До 1789 г. слово «Вандея», являвшееся названием речки длиной в несколько десятков километров, было известно лишь жителям ее берегов. Спустя четыре года оно стало знакомо всей Франции и было у всех на устах. С 26 февраля 1790 г. Вандея — название французского департамента, бывшей провинции Пуату. В марте 1793 г. этот департамент, как и часть департаментов Нижняя Луара, Мэн-и-Луара, Дё-Севр, стали театром военных действий, вскоре переросших в восстание и гражданскую войну. С весны 1793 г. этот термин использовался республиканцами для характеристики всего комплекса восставших земель. То есть Вандея — это одновременно и департамент, и война, и такое толкование сохраняется до сих пор[10]. Кровавая гражданская война оказала огромное влияние на коллективное сознание, будучи в оппозиции с принципами и духом Французской революции.

Для самой Вандеи война стала системообразующим событием, и регион по сию пору живет воспоминаниями о ней, строя на ее основе свою идентичность. Как отмечает крупнейший специалист по истории Вандеи Жан-Клеман Мартен, эта идентичность, выкованная в огне трагических событий гражданской войны и репрессий, является более прочной, нежели у провинций с тысячелетней историей[11]. В то время как революционная мысль на протяжении ХХ века претерпевала изменения, вандейский блок оставался неизменным. Поэтому Вандея может рассматриваться как неизменная антитеза Революции, сопровождающая все ее коммеморации, как настоящие, так и будущие[12]. Вся повседневная жизнь наполнена этой памятью, воспоминаниями, свидетельствами; это сформировало коллективную память, существующую сегодня. И в настоящее время регион отмечен печатью событий, произошедших более двух веков назад, поэтому Мартен называет войну в Вандее «неоконченной». Что особенно важно, Вандея и сегодня всегда определяет себя религиозно, политически, социально в контексте военного наследия. Она располагает элитами, которые хотят сохранения и пропаганды этой памяти. Регион до сих пор не сделал свой выбор между историей и легендой.

По словам французского исследователя Алена Жерара, Революция, создавая департаменты, намеревалась порвать с прошлым, чтобы построить новую Францию. Но Вандея, олицетворяя оппозицию Революции, изобрела в XIX столетии новую провинцию Старого порядка, и в то время, как все провинции стали департаментами, Вандея — это единственный департамент, ставший провинцией. Жертвы, убийства — все это превратило Вандею в регион, формировавший свою идентичность, противопоставляя себя остальной нации. Это земля дворян и священников, которая основывает свою историческую память на Великой Войне[13].

Благодаря постоянной исключительности идей и поведения, Вандея остается антиреволюционной в историческом развитии. Амбиции Вандеи на то, чтобы остаться в памяти, определены рядом причин. Война не завершилась в конце XVIII столетия; она длились почти полвека, а следовательно, является самой протяженной и последней из французских гражданских войн, при этом самой разрушительной по количеству жертв — по данным известного исследователя Вандеи Рейналя Сеше, о котором речь пойдет впереди, потери составили не менее 117 257 вандейцев, что составляет 14,38 % населения региона[14]. К моменту Реставрации (1814–1830) Вандея уже превратилась в излюбленный миф роялистской пропаганды, а в ходе Ста дней случилось «второе издание» Вандеи[15]. Июльская революция 1830 г. и приход к власти короля Луи-Филиппа Орлеанского вновь превратили Вандею в ставку в политической игре. В 1832 г. произошло «третье издание» Вандеи, вошедшее в историю как заговор герцогини Беррийской. Вандея создает проблемы Наполеону III после его Римской экспедиции, выступает против торжествующей Третьей Республики, Картеля левых и Народного фронта.

Как уже отмечалось, события Вандейской войны 1793–1796 гг. являются для французских историков предметом серьезных не только научных, но и идеологических дискуссий. До середины 1980-х гг. Вандейское восстание воспринималось как кровавая гражданская война, в которой французы выступили против французов. В 1985 г. молодой исследователь Рейналь Сеше под руководством известного историка Пьера Шоню защитил диссертацию, в 1986 г. опубликованную в виде книги «Франко-французский геноцид: Вандея отомщенная»[16]. Восстание в Вандее Р Сеше именует не просто гражданской войной, а «франко-французским геноцидом», продолжая весьма давнюю историографическую традицию, восходящую еще к Гракху Бабёфу, современнику Революции, предложившему использовать термин «популицид». Как полагает Р. Сеше, по основным своим параметрам политика Конвента и Комитета общественного спасения, направленная на подавление Вандейского восстания, соответствует критериям геноцида, зафиксированным в решениях Нюрнбергского трибунала. Работа Р Сеше спровоцировала серьезную дискуссию, которая очень быстро вышла за пределы научного сообщества и была подхвачена средствами массовой информации и публицистами[17]. В ходе этой околонаучной полемики сравнивали и соединяли историю Вандеи и историю Французской революции с историей СССР и нацизма; поднимали вопросы о репрессивной силе государства и политической легитимности применения насилия; в центре этих дискуссий находились вопросы о месте историка в обществе и отношения общества с прошлым. В целом, по мнению Ж.-К. Мартена, этот спор, развернувшийся на фоне размышлений о «кризисе истории», проиллюстрировал изменения, происходившие в историческом сообществе, вывел на вопрос о роли СМИ в научных дебатах, а также продемонстрировал раскол, существовавший между научным исследованием и социальным запросом[18].

Полемика, спровоцированная книгой Рейналя Сеше, продолжается уже более тридцати лет, и все это время историк добивается признания резни в Вандее геноцидом. Продолжая эту проблематику, в 2011 г. он опубликовал книгу «Вандея: от геноцида к «меморициду»»[19]. «Меморицид» — это преступление против памяти о Вандее, это деятельность государственных властей и частных лиц, направленная на стирание из коллективной памяти воспоминаний об актах геноцида или их оправдание как вынужденной меры или даже актов доблести. Для Сеше трагедия Террора — это и семейная трагедия. Его книга посвящена в том числе памяти его предков, а именно его прабабушке в пятом поколении Мари-Мадлен Мерсье де Рошет, убитой вместе с ее двумя сестрами, сыном, сводной сестрой и другими 558 жителями коммуны Пти-Люк 28 февраля 1794 г. Из этих 558 жителей 110 были детьми младше 7 лет[20].

