–1774 гг. Другой яркий пример слабости местных руководителей — неисполнение указа Елизаветы Петровны 1755 г. о создании карантинов и особых домов в приграничных территориях, о чем упомянул и указ Екатерины II. Следовательно, проблемы были обнажены и в сфере оперативного административного управления, и в законодательстве.

Ключевой проблемой в дальнейшем развитии стало отсутствие образованных медицинских кадров, чья квалификация позволяла бы проводить такие же успешные мероприятия, как это смог осуществить Медицинский совет Москвы 1771–1772 гг. Помимо этого, в пограничных губерниях если и были лекари-врачи, то они не имели представлений о последних разработках и практиках лечения заболеваний, а отсутствие финансирования не позволяло содержать достаточные медицинские штаты, которые могли бы обеспечить проведение профилактических мероприятий.

Частично власти попытались решить проблемы, которые были вскрыты. Однако главной мерой стало усиление самостоятельности местных начальников в проведении профилактики и борьбы с эпидемиями. По учреждению о губерниях 1775 г. на местах организуются приказы общественного призрения, которые должны отвечать за больницы и проведение противоэпидемических мероприятий на своей территории. В этом же законе говорится об увеличении полномочий и ответственности генерал-губернатора и местных городничих. Например, генерал-губернатор мог применять войска и военные меры в случае начала моровой язвы. Городничим и земским исправникам предписывалось же использовать средства 1771 г. против эпидемии чумы. Верхом нововведений можно считать принятие «Устава Благочиния, или Полицейского» 1782 г. Согласно этому документу, полицейские обязаны арестовывать разносчиков заразы и продавцов «испорченных припасов». Следовательно, любые улучшения и нововведения были связаны с усилением власти местных администраторов, которые на основании старых законов 1770-х гг. могли самостоятельно бороться с эпидемиями.

Однако далее власть не предпринимает никаких попыток для нововведений в сфере противодействия эпидемиям и проведения профилактических мероприятий. Другие законодательные акты также говорят об обустройстве карантинов. Выглядит примечательно, что впервые при Екатерине II закон уделяет внимание проблеме эпидемиологической безопасности дальневосточных губерний. Например, именной указ от 3 сентября 1784 г. генерал-поручику И. В. Якоби подтверждал правомерность его действий в наместничестве по устройству застав в местечках, которые «в будущем могут стать уездными городками»[147]. Следовательно, центральные учреждения и власть продолжают лишь постфактум утверждать меры и действия местных начальников, однако мы можем отметить важное качественное изменение: генерал-губернатор самостоятельно принимает решения об учреждении карантинных застав и мероприятий против эпидемии.

В последние годы правления Екатерины II и начале царствования Павла I профилактика и проведение противоэпидемических мероприятий целиком возлагаются на специально учреждаемые пограничные заставы. Это связано, в первую очередь, с присоединением новых земель к империи в результате разделов Речи Посполитой. Так как юго-восточные земли польской короны страдали от моровых поветрий, необходимо было учредить карантины таким образом, чтобы болезнь не смогла проникнуть в губернии Центральной России. Например, карантинный дом в 1781 г. велено перенести на российскую сторону Вислы для «охранения Российских губерний»[148]. Помимо этого, в 1795 г. был издан указ об учреждении карантинных застав в Минской, Изяславской и Брацлавской губерниях, которые также должны предотвратить занос инфекции к центральным российским губерниям[149]. Главной задачей империи стало перенесение карантинных застав в новые приобретенные области для предотвращения распространения заразы внутрь центральных губерний.

Однако были ли увеличение полномочий местных начальников и возведение карантинов единственными мерами, принятыми властью после московской эпидемии чумы? Подверглось ли реформам медицинское управление, которое должно было отвечать за содержание чинов, их квалификацию? Из перечня законов, связанных с Медицинской коллегией, мы можем выявить несколько проблем, которые власти пытаются решить.

Во-первых, нехватка денежных средств на врачей и расходные материалы аптек, из-за чего учреждения и лекари не могут эффективно противодействовать чуме. Примером острой нехватки финансов явилась рассылка «новых» курительных порошков по московским аптечным пунктам во время чумы 1770–1772 гг. По этой причине 24 апреля 1783 г. было принято решение о переводе в ревельскую и рижскую аптеки по 2000 и 1000 руб. соответственно[150]. Во-вторых, принято решение увеличить финансирование Медицинской коллегии до очень крупной по тем временам суммы: 224 000 руб., из которых 114 000 должны были «ассигноваться» ежегодно коллегии, а остальная сумма — за присылку хирургических инструментов и различных медицинских препаратов[151]. В этом же законе от 15 июля 1786 г. устанавливается оклад медиков: доктор получает 3000 руб. в год, а аптекари — по 1000 руб.[152] Однако и в этой «реформе» есть административное начало: так, канцелярия коллегии должна состоять из двух экспедиций, одна из которых отвечает за доходы и заготовку нужных припасов, а вторая — за ревизию расходов и подготовку отчета Президенту коллегии[153].

Чуть позже, 3 июня 1794 г., будет издан указ, по которому ежегодное финансирование коллегии составляет 350 000 руб. — соответственно, расходы на медицинскую часть увеличены почти в 1,5 раза[154]. Следовательно, увеличение финансирования Медицинской коллегии должно было решить вопрос с распространением и доступностью медицинских средств и препаратов, которые были необходимы для местных врачей при появлении эпидемии.

И все же для улучшения системы здравоохранения и противоэпидемических мероприятий были приняты не только административные и финансовые меры. Так, в августе 1775 г. был издан указ об учреждении «особой» больницы под ведомством обер-полицмейстера, а в «Учреждении о губерниях» было подробно расписано, каким образом возводить больницы и кто за это несет ответственность[155]. Например, Приказ общественного призрения обязан создать больничные заведения так, чтобы они находились «вне города, но близко к нему по реке» или на подъемной поверхности. Последние достижения медицины в борьбе с чумой в Москве были обозначены и в «Правилах содержания устраиваемых больниц», где прописано обязательно окуривать помещения и палаты больных ежедневно и другой перечень санитарных правил[156]. Следовательно, после окончания московской чумы власти предпринимают финансовые и административные меры, но и «пропагандируют» новые правила обустройства всех больниц, а также закрепляют на общеимперском уровне санитарные нормы и правила в больницах, порядок приема заболевших и их содержания.

Кроме этого, в столице империи Санкт-Петербурге 18 мая 1782 г. «втайне» открывается больница для «прилипчивых» болезней[157]. Примечательно, что эта больница, находившаяся на попечении обер-полицмейстера П. В. Лопухина, была секретной, так как никто из ее служителей «не должен раскрывать ни имен больных, ни болезней», а вместо имен пациентов должны записывать «нумера». Помимо обеих столиц, власти возводят подобные учреждения и в провинциальных городах: 23 февраля 1783 г. издан указ о строительстве больницы в Новгороде, а 4 февраля 1785 г. — о строительстве больничных заведений в Рижской губернии[158]. Таким образом, укрепление эпидемиологической безопасности было также связано со строительством больничных заведений в крупных городах и прибрежных губерниях, которые должны были принять на себя «первый» удар эпидемий.

Таким образом, главным последствием эпидемии 1771–1772 гг. стало понимание и осознание государством комплекса проблем, которые были выявлены в результате этого трагического события. Главным следствием стали санитарные правила, выработанные Медицинским советом Москвы, а затем распространенные по всей империи. Мы также считаем, что одной из причин реформирования местной системы управления была неэффективность прежней системы для исполнения императорских указов. Наглядным примером этого служит неисполнение к 1770 г. — началу эпидемии в западных губерниях Российской империи — указа 1755 г. о строительстве карантинных домов, а также неэффективность административных мер и малочисленность медицинских кадров. В совокупности административные, финансовые и кадровые вопросы затрудняли действия власти по борьбе с эпидемиями чумы и др. заболеваний, наглядным примером чего явилась московская чума и количество ее жертв.

Помимо распространения на все больницы империи передовых для того времени норм и санитарных правил, расширения полномочий местных руководителей по принятию превентивных мер против заболеваний и получения местных финансовых источников, власти также активно строят больницы. Из-за недостатка финансов или невозможности строительства силами «государства» больничного учреждения оно могло быть построено по инициативе «частного» человека, который был также обязан подчиняться санитарным нормам и правилам, установленным для частных больниц.

Также было затронуто и аптечное дело как важный пункт обеспечения граждан средствами первой необходимости для профилактики и лечения заболеваний во время эпидемии. Так, во время московской чумы через аптечные пункты жители могли получать бесплатно курительные порошки и другие средства для лечения болезни и проведения профилактических мер. Однако увеличения финансирования Медицинской коллегии и казенных аптек было недостаточно для обеспечения большого числа людей. По этой причине 13 августа 1784 г. жителям Москвы разрешено учреждать «вольные аптеки» с дозволением Медицинской коллегии[159]. Кроме заведения частных аптечных пунктов, власти создавали и государственные аптеки в тех местах, где у местного населения не было денежных средств и необходимых «знаний и навыков» для организации аптек. Например, 29 декабря 1786 г. был издан указ на имя Заводовского и князя Долгорукого об учреждении в уездах Санкт-Петербургской губернии аптек[160]. В нем говорится, что на создание каждого такого заведения в уездном городе отпускается сумма в 500 руб., а вся прибыль остается у Приказа общественного призрения. Следовательно, еще одним направлением политики стало распространение аптечных пунктов по территории всей империи, и в первую очередь — в столичных городах и губерниях.

Были попытки и решить важный кадровый вопрос в медицине. Примечательно, что главную роль в разработке и реализации противоэпидемических мероприятий сыграли российские и «немецкие» врачи, получившие, однако, образование в землях немецких княжеств. Для покрытия потребности в разработке и проведении в жизнь «генеральных» планов требовалось повышение квалификации и привлечение «свежих умов». Например, 7 марта 1784 г. лекарям и подлекарям разрешено было поступать в Хирургическую академию Санкт-Петербурга для «усовершенствования себя в знании», что подразумевало также фармакологическую практику в ботаническом саду[161]. Помимо обязательной практики и попытки увеличить число подготовленных докторов, врачами могли становиться только люди, прошедшие обучение и экзамен в Медицинской коллегии.

Итак, в последнюю треть XVIII в. власти пытались решить целый комплекс проблем. Действительно, сообщений о крупных «повальных» болезнях в губерниях Центральной России мы не видим, однако все же два случая «заражения» власть отдельно купирует. Это произошло в окрестностях Колыванских заводов в июле 1795 г. Этот пример стоит разобрать отдельно, поскольку он показывает, насколько «далеко» продвинулось знание и понимание развития различных болезней, а также какой эффект мы можем увидеть от преобразований Екатерины II медицинской и эпидемиологической части в последней трети XVIII столетия.

Президент Медицинской коллегии А. И. Васильев весной 1795 г. уведомляет императрицу, что, судя по письмам генерал-майора В. С. Попова, на Колыванских заводах появилась смертоносная болезнь, которая воздействует на человека практически мгновенно[162]. Для разрешения этой проблемы Медицинская коллегия послала на место Комиссию для расследования, а врачам и медикам медицинского факультета МГУ была поручена разработка всех способов к ее остановке. Все эти меры прямо противоположны практике 20-летней давности: в место, охваченное болезнью, в первую очередь посылалась инструкция о принятии срочных карантинных мер и уведомлении об этом Сената. Теперь же в первую очередь власти стремятся собрать полную информацию о характере болезни, путях ее распространения, сразу привлекая к разработке действенных мер врачей-специалистов. Следовательно, мы можем предположить, что само отношение к борьбе с эпидемиями меняется: ставка делается на врачей-специалистов и их экспертное мнение.

И все же главной проблемой России XVIII в. в быстром реагировании на вспышки эпидемий оставались огромные пространства и неразвитость дорожно-транспортных коммуникаций. По этой причине правительству было сложно узнать об эпидемиологическом состоянии любой территории. Например, первые сообщения о новой «повальной» болезни появились еще в 1785 г. в Уфимской губернии, куда для описания болезни были посланы штаб-лекарь С. С. Андреевский и доктор Борнеман. Однако в подтверждение предыдущего тезиса о «новой» политике борьбы с болезнями «научным методом» отметим, что в самом законе сказано, что «по прибытии туда они занимались лечением тамошних жителей, делали замечания о болезни из своих опытов», а также сделали топографическое описание места заражения[163]. Главной причиной появления болезни видятся «антисанитарные» условия проживания людей: несколько семей живут в одной избе с животными, смрад и нечистоты выливают рядом с домами, а подножный корм для скота также заражен из-за захоронения «зараженных» трупов. Таким образом, научное и топографическое описание болезни должно стать верным средством для выяснения генезиса болезни и борьбы с ней.

Лишь после изучения «на месте» характера и генезиса болезни доктора сами инструктируют местных жителей, как бороться с новой болезнью. Это также отчасти является «новацией», так как в событиях 1770–1772 гг. «просвещением» занималось государство. Например, после обследования жителей Челябинского округа врачи не только предписали окуривание и соблюдение санитарных норм в домах, но и запретили употребление мяса и молока «занемогшей скотины»[164]. Однако также меняется сама концепция борьбы с эпидемиями: если раньше все меры были направлены на лечение больных, то теперь врачи уверяют: «правильное врачевание болезней состоит в преждевременном недопущении, отвращении и истреблении причин болезней»[165].