Большинство историков не согласились с подходом Сеше, ведь признать геноцид в Вандее — значит поставить под сомнение всю картину Французской революции, на которой строится политическая культура Третьей, Четвертой и Пятой Республик[21]. Позиция Сеше вызывает резкое отторжение у левой историографии. Так, известный историк-марксист Клод Мазорик именует идею «франко-французского геноцида» Сеше «безумной фантасмагорией», которая «не поддерживается ни одним серьезным историком»[22]. Однако Сеше вовсе не безумец. К примеру, Пьер Шоню написал предисловие к книге Сеше 1992 года издания, где солидаризировался с его идеями, именуя войну в Вандее геноцидом: «Эта война была самой жестокой из всех религиозных войн и первым идеологическим геноцидом»[23]. По его словам, горькая правда лучше сладкой лжи, однако обществу трудно это принять[24]. На это же в предисловии к книге Сеше указал профессор Университета Париж-IV Сорбонна Жан Мейе: «Еще одна книга о Вандее? Одной больше? И что она несет нового? Откуда с самого начала все эти возгласы людей, даже не читавших книгу?» Во многом, это происходит потому, что Сеше покусился на святая святых, а изменения в отношении к «священной корове» Революции происходят во Франции очень медленно. Кроме того, Сеше — «несистемный», не вписывающийся в существующую политическую конъюнктуру историк, и левые его буквально травят за это.

Ж.-К. Мартен считает неправомерным использовать термин «геноцид». Он отмечает, что «Вандея не знала ни судьбы Армении в 1915 г., ни судьбы Камбоджи в 1975 г. Регион вновь был населен, и в 1820–1830 гг. население было идентичным тому, каким оно было в 1790 г. Даже если деревни потеряли половину своих жителей, геноцида не было»[25]. По словам Ж.-К. Мартена, спор по поводу геноцида — это один из последних эпизодов «гражданской историографической войны», будоражившей французов с 1814 г.[26]

По словам Жана Буасона, историка, родившегося в Вандее, в одном из центров восстания, городе Шоле, если Революция — это, без всякого сомнения, самый трудный для консенсуса момент французской истории, то война в Вандее является событием, не прекращающим вызывать самые разноречивые и горячие споры[27]. По мнению исследователя, воспоминания о Вандее изгоняются из коллективной памяти, а система образования, по его словам, направлена на то, чтобы минимизировать память о Вандее. Между тем, как подчеркивает Ж. Буасон, важно, наоборот, выявить мотивы, заставившие целый регион подняться против государственной власти и вести с ней долгий и тяжелый бой, приведший к огромному количеству смертей, оставляя позади себя руины и нищету. Историк согласен, что война в Вандее была настоящим холокостом, и, вслед за Вольтером утверждает, что если живым нужно уважение, то мертвым — только правда. По мнению Ж. Буасона, война в Вандее с ее огромными жертвами — это трагедия обманутой надежды на царство Равенства и Братства, обещанного Революцией и столь ожидаемого народом[28].

Вандея не окончилась в XVIII столетии. В XIX в. случилось «второе издание» Вандеи, связанное с событиями «Ста дней». К моменту Реставрации, то есть к 1814 году, Вандея уже превратилась в излюбленный миф роялистской пропаганды. Героическая борьба плохо вооруженных и кое-как руководимых крестьян резко контрастировала с трусостью и бессилием эмиграции, четверть века возлагавшей надежды преимущественно на иностранную помощь. С этим было связано желание поднять на щит дело вандейцев, представить их беззаветно преданными Бурбонам и тем самым доказать, что легитимная династия имела надежную опору во Франции. Поэтому, когда грянуло известие о высадке Наполеона в бухте Жуан, все взоры сразу же обратились к Вандее.

Король Людовик XVIII, после известия о высадке Наполеона бежавший в бельгийский Гент, попытался поднять крестьянство Вандеи против Наполеона, однако повторения Великой Вандеи не произошло. В свое время Наполеон Бонапарт, еще будучи первым консулом, сократил фискальный гнет, приказал снабжать регион сельскохозяйственными материалами, семенами и крупным рогатым скотом. В 1808 г., понимая, что Вандея еще не оправилась от войны, он установил регулярные компенсации жителям. Сначала эти меры распространялись на департамент Вандея, потом на Нижнюю Луару и на Дё-Севр[29]. Но, главное, Вандея была умиротворена Конкордатом, а точнее либеральной религиозной политикой, обеспечившей населению свободу культа[30].

Несмотря на поражение, роялистское движение в западных департаментах Франции стало важным эпизодом истории «Ста дней». Оно привело к тому, что Наполеону пришлось дробить свои силы, и без того немногочисленные. Несмотря на острую нехватку войск, особенно регулярной линейной пехоты, император не решался ослабить западные военные округа даже накануне Ватерлоо[31].

Ватерлоо окончательно решило судьбу Наполеона; Бурбоны вернулись на трон Франции, однако по итогам Второго Парижского договора территория Франции подлежала оккупации как гарантии выплаты ею контрибуции и в качестве меры контроля за внутриполитической ситуацией в стране. Правый берег Луары был оккупирован пруссаками, стремившимися извлечь максимальные выгоды из пребывания во Франции и действовавшими очень жестко. В результате в Вандее началось брожение против оккупантов. Иностранная оккупация спровоцировала моральное потрясение, роялисты видели рядом с собой вчерашних союзников, но уже в качестве врагов. Патриотизм сельского населения получил новый импульс из-за контактов с иностранными солдатами и политики реквизиций[32]. Люди и лошади пожирали все запасы, повсюду раздавались возгласы: «Долой пруссаков!» В Каркефу (Атлантическая Луара) один из бывших лидеров роялистов совершил атаку на немецкий конвой, однако местные жители не рискнули его поддержать. Генерал д'Андинэ заявил прусскому генералу: «Мы желали вашего прихода, потому что видели в вас помощников короля Франции. Но ваши требования нестерпимы, поэтому мы будем себя защищать». В Савене, где погибла в свое время «Великая католическая и роялистская армия», было сильное недовольство против оккупантов; открыто говорили, что их тоже надо утопить в Луаре. Крестьяне возмущались непосильными и постоянными реквизициями. В результате пруссаки, не чувствуя себя в безопасности, а также под воздействием угроз, были вынуждены смягчить свою политику, в качестве меры предосторожности разоружив при этом жителей. В итоге пруссаки сократили период оккупации и тихо ушли. По словам известного специалиста по истории Вандеи Эмиля Габори, их присутствие даже способствовало французскому примирению, и, хотя иностранные войска продолжали оккупировать левый берег Луары, то есть территорию военной Вандеи[33], с прусской тиранией было покончено[34].