Окончательным подтверждением смены подхода к борьбе с болезнями и эпидемиями служит описание, что Медицинская коллегия обязана «изыскать причины той болезни, от узнания коих зависит и изобретение верного средства к пресечению оных»[166]. Главным средством борьбы с болезнью официально признан «научный» подход: необходимо описать болезнь, причины и условия ее возникновения, при помощи каких средств ее возможно лечить, а также какие природные и антропогенные условия способствуют ее появлению и распространению. Интересно отметить, что главным средством для «эффективной» борьбы служит написание «книги» и руководства-инструкции, которые должны быть распространены среди медиков и губернаторов империи. Следовательно, «научный» описательный подход становится главным условием борьбы с болезнью.

Коренным переустройством и попыткой создания «региональной» системы здравоохранения стала инициатива главного директора Медицинской коллегии А. И. Васильева создать врачебные управы в 1797 г., в царствование Павла I. Отчасти это решение вполне объяснимо: созданные ранее, в 1775 г., приказы общественного призрения ведали широким кругом вопросов: образованием, сиротскими домами, работными домами и пр., что говорило о больших финансовых тратах одного ведомства. Следовательно, для «распространения врачебного дела в России» необходимо было создание специализированного органа управления, который будет отвечать за борьбу с эпидемиями на местном уровне. Важно отметить, что в губерниях не было медицинских школ или училищ, которые могли обучать местные кадры, а значит, эта обязанность вполне могла лечь на врачебные управы.

Например, по принятому закону, врачи из уездной врачебной управы должны были прибыть на место, где бушует эпидемия, и принять меры «о пресечении оной»[167]. Важно подчеркнуть, что уездным врачам вменялось в обязанность «учинять сочинения» о прошедшей болезни и принятых мерах к ее «утушению», которые должны были отправляться на изучение Медицинской комиссии. Помимо этого, другая обязанность врачей — содержание уездных и губернских центров «в чистоте», то есть установление простых санитарных правил. Таким образом, врачебные управы, как локальные медицинские ведомства, были обязаны снизить нагрузку на «центральное» ведомство в лице Медицинской коллегии, а также взять на себя исключительно функции, связанные со здравоохранением и обеспечением функционирования больничных заведений и аптечных пунктов[168].

Итак, дали ли какой-то эффект реформы, проводимые государством? Из проанализированных законов мы заметили, что любую вспышку болезни власти пытаются регулировать в течение XVIII в. Однако после чумы 1770–1772 гг. и принятия различных мер по улучшению системы здравоохранения в целом, законодательных актов о создании карантинных зон для сдерживания эпидемий становится меньше. По крайней мере, эта тенденция характерна для центральных и западных губерний Российской империи. На излете столетия появляются указы о создании карантинных учреждений на юге Российской империи. Край, который был еще не освоен из-за бедности административных и финансовых ресурсов, представлял опасность для эпидемиологической безопасности империи. Близкое расположение к губерниям Центральной России и отсутствие регулирования приезжих людей на южных границах империи могло спровоцировать новые вспышки эпидемии в Москве или Санкт-Петербурге. Для предотвращения этого сценария власти организуют с нуля новые карантинные заставы.

Например, 7 июня 1793 г. выходит именной указ генерал-прокурору А. Н. Самойлову об устройстве карантинов в Екатеринославской губернии и Таврической области[169]. По нему в Очакове, Таганроге, Дубоссарах необходимо устроить по «известным» правилам портовые карантины, а также построить карантинные дома на суммы, которые правительство ассигнует губерниям[170]. В Таврической области карантины с необходимыми строениями были учреждены в Севастополе, Феодосии, Евпатории, Керчи и Тамани. Эти карантины должны действовать так же, как «было дано нами на бывшие карантины около обеих столиц и по границе Польской»[171]. Порядок заключался в индивидуальном установлении карантина для прибывающих лиц, запретах на контакты и коммуникацию друг с другом, а также в постоянном окуривании и выветривании. Однако закон со ссылкой на указы 1770 г. был малоэффективен: не было четко определенных штатов; финансирование давалось лишь на содержание карантинных домов, а обеспечением медицинских чинов должны были заниматься губернии. Также не было четко оговорено, какая численность медицинского персонала должна работать на карантине. Вставал также вопрос, какими средствами пользоваться: вновь изобретенными или старыми?

Итак, внимание правительства становится приковано к югу Российской империи и созданию там необходимой инфраструктуры для борьбы с эпидемиями. Западные и центральные губернии находились в безопасности, однако любая эпидемия в новороссийских губерниях могла распространиться и в центральночерноземные. Решение этого вопроса, помимо обеспечения дополнительной безопасности территорий Центральной России, облегчило бы освоение южных земель и снизило бы издержки правительства на эти мероприятия.

Была ли политика правительства по созданию профилактических и санитарных мер, а также реформированию системы здравоохранения эффективной? Насколько она снизила масштабы эпидемии, подобной 1770–1772 гг.?

Изучив законодательные акты империи за первые 18 лет — до издания нового «Устава» о карантинах 1818 г., - мы не нашли ни одного закона, который регулировал бы решение острой эпидемиологической ситуации в западных и центральных губерниях империи. Лишь в 1808 г. появляется отдельный указ императора Александра I о прекращении сообщения Астраханской губернии со всеми прилежащими к ней областями, а также небольшой набор «стандартных» мер профилактики, сжигание оберточных бумаг товаров и их выветривание[172]. Помимо этого, Саратовской губернии, как соседнему региону, было предписано никого не выпускать из нее, прекратить сообщение с Астраханью и применять 6-недельный карантин ко всем проезжающим лицам с очищением и прочими мероприятиями[173]. Однако «прилипчивая» болезнь вплотную подступила к Московской губернии: по этой причине в указе 17 января 1808 г. говорится о «закрытии» губернии от Саратовской для предотвращения занесения заразы. Следовательно, стремительное развитие событий и скорость распространения болезни говорят о недостаточности проведенных в конце XVIII в. реформ, которые должны были снижать риски возникновения эпидемии и ее распространения.

Тот факт, что император вмешивался в решение вопросов по борьбе с болезнью, говорит о неэффективности мер, принятых местными начальниками, или недостатке кадрового, административного и финансового ресурса, который не мог быть быстро создан в короткий срок. По этой причине в указе 24 января 1808 г. говорится, что для предотвращения распространения заболевания людям запрещено собираться вместе, предписано строительство больниц, а также особый порядок похорон, при которых могилу засыпают известью[174]. Нашу мысль о незавершенности реформ подтверждают пункт о строительстве больниц и отправка докторов Стегемана и Мильгаузена, которые обладали высшим образованием и обширными практическими знаниями.

Вернемся к попыткам власти обезопасить южные рубежи Российской империи от моровых поветрий, «горячек» и «прилипчивых» болезней. В 1800 г. Павел I принимает «Устав пограничных и портовых карантинов», который учреждал на единых правилах карантинные заставы и др. учреждения на границах с Османской империей и в портовых городах на Черном и Азовском морях[175]. Отметим важную черту подготовки самого закона: в отличие от указов 1770–1780-х гг. об учреждении карантинов и проведении комплекса необходимых мероприятий губернаторами пограничных губерний, изданных чиновниками центральных учреждений, документ готовился учеными-профессионалами. Например, участие в разработке положений принимал С. С. Андреевский — тот самый штаб-лекарь, описавший сибирскую язву и разработавший первоочередные методы для ее профилактики. Кроме него, в работе задействовали члена Медицинской коллегии и врача Н. К. Карпинского. Следовательно, разработка нового документа и его реализация также были возложены на чиновников, которые были профессионалами своего дела и состояли в Медицинской коллегии в качестве профессоров медицины.

Однако была и другая причина разработки «Устава» для южных губерний империи. В обосновании необходимости разработать новый закон авторы упомянули о «неэффективности» подобных учреждений на западных границах империи — например, на о. Сескаре. Другая причина — неэффективность «билетов» и аналога «иммунных паспортов», которые выдают в других местах прибывающим людям. Насколько «надежны» эти билеты? Не были ли они куплены обладателем? Следовательно, «Устав» 1800 г. признавал: «билеты благополучия» не являются гарантией, что корабль или приезжий человек не несет эпидемиологической опасности для людей. «Устав» строил свою аргументацию из «неэффективности» закона, принятого в правление Екатерины II.

При этом стоит учесть, что речь идет лишь о «неэффективности» портовых карантинных учреждений. В обосновании для разработки и принятия нового «Устава» авторы не говорят об отрицательных сторонах деятельности сухопутных карантинных учреждений на западной границе империи. Кроме этого, сам «Устав» не предполагает изменить условия портовых карантинов на Балтике. Возможно, что принимаемый закон, унифицирующий систему проведения профилактических и противоэпидемических мероприятий на южных и юго-западных границах Российской империи, должен был «протестировать» новую систему работы для борьбы с эпидемиями. Например, на ежегодное содержание этих учреждений в год выделялась сумма 208 945 руб., а также учреждался особый таможенный сбор с товаров, которые подвергались очищению, и карантин — финансовые меры, которые не были приняты в предыдущее царствование[176]. Итак, новый законодательный акт и правила его функционирования были изданы для «тестирования» новой системы карантинов, которую затем при необходимости можно было распространить на другие территории России.

Устав состоял из 10 отделений, в которых детально описывалось, что такое карантинный дом и как его следует содержать; о карантинных комиссарах и о предохранительных мерах и средствах, а также о мерах принятия «зараженных судов»[177]. Этот устав также устанавливал обязательное наличие карантинных застав и пакгаузов с перечислением финансирования и штата сотрудников[178]. Порядок действий по предупреждению возникновения эпидемии и борьбы с ней был таким: 1) принимать товары и составлять два реестра — один для отсылки в местную таможню, а другой для учета времени, необходимого для «чистки» товара от потенциальной заразы[179]; 2) помещение принятых товаров и вещей в разные отделения в зависимости от их «качества» и очищение с помощью разных средств[180]; 3) помещение приехавших из язвенных и потенциально опасных мест людей в карантин на тот срок, который сочтен служащими Карантинной конторы необходимым[181]; 4) больных и отбывающих карантин людей должны кормить за счет Конторы[182]; 5) если человек отбыл карантин и не заболел, то Контора обязана выдать ему билет и его пожитки с обязательной записью в реестр[183]. Люди же обязаны были отбыть в карантине минимум 6–7 дней, а после, если они желают продолжить путь, — выдать им новую одежду, а товары оставить на карантине[184]. Другая важная карантинная мера — «наблюдать за людьми, чтобы они находились в отдалении друг от друга, а также не общались друг с другом в комнатах, магазинах и др. местах»[185]. Кроме этого, место, где объявлялся карантин, становилось зоной, доступ к которой закрывался для всех, кроме торговцев[186]. В законе перечислялись и средства, при помощи которых нужно было очищать помещения карантина и вещи людей: «Окуривание людей, пожитков и вещей порошками, выветривание их с помощью воздуха, промывка уксусом и соленой водой, отпаривание вещей — самые благонадежные и действительные средства для очищения от заразы»[187]. В законе подробно описывается, каким образом должно производиться окуривание разного рода товаров первой категории[188], а также очищение товаров второй категории: обливание соленой водой по нескольку раз в день и постоянное проветривание помещения[189].

Были и административные меры, которые должны были предпринимать власти для борьбы с эпидемией. В случае возникновения чрезвычайной ситуации или потенциальной опасности карантинная контора должна предпринимать самостоятельные меры к ее предупреждению[190] с обязательным отчетом перед начальником губернии в течение 2–3 дней[191]. Кроме этого, губернатор обязан при возникновении опасности сформировать Медицинский совет из врачей карантинной конторы и членов Врачебной управы, а начальник имеет право продлевать срок действия карантина на несколько дней с обязательным уведомлением Сената и др. органов власти[192]. Другая обязательная для карантинных постов мера — наличие комендантского часа, когда в карантин караулом никто не может быть пущен «от захода солнца до самого рассвета» без свидетельства или пропуска[193].

Сама процедура карантина состоит из описи товаров и личных вещей приезжего, окуривания его вещей и мытья тела с водой и уксусом, а после — помещения в карантин на 7–14 дней, в зависимости от области (и степени эпидемии в ней), из которой прибыл человек[194], а если он прибыл из эпицентра эпидемии — обязан отбыть от 12 и до 24 дней соответственно[195].

Следовательно, карантинные учреждения были установлены и унифицированы для всего юга Российской империи. Новой являлась система дополнительных выплат, пенсионов и выслуги лет для чиновников и медицинских сотрудников. Однако насколько эффективно они работали? По какой причине императорская власть прибегала к изданию новых указов и «наставлений» для борьбы с эпидемиями в южных и центральночерноземных губерниях России?

Стоит отметить, что карантины не были установлены в одночасье. Сам «Устав...» учреждал основу и «систему» работы этого учреждения для южных губерний Российской империи. Сами карантины с отдельными инструкциями для них учреждались в течение десятилетия для каждого города или отдельного района Новороссийского края. Например, в 1802 г. была создана карантинная застава между Овдиполем и Дубоссарами в Приднестровье с отдельным финансированием в 4000 руб. в год[196]. В 1803 г. Александр I утвердил карантинные учреждения градоначальника Одессы графа Ришелье, ассигновав 160 000 руб. с дозволением использовать любые рабочие руки — в том числе из военных[197]. В 1804 г. новому градоначальнику Феодосии — генералу от инфантерии Фень-шу — была дана инструкция о строительстве карантинных зданий в городе, которые были утверждены императором лишь в 1805 г.[198] Таким образом, учреждение карантинов на территории юга Российской империи происходило постепенно.