Несмотря на то что Бурбоны, вернувшиеся к власти, попытались умиротворить регион, вандейцы считали их неблагодарными. По мнению Эмиля Габори, это был преувеличенный упрек: Бурбоны были вынуждены учитывать одновременно и заслуги, оказанные вандейцами, и славные дела старых солдат Империи, то есть правительство Реставрации хотело быть справедливым по отношению и к тем, и к другим.

Что было сделано властями? Для поддержки вдов, сирот, родителей погибших вандейцев в 1818 г. был создан специальный фонд, финансировавшийся из бюджета военного министерства. Изначально размер фонда составлял 250 тыс. франков, в 1827 г. он достиг 750 тыс., что являлось, однако, весьма скромным по сравнению с расходами двора в те же годы, составлявшими 790,4 тыс. франков. Эти деньги позволили осуществить выплату пенсий и субсидий многим тысячам людей. К этому добавились пособия для обучения мальчиков и девочек[35]. В соответствии с ордонансом от 26 июля 1821 г. старшие офицеры получали ежегодно 300 франков помощи, капитаны — 200, младшие офицеры — 150, солдаты — 100 франков[36]. С 1814 г. многие вандейцы и лидеры шуанов, а также их сыновья оказались в королевской гвардии; для многих это означало интеграцию в придворное дворянство. Лидеры роялистов, такие как Луи Огюст Виктор де Бурмон, Жозеф Кадудаль[37], Огюст де Ла Рошжаклен[38], были введены в ближайшее окружение королевской семьи.

По словам французского историка Ж.-Ж. Бреже-она, это не Бурбоны показали себя неблагодарными по отношению к Вандее, а писатели-роялисты во главе с Ф. Р. де Шатобрианом были несправедливы по отношению к Бурбонам и создали этот миф[39].

Конечно, не все были удовлетворены, и на всех не хватало денег. Помимо этого, по мнению Эмиля Габори, многие требования были чрезмерными. «Каждый хочет быть генералом, — писал современник, — даже тот, кто никогда не воевал, требует чинов, которых никогда не имел»[40].

Кроме материальных компенсаций, Людовик XVIII пытался проводить политику примирения, признания и благодарности по отношению к сохранившим верность королю вандейцам. Военная Вандея покрылась многочисленными памятниками. Их строительство финансировалось как по народной подписке, так и за счет пожертвований со стороны королевской семьи, как, например, колонна Людовика XVI в Нанте или статуя лидера Вандейского восстания Франсуа-Атаназа Шаретта в Леже[41].

Карл Х, вступивший на престол в 1824 г., продолжил политику старшего брата. Пенсии, признанные недостаточными, были утроены[42]. «Эмигрантский миллиард» 1825 г.[43] также был доказательством того, что Бурбоны не хотели выглядеть неблагодарными по отношению к военной Вандее. В департаменте Вандея 321 землевладелец получил в совокупности 15 205 413 франков; в Марне-и-Луаре 205 землевладельцев — 15 192 280 франков; в Дё-Севр 9 252 771 франков были распределены между 232 собственниками. К концу режима Реставрации со времени войны прошло более 30 лет; дома были отстроены заново и люди хотели мирной жизни[44]. Как говорил генерал Бейсе, командующий 39-м полком Национальной гвардии в Ренне, «смерть человека быстро забывается, тогда как воспоминание о сгоревшем доме будет бередить память многие годы»[45]. Р Сеше полагает, однако, что если в материальном аспекте власти заботились о регионе, то с точки зрения исторической памяти они хотели забыть о прошлом, исключить Вандею из национальной истории. По его словам, Людовик XVIII и Карл Х следовали политике status quo, определенной еще Наполеоном и выраженной в официальной формуле: «Король ничего не знает, король все забыл»[46].

27-29 июля 1830 г. во Франции произошла революция, явившаяся ответом на нарушение королем Карлом Х конституционной Хартии 1814 г.[47] В ходе «Трех славных дней» власть рухнула. 2 августа Карл Х отрекся от престола в пользу своего внука, герцога Бордоского, при регентстве герцога Луи-Филиппа Орлеанского, который назначался им наместником королевства. 3 августа Луи-Филипп сообщил об отречении короля и герцога Ангулем-ского, его сына, депутатам и пэрам, утаив, правда, условия этого отречения. Палаты провозгласили трон вакантным. 7 августа Палата депутатов предложила корону герцогу Орлеанскому, которую тот принял 9 августа и принес присягу на верность конституционной Хартии. Он стал Луи-Филиппом I, королем французов, милостью Божьей и волей народной.

1830-й год был ознаменован рождением легитимизма — политического движения сторонников легитимного короля Карла Х Бурбона (в отличие от «узурпатора» Луи-Филиппа Орлеанского), а Вандея вновь превратилась в ставку в политической игре.

Во французской науке идут серьезные дискуссии о том, как интерпретировать легитимизм. Хотя порой под термином «легитимисты» понимают и ультраконсерваторов эпохи Реставрации, относя его к правому флангу ультра-, большинство исследователей датируют рождение легитимизма именно 1830 годом. Кроме того, легитимизм весьма трудно характеризовать, поскольку он никогда не являлся социально однородным и единым течением, не соотносился напрямую с какой-либо политической ориентацией и не отличался религиозным единообразием. По мнению известного исследователя Андре-Жана Тюдеска, легитимизм — это скорее чувство, нежели идеология. По его словам, легитимизма как когерентной и четкой доктрины не было.

Существуют диаметрально противоположные мнения о том, как интерпретировать легитимизм и насколько он был жизнеспособен. Первое мнение, классическое, восходит к А.-Ж. Тюдеску и Р Ремону. По словам классика французской политологии, крупнейшего специалиста по истории политической мысли Франции XIX века Рене Ремона, история легитимистской оппозиции — это история мысли, уверенной в своей правоте, но неспособной найти средства достижения цели, адаптированные к реалиям настоящего времени. Это история общества, влияние которого клонилось к упадку вследствие эволюции нравов[48]. То есть Р. Ремон считает легитимизм архаичным политическим течением, отмечая ретроградность «легитимистского общества» и анахронизм мысли и полагая, что у легитимистов не было будущего. По мнению исследователя, легитимизм — это все больше и больше прошлое, когда поле политического действия последовательно закрывалось для него[49]. По словам А.-Ж. Тюдеска, ностальгия по прошлому соединялась у легитимистов с романтизмом, который, по мнению исследователя, являлся причиной идеологической слабости легитимистов после 1830 г. Более того, Тюдеск утверждал, что идеи легитимистов являлись одновременно бессвязными и тоталитарными[50].

Если одни французские исследователи считают легитимизм архаичным политическим течением, не имевшим будущего и связанным с отжившей политической традицией и практикой[51], то другие рассматривают его как одну из важных тенденций французской политической жизни вплоть до смерти сына герцогини Беррийской Генриха V, графа Шамбора, в 1883 г. Такова, например, позиция известного французского правоведа и историка Стефана Риаля, профессора факультета права университета в Кане, анализирующего французский легитимизм на всем протяжении XIX века[52].

Сходной позиции придерживается и Хьюго Шанжи, известный специалист по истории легитимизма. По словам Х. Шанжи, с 1830 по 1870 гг. идея легитимной монархии находилась в забвении. «Но какие воспоминания она оставила во французском народе?» — задается вопросом исследователь. Как понять избрание легитимистов в Национальное собрание в 1871 г. в условиях всеобщего избирательного права? По мнению историка, если бы легитимизм был такой слабой структурой, вряд ли его сторонники получили бы столько голосов в 1871 г.[53]

Итак, Июльская революция привела к резкому и внезапному разрыву между новым режимом и приверженцами старшей ветви Бурбонов. Однако поначалу сторонники Карла Х, то есть в целом аристократическо-дворянское общество, администрация и чиновники, а также армия, не проявляли никакой инициативы, настолько велика была всеобщая растерянность. Но вскоре враждебность легитимистов новому режиму проявилась и выразилась в волне их добровольных отставок, которые предшествовали уже государственной политической чистке.

53 депутата, верные королю Карлу Х, получили отставку из-за отказа принести присягу Луи-Филиппу. Пэры, назначенные Карлом Х, были лишены постов в силу действующего закона; другие потеряли посты, отказавшись принести присягу[54]. Осталось только десять прежних пэров, объединившихся вокруг герцога Эдуара Фиц-Джеймса (1776–1838) и маркиза Сципиона Дрё-Брезе (1793–1845). Наибольшее число отставок было на Западе, на Юге практически все государственные служащие сохранили свои посты[55]. Как отмечал французский исследователь легитимизма Стефан Риаль, чистка, проводившаяся по распоряжению тогдашнего министра внутренних дел Франсуа Гизо, была самой массовой за столетие, вплоть до 1877–1879 гг. Из 86 префектов только 3 остались на своих местах, из 277 супрефектов — только 33. 74 генеральных прокурора и генеральных адвоката и 254 королевских прокурора были уволены; 65 командующих батальонами или подразделениями из 75 были заменены. Лишь финансовая администрация по техническим причинам была сохранена[56].

Несмотря на то что последствия этого кризиса для легитимистов были весьма ощутимыми, постепенно они начали организовываться и отказываться от тактики саботажа режима. Они делали ставку на прессу, понимая, что это важнейший рычаг и метод формирования общественного мнения. Сначала легитимисты располагали только органами сатиры: это издания «La Mode» («Мода») и «Le Revenant» («Возвращение»). Помимо этого, они издавали большое количество разнообразных эссе и брошюр. Их темы: децентрализация, разнообразные свободы, в том числе свобода религии, расширение избирательного права. Все это сочеталось с нападками на власть, причем весьма жесткими.

Каков был образ жизни роялистского дворянства? Очень часто оно проживало на своих землях. Дворяне, получившие отставку после Июльской революции, занялись хозяйством и реставрацией своих замков. Легитимист-агроном становится весьма распространенным типом. Они развивали новые сельскохозяйственные культуры и применяли новые агротехники, посещали сельскохозяйственные общества и активно содействовали их развитию.

Сельские роялисты часто участвовали в местном интеллектуальном общественном движении, поощряли исторические или археологические общества в своих департаментах, или некоторые институты Старого порядка, спасенные от революционного разрушения. По мнению С. Риаля, аристократы-роялисты не были чужды образа жизни делового человека, предпринимателя. Они участвовали в деятельности банков, шахт, разнообразных страховых компаний. То есть в большинстве своем такое легитимистское дворянство было в основном сельским, однако далеко не всегда архаичным.

Теперь рассмотрим легитимистскую буржуазию. Отметим, что во французской традиции под «буржуазией» во времена Июльской монархии понимались не только собственники торгово-промышленного капитала, эксплуатирующие наемный рабочий труд. Под буржуазией во Франции этого периода понималась очень широкая социальная категория, для которой было важно не столько как деньги зарабатываются, а как они тратятся. Поэтому наряду с торгово-промышленной и финансовой буржуазией во Франции была административная буржуазия (то есть все чиновники), юридическая буржуазия, профессорская буржуазия (то есть профессура Сорбонны).

Роль буржуазии не была столь уж ничтожна, особенно в регионах, где дворянство не было многочисленным, как, например, в Марселе или на севере Франции. Позиции буржуазии были сильны в прессе, по сути — в Палате депутатов, где влияние журналистов было велико, неслучайно Июльскую монархию, помимо прочего, называют «правлением журналистов». Старая буржуазия была наглядно представлена многочисленными адвокатскими фамилиями (как, например, Пьер Беррье) или, как на Севере и Юге, династиями муниципальных чиновников. Но, наряду с этими административными буржуа, сторонники легитимистов были среди промышленников и коммерсантов, торговцев винами Шампани, мыловаров Марселя, производителей лиможского фарфора и, конечно, среди банкиров.

Среди факторов, привлекавших буржуа, помимо религии, философствования, вкуса к порядку, был и некоторый снобизм. В целом же, вплоть до катастрофы под Седаном и падения Второй империи, роялизм не был распространен среди буржуазии, однако потом, особенно после событий Парижской Коммуны 1871 г., буржуазия широко роялизировалась.

Помимо легитимизма дворянского и буржуазного, был еще и народный роялизм. Он был представлен не только традиционным католическим крестьянством Запада, жившим среди многочисленного и родовитого дворянства. Мысль о том, что народ становится роялистским только под влиянием дворян, была весьма распространена. Конечно, если дворянство малочисленно, оно не может активно влиять на сельское население, по крайней мере в некоторых регионах. В то же время в ряде регионов было так называемое «дворянство без клиентелы».

В некоторых департаментах Юго-Запада, например, многочисленное и легитимистски настроенное дворянство оказывало лишь слабое влияние на политические воззрения крестьянства.

С. Риаль делает следующий вывод: легитимизм всегда имел серьезную народную поддержку, интенсивность которой, однако, отличалась в разных регионах. Рабочие и ремесленники участвовали во всех легитимистских заговорах, а также в акциях, организованных прессой.