В одном из законов 1802 г. об учреждении карантинов в черноморских и азовских портах мы нашли интересные сведения, которые, возможно, «проливают» свет на медленность в исполнении объемного «Устава» 1800 г. Так, Комитет для устроения Новороссийского края констатировал, что «карантинная часть во всех Черноморских портах одним именем до того времени существовала»[199]. По этой причине Комитет предложил учредить подобные заведения лишь в Одессе и Феодосии как коммерческих и торговых центрах. Это положение противоречит «Уставу...» 1800 г., который был призван «оградить» подданных и империю от заразы на юге, что означало строительство карантинных заведений во всех городах и портах новороссийских губерний. Главным интересом становится коммерческий — поэтому корабли должны следовать в керченский карантин[200]. Итак, из указа 1802 г. следует, что не все положения «Устава...» 1800 г. были выполнены по части черноморских и азовских портов из-за учреждения Комитета по устройству Новороссийского края, который решил пересмотреть распоряжения предыдущего царствования относительно эпидемиологической безопасности юга империи.

Помимо этого, внимание уделяется военным портам и их эпидемиологической безопасности. Возврат к этому вопросу связан с исполнением положений Устава 1800 г., так как, согласно штату, в Севастополе находились карантинные чиновники и учреждения, однако они не использовались для стоянки приходящих военных судов. По новому штату 1808 г. был учрежден особый военный карантин для морских судов, который должен находиться в полном распоряжении Морского министерства, а также адмирала Черноморского флота[201]. Таким образом, в черноморских портах происходит разделение карантинов на гражданские и военные, последние из которых подчиняются непосредственно адмиралу и военному ведомству.

Как мы ранее рассматривали, в 1808 г. две-три губернии Центрально-Черноземного района были затронуты «новой эпидемией» горячки, что вызвало необходимость личного контроля императора. В этой ситуации мы также можем увидеть другой процесс, связанный с дальнейшей централизацией и «укреплением» самодержавной власти монарха. До «экстренного» случая 1808 г. власть также присылает в губернии «наставления» о мерах против болезней и наблюдением за губерниями. Например, 8 декабря 1800 г. пограничным губернаторам был послан указ о принятии мер, требуемых законами 1771 и 1772 гг.: в Англии началась эпидемия «заразительной болезни»[202]. Аналогичный указ был издан Александром I в феврале 1805 г. о мерах предосторожности на кораблях из-за эпидемии «заразительной горячки» в «полуденных частях Европы»[203].

Помимо этого, указ 1805 г. подтверждает положения «Устава» 1800 г., что говорит о «незнакомстве» местных чиновников с его положениями, из-за чего появляется необходимость в постоянном «напоминании» мер, которые необходимо принимать к прибывающим морским судам. Например, в «основном законе» о портовых карантинах сказано, что в предыдущие правления была принята порочная практика сожжения товаров и запрета входить судам в «пределы Российского государства». Для того чтобы минимизировать ущерб подданным Российской империи и доходам государственного бюджета, необходимо учредить «портовые карантинные учреждения». В указе 1805 г. говорится о запрете впускать в порты все корабли, которые «выдержали карантин»[204]. Следовательно, всякий раз при возникновении в Европе эпидемии появлялась необходимость напоминать чиновникам об основных положениях карантинных учреждений.

Однако дальнейшие указания императорской власти появляются только несколько лет спустя, при возникновении угрозы распространения заразы из пределов одной губернии в другую. Помимо этого, важно подчеркнуть, что югом империи в этот период управлял герцог де Ришелье — «клиент» и «доверенное лицо» Александра I. Герцог должен был претворить замыслы своего «патрона» по освоению новороссийских губерний. Следовательно, у генерал-губернатора был «кредит» власти и необходимый объем полномочий для ликвидации последствий распространения эпидемии и ее недопущения в другие губернии.

Причины появления самой заразы связаны с заключением мира между Россией и Османской империей в 1812 г. и возобновлением торгового сообщения с черноморскими и азовскими портами. Войны и передвижения больших масс людей, живших в антисанитарных условиях, всегда становились «идеальной» средой для вспышки болезней. Поэтому начавшаяся в Одессе эпидемия привела к серьезным последствиям для города: например, с сентября по октябрь погибли 1200 человек, а сама зараза распространилась на Херсонскую губернию[205]. Следовательно, обычные меры, которые принимались властями по аналогии с событиями московской чумы 1771–1772 гг., не давали нужного эффекта. Необходимость в новых мерах была очевидной.

В результате власти принимают «новые» меры, которые уже ранее были обозначены в специально изданном Екатериной II «наставлении» 1770 г. Так, Одесса должна быть «заперта» на въезд и на выезд на 30 дней с запретом жителям выходить из домов и обязательным проведением профилактических мероприятий в виде окуривания вещей и домов «специально назначенными для того порошками». Подобные административные меры применяются и к уездам Херсонской губернии: расставляются карантинные заставы по Днепру и Бугу, усиленные казаками; селения с зараженными изолируются специальными цепями. Помимо «типичных» административных мер, власти обеспечивают всех жителей города продовольствием, а также делают «запрос» на присылку медицинских чиновников и врачей для помощи городу. Следовательно, выход ситуации «из-под контроля» можно объяснить слабой инфраструктурой и материальной базой, которая была необходима для эффективных действий против распространения эпидемии.

Другой главной причиной распространения болезни, как и в случае с московскими событиями 1771–1772 гг., стала неподготовленность самих жителей к ограничительным мерам и непонимание сути мер, принимаемых властями. Например, похороны и церковные службы — главные места сбора людей того времени, что лишь способствовало распространению чумы и дальнейшему усложнению эпидемической ситуации. По этой причине впервые были применены другие меры изоляции: помимо запрета людям выходить на улицу и иметь всякое сообщение, по улицам передвигались лишь чиновники и карантинные служители, которые обслуживали потребности населения. Таким образом, опыт, накопленный в борьбе с чумой 1771–1772 гг., не мог быть осуществлен или полностью реализован из-за слабой инфраструктуры, ограничения в финансовых и административных ресурсах, что вынуждало искать новые пути решения проблемы. Одной из них оказалась полная изоляция города как снаружи, так и внутри, что повторяло положения «Наставления» 1770 г.

Дополнительные законодательные акты императорской власти привносят также изменения в отношении объектов для проведения профилактических и карантинных мероприятий. Возможно, это связано с появлением понимания механизма передачи различных заболеваний не только от человека, но и через его контакт с животными, что было доказано вспышками сибирской язвы в Уфимской губернии 1785 и 1796 гг. Поэтому 9 июня 1808 г. был издан указ об очищении рогатого скота при его перегоне с Кавказа в центральные губернии, однако дальнейшие подробные инструкции о «здоровье» животных появятся лишь в «Уставе» 1832 г.[206]

Александр I, в отличие от Екатерины и Павла, стремится не только обеспечить эпидемиологическую безопасность южных границ империи, но и усовершенствовать карантинные учреждения на Балтийском и Белом море. Уже в первые годы его правления в Норвегии и Дании работали специальные агенты, которые должны были свидетельствовать о прохождении российскими военными судами «карантинного очищения» или «наличие свидетельств о благополучии». Однако из-за отсутствия необходимых профилактических мер на балтийском побережье эта политика рано или поздно могла вылиться в начало «чумы» или любой другой болезни в столице империи и по прибалтийским губерниям. Поэтому император в мае 1816 г. принимает постановление об охране российских прибрежных городов и губерний на Белом и Балтийском морях от «внесения заразительных болезней» из-за границы[207].

Причин тому было несколько. Во-первых, основание карантинных учреждений по примеру «Устава...» 1800 г. потребовало бы колоссальных денежных средств, которых у России не было после завершения наполеоновских войн. Во-вторых, введение карантина могло затянуть решение вопроса об эпидемиологической безопасности западного побережья и новых российских «субъектов» империи (Царства Польского и Великого княжества Финляндского). Обязанности по обеспечению карантинной безопасности были возложены на датскую корону и российских карантинных чиновников-агентов, которые были обязаны присутствовать в этих карантинных учреждениях для освидетельствования идущих в Россию морских судов, а также выдавать им специальные билеты об очистке[208]. И все же, помимо возложения основной работы на датских коллег, возле Либавы был учрежден карантинный станцион в виде брандвахты и крейсирования судов. Главная задача — проверка проходящих мимо судов на наличие у них пропускного билета[209].

Помимо этих положений, документ вводил новые обязанности для российских консульств: сообщать в министерства, когда в какой-то из стран, с которыми у России стабильные торговые связи, начнется эпидемия[210]. Если же любое судно терпело бедствие в территориальных водах России, ему необходимо было оказать помощь, но если оно следовало из «зараженных» мест, то по прибытии на берег его необходимо было отделить от всех остальных кораблей, выставить караул и провести конкретные карантинные мероприятия[211]. При этом благополучными признавались порты от Дании и западному побережью Франции до Гибралтара, через которые можно было пропускать морские суда без карантина. Таким образом, новые карантинные правила были учреждены по нескольким причинам: 1) снижение денежных расходов на содержание своих карантинных учреждений и перенос этого «бремени» на Данию; 2) обеспечение эпидемиологической безопасности столицы и прибрежных районов на Балтике. Стоит отметить, что все эти «обновления» и реформы не являются неожиданными и логично встраиваются в «реформаторский курс» Александра I 1816–1818 гг.: отмена крепостного права в Прибалтике, разработка других реформ и начало создания системы наместничеств как ступени для дальнейшего реформирования Российской империи.

Можем ли мы в итоге говорить об успехе предпринятых ранее реформ по обеспечению эпидемиологической безопасности центральной части России и ее западных границ? Фактически чрезвычайные законодательные акты фиксируют «масштабные» эпидемии лишь в начале 1810-х гг. на юге Российской империи. Ей только предстояло обрести необходимую инфраструктуру и кадровый состав, который мог обеспечить эффективность проведения профилактических мероприятий и мер по борьбе с болезнями. При этом, как мы ранее отметили, южные карантинные учреждения отличаются от своих аналогов в других частях России: они имеют четкие штаты чиновников, медицинского персонала и годовой бюджет. Помимо этого, работники карантинов получали дополнительные льготы и привилегии за службу и работу в чрезвычайных обстоятельствах. Однако главной проблемой в «укреплении» безопасности был недостаток в образованных медицинских кадрах, а также недостаток в финансировании карантинных учреждений, несмотря на «внушительные» бюджеты врачебных управ и самих карантинов. Своевременному реагированию мешало также отсутствие своей врачебной управы с необходимым кадровым составом, который компенсировался за счет местных французов-переселенцев и докторов, присылаемых из Санкт-Петербурга. Это же говорило об «отсутствии» местных учебных заведений, которые могли бы обеспечить местные власти необходимыми человеческими ресурсами.

Помимо этого, еще одной проблемой была «непросвещенность» местного населения, отсутствие средств и возможностей для распространения информации о действиях властей и их разъяснение. При этом «новаторский» подход был применен при борьбе с «чумой» в Одессе 1812 г.: город был не только закрыт от коммуникации с внешним миром, но и внутри него была проведена изоляция людей друг от друга. Однако разработка мероприятия не была новой: об этом указывала еще Екатерина II в «наставлении» незадолго до событий 1771–1772 гг. Следовательно, «Устав пограничных и портовых» карантинов 1800 г. лишь заложил основы функционирования карантинных учреждений в южных губерниях Российской империи, а также создал новую систему службы и привилегий для сотрудников, но не смог полностью выполнить свою функцию. Требовалось «обновление» и создание дополненного устава, положения которого могли быть исполнены в соответствии с ресурсной базой региона.

Перед правительством к 1818 г. стоял комплекс проблем, которые частично удалось решить при разработке и принятии «Устава пограничных и портовых карантинов» 1800 г. По нашему мнению, главной причиной принятия «обновленного» «Устава» стал опыт борьбы с чумой в Одессе и Херсонской губернии 1812–1814 гг., а также понимание условий, в которых карантинные учреждения работают на юге империи. По этой причине в преамбуле «Устава...», например, сказано, что пограничные кордоны учреждены, чтобы не происходило «никакого сообщения между обывателями вне и внутри границ, и никакой товар через карантинную линию провозим не был»[212]. Следовательно, карантинные учреждения, помимо ужесточения своего пропускного режима, начинают выполнять функцию «таможни», через которую проходят все заграничные товары.

Важным отличием нового закона является отсутствие упоминания в первую очередь о необходимости строительства карантинных домов и обязательных правил, которые должны соблюдаться. «Устав...» 1818 г. предполагает, что за 18 лет действия предыдущего закона, который дополнялся отдельными указами и наставлениями императорской власти о создании необходимых учреждений в разных городах Новороссийского края, вся необходимая инфраструктура была подготовлена.

Главный фокус делается на конкретизации и разделении полномочий среди карантинных чиновников, чему посвящена вся первая глава нового «Устава»[213]. Предполагается, что деление обязанностей должно дать нужный эффект для «повседневной бесперебойной» работы карантинных учреждений. Например, главный медицинский чиновник обязан решать хозяйственные вопросы по части карантинной аптеки и определять объемы поставок на кордоны, а Инспектор должен ревизовать всю канцелярию и приостанавливать действия чиновников[214]. Следовательно, знание своих обязанностей каждым чиновником Карантинной конторы, по мнению авторов законодательства, должно было эффективно решить неразбериху и «расплывчатость» формулировок предыдущего закона.

Новый закон также предписывает чиновникам не доверять словам исключительно капитана морского судна. Все его ответы служители карантина обязаны записать, зачитать перед всей командой, которая должна одобрить показания командира[215]. Если же кто-то не согласен, то капитан порта обязан учинить следствие и сообщить о его результатах карантинной конторе, а самих «несогласных» поместить в карантинный дом или оставить на корабле под своей защитой. Следовательно, применение очной ставки и «допросов» должно помочь точному установлению наличия заразы на корабле. Отметим, что в первых действиях карантина не указан врач, который должен осматривать экипаж на предмет болезни.

Помимо этого, новый законодательный акт детально расписывал, как действовать на прибывших судах и какие меры принимать по отношению к сухопутному транспорту. Все это делалось так же, как и в вопросе о разделении полномочий между чиновниками карантина. Четкие административные меры с указанием применения обязательных медицинских средств должны были исполняться чиновниками неукоснительно. Доходило до формальностей, которые должны были обезопасить людей. Например, при клятве капитана судна говорить правду о местах, через которые шел корабль, он обязан был поцеловать «стекло деревянного ящичка», в котором находилось Евангелие[216]. После этого стекло «обмывать водою с уксусом», что говорит о понимании санитарных норм и необходимости напомнить о них чиновникам. А после принятия присяги все паспорта и документы «отбираются посредством длинных щипцов... все бумаги развертываются и очищаются газом пресыщенной соляной кислоты»[217]. Следовательно, детальное регламентирование встречи и первых действий карантина должно стать «эффективным» средством для профилактики и предотвращения вспышки эпидемии.

Так, человек не имеет права прохода в карантинную зону даже при наличии документов-пропусков, а после пропуска его допрашивают под присягою о состоянии здоровья, после чего он помещается в обязательный 14-дневный карантин при любом подозрении о том, что он болен, «неисправности» бумаг и прибытии из эпидемического района[218]. Если же с человеком все в порядке, то он не содержится в карантине[219]. Также определены точные сроки дезинфекции товаров и вещей людей в зависимости от способа: при окуривании газом серной кислоты — 5 дней, при окуривании серным газом — 13 дней, а без очищения курением — 21 день[220]. Отдел IV нового закона подробно описывает средства для очищения в карантине вообще, регламентируя применение разных кислот, щелочей и газов, доказывая их эффективность из опыта борьбы Испании с чумой[221]. При этом в новом «Уставе», в отличие от старого, были обозначены все конкретные способы и средства дезинфекции: окуривание газом соляной кислоты и серного газа[222], проветривание и омовение водой с уксусом[223]. Регламентировались меры по содержанию карантинного дома и порядку работы караульной стражи, обеспечению провиантом и нужными продуктовыми запасами людей на карантине за счет карантинного ведомства. Строгие меры изоляции также применялись ко всем работникам карантинной службы — вплоть до сотрудников и лекарей, которые должны на ежедневной основе контактировать с пациентами и прикасаться к ним для осмотра[224]. Даже гробовщики, хоронившие умерших от болезней, обязаны были уйти на 2-недельный карантин согласно «Уставу»[225]. Осмотры медицинскими сотрудниками происходят только в присутствии директора карантинного дома (как и раздача еды), а также он представляет Конторе все необходимые документы для выдачи «карантинного билета» — документа, дающего право прохода через посты[226].

Другая особенность — отдельное положение карантина для людей, которые действительно заражены чумой или язвой, а также «особые правила» для дезинфекции товаров[227]. Но более важная административная мера предусмотрена этим положением (что отличает этот «Устав» от закона 1800 года) в главе VI[228]. В случае появления заразы в селении или отдельном городе, которое подтверждается медицинским чиновником, оно окружается цепью из военных частей и местных жителей, а также служителей карантинной конторы[229]. По этому положению карантин мог длиться сколь угодно долго — вплоть до искоренения болезни, а для его соблюдения начальник губернии мог использовать любые военные средства.

Таким образом, новый «Устав о пограничных и портовых карантинах» 1818 г. был издан для детальной регламентации действий чиновников карантинного ведомства, а также разграничения полномочий между ними. Следует отметить главное отличие закона от своего аналога 1800 г.: его действие распространяется на территорию всей Российской империи и связано со всеми пограничными губерниями, имеющими выход к морю и границу с другими государствами. «Устав...» 18-летней давности, в первую очередь, основывал карантинные учреждения и мероприятия на юге Российской империи, отдавая им приоритет в развитии инфраструктуры для сдерживания болезней. Теперь же создание нового унифицирующего Устава 1818 года должно было окончательно определить внутреннее устройство всех карантинов, их полномочия и порядок действия в отношении прибывающих из-за границы судов и людей. Помимо этого, эту «реформу» нельзя считать неожиданной: ее отдельные элементы видны еще в реформе «морских» карантинов 1816 г., когда на Балтийском и Белом морях были введены подробные разъяснения и «наставления» о профилактических действиях с соблюдением санитарных норм.

Мы поставим традиционный вопрос: насколько эффективен был «Устав» 1818 г.? Что он позволял делать начальникам губерний? Были ли эффективны все перечисленные в нем меры, которые были сформированы долгой практикой борьбы с чумой или другими «прилипчивыми» болезнями (например, сибирская язва)? Насколько они могли помочь в сдерживании «новых» и неизвестных болезней?

Необходимо подчеркнуть, что чаще всего Россия сталкивалась с чумой или другими болезнями, передаваемыми через физический контакт с вещами, животными или людьми. Медицинские трактаты (работы Шафонского об опыте борьбы с чумой и труды других медиков о сибирской язве) рекомендовали и формулировали методы профилактики и борьбы с болезнями «прошлого». Отчасти эти заболевания стали «историей» благодаря разработке и внедрению санитарных норм, которые должны были соблюдаться в медицинских учреждениях и в городах. Однако медицинская наука того времени не была подготовлена к иным сценариям, которые предполагали передачи заболевания воздушно-капельным путем. Если рассматривать эволюцию законодательства о профилактике и мерах по борьбе с чумой, то можно прийти к выводу, что власти империи готовились к «прошлой чуме», не занимаясь изучением и исследованием новых заболеваний. Возможно, что разработанные за 50 лет (с момента чумы 1771–1772 гг.) меры дали необходимый эффект, однако при анализе законов, унифицирующих эти действия, фигуры врачей и медиков выпадают совсем. При всех положительных сторонах «Устав» 1818 г. ударил по «научному» обоснованию болезни: в нем не написано об обязательном участии врачей в допросе и освидетельствовании приезжающих на судах людей.

Первым испытанием, которое «не прошел» новый законодательный акт, стало появление «неизвестной» ранее болезни в пределах Грузии и Астрахани в 1822 г. Эта болезнь уже была обозначена как Cholera Morbus[230]. Из положения Комитета министров от 6 октября 1823 г. о принятых мерах против распространения эпидемии по Астраханской губернии мы уже видим, что из столицы на помощь были посланы 7 медиков, а единственной принятой мерой стало учреждение карантинных застав на границах империи[231]. Из этого перечня видно, что «стандартные» меры и процедуры не позволили сдержать заразу внутри портового карантина и в рамках города. О «чрезвычайности» положения говорит закрытие всякого сообщения с губернией и отправка лучших докторов и врачей в город для изучения и описания болезни. Помимо «слабой» защиты, дальние губернии, как мы ранее заявляли, испытывали «кадровый голод», нехватку специалистов-врачей. Помимо этого, многие из лекарей не владели информацией о способах и правилах лечения обычных «прилипчивых» болезней — поэтому в том же положении Комитета министров говорится о необходимости рассылки правил лечения всем врачам Астраханской губернии.

Возможно, что карантинные заставы и посылка высококвалифицированных врачей и профессоров-медиков помогли ликвидировать первый очаг заболевания. Однако столкновение с новой болезнью вызвало «стандартную» реакцию властей — учреждение карантинов и посылку врачей в центр эпидемии для ее изучения. Окончание эпидемии затормозило процесс изучения холеры. Первые труды появятся лишь в разгар эпидемии и ее распространения в центральных губерниях Российской империи — 1831/32 г.

Однако при написании нашей работы мы ограничены опубликованными законодательными актами, небольшим числом писем и материалов делопроизводства в виде наставлений, инструкций и различных штатов. По этой причине мы не будем рассматривать начало следующей волны эпидемии холеры в той же Астраханской и Уфимской губерниях, однако наши материалы позволяют проанализировать другой интересный «кейс» — севастопольскую «чуму» 1829–1830 гг.

Анализ этого события позволит сфокусировать наше внимание на нескольких важных вещах. Во-первых, «чумной» бунт 1830 г. происходит почти одновременно с «холерными бунтами» на территории Центральной России, что может наводить на мысль о другой «этиологии» болезни. Во-вторых, это событие также показывает и полностью подтверждает нашу гипотезу о «неэффективности» карантинного законодательства в условиях борьбы с новой болезнью, что порождает конфликт между разными органами власти. В-третьих, несогласованность действий между медиками и местной властью, отсутствие последовательности в купировании последствий болезни и ее пресечения привела к дальнейшему распространению холеры на территории соседних губерний — Таврической, Херсонской и др. Примечательно, что официально болезнь была классифицирована как чума. Таким образом, изучение «севастопольского случая» должно подтвердить гипотезу о «полной неэффективности» карантинного законодательства. Распространение холерной «чумы» стало одной из предпосылок принятия нового закона, в корне отличающегося от законодательных актов первой четверти XIX в.

«Устав» 1818 г. был основным документом, которым мог пользоваться М. С. Воронцов в 1828–1830 гг. для борьбы с эпидемиями в генерал-губернаторстве. Основным источником для описания карантинных мер по борьбе с чумой служат партикулярные письма губернатора Таврической губернии А. И. Казначеева за 1828–1831 гг.[232] и статьи военного врача Н. И. Закревского, опубликованные им в журнале «Морской сборник» за 1861 г.[233], что позволяет полноценно взглянуть на борьбу с эпидемией с двух сторон: бюрократа-управленца и практикующего врача.

В письме от 17 мая 1828 г. А. И. Казначеев, будучи градоначальником Феодосии, пишет о применении стандартных карантинных процедур по выпуску вице-адмирала Мессера и капитанов пришедших кораблей по распоряжению адмирала Грейга как севастопольского военного губернатора[234]. Кроме этого, он упоминает прошедший слух, что возможно закрытие на карантин Крыма и создание карантинных постов на Перекопе (это вполне соответствует «Уставу» 1818 г., позволяющему создавать карантинные заставы в любом месте)[235]. И слух вполне обоснованный, так как уже в письме от 17 мая 1828 г. Казначеев отчитывается перед М. С. Воронцовым: «...Не замедлили с исполнением Вашего предписания: карантинную черту определили, правила приготовили, назначили карантинные пункты и сделали все, что возможно. Остается Вам утвердить»[236]. Следовательно, Воронцов приводит Крым в состояние повышенной готовности, так как шедшая русско-турецкая война сопровождалась появлением болезней, а приходящие в порты суда легко могли занести заразу (что мы позднее проследим из записок Н. И. Закревского).

Сами же карантинные меры, согласно сообщению Казначеева, в Севастополе полностью соблюдаются, но некоторые чиновники требуют полного оцепления всего города и порта[237]. Предложение этой меры может свидетельствовать, что появление чумы и заболеваний в Севастополе неизбежно. Избежать болезни можно лишь при закрытии города. Сам Александр Иванович из карантинных мер только предлагает сохранить севастопольский карантин (то есть оцепить внешнюю сторону города) и дать свободный доступ за пределы карантина судам, которые не останавливались у турок[238]. 13 июня 1828 г. Казначеев сообщает о своем вступлении в должность таврического губернатора (официально кандидатура утверждена 17 апреля 1829 г.), что накладывает на него дополнительную ответственность по согласованию карантинных мероприятий с адмиралом А. С. Грейгом[239]. В этом сообщении новый губернатор также упоминает о небольшом конфликте между карантинным ведомством и генералом от кавалерии графом И. О. Виттом: карантинные меры стесняют их служебные действия[240]. Следовательно, в мае 1828 г. в городе был объявлен карантин, как об этом упоминает сам А. И. Казначеев. Однако важно отметить, что таврический губернатор упоминает о «слабости» этого карантина: солдаты на карауле спящие и раздетые, поэтому даже арестанты и каторжники легко проскальзывают под их носами[241].

Другие письма подчиненного М. С. Воронцова начинаются с лета 1829 г. — спустя полгода после введения внутреннего карантина в Севастополе в январе-феврале того года — и поэтому обратимся к письмам министра внутренних дел А. А. Закревского, который отвечал за координацию действий региональной власти и центральных учреждений, ответственных за проведение противоэпидемических мероприятий. Так, при получении первых известий о введении карантинных мер в Севастополе в мае 1828 г. Арсений Андреевич сообщает Воронцову: «Построения в карантине, к которым Вы приступили по обстоятельствам нынешней войны, полностью оправданы необходимостью действовать. Я нисколько не сетую, что Вы принялись за сии постройки без предварительного утверждения министерства»[242]. Кроме своего одобрения, министр говорит и об одобрении Николая I в письме от 26 июня 1828 г[243]. Он пишет: «Я очень рад, что Государь предоставил Вам выбор способов и средств к принятию карантинных мер к нашему флоту, ведь Вам лучше известны средства, которые Вы же и должны приводить в исполнение»[244]. 4 августа 1828 г. можно считать одним из официальных «подтверждений» начала чумы на юге Российской империи, так как из-за доносительства графа Витта, по словам Закревского, «мы упустили возможность к принятию карантинных мер вовремя»[245]. Следовательно, мы видим, что император и министерство внутренних дел как ответственное за борьбу с чумой ведомство одобряют действия генерал-губернатора М. С. Воронцова по предупреждению и борьбе с болезнями. Это позволяет проводить карантинные мероприятия в штатном режиме: очистка вещей высаженных моряков и принятие выдача свежего белья, 14-дневный карантин с обязательным окуриванием одежды[246], а сообщение города с внешней частью возможно из-за слабого оцепления.