Можно ли говорить о том, что легитимизм имел целостную доктрину? По мнению С. Риаля, такой доктрины сформулировано не было; даже Луи де Бональд (1754–1840) и Жозеф де Местр (1753–1821), классики консервативной мысли, на его взгляд, не разработали целостной системы убеждений. Однако были темы, которые объединяли ансамбль их взглядов: это семейная матрица и ассоциации, что сближало легитимистов с социалистами. В сфере политики легитимисты выступали за расширение избирательного права, но с опорой на народные классы, а не на средние слои.

Легитимисты предприняли попытку вернуть к власти Бурбонов, подняв Вандею. Это «третье издание» Вандеи (или пятая Вандейская война 24 мая -12 июня 1832 г.) вошло в историю как заговор герцогини Беррийской.

Мария-Каролина Бурбон родилась 5 ноября 1798 г. в Палермо. Ее отец — король Обеих Сицилий Франциск I, мать — Мария-Клементина Австрийская.

Мать умерла, когда девочке было два года, во время очередных родов, а отец женился на Марии Изабелле Испанской, и у Марии-Каролины было много сводных братьев и сестер.

В 1816 г. король Людовик XVIII попросил руки Марии-Каролины для своего племянника, герцога Беррийского, сына графа д'Артуа. На этот брак возлагали большие надежды: Людовик XVIII был бездетным; у его брата, графа д'Артуа, было два сына. Старший, Луи-Антуан, герцог Ангулемский, был женат на «сироте Тампля» Марии-Терезии, мадам Роаяль, дочери казненных Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Их брак был долгое время бездетным; в рассматриваемое время им было по 40 и 36 лет, то есть они еще могли иметь детей, но оба не имели никакого желания попытаться продолжить род. Поэтому наследник был очень нужен. Герцог Шарль-Фердинанд Беррийский был старше Марии-Каролины на двадцать лет, и, когда он ее впервые увидел, в 1800 г., будучи в Палермо, малышке было всего два годика. Когда же, по окончании Наполеоновских войн, ему стали подыскивать невесту, оказалось, что выбор не так и богат. В свое время в качестве невесты фигурировала дочь императора Павла I Анна Павловна, и русский посол в Париже корсиканец граф Шарль-Андре Поццо ди Борго (1764–1842), кровный враг Наполеона Бонапарта и сторонник русско-французского сближения, очень желал этого брака. Но Людовик XVIII эту идею отклонил, сославшись на то, что династия Романовых не очень древняя, а мать будущего короля Франции не могла быть православной. В итоге остановились на неаполитанских Бурбонах, и знаменитый дипломат Шарль-Морис Талейран, возглавлявший тогда правительство и являвшийся противником русского брака, предложил кандидатуру Марии-Каролины. Как писала мадам Адель де Буань, «неаполитанская принцесса, урожденная Бурбон, принадлежавшая к маленькому двору и не получившая никакого образования, между тем имела все фамильные права»[57]. Отметим, что мадам де Буань явно не симпатизировала Марии-Каролине; ее даже называли «сердечным врагом» принцессы.

Шарль-Фердинанд был весьма любвеобильным. Еще в 1797 г. в Англии он познакомился с очаровательной Эми Браун, ставшей его первой большой любовью, плодом которой были две дочки. Приехав в Париж после возвращения на трон Бурбонов, он продолжил покорять женские сердца, одержав победу над танцовщицей Оперы Виржини Орей, «красивой, как ангел, и глупой, как гусыня», если верить высказыванию герцогини д'Абрантес. Потом он вернулся в Лондон и привез свою маленькую семью в Париж, разместив ее в особняке, окруженном большим садом. Так и протекали его дни: между Эми, которую герцог навещал почти каждый день, Виржини, вскоре подарившей ему сына, а также другими возлюбленными, преимущественно актрисами.

Официальное знакомство будущих супругов состоялось 15 мая 1816 г. в лесу Фонтенбло. Герцог понравился Марии-Каролине; она его нашла привлекательнее, нежели на портрете, присланном ей в Неаполь. Вечером Шарль покинул Фонтенбло: по обычаю, он не мог ночевать под одной крышей с невестой[58].

После свадьбы, состоявшейся спустя два дня в соборе Парижской Богоматери, герцог Беррийский не оставил своих холостяцких привычек. Хотя он обожал жену, она была для него всего лишь «лучшей из любовниц», как говорил Людовик XVIII. Его пассии были по-прежнему многочисленны. Это Луиза Баре, от которой родилась девочка, Каролина; Эми Браун, сохранявшая место в сердце герцога, регулярно навещавшего своих дочерей. «Принц оставил свою печать во многих домах», — много лет спустя с иронией говорила герцогиня[59].

Мария-Каролина поначалу очень переживала из-за этого; Шарль был ее мужем, ее возлюбленным, ее Пигмалионом, и она хотела быть для него единственной. Она плакала и устраивала сцены. Тогда решили обратиться к посреднику; им стал неаполитанский посланник в Париже. Дипломат выполнил миссию успешно, о чем поведала в своих воспоминаниях мадам Адель де Буань: «Он рассказывал, так смешно жестикулируя, что можно было умереть со смеху... что все мужчины имеют любовниц, что их жены знают об этом и совершенно этим удовлетворены и что она не должна протестовать против общепринятого положения вещей.» Тогда принцесса спросила: «И у герцога Орлеанского то же самое?» — «Несомненно, мадам». — «И моя тетя знает об этом?» — «Конечно, мадам! Мадам герцогиня Орлеанская слишком мудрая, чтобы вдаваться в формальности!»[60] Хотя Луи-Филипп вошел в историю, помимо прочего, как король, у которого не было любовниц и который был очень привязан к семье.

Потом принцесса привыкла и искренне любила мужа, с которым, несмотря на разницу в возрасте, они были очень похожи, и брак можно было назвать успешным. В их пристрастиях и характерах было много общего. Их сближал вкус к удовольствиям, любовь к искусству, лошадям и охоте, у них было сходное чувство юмора, непринужденность языка, естественность, простота, полное отсутствие претенциозности. Качества, может быть, не совсем королевские, но вполне подходящие для счастливой жизни...

Мария-Каролина была очень невысокой, всего лишь метр пятьдесят, но была хорошо сложена; со светло-голубыми, немного раскосыми глазами (злые языки утверждали, будто у нее один глаз смотрел на запад, другой — на восток), с очень светлыми волосами, большим ртом, красивыми руками. Умная, с хорошо развитым воображением. Но в ней было больше чувственности, нежели рассудительности, хотя Орлеаны говорили о «расторопности бедняжки Каролины». Она была увлечена романами Вальтера Скотта; любила интригу, но была очень доверчива. Очень щедрая, она тратила без счета, и про нее говорили, что она умрет на паперти. В целом же на нее смотрели как на большого ребенка, жертву страстей, нервную девушку, дитя неуравновешенных родителей.