Из последующих писем А. И. Казначеева за 1829 г. мы можем выявить меры, принимаемые властями для сохранения и усиления карантина. 8 августа 1829 г. он пишет Воронцову, что власти Севастополя не желают исполнять предписания генерал-губернатора (власть которого формально не распространялась на Севастополь), утвержденные волей императора, а также хотят снять внешний карантин[247]. Прямым доказательством неисполнения Грейгом предписаний Воронцова можно считать разрешение заходить в порт города судам[248]. Для недопущения распространения заразы Казначеев просит прибавить еще войск[249]. Однако в письме от 23 августа 1829 г. мы видим, что карантин усилился и появилась согласованность в действиях властей: так, Грейг сразу сообщает Карантинной конторе о судах, прибывших на рейд и контактировавших с «подозрительными» людьми и морскими судами[250]. Из этого сообщения мы также узнаем, что перед окончанием карантина окуривают и проветривают все вещи жителей — именно это Казначеев советует Воронцову перед открытием Одессы[251]. Сама же чума разразилась ближе к началу сентября 1829 г., так как именно в письме таврического губернатора за это число говорится о гибели 5 матросов от чумы[252]. После этого события сам Александр Иванович принимает энергичные меры по локализации заразы: переводить особо подозрительных лиц в отдаленную пещеру Карантина (пещеры города Инкерман), а также усилить военными частями Северную и Южную стороны Севастополя[253], переведя один батальон в южную цепь карантинного оцепления[254]. Однако несогласованность и «пассивность» исполнительных ведомств Севастопольского губернаторства особо отмечены Казначеевым, что может говорить о предвзятом отношении к адмиралу А. С. Грейгу или борьбе между двумя ветвями власти: генерал-губернатора, на подконтрольной территории которого находится и Севастополь, и военного губернатора Севастополя, который по законам 1805 г. находится вне юрисдикции М. С. Воронцова и подчиняется только командующему Черноморским флотом[255].

Другая проблема, с которой сталкивается Казначеев и обозначает в письме за 19 сентября 1829, — врачи[256]. По словам губернатора, доктора избегают ставить больным диагноз «чума», предпочитая ему горячку или холеру, а врачи морского ведомства не очень хотят выполнять свои обязанности[257]. При этом меры изоляции работают, по словам Александра Ивановича, эффективно: люди, явно больные чумой, умерли в карантине, а новых случаев заболевания не отмечено[258]. Однако в связи с понижением смертности и отсутствием новых случаев заболевания встает вопрос: продолжать карантин или нет? Если чума отошла, то кто теперь управляет городом? Казначеев задает эти вопросы Воронцову, говоря, что Санти — главный медицинский чиновник Севастополя — отменяет все его приказания по карантину, а граф Витт, признавая правильность вводимых мер, пишет доносы императору с критикой действий местных властей[259]. Сам же адмирал Грейг продолжает попытки перехватить власть и контроль над соблюдением карантина: поощряет врачей, которые фиксируют смерть не от чумы, а горячки или другой болезни[260]. Все это вызывает противоречия во власти: доходит до вмешательства со стороны Николая I, указавшего оцеплять в карантин всех прибывших в губернию из Одессы[261].

Следовательно, в деле с чумой в Севастополе при всех эффективных мерах по изоляции города и применению карантинных мер, согласно «Уставу» 1818 г., происходит «сбой» власти: никто не понимает, какие распоряжения выполнять, а сами они тормозятся из-за разнообразия властей и неясной ситуации с иерархией подчинения. По этой причине Казначеев просит у Воронцова передать в его ведение карантин в Севастополе (который до сих пор формально находится в ведении Грейга), однако, не дождавшись решения, сам выпускает распоряжение о передаче внутреннего карантина в Севастополе в ведение Таврической губернии и ее губернатора[262]. Это, по словам Александра Ивановича, позволит быстрее победить чуму[263]. Именно в этот день — 19 декабря 1829 г. — корабль «Эривань» с Н. И. Закревским встал на рейд у Севастополя[264].

Сам Н. И. Закревский, прибыв в карантин, вспоминает 20 декабря 1829 г.: «Севастополь был оцеплен войсками, частное дорожное сообщение было остановлено, а в самом городе работала Комиссия по погашению чумы»[265]. Однако он отмечает, что Севастополь не был подготовлен для внутреннего карантина и властям приходилось импровизировать на ходу: так, вместо переполненного карантинного дома и госпиталя для моряков корабля «Эривань» освободили просторную казарму на Павловском мыске, не обеспечив ее предварительно топливом[266] и средствами, которыми можно забить 10 настежь открытых окон[267]. К этим же мерам можно прибавить и переоборудование пустых военных кораблей во временные госпитали, что тоже несло некоторый оттенок «спешности». Так, порты для орудий на фрегате «Скорый» задраены, но не было поставлено печек для обогрева трюмов, не было налажено должного обеспечения одеялами и теплыми халатами[268]. Кроме этого, не было согласованных действий между разными региональными властями по снабжению вновь прибывших на карантин и больных теплыми одеялами и сукном — по словам Закревского, все это они получили от своего корабля «Эривань»[269]. Сам же врач вспоминает, что их дом был оцеплен караулом, а обеспечением продовольствия поначалу занимался командир их фрегата, договариваясь о поставках сырых припасов от частного подрядчика[270]. Следовательно, взгляд участника событий позволяет дополнить и расширить сухие письма Казначеева о положении в Севастополе: город действительно оцеплен и соблюдает карантин, однако новые временные госпитали и другие помещения, предназначенные для помещения в карантин, не были оборудованы необходимыми средствами. Также в первые дни мы видим явное отступление от «Устава», согласно которому «карантинных» людей необходимо кормить за деньги ведомства.

При этом Закревский критикует власти за предвзятое отношение к медикам, которые рассмотрели в некоторых больных не признаки чумы, а других болезней — в том числе холерной лихорадки[271]. С точки зрения административной, это позволяло усилить карантинные меры в городе и жестко им следовать, однако, по мнению Закревского, вредило делу лечения и разделения больных и здоровых людей[272]. Кроме этих затруднений, создавалось препятствие для изучения болезни и методов борьбы с нею[273]. Однако важно, что Н. И. Закревский отмечает недостаток медицинского персонала в Севастополе, а сил и средств у работающих медиков на ежедневные обходы всех больных практически нет[274]. Каждый из врачей, по словам Никифора Ивановича, имел при себе предписание Комиссии по погашению чумы и особую инструкцию по тому эпидемическому району, который находился под наблюдением врача[275]. Согласно этой инструкции, внутренний карантин состоял из следующих мероприятий: 1) разбить район на кварталы и назначить в каждый из них по одному дозорному; 2) дозорные ежедневно обходят свои кварталы и в случае обнаружения больного должны немедленно уведомить Комиссию и районного врача; 3) разгонять сходки и сборища во дворах; 4) осматривать больного со всеми мерами предосторожности и лучше всего на открытом воздухе; 5) если будут обнаружены «обычные» больные, то им безвозмездно предоставить лекарства за счет ведомства; 6) в случае смерти человека от болезни немедленно приставить к дому караул, а для осмотра тела умершего незамедлительно вызвать главного врача Комиссии по погашению чумы[276]. В условиях, когда всем жителям было предписано находиться в домах, Закревский упоминает о другой мере поддержки — раздаче пайков, однако, по словам врача, этого недостаточно[277]. Однако 30 января 1830 г. А. И. Казначеев также отмечает об ужасном положении Севастополя: отсутствие деления города на кварталы (что в итоге делает Комиссия по борьбе с чумой), отсутствие оцепления этих кварталов войсками и исполнение распоряжений только «на бумаге»[278]. Кроме этого, губернатор продолжает жаловаться на бездействие морских медиков и неисполнение приказаний сухопутного начальства[279]. Следовательно, мы видим, что не только Закревский как врач, но и А. И. Казначеев как чиновник отмечают сложное и тяжелое положение Севастополя в материально-техническом оснащении по борьбе с чумой и недостатком средств для эффективного поддержания карантина — вплоть до недостатка в медиках и отсутствия оцепления некоторых районов.

В итоге, по сведениям Н. И. Закревского, это привело к ужесточению карантина и введению новых мер: так, 10 февраля город был полностью закрыт, всякое общение и сообщение жителей прекращено — то есть, говоря современным языком, жители должны были сидеть в «изоляции» дома в течение 21 дня и обеспечить себя на первую неделю запасами еды[280]. Согласно этомуже постановлению, была создана отдельная комиссия по снабжению и продовольствию под начальством генерал-майора Примо, которая получала значительные финансовые средства и полномочия по их реализации с целью продовольственного обеспечения жителей Севастополя[281]. Сам Закревский цитирует содержание документа: «В распоряжение штабс-капитана Беккера отпущено достаточное количество муки, круп, дров и соли на раздачу пайками женам нижних чинов и их детям — безденежно»[282]. Также, согласно этому распоряжению, вводилась своеобразная «пропускная» система в городе: все чиновники и служащие карантина обязаны были носить железный значок на лацкане мундира или железную бляху, которая позволяла беспрепятственно передвигаться по городу, а в случае ее отсутствия человека забирали в караул[283]. Кроме этого, раз в неделю власти обязательно должны были производить окуривание хлоркою домов под надзором частных врачей[284]. Сами карантинные меры были приняты севастопольцами без лишних волнений: никого, по словам Закревского, не было на улицах и соблюдалась полная тишина, отмечался, однако, недостаток воды, которая стоила до 1,5 руб. за ведерко[285]. И этого скудного пропитания — соль, мука и вода — не хватало жителям, из-за чего Закревский был вынужден сам приобретать продукты питания для детей, осуществляя свои операции через местную аптеку[286].

3 марта 1830 г. закончился 21-дневный карантин, и, согласно сведениям нашего врача, за это время почти никто не умер от болезней в его районе, однако другие кварталы города имели по нескольку человек умерших[287]. Все это заставило власти продлить «жесткий» карантин еще на 21 день, так как любое сообщение с другими зараженными районами могло привести к всплеску заболеваний в Корабельной слободке[288]. Этот вид карантина показал высокую эффективность: по сообщения дозорных из других районов, в кварталах умирало по одному-два матроса, что свидетельствует об успехе принятых мер[289]. По этой же причине Воронцов принял решение об очередном продлении карантина на 21 день — третий раз подряд[290]. Дополнительные причины продления карантина мы находим в письме А. И. Казначеева за 24 марта 1830 г., в котором он говорит о тайном ночном переходе офицеров друг к другу в дома, а также о продолжении чумы в двух кварталах города[291]. Все это привело к дальнейшему распространению чумы — офицеры заболели, а один из них скоропостижно скончался[292].

Однако он отмечает то, что не делает Закревский в своих воспоминаниях: кроме Комиссии по продовольствию была учреждена еще и Хозяйственная экспедиция, которая занимается растратой денег — отсюда можно сделать предположение о плохом обеспечении продовольствием населения из-за существования двух параллельных органов власти, дублирующих функции[293]. Кроме этого, как чиновник он беспокоится за дешевизну товаров и их доставку всем жителям города без исключения (хотя изначально планировалось раздавать пайки только неимущим и вдовам)[294].

Помимо этого, мы наблюдаем, что «чума» распространяется вне Севастополя. Примечательно, что, сообщая о распространении заболевания в Симферополе и Феодосии, А. И. Казначеев прямо говорит о «холере», а не о чуме. Возможно, что возникновение холеры было связано с неэффективностью карантинных и профилактических мер в этих городах, но связка с чумой 1829–1830 гг. вполне объяснима, так как до лета 1829 г. Севастополь не был оцеплен войсками. Например, губернатор Таврической губернии сообщает 5 ноября 1830 г. об эпидемии холеры в Екатеринославской, Херсонской и Таврической губерниях[295].

Была ли в Севастополе эпидемия чумы или холеры? По сообщениям того же А. И. Казначеева, отличительными чертами болеющих были карбункулы и фурункулы на теле и лицах заболевших. При описании холеры таврический губернатор выявляет ее характерные черты: рвота и понос, которые возникали у людей, «избыточно пивших» или потреблявших пищу[296]. По его же наблюдениям, никто из сотрудников, заботящихся о больных холерой, не заболел, прикасаясь к ним. Следовательно, мы можем предположить, что в пределах Новороссийского края было сразу две эпидемии: холеры и чумы.

Остается главный вопрос: была чума в Севастополе или нет? Из писем А. И. Казначеева от 8 и 20 декабря 1830 г. мы видим, что в Феодосию холера пришла «из одной стороны Севастополя»[297]. Из этих сообщений мы можем предположить, что в Севастополе были одновременно две болезни: чума и холера, которые имели разные симптомы и проявления. Это и могло породить конфликт между врачами карантинной конторы и морского ведомства, которые были правы по-своему, так как определяли на трупах людей признаки лишь одной болезни. Конфликт можно считать основанным на почве разногласий относительно заболевания и определения мер борьбы с ним. С другой стороны, согласно мемуарам Закревского и письмам А. И. Казначеева, врачи становились «жертвами» конфликта «интересов» и полномочий между отдельными «ветвями» управления регионом. Неподчинение одной из них, согласно «Уставу...» 1818 г., грозило штрафами и отстранением от службы, что являлось определенным стимулом для поддержки какой-либо партии.

И все же вопрос остается: действительно ли на офицерах и различных пациентах были карбункулы или другие признаки «чумного» заболевания? Не пытался ли А. И. Казначеев компенсировать недостаток знаний о новой и неизвестной болезни сообщениями о «традиционной» чуме? Какую цель преследовали «сторонники чумы»? Ведь А. И. Казначеев в других письмах сообщает, что холера бушует в различных уездах всего Новороссийского генерал-губернаторства, включая «сторону Севастополя». Скорее всего, речь идет о «зачумленной» стороне города — южной, которая была полностью оцеплена от сообщения с другими частями города. Вполне возможно, что сообщениями о чуме М. С. Воронцов пытался взять контроль над ситуацией в городе в свои руки, то есть подчинить на время своей власти военный город, который находился вне юрисдикции генерал-губернатора.

В пользу «мифа о чуме» может свидетельствовать, во-первых, расширение полномочий таврического губернатора распоряжаться карантинными мероприятиями исключительно в Севастополе. Это входило в противоречие с положением «Устава» и законом 1805 г. Во-вторых, если обратиться к председателю Медицинского совета доктору Санти, то он однозначно свидетельствовал о другой болезни, которая не была похожа на чуму. Подтверждение этих сведений мы видим в воспоминаниях морского врача Н. И. Закревского, который говорил, что болезнь сопровождалась припадками, а карбункулов и «огневиков» на телах больных не было[298]. Эти слова подтверждаются наблюдениями А. И. Казначеева, говорившего о «припадках холеры».

Другое подтверждение мы находим в описаниях самой болезни Закревского, что также пересекается с сообщениями о здоровых людях, проживавших вместе с «чумными». Например, Никифор Иванович осматривал двух матросов, которые имели признаки слабости и утомления. Однако у обоих были «белые языки», истощение и утомление, а главное — неутолимая жажда[299]. Помимо этого, мы находим совпадение и в описании «способа передачи» болезни. Таврический губернатор сообщает, что от холеры умирают «излишне пьющие» люди. Матрос, «допрошенный» Закревским, также сообщил о плохом состоянии здоровья после выпитой ночью кружки воды, так как «захотелось очень пить». Следовательно, сопоставляя эти данные, мы приходим к выводу, что «настоящей чумой» в городе была холера, с которой уже столкнулись в Уфимской и других губерниях юго-восточной части империи.

Другой важный признак холеры упомянут врачом при описании своих визитов в квартиры умерших людей. Так, отличительными чертами холеры являются синюшный окрас губ и слизистых оболочек, что также подтвердилось. Помимо этого, у всех были вздутые животы, а в случае с матросом один жаловался на боль в животе после питья воды, что соответствует способу передачи холеры и ее патогенезу.

По нашей гипотезе, главным «переносчиком» холеры стали морские суда, прибывавшие с театра русско-турецкой войны 18281829 гг. в Севастополь на стоянку. Уже в плавании корабля «Эривань» Закревский описал характер болезни солдат егерского полка, находившегося рядом с театром военных действий. Описание им характера симптомов, а также методики лечения подтверждает нашу гипотезу о наличии холеры как главного заболевания в Севастополе. Так, солдаты полка страдали «поносом», а также жаловались на тошноту и рвоту. При этом ни у одного не было обнаружено изменений кожных покровов, характерных для заражения чумой. Итак, даже обследование «затерянных» воинских команд и полков на театре военных действий показывает, что главной болезнью была холера, которую могли занести в Севастополь. Путями распространения служили общая питьевая вода и средства, которыми она черпалась: поэтому, например, один из матросов заболел холерой после выпитого стакана воды.

Изучая законодательные акты за 18291832 гг., мы также нашли указание на записку министра внутренних дел от 1830 г., в которой сообщается о «чумной» болезни, которую переносят суда при заходе в черноморские порты[300]. Следовательно, центральные учреждения — Министерство внутренних дел и Комитет министров — также считали «чумой» болезнь на юге Российской империи, пытаясь остановить ее с помощью 14-дневного карантина и обязательного очищения товаров и личных вещей. Все это при сравнении с данными А. И. Казначеева и Н. И. Закревского говорит о «неподготовленности» властей к началу эпидемии «новой» болезни и отсутствии способов борьбы с ней.

Отметим, что власти понимали бесполезность установления карантинных мер, которые могут лишь ухудшить положение и способствовать распространению заболевания. Так, об этом был издан указ в июле 1830 г., а в августе того же года принят закон с запретом применять любые карантинные меры против холеры[301]. Однако последний указ интересен наблюдениями уездных и корпусных штаб-лекарей Пятницкого и Анофриева, которые заметили, что болезнь не передается при прикосновении к зараженным, которые все равно разносят заразу в другие местности. Этот пример показателен: врачи не описывают симптомы и характерные признаки холеры, однако утверждают, что карантинные меры бесполезны для «утушения эпидемии». По этой же причине в другом законе от 29 августа 1830 г. говорится, что все посылаемые медицинские инструкции и наставления по борьбе с холерной эпидемией могут оказаться «неполными» и «неточными», так как основаны на догадках и умозаключениях, а не экспериментальных данных[302]. «Государство» признало: холера впервые появилась в России, и известными ныне способами ее невозможно остановить, а по этой причине невозможно действовать лишь в рамках привычного карантинного законодательства, совершенно не приспособленного для новых условий.

Следовательно, мы видим, что «Устав...» 1818 г. и меры проведения профилактики и пресечения эпидемии были признаны неэффективными властью. Гипотеза, что карантинное законодательство было приспособлено исключительно для борьбы с «прилипчивыми» болезнями — то есть инфекциями, которые передаются прикосновением или в близости от зараженного человека, — оказалась верна.

Одним из следствий эпидемии холеры можно считать «одобрение» правительством и Министерством внутренних дел проведения «опытов» над «страждущими, открыть начало и ход скорбей их». Все это, по мнению правительства, приведет к изменениям в системе врачевания и предупреждения заболевания холерой. Из этого тезиса можно предположить, что профилактические и лечебные меры против эпидемии новой болезни должны быть созданы с нуля, но с использованием материальной базы «Устава...» 1818 г.

Однако главная проблема оставалась в кадрах. В администрации Николая I было мало людей, способных, во-первых, использовать административный ресурс для разработки лекарственных средств и мер профилактики холеры. Во-вторых, А. А. Закревский как министр внутренних дел был назначен ответственным за принятие мер по борьбе с эпидемией холеры — человек, который на предыдущих постах зарекомендовал себя как эффективный бюрократ, но не годился к роли «антикризисного менеджера», способного придумать новую стратегию борьбы. Например, для сдерживания холеры всем было предписано выдерживать 14-дневный карантин с обязательным использованием хлорной извести для обработки вещей и товаров, а также обязательным окуриванием некоторой части товаров[303].

И все же нельзя не признать, что эпидемия холеры оказала положительное воздействие на разработку новых мер. Например, при описании болезни было отмечено, что очищение поклажи традиционными средствами невозможно из-за необходимости вскрывать распакованные товары и вещи, что может повлечь «выброс» болезнетворных бактерий в воздух[304]. Помимо этого, были описаны пути и способы передачи болезни: через постельное белье и личные вещи зараженного, прием пищи и прочее, что могло способствовать использованию особых мер профилактики и санитарных норм. Например, все товары были разбиты на 4 разряда и признаны потенциально зараженными, из-за чего подлежали обработке новыми смесями разного химического состава и проветриванию[305]. Традиционное средство в борьбе с болезнями — вымораживание — впервые было признано неэффективным против холеры, так как не избавляло вещи от заразы. Итак, безуспешность карантинных мер в распространении заразы (как и отсутствие карантинов) вела к разработке новых средств профилактики и отказу от «устаревших» средств борьбы.

Как мы писали ранее, главной проблемой системы здравоохранения был кадровый голод на местах, который не мог быть решен за счет «вольных» врачей и специалистов из Санкт-Петербурга и Москвы. По этой причине в законе от 9 декабря 1830 г. в качестве мер на следующий, 1831 г., говорится о необходимости заместить все свободные вакансии врачей, привлекать вольных практиков и простых лекарей[306]. Также для «быстрого» обучения медицинскому делу и решению проблем силами высококвалифицированных специалистов в Астрахани, Оренбурге, Саратове, Новочеркасске, Самаре и Нижнем Новгороде при губернских Комиссиях были основаны Факультеты медицины. Сами факультеты состояли из профессоров и докторов медицинской академии Санкт-Петербурга. Следовательно, мы видим, что кадровый «голод» и недостаток в специалистах вынуждал правительство идти на экстренные меры: привлекать академиков-профессоров и создавать для обучения медицинскому делу на местах временные факультеты.

Недостаток в специалистах и кадрах заставил государственные власти обратиться к частным врачам. Так, в именном указе от 15 марта 1831 г. к замещению должностей были привлечены все вольнопрактикующие и отставные врачи[307].

Итак, эпидемия холеры 1829–1831 гг. показала полную неготовность власти к новой эпидемии. Однако мы должны отметить, что люди быстро приспосабливались к новым условиям: так, А. А. Закревский проявил большую творческую энергию для решения административных вопросов о замещении вакансий и создании «временных» факультетов медицины для обучения местных кадров-лекарей. В заслугу можно поставить и разработку новых химических составов. И все же холера выявила главные проблемы, одна из которых — запоздалая информация о характере и течении болезни, способах ее передачи. С одной стороны, запоздалость может быть объяснена несовершенством транспортной системы того времени, но, на наш взгляд, ключевой проблемой было отсутствие сложившейся традиции, которую пыталась реализовать Медицинская коллегия и соответствующие законы второй половины XVIII в.

Другая важная проблема, которая была понята властью в начале XIX столетия — недостаток образованных кадров. Вопрос пытались решить учреждением врачебных прав, которые, помимо проведения профилактических и противоэпидемических мероприятий, должны были заниматься обучением местных кадров. Однако эпидемии до 1818 г. и после показали, что в случае угрозы распространения заболевания посылались врачи из Санкт-Петербурга. Ситуация с холерой продемонстрировала, что кадровый вопрос так и не был решен к 1831 г. и в Российской империи не появилась «армия» врачей-специалистов, которые могли бы эффективно обеспечить эпидемиологическую безопасность.

С этой проблемой связана и «запоздалость» в разработке нового карантинного законодательства, а также подготовка исключительно к борьбе с эпидемиями чумы или сибирской язвы. «Устав пограничных и портовых карантинов» 1818 г., впервые унифицирующий всю систему карантинных учреждений, проведения профилактических и противоэпидемических мероприятий, был ориентирован на борьбу с чумой и, по признанию самой власти, оказался бесполезен в ходе эпидемии холеры.

На наш взгляд, главной проблемой власти на тот момент была попытка решить проблему лишь за счет казны и «бюрократическими» способами, не привлекая «общественные» силы. При этом во время эпидемии 1829–1831 гг. частная инициатива во многом помогла медикам в разработке мер профилактики и методов лечения заразившихся. Сам недостаток «государственных медицинских работников» пытались компенсировать привлечением «частных» врачей и лекарей, имевших более высокую квалификацию и опыт в лечении болезней.

Все это, в совокупности, подталкивало государство на разработку нового карантинного «Устава». Этот закон должен был определить новые меры профилактики и лечения холеры, которые в первую очередь были бы направлены на установление причин и характера болезни.

Как мы сказали в предыдущей главе, «Устав...» 1818 г. показал свою несостоятельность и неэффективность в вопросе борьбы с новыми заболеваниями. Требовалось создание нового карантинного законодательства.

При разработке «Устава о карантинах» 1832 г. было сказано, что аналогичный закон 1818 г. предполагает доработку и дополнения в своем содержании при выявлении неточностей. Можно предположить, что новый карантинный устав 1832 г. является переработанным Уставом 1818 г., так как первые две главы также посвящены системе управления этими заведениями и разделению полномочий между сотрудниками[308]. И все же вводятся некоторые административные нововведения, созданные для «взаимного» контроля карантинных чиновников друг над другом.

Например, в 33 параграфе «Устава» сказано, что в случае опасности, если кто-то из чиновников отвергнет предложение другого об усилении карантинных мер, то на него имеют право донести[309]. Также уделено внимание устройству карантинного дома, беглецов из которого можно убивать, если невозможно будет их остановить[310]. Обустройству и чистоте этого заведения власть придает особое внимание, чего не было в Уставе 1818 г.

Так, рабочие, занимающиеся очищением, должны носить отличительные знаки. С этими рабочими должны быть прекращены контакты для предотвращения заражения. Другие параграфы, относящиеся к устройству карантинного дома, повторяют положения «Устава...» 1800 г. о о пожарной безопасности и необходимости отделения людей друг от друга[311].

И все же незначительные изменения происходят в дезинфекции посылок и средствах, которые для этого используются. Например, письма стоит окуривать хлором в течение часа, чего не было в порядке приема морских судов по предыдущим законодательным актам. Отдельные документы и пакеты с бумагами следует окуривать тем же хлорным газом[312].

При этом важные изменения мы видим в способах проведения очищения другими медицинскими препаратами, что говорит либо об их высокой эффективности, доказанной во время эпидемии холеры, либо о необходимости заменить устаревшие способы окуривания. Например, корреспонденцию предписывалось окуривать тем же хлором в течение всего дня; этим же газом предписывалось окуривать в специальной комнате на протяжении 12 часов товары, которые перечислены в 226 параграфе (бумага, шерсть, шелк, холст, сукно и пр.)[313]. Сохраняя деление товаров на разряды, «Устав» значительно упрощает схему очищения товаров от заразы и применяет вместе с хлорным газом проветривание и мытье водой. Однако и обычный способ «омовения» водой усовершенствуется: железные, медные и другие вещи, которые подлежат по закону очищению, нужно окунать в воду с хлором — нашу современную хлорную воду. Таким образом, хлор и водные растворы с ним признаны как главное средство для проведения дезинфекции.