21 сентября 1819 г. от этого брака родилась девочка, Луиза Мария Терезия. Ожидая ударов пушки, возвещавших об этом радостном событии, старший сын герцога Орлеанского, маленький герцог Шартрский (после того как Луи-Филипп станет королем, к нему перейдет титул герцога Орлеанского), и еще не зная, мальчик это или девочка, будто бы сказал: «Только что родилась или моя жена, или мой король!»[61] Поскольку до этого две беременности герцогини оканчивались выкидышами, это породило сплетни, будто она не способна родить здорового ребенка, и при дворе распространились слухи, что девочка — глухая. Король Людовик XVIII решил это проверить: он приказал принести новорожденную в Тюильри, распорядившись, чтобы ударили в барабаны рядом с его кабинетом. Ко всеобщей радости, малышка буквально подпрыгнула от такой неожиданности![62]

Зимой следующего года Марию-Каролину ожидало страшное несчастье. Она вообще не выносила парижскую зиму. Выросшая под солнцем Неаполя и Палермо, за три года она так и не привыкла к влажности, туманам, бесконечно-серым дням, необходимости носить декольтированные наряды при жутком холоде. Когда было очень холодно, она покупала на свои деньги дрова с целью распределить их среди бедняков по двенадцати округам Парижа. Ей казалось, что дрова — это самое ценное для них зимой.

В феврале она узнала, что снова ждет ребенка, и врачи запретили ей ездить в карете, подниматься и спускаться по лестнице. Это означало, что не видать ей отныне ни балов, ни приемов, ни охоты. Из развлечений оставалось только лото в Тюильри с вечно печальной герцогиней Ангулемской. Мария-Каролина переживала, что двор будет шептаться, кого она ждет, девочку или мальчика, и очень боялась, что снова родится дочка. Между тем в Париже, как и по всей Европе, это было время веселого Карнавала, предшествующего Великому посту. Но уже на балу в Елисейском дворце 29 января Шарль запретил Марии-Каролине танцевать столь любимый ею вальс[63].

Между тем герцогу Беррийскому было не до балов и Карнавала. Дело в том, что ему начали поступать письма с угрозами, а однажды в Большой галерее Елисейского дворца без всякой видимой причины упало и разбилось на мелкие кусочки зеркало, в чем сразу увидели дурное предзнаменование.

Поэтому, опасаясь не только за здоровье жены, но и за собственную жизнь, Шарль избегал посещать большие и шумные балы. Однако вечера без гостей казались слишком долгими двум столь темпераментным натурам. Но ведь была Опера! Тогдашняя парижская Опера была маленьким театром, располагавшимся напротив Библиотеки Ришельё, на месте нынешнего сквера Рамё. У супругов был свой вход в театр, и они могли прийти на спектакль и уйти с него незамеченными. Особенно хотелось посетить Оперу Шарлю, ведь 13 февраля, а это было «жирное воскресенье», там танцевала его подруга Виржини Орей. Как пишет французская исследовательница Лор Ильрен, между ними было принято следующее правило: если она ему подаст условный знак со сцены, то он сможет навестить ее после спектакля.

В антракте они нанесли визит своим кузенам Ор-леанам, находившимся в соседней ложе; а в самом начале второго акта, как пишет Л. Ильрен, Виржини со сцены подала знак, и Шарль поспешил проводить Марию-Каролину, якобы заботясь о том, что ей пора спать. Герцогиня де Гонто, гувернантка дочери Марии-Каролины, в своих воспоминаниях писала, что герцогиня, почувствовав усталость, сама попросила отправить ее домой, не дожидаясь окончания балета. Но мадам Гонто эту трагическую историю изложила со слов самой герцогини Беррийской[64].

Ровно в одиннадцать вечера быстрым шагом герцог Беррийский вышел из театра, чтобы проводить супругу. Как внимательный муж, он помог Марии-Каролине подняться в карету. Он вышел из театра без пальто; его сопровождали граф де Менар[65]и адъютант Шуазёль. Повернувшись от кареты и уже намереваясь вернуться в театр, Шарль не заметил тень, переметнувшуюся от стены в его сторону, и тут же получил удар кинжалом в грудь. По словам мадам де Гонто, он сумел вытащить орудие убийства из раны и протянул Менару с криком: «Меня убили! Этот кинжал вошел мне прямо в сердце!»[66] Мария-Каролина из кареты услышала этот ужасный крик и тут же бросилась к мужу. Убийцу быстро задержали, им оказался шорник Луи Лувель. Он попал в руки мальчишки, служащего кафе, которое снабжало Оперу лимонадом: французы пили этот освежающий напиток даже зимой.

Раненого герцога перенесли в театр, в вестибюль перед его ложей, а потом переместили в маленький салон, расположенный за нею. Вскоре туда прибыли герцог и герцогиня Орлеанские, герцог и герцогиня Ангулемские, герцог Бурбон[67], отец герцога Беррийского граф д'Артуа, а также священник, епископ Шартрский, которого настойчиво звал умирающий. Все это время в зале играла музыка[68]. Потом прибыла герцогиня де Гонто с дочерью герцога и герцогини, а затем умирающий попросил жену, чтобы она позволила прийти дочерям Эми Браун. Мария-Каролина, как писала мадам де Гонто, якобы сказала: «Пусть они придут! Я хочу вам доказать, что не оставлю их!», а когда девочек привели, пообещала Шарлю быть для них матерью. Уже начало светать, когда в театр прибыл Людовик XVIII; глава правительства Эли Деказ, опасаясь покушений, всячески задерживал отъезд короля из Тюильри. Королю Мария-Каролина сказала, что решила удочерить девочек, и он тут же заявил, что делает их графинями[69]. Все это время несчастная принцесса держалась очень мужественно, и только во дворце дала волю слезам, выразив свое горе так, как это умеют делать итальянки...

Тело герцога Беррийского было перенесено в Лувр, и там в течение целой недели власти и парижане могли с ним проститься. Это был единственный «дивертисмент», разрешенный в городе, все спектакли были отменены. Сад Тюильри, обычно открытый для публики, был закрыт. Лувель был гильотинирован на Гревской площади 6 июня 1820 г.

В ночь с 28 на 29 сентября Мария-Каролина родила мальчика. Как и положено в королевских семьях, при свидетелях: ими король назначил маршала герцога де Куани и маршала герцога д'Альбуфера[70]. Имя ребенку выбрали заранее: Генрих Богоданный, герцог Бордоский. Имя — в честь короля Генриха IV, родоначальника династии Бурбонов. Дело в том, что в годы Реставрации активно развивалась легенда о «добром короле Анри». Король Людовик XVIII, придя поздравить Марию-Каролину с рождением ребенка, взял его на руки и сказал: «Это — для мня!»; потом подошел к герцогине, протянул ей бриллиантовый букетик и произнес: «А это — для вас». А ребенку, как в свое время новорожденному Генриху Бурбону, омочил губы вином, произведенным из винограда сорта «Юрансон». Потом король показал новорожденного герцога Бордоского толпе парижан, собравшейся под окнами Марии-Каролины в саду Тюильри[71]. Этот светловолосый малыш, который будто бы стал прототипом Маленького принца Антуана де Сент-Экзюпери, должен был восстановить престиж монархии Бурбонов, что было не под силу самому Людовику XVIII.

Мария-Каролина стойко выдержала клевету, распространяемую сторонниками младшей ветви династии (они утверждали, что это не ребенок герцога Беррийского). Как писала герцогиня де Гонто, герцог Орлеанский, явившийся посмотреть на новорожденного, тут же спросил герцога д'Альбуфера: «Вы уверены, что это ребенок герцогини Беррийской?»[72] Дело в том, что герцог Орлеанский, как лицо очень заинтересованное (он ведь тоже был претендентом на трон), среди прочих «высоких» гостей должен был присутствовать при рождении ребенка. Граф д'Артуа просил герцога Орлеанского прибыть в Пале-Роаяль, но герцогиня родила чуть раньше предполагавшегося срока, и князю Жюлю де Полиньяку только и оставалось, что сообщить герцогу Орлеанскому о счастливом событии. Поэтому герцог Орлеанский и его супруга Мария-Амелия были в полной уверенности, что их обвели вокруг пальца, и все это было инсценировкой[73].

Как бы то ни было, оба этих события, гибель мужа и рождение сына, сделали Марию-Каролину самой популярной в королевской семье. Она притягивала к себе людей, в отличие от бессильного Людовика KVIII и его брата, графа д'Артуа, купавшегося в собственном величии и формировавшего вокруг себя маленький кружок конспираторов; в отличие от герцогини Марии-Терезии Ангулемской, холодность которой отталкивала от нее даже ее самых страстных сторонников. Мария-Каролина была матерью «чудесного ребенка»[74], на которого возлагали надежды легитимисты; ее сравнивали с Девой Марией, а общественное мнение создало вокруг нее ореол славы.

Как отмечал советский исследователь Л. Гроссман, «по всей ее маленькой фигуре была разлита раздражающая чувственность южанки и какая-то капризная страстность, кружившая головы всем придворным ее свиты. Не даром Шатобриан назвал ее впоследствии итальянской канатной плясуньей»[75].

В 1824 г. умер король Людовик XVIII и на престол взошел его брат и свекор Марии Каролины Карл Х. Герцогиня Беррийская настояла, чтобы к ней перешел титул Madame (хотя так по традиции при Старом порядке именовали жену старшего брата короля). Не чувствуя себя уютно в Тюильри, с трудом вынося придворный этикет, она создала свой двор, окружив себя молодыми и жизнерадостными людьми: кутюрье, художниками, владельцами модных бутиков; покровительствовала моде и театру, сама была очень музыкальна. Еженедельник «La Mode», основанный Эмилем де Жирарденом в 1829 г., выходил под ее патронажем[76]. Герцогиня содействовала созданию нового театра — «Жимназ драматик» (1820), или Театра Мадам, как его называли, где ставили комедии-водевили в стиле скорее либерально-буржуазном, нежели консервативно-дворянском. Еще она любила балы, устраиваемые в Пале-Роаяль ее тетей Марией-Амелией Орлеанской, с которой она была очень дружна в детстве, до замужества Марии-Амелии и ее отъезда во Францию. Она любила балы-маскарады, и на балу 1829 г. предстала в образе Марии Стюарт; устраивала уличные спектакли и сельские праздники. Каждый год она организовывала такой сельский праздник в честь святого Генриха в своем рамке Рони.

Принцесса очень любила этот замок, подаренный ей герцогом Беррийским в 1818 г. Эта бывшая резиденция герцога де Сюлли была расположена в Рони-сюр-Сен, на левом берегу Сены, по дороге из Парижа в Руан. В память о покойном муже Мария-Каролина создала там богадельню и часовню. Она привела в порядок парк и замок, расширила его, чтобы там можно было принимать многочисленных гостей, собрала прекрасную коллекцию произведений искусства, а также библиотеку, насчитывавшую 8 тыс. книг[77].

Принцесса обожала Нормандию и каждое лето ездила в Дьепп, привлекая своей простотой местных жителей и вводя среди аристократов моду на морские купания. Как писала мадам де Буань, Мария-Каролина «всегда была очень смелой. Она любила и искала опасности, часто доходя в этом до безрассудства». Она совершала морские прогулки, предпочитая шторм, грозивший смыть моряков с палуб, выбирала самых необузданных лошадей, самые сложные дороги, — в общем, любила все те препятствия, которые обычно женщинам свойственно избегать[78]. Герцогиня прекрасно держалась в седле, стреляла из ружья, фехтовала в мужском костюме, мастерски владела пистолетом. Она знала толк в лошадях и любила появляться в сопровождении крупных борзых, легавых или шотландских овчарок[79]. В Рони она любила охотиться в компании своей подруги графини Фелиции де Ла Рошжаклен, которая станет ее единомышленницей в 1832 г. во время восстания[80].

Можно сказать, что и в Рони, и в Дьеппе она вводила в моду свой собственный стиль, не совпадавший с традиционными представлениями об образе и стиле жизни королевской семьи. Мария-Каролина была не совсем обычной, «хрестоматийной» принцессой. Как писала мадам де Буань, которая, как мы помним, очень неоднозначно относилась к Марии-Каролине, «плохо понимая обязанности, налагаемые на нее ее высоким статусом, она никогда не задумывалась о том, какая это тяжелая профессия — быть принцессой в девятнадцатом веке, и извлекала из своего положения только развлечения и удовольствия»[81]. Представляется, что мадам де Буань была не совсем справедлива к герцогине. То, что Мария-Каролина прекрасно понимала свои обязанности, подтверждает ее путешествие в Вандею, совершенное в 1828 г. Бурбоны направились туда с целью загладить свой грех перед жителями департамента.