Другой мерой, которая была принята вопреки знаниям о новых болезнях и способах их распространения, стало увеличение карантинных сроков. Например, для проветривания морских судов необходимо было выдержать 60-дневный карантин, а для очищения товаров проветриванием — 42-дневный. Возможно, что такие сроки были установлены специально, чтобы «вынудить» людей использовать хлорный газ для окуривания товаров или хлорную воду. Главным отличием нового закона от «Устава...» 1818 г. стало обязательное привлечение докторов и медицинских работников к осмотру больных, а Карантинное Начальство «обязано принять все меры осторожности»[314].

Однако в «Устав» были внесены дополнительные правила по проведению дезинфекции и соблюдению в карантинах санитарных норм, предписанных различными инструкциями и наставлениями для больниц. Например, служители карантина были обязаны менять постельное белье, обтирать «подушки» (набитые сеном или соломой тюфяки) губкой с водным раствором хлора[315]. Помимо этого, врачи и служители должны дезинфицировать руки этим же раствором — вплоть до обтирания своего тела раствором, а также «нюхая» его в скляночке. Следовательно, санитарные нормы и соблюдение правил личной гигиены становится «обязанностью», которая должна предотвратить распространение заболеваний.

Большое внимание уделено животным как переносчикам заразы, о чем не было практически ничего не сказано в «Уставе» 1818 г. Передача болезни происходит при употреблении мяса животного или его продуктов: молока, яиц, шерсти и пр., что может нести в себе заразу. Например, в карантине должен иметься особый квартал для скота, птиц обязаны опрыскивать по нескольку раз в день водой с уксусом, а крупный рогатый скот должен обязательно омываться водой[316]. Если животные больны, то их омывают водой с хлором. Итак, «дезинфекция» крупного рогатого скота и всех животных подробно описывается, а этому мероприятию придается важность.

Однако закон 1832 г. примечателен, что в нем есть отдельная восьмая глава, посвященная мерам «к прекращению чумной заразы, при появлении оной вне Карантина и внутри Государства», которая также была в «Уставе» 1818 г.[317] Меры, перечисленные в ней, не новы и использовались властями при возникновении вспышек сибирской язвы в 1785 и 1796 гг., но мы хотим подчеркнуть, что впервые это было закреплено на законодательном уровне для всей территории Российской империи. Например, при сообщении об умерших и больных врачи должны бы освидетельствовать труп на наличие болезни, и в случае ее подтверждения происходило немедленное оцепление селения, дома, а также описание болезни и присылка рапорта о ней высшему начальству для принятия дальнейших действий[318]. Важно, что местным начальникам предоставлено право привлекать отставных чиновников, дворян и медиков к мероприятиям по борьбе с болезнью, что должно было увеличить ограниченные ресурсы и возможности губернии по борьбе с эпидемией.

Помимо того, что в «Уставе» перечисляются инструкции и наставления 1785 и 1796 гг., мы также нашли «компиляцию» из «Наставления» Екатерины II 1769–1770 гг., что говорит об актуальности отдельных «рекомендаций» и законов прошлого века. Из-за недавней холеры, например, внутренний карантин в городе так же, как и в «Наставлении», делится на две степени: первую и вторую. При первой жителям домов запрещается покидать их, однако при второй степени жители должны выходить со специальными знаками, «установленными на верхнем платье»[319]. Однако меры, взятые разработчиками главы из екатерининского «Наставления», усовершенствуют их под условия современного им времени. Так, жителям не дозволяется выходить в «определенные часы» или без разрешения начальства (знаков), а по улицам обязаны ходить патрули солдат с офицерами[320]. Итак, с одной стороны — опыт, накопленный Российской империей к 1832 г. за время большого числа эпидемий. С другой — мы видим явное заимствование из других законодательных актов (в том числе и из Устава 1818 г.), которые «модифицируются» под условия конца первой трети XIX в.

Сочетание прежних законов и практики начала XIX в. отразилось на положении о закрытии публичных заведений во время эпидемии болезни, о чем говорилось ранее в законах по борьбе с чумой в 1771–1772 гг. Однако важным усовершенствованием было не только предписание о закрытии, но и соблюдение санитарных норм и гигиены при открытии. Например, при открытии трактиров нельзя иметь скатерти и любые предметы, «заразу приемлющих», а все столовые приборы необходимо «каждый раз» мыть водой с уксусом. Любопытно, что даже оплата производилась через уксус, а бумажные деньги — через окуривание хлоркой.

Другие компиляции относительно деления города на кварталы, образования Медицинского совета из медиков и квартальных надзирателей, взяты из тех же екатерининских законов времен московской чумы и опыта борьбы с недавними эпидемиями, которые были отражены в «Уставе» 1818 г.[321] Помимо этого, всем жителям предписывается проветривать свои дома, держа окна открытыми, а также держать на привязи всех домашних кошек и собак[322]. Жителям домов не разрешалось также передавать свои предметы в другие дома. Следовательно, жители городов и селений должны были соблюдать полную «самоизоляцию», чтобы снизить уровень распространения болезни.

«Старая» мера, которую еще «рекомендовала» Екатерина II, связана с доставкой продовольствия людям, находящимся в изоляции. Так, определенное количество мясников, хлебников, зеленщиков и пр. торговцев должны были совместно с сотрудниками карантина развозить еду по домам. Однако далее мы нашли важное отличие от законов екатерининского времени: возле каждого дома должно находиться ведро с водой и «сосуд с уксусом»[323]. Товарообмен происходил аналогичным образом: продавец должен был положить еду в ведро с водой, а покупатель оставить металлические деньги в воде с уксусом. Сами продавцы «должны иметь на руках кожаные рукавицы, вымазанные маслом»[324]. Помимо продовольствия, закон регулирует установку справедливой цены и «бесплатную» выдачу топлива в виде дров или соломы.

Кроме прямых заимствований из предыдущих указов и наставлений, главу статьи «Об устройстве Карантинов в местах зараженных» мы можем считать компиляцией и переработкой «Наставления» Комиссии по «утушению» чумы в Москве 1771/1772 г. об устройстве больниц, предполагающее строгое соблюдение санитарных норм и создание благоприятных условий для пациентов. Например, для категории тяжелобольных, контактных и выздоравливающих необходимо было разделить дом на отдельные, огороженные друг от друга помещения[325]. Таким образом, санитарные нормы также впервые закрепляются на законодательном уровне.

Важно, что еще в 1818 г. были перечислены меры наказания для карантинных чиновников и служителей, однако закон 1832 г. систематизирует их в разряды, которые и определяют степень наказания в зависимости от тяжести преступления[326]. Например, поджог карантинных заведений, лихоимство, нарушение карантинных правил и мер, предпринятых властями, подделка документов и др. карались смертной казнью[327]. Сокрытие умерших от «чумы» и неподчинение требованиям карантинных чиновников относились ко второму разряду и карались ссылкой в Сибирь; третий и четвертый разряды караются телесными наказаниями или штрафами[328]. Дополнительно было подробно прописано о ходе следствия и судопроизводства, обозначено, какие лица должны участвовать в судебных заседаниях. Таким образом, наказания за нарушения правил карантина, которые влекли тяжелые последствия для жизни многих людей, были суровы, вплоть до смертной казни.

Отличительной чертой этого закона служат «приложения»: о признаках чумы, о строительстве карантинных учреждений, о больницах. Эти приложения были «подзаконными» актами, регламентирующими другие важные стороны организации деятельности карантинов[329]. Важно подчеркнуть, что некоторые из них дублируют главу «Устава...» 1800 г. о правилах строительства карантинных домов. Подчеркивается, что в карантинах обязаны соблюдать санитарные нормы. Например, в карантине должна быть всегда чистая вода.

Итак, в 1832 г. был принят «Устав карантинам», действие которого вступало в силу 1 января 1833 г. Насколько полным был новый закон в сравнении с предыдущим? Как и в 1818 г., текст был составлен на основе аналогичного Устава 1800 г., где важная роль отводится карантинным домам и учреждениям в целом. Повторяя содержание своего «предшественника», закон 1832 г. расширяет и дополняет его компиляцией и переработкой более ранних законодательных актов: «Наставления» Екатерины II о мерах по борьбе с чумой 1769–1770 гг.; указов о борьбе с чумой в Москве 1771–1772 гг., а также различные инструкции и «рекомендации» Комиссии по утушению чумы. Важное отличие этого документа — особая забота о крупном рогатом скоте и домашних питомцах. Другой отличительной чертой стало введение системы «разрядов» и упорядочивание системы наказаний и поощрения карантинных чиновников. Были введены новые средства окуривания и дополнена система изоляции городских и сельских жителей в случае эпидемии.

Если считать, что появление указов о регулировании борьбы с эпидемиями можно считать «экстренной» мерой, которая должна закрыть «пробелы» в законодательстве, то за последующие годы власти выпускают лишь дополнительные законодательные акты, не влияющие на общие правила проведения профилактики заболеваний. Однако отдельные вспышки холеры и чумы фиксировались в городах и сельских местностях, но не приобретали масштабов пандемии, которые требовали вмешательства государства и выработки новых правил. Следовательно, можно считать, что «Устав» 1832 г. обеспечил «обновление» системы здравоохранения для проведения различных мероприятий по борьбе с болезнью.

Однако осталось множество нерешенных проблем, которые предстоит решить во второй половине XIX в.: нехватка кадров, слабость инфраструктуры на местах и большая «забюрократизированность» процесса проведения противоэпидемических мероприятий. Помимо этого, требовалось реформирование местной системы здравоохранения и подготовки медицинских кадров, которая показала свою несостоятельность в борьбе с болезнями и эпидемией холеры 1829–1830 гг. Решение этих проблем будет определять развитие медицины на государственном уровне, а во второй половине XIX в. значительный прогресс обеспечит введение земств, что позволит улучшить уровень медицинского обслуживания на местах.

Мы с вами достаточно быстро и коротко провели обзор истории борьбы России с эпидемиями чумы, сибирской язвы и холеры за XVIII — первую треть XIX в. Зададимся вопросом: по какой причине развитию эпидемиологии (и самому ее становлению) уделяется такое большое внимание именно в этот период? Ведь если вспомнить историю России XVII столетия, то военных конфликтов и разных мелких стычек было не меньше: войны с Речью Посполитой, набеги Крымского ханства, войны со Швецией, что создавало большие угрозы для эпидемиологической безопасности Московского царства. Однако в XVIII в. мы видим многократное увеличение законодательных актов, посвященных борьбе с различными эпидемиями в Астрахани, Киеве и др. областях страны. С чем же это связано?

По нашему мнению, Петр I, как человек универсальный, не мог не познакомиться с системой карантинов в портовых городах во время «Великого посольства», а также из простого любопытства. Создание «регулярного» государства, «современной» торговли, промышленности, медицины и др. было тесно связано с обеспечением «эпидемиологической» безопасности страны. Например, большая часть указов до 1720 г. не говорит о «карантине» и лишь регламентирует меры, при помощи которых следует бороться с болезнью в Астраханской губернии — важном центре торговли с восточными странами. Однако петровское время, наполненное «практическими» и рациональными мыслями, не смогло дать технических «новинок» в разработке противоэпидемических мероприятий. И все же в его правление этот вопрос приобретает особую важность и закрепляется в законе 1720 г., по которому губернаторы пограничных губерний и провинций обязаны принимать конкретные меры к утушению заразы.

«Большую пользу» в развитии эпидемиологических мероприятий и мер по борьбе с болезнями принесла эпоха «дворцовых переворотов» в целом. Так, именно в это время появляются попытки «вылечить» человека при помощи народных методов, а также законодательно закрепляются способы окуривания людей и предметов, известные еще со второй половины XVI в. В этот же период появляются образованные медики и врачи, чьи знания и квалификация помогают в разработке новых средств и методов профилактики болезней и эпидемий. Например, создание по указу 1755 г. карантинных домов сформировало новый и важный компонент в системе карантинных учреждений. По своей сути, это была «гостиница» и «больница», но каждая пограничная губерния была обязана иметь на карантинных заставах по одному такому учреждению со штатом врачей. Следовательно, 1725–1761 гг. стали временем творческого дополнения и переработки «системы» Петра I.

Совершенно новый взгляд на проблему эпидемий и мер по борьбе с ними внесло царствование Екатерины II. Происходит подробное изучение чумы и описание способов ее передачи, разработка новых средств и методов борьбы с ней. Систематизируются и появляются в виде отдельных «наставлений» система санитарных норм для больничных учреждений, правила личной гигиены. Важно, что «толчок» в развитии эпидемиологической системы был получен в результате чумы в Москве 1770–1772 гг., которая оказала большое положительное влияние на развитие медицинского дела конца XVIII в. Помимо этого, активно публикуются различные медицинские трактаты зарубежных и российских медиков с описанием чумы и сибирской язвы, что должно помочь в лучшем понимании этих болезней, путей их распространения и мер их профилактики.

Кардинально меняется подход в обосновании самих мер борьбы с эпидемиями болезней. Так, до конца XVIII в. главными «избавителями» от чумы считались Бог и морозы. Однако законодательные акты начала правления Александра I свидетельствуют о постепенной «рационализации» подхода власти к противодействию заболеваниям. Помимо этого, главным фактором в раннем предупреждении развития эпидемии и ее перерождения в пандемию становится обследование врачами трупов и больных «неизвестной» или традиционной болезнью, на основе чего можно будет принять эффективные меры карантина и назначить методику лечения.

Итогом развития стали три карантинных «Устава» 1800, 1818 и 1832 гг. Последние из них распространялись на территорию всей империи (не затрагивая изменения в организационном плане западных границ). Сводя воедино все меры и рекомендации из указов, инструкций и наставлений конца XVIII в., они были ориентированы исключительно против чумы и «известны прилипчивых» болезней, не предполагая возникновения новых инфекций и мер по борьбе с ними. Эпидемия холеры 1829–1831 гг. показала несостоятельность «медицинской политики», ориентированной на противодействие, но, в отличие от предыдущих случаев эпидемий, продемонстрировала мобильность и оперативность властей. В сравнении с предыдущими десятилетиями, значительно возрос уровень образования и квалификации докторов и врачей, которые стали главными разработчиками методов лечения холеры и проведения профилактических мероприятий. Государственные деятели также показали большую гибкость в решении этих вопросов, которые сопровождались не только запретами, но и поблажками: например, с пострадавших губерний были списаны недоимки, учреждениям позволено произвести оплату своих издержек в пользу казны через год и пр.

«Ограниченность» в выборе мер и создания комплекса мероприятий в России объяснялась несколькими важными факторами. Первый — слабое развитие местной инфраструктуры, на основе которой можно было бы обеспечить эффективную борьбу с болезнями. Отчасти их появление можно объяснить климатическими факторами, однако частота присылки «столичных» медиков свидетельствует о дополнительных факторах. Второй — отсутствие образованных кадров и самого медицинского образования на местах. Эти функции должны исполняться врачебными управами, однако создание этих региональных «ведомств здравоохранения» не могло обеспечить эффективной деятельности из-за отсутствия необходимых кадров. Малое количество эпидемий в 20–30-е гг. можно считать заслугой не только развития карантинного законодательства, но и появления большого числа подготовленных медицинских «кадров».

В целом, политика по созданию и развитию карантинного законодательства была последовательной, реагировавшей на вызовы времени, однако отличалась сочетанием «инновационных» и «традиционных» подходов. Эпидемиологическая безопасность играла большую роль в проведении властью различных мероприятий, а также была ключевым фактором для обеспечения дальнейшего развития торговли как важного компонента экономики Российской империи. Все это также актуально и для современной России, столкнувшейся с эпидемией COVID-19, которая оказывает негативное влияние на отдельные отрасли экономики и ее рост в целом. Однако карантинные мероприятия — одно из средств, с помощью которых можно остановить дальнейшее развитие эпидемии, а взаимные действия «общественности» и государства, как было при холерной эпидемии в Москве и Петербурге 1830–1831 гг., способны остановить болезнь в кратчайшие сроки.

Путевые письма Н. М. Лонгинова // Русский архив. М., 1905. № 12. С. 87.

Там же.

Там же.

Захарова О. Ю. Генерал-фельдмаршал светлейший князь М. С. Воронцов. Рыцарь Российской империи. М., 2001. С. 246.

Сборник Императорского Русского исторического общества. Т. 78. СПб., 1891. С. 397–398.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1649–1825 гг. СПб., 1830. Т. 4. 17001712. С. 43.

Там же. С. 45–46.

Там же. С. 149.

Там же. С. 149–152.

Там же.

Там же.

Там же. С. 526.

Там же.

Там же. С. 552.

Там же.

Там же. С. 575.

Там же.

Там же. Т. 5. 1713–1719. С. 591.

Там же.

Там же. С. 593.

Там же.

Там же.

Там же. С. 733.

Там же. С. 680.

Там же. С. 750–751.

Там же. С. 751.

Там же.

Там же. Т. 6. 1720–1722. С. 177.

Там же. С. 178.

Там же.

Там же.

Там же. С. 288.

Там же. С. 288–289.

Там же. С. 289.

Там же.

Там же.

Васильев К. Г., Сегал А. Е. История эпидемий в России. М., 1960. 400 с.; Медведь А. Н. Актовые материалы об эпидемиях XVII в. как источник по истории антропологии болезни в Московском государстве // Проблемы дипломатики, кодикологии и актовой археографии: Материалы XXIV Между-нар. науч. конф. Москва, 2–3 февр. 2012. М., 2012. С. 397–400; Он же. Болезнь и больные в Древней Руси: от «рудомета» до «дохтура». СПб., 2017. 281 с.; Черкасова М. С. Эпидемия чумы в России в середине XVII в.: управление в условиях кризиса //Управление пространственным развитием территорий: глобальные тренды и региональные приоритеты. Материалы научно-практической конференции. — Вологда: Вологодский ФГБОУ ВО «Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации». Вологда, 2019. С. 4–12.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1649–1825 гг. Т. 7. 1723–1727. С. 705.

Там же.

Там же. С. 869–870.

Там же. Т. 8.1728–1732. С. 17.

Там же. С. 54.

Там же. С. 55.

Там же.

Там же. С. 122.

Там же.

Там же. С. 205.

Там же.

Там же.

Там же. С. 218.

Там же.

Там же. С. 231.

Там же. С. 232.

Там же. С. 332.

Там же. Т. 10. 1737–1739. С. 656.

Там же.

Там же.

Там же. Т. Н. 1740–1743. С. 111.

Там же. Т. 19.1770–1774. С. 204.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же. С. 205.

Там же.

Там же. С. 206.

Там же. С. 207–209.

Там же. С. 207.

Там же.

Там же. С. 208.

Там же.

Там же. С. 209.

Там же.

Там же. С. 212.

Там же. С.213.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1649–1825 гг. Т. 19. С. 244.

Там же. С. 245.

Там же. С. 298.

Там же. С. 299.

Там же. С. 299–300.

Там же. С. 300.

Там же.

Там же. С. 304.

Шафонский А. Ф. Описание моровой язвы, бывшей в столичном городе Москве с 1700 по 1772 год, с приложением всех для прекращения оной тогда установленных учреждений. М.: Императорский Университет, 1775. С. 620.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1649–1825 гг. Т. 19. С. 309.

Архив князя Воронцова. Кн. 16. М., 1880. С. 456–469.

Там же. С. 474.

Там же.

Там же. С. 313.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1649–1825 гг. Т. 19. С. 314–315.

Шафонский А. Ф. Указ. соч. С. 327–328, 347348.

Там же. С. 350–351.

Там же. С. 351–354.

Там же. С. 354.

Там же.

Там же. С. 337.

Там же. С. 339.

Там же.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1649–1825 гг. Т. 19. С. 329.

Там же.

Там же. С. 330.

Там же. С. 331.

Там же. С. 347.

Имеется в виду полынь лечебная или высокая. — Д. С.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1649–1825 гг. Т. 19. С. 348.

Там же.

Там же. С. 349.

Там же.

Шафонский А. Ф. Указ. соч. С. 444.

Там же. С. 453.

Там же. С. 436.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1649–1825 гг. Т. 19. С. 376.

Там же. С. 377.

Там же. С. 378.

Там же. С. 378.

Архив князя Воронцова. Кн. 16. С. 489.

Шафонский А. Ф. Указ. соч. С. 390.

Там же. С. 390–391.

Там же. С. 392.

Там же.

Там же.

Там же. С. 393.

Там же.

Там же.

Spiritus Vitrioli — купоросное «масло», которое использовали в качестве анальгетика.

Шафонский А. Ф. Указ. соч. С. 393–394.

Там же. С. 395.

Там же. С. 395.

Там же. С. 396.

Там же. С. 477–480.

Там же. С. 480.

Там же. С. 485–486.

Там же. С. 620.

Архив князя Воронцова. Кн. 31. М., 1885. С. 76–77.

Там же. Кн. 16. С. 466–467.

Там же. С. 471.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1649–1825 гг. Т. 19. С. 400.

Там же. С. 384–385.

Там же. С. 626.

Там же. С. 626–628.

Там же. С. 629–630.

Там же. С. 667–669.

Там же. С. 691–692.

Там же. Т. 14. 1754–1757. С. 317–319.

Шафонский А. Ф. Указ. соч. С. 620–622.

Там же. С. 1–10.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1649–1825 гг. Т. 22. 1784–1788. С. 204.

Там же. Т. 21.1781–1783. С. 1–3.

Там же. Т. 23.1789–1796. С. 757–758.

Там же. Т. 21. С. 902.

Там же. Т. 22. С. 632.

Там же. С. 633.

Там же. С. 634.

Там же. Т. 23. С. 516.

Там же. Т. 20.1775–1780. С. 198–199, 272.

Там же. С. 276–278.

Там же. Т. 21. С. 503.

Там же; Там же. Т. 22. С. 299.

Там же. С. 196.

Там же. С. 771.

Там же. С. 68.

Тамже. Т. 23. С. 732.

Там же. С. 733.

Там же. С. 734.

Там же. С. 735.

Там же.

Там же. Т. 24.1796–1797. С. 289–290.

Там же. С. 292.

Там же. Т. 23. С. 436.

Там же. С. 437.

Там же. С. 437–438.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1649–1825 гг. Т. 30. 1808–1809. С. 17–19.

Там же. С. 19–20.

Там же. С. 37.

Там же. Т. 26.1800–1801. С. 198.

Там же. С. 200.

Воронина Е. О. Создание и развитие государственной карантинной службы в Российской империи в начале XIX века // Ученые записки Таврического национального университета им. В. И. Вернадского. 2012. Т. 25. С. 217–218.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1649–1825 гг. Т. 26. С. 210–216.

Там же. С. 203.

Там же. С. 204–205, 215.

Там же. С. 204, 214.

Там же. С. 205.

Там же.

Там же. С. 215.

Там же.

Там же. С. 206.

Там же. С. 215.

Там же. С. 218.

Там же.

Там же. С. 207.

Там же. С. 218.

Там же.

Там же. С. 219.

Там же.

Там же. С. 220.

Там же. Т. 27. 1802–1803. С. 143.

Там же. С. 724.

Там же. Т. 28.1804–1805. С. 148, 887.

Там же. Т. 29.1806–1807. С. 178.

Там же. С. 180.

Там же. Т. 44, ч. 1. С. 55.

Там же. Т. 26. С. 426.

Там же. Т. 28. С. 815.

Там же.

Там же. Т. 32.1812–1814. С. 456–457.

Там же. Т. 30. С. 296.

Там же. Т. 33. 1815–1816. С. 856–864.

Там же. С. 857–858.

Там же. С. 859.

Там же. С. 862.

Там же. С. 861.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1649–1825 гг. Т. 35. С. 475.

Там же. С. 474–480.

Там же. С. 476–477.

Там же. С. 482.

Там же. С. 481–482.

Там же. С. 482.

Там же. С. 486.

Там же. С. 485.

Там же. С. 486.

Там же. С. 487–490.

Там же. С. 487–489.

Там же. С. 489–490.

Там же. С. 504–505.

Там же. С. 504.

Там же.

Там же. С. 506, 510.

Там же. С. 514–515.

Там же. С. 514.

Там же. Т. 38. С. 1233.

Там же.

Казначеев А. И. Партикулярные письма к графу М. С. Воронцову, 1828–1837. М., 2015. 279 с.

Закревский Н. И. Корабль «Эриван», 1829 // Морской сборник. 1861. Т. 42. № 3. С. 62–94; Он же. На берегу в Севастополе, 1830 // Морской сборник. 1861. Т. 42. № 4. С. 289–312.

Казначеев А. И. Указ. соч. С. 23.

Там же. С. 24.

Там же. С. 25.

Там же. С. 26–27.

Там же. С. 27.

Там же. С. 28–29.

Там же. С. 29–30.

Там же. С. 30.

Архив князя Воронцова. Кн. 37. М., 1891. С. 341.

Там же. С. 342–343.

Там же. С. 342.

Там же. С. 344.

Казначеев А. И. Указ. соч. С. 26.

Там же. С. 30–31.

Там же. С. 31.

Там же. С. 31–32.

Там же. С. 33.

Там же.

Там же. С. 34.

Там же.

Там же. С. 37.

Там же. С. 36–37.

Там же. С. 39–41.

Там же. С. 39.

Там же. С. 42.

Там же. С. 44.

Там же. С. 44–45.

Там же. С. 45–46.

Там же. С. 48.

Там же.

Там же. С. 52.

Закревский Н. И. Корабль «Эриван», 1829. С. 91.

Там же. С. 92.

Там же. С. 91.

Там же. С. 93.

Там же. С. 92.

Там же.

Закревский Н. И. На берегу в Севастополе, 1830. С. 290.

Там же.

Там же.

Там же. С. 291.

Там же.

Там же. С. 291–293.

Там же. С. 294.

Казначеев А. И. Указ. Соч. С. 54.

Там же.

Закревский Н. И. На берегу в Севастополе, 1830. С. 297.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же. С. 300.

Там же.

Там же. С. 301.

Там же. С. 302.

Там же.

Там же. С. 304–305.

Там же. С. 305.

Казначеев А. И. Указ. соч. С. 56.

Тамже. С. 57–58.

Там же. С. 56.

Там же. С. 57.

Там же. С. 63.

Там же. С. 65.

Там же. С. 67.

Закревский Н. И. На берегу в Севастополе, 1830. С. 294–295.

Там же. С. 296.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1825–1881 гг. СПб., 1831. Т. 5. 1830. С. 636.

Там же. С. 703, 796.

Там же. С. 819–824.

Там же. С. 29.

Там же. С. 470.

Там же. С. 476.

Там же.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1825–1881 гг. СПб., 1832. Т. 6. 1831. С. 240.

Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1825–1881 гг. СПб., 1833. Т. 7. 1832. С. 718.

Там же. С. 724.

Там же. С. 726.

Там же. С. 727.

Там же. С. 730–731.

Там же. С. 735–736, 754.

Там же. С. 751.

Там же. С. 753.

Там же. С. 760.

Там же. С. 765–773.

Там же. С. 765–766.

Там же. С. 767.

Там же.

Там же. С. 768.

Там же. С. 769.

Там же. С. 771.

Там же.

Там же. С. 772.

Там же. С. 773.

Там же. С. 773–774.

Там же. С. 774.

Там же. С. 777–788.