И Людовик XVIII, и Карл Х знали об изменениях в поведении жителей Запада. Они знали о жестких упреках, адресованных им Вандеей и эмигрантами, в том, что они не пришли им на помощь. Чтобы заставить вандейцев забыть эту ошибку, принцы дома Бурбонов решили посетить регион. Однако цель не была достигнута: они прибыли в Вандею, не обретя славы, а тень недоверия так и осталась на челе династии. Первым был герцог Бурбон, находившийся в эмиграции при герцоге д'Артуа, который в начале Ста дней, вместо того чтобы сражаться с Наполеоном, обратился в бегство. Он вернулся в Вандею в первые месяцы второй Реставрации и пришелся не по душе местным жителям, в том числе и потому, что был глуховат. Кроме того, испортило впечатление о нем неприятное совпадение: в день его прибытия в Нант туда вошли пруссаки.

Несколько месяцев спустя прибыл герцог Ангулемский. Но и его визит оказался безуспешным. Он не сделал ни одного широкого жеста, не произнес ни одного доброго слова, а только призвал платить налоги и забыть прошлое. Это не могло понравиться ни бывшим комбатантам, ни их детям, гордившимся подвигами своих отцов, воспоминания о которых свято хранились в семьях. Принца прозвали «торговцем забвением».

Посетила эти места и герцогиня Мария-Терезия Ангулемская. «Прославленная страдалица», как ее назвал Шатобриан, она навсегда осталась в прошлом. Даже лицо ее всегда сохраняло трагическое выражение. 18 сентября 1823 г. она прибыла в Бурбон-Вандею. Толпа ее приветствовала криками «Ура!», однако герцогиню, казалось, ничто не радовало, и она оставалась абсолютно безучастной к происходившему. Она так и не нашла нужных слов и с ледяным молчанием прошла сквозь удивленную толпу[82].

Из всех вояжей только один имел результат — путешествие герцогини Беррийской[83]. Удивительно, что оно подействовало не столько на жителей региона, сколько на саму путешественницу. 20 июня 1828 г. принцесса прибыла в Сомюр, на следующий день была в Анжере, потом отправилась в Бретань, посетила Нант. Именно тогда в ее душе зародилось стойкое ощущение, что вандейцы готовы, как и в 1793 г., с оружием в руках защищать дело Бурбонов. Окруженная толпой, опьяненная энтузиазмом жителей и возгласами «Ура!», она в ответ кричала: «Мои друзья, если новые несчастья вновь потрясут нашу прекрасную родину, это среди вас я буду искать убежища! Вместе с вами я завоюю трон для моего сына!»[84] Она поверила, что увидела воспрянувшую духом Вандею, не заметив, что люди, с которыми она встречалась, были стариками. Она слышала шум канонады и мушкетов, воинственные речи, но не понимала, что все это было по большому счету парадными декорациями[85]. Для нее Вандея 1828 г. ассоциировалась с Вандеей 1793 г., а ее политическую эволюцию она признавать отказывалась.

Прошло два года. В июле 1830 г. в Париже разразилась революция. Когда двор Карла Х, собравшийся в замке Сен-Клу, был охвачен паникой, именно она, маленькая женщина, которой еще не исполнилось тридцати двух лет, пыталась сопротивляться. Историографы приписывают ей слова, которые она якобы произнесла, падая на колени перед королем: «О, какое это несчастье — быть женщиной!»[86] Она потребовала у Карла Х разрешения идти в Вандею; тот ответил отказом, заявив, что не согласится отправить туда своего внука при подобных обстоятельствах. Тогда герцогиня предложила отправиться с сыном в парижскую Ратушу, надеясь, что народ, увидев маленького принца, растрогается и выступит в защиту его прав. Карл Х отклонил и это предложение. Как писала мадам Адель де Буань, такой поступок мог бы поставить короля в затруднительное положение[87]. Действительно, что бы произошло, если бы герцогиня Беррийская исполнила свое желание направиться в Вандею? Поражение 1832 г. ответило на этот вопрос. Однако Шатобриан впоследствии считал инициативу герцогини Беррийской скорее своевременной. Он писал, что «если бы в эту пору возможно было опросить каждого француза в отдельности, вероятно, большинство отдало бы голос за Генриха V»[88]. Потом герцогиня переоделась в мужской костюм и, вооруженная пистолетами, явилась к Карлу Х, заявив, что намеревается в таком виде предстать перед войсками и призвать их к защите законной власти. Король, находившийся в этот момент с одним из своих приближенных, герцогом де Майе, по словам мадам де Буань, спросил у него: «Как ты ее находишь?» И тот будто бы ответил: «Отвратительно, сир». Однако старый монарх был слишком подавлен, чтобы воспринимать порыв своей невестки всерьез[89]. Герцогиня де Гонто в своих мемуарах приводит другую версию событий: Мария-Каролина пришла к королю в одежде для верховой езды с двумя маленькими пистолетами за поясом и на вопрос свекра, чем вызван такой наряд, ответила: «Это для того, чтобы защитить моих детей, если потребуется». Карл Х лишь ласково похлопал невестку по плечу и улыбнулся[90].

Как уже отмечалось, король отказался от престола в пользу сына Марии-Каролины, своего внука, герцога Бордоского, при регентстве Луи-Филиппа Орлеанского, а 7 августа Палата депутатов предложила герцогу Орлеанскому корону. Тот немедленно провозгласил, что ни он, ни Мария-Каролина не могли быть регентами Генриха V, поскольку лидеры «Трех славных дней» в большинстве своем решительно выступали за то, чтобы избавиться от Бурбонов. К этому добавлялась антипатия, которую Луи-Филипп испытывал по отношению к герцогине Беррийской. Как отмечает французский исследователь Ж.-Ж. Брежеон, Луи-Филипп и прежде не испытывал особой симпатии к племяннице своей супруги, говоря, что у нее была «сумасшедшая и пустая голова». Ее сына, своего конкурента, он воспринимал как ребенка со слабым здоровьем, малообразованного. Уже потом Луи-Филипп отмечал: «При его малейшей колике меня бы заподозрили в том, что я его хотел отравить. И если бы он умер, меня бы в этом обвинили»[91].

Что касается жены Луи-Филиппа, королевы Марии-Амелии, то она в беседе с Шатобрианом в дни Июльской революции заявила: «Господин де Шатобриан, вы плохо знаете мою племянницу: она так легкомысленна... бедняжка Каролина!..»[92] Ее сострадание к «бедняжке Каролине» появится позже, и она сделает все, чтобы гарантировать целостность ее имущества в ссылке[93].

Британский посол сэр Карл Стюарт без согласования с премьер-министром герцогом Артуром Веллингтоном отправил одного из своих подчиненных, полковника Карадоса, к Луи-Филиппу, чтобы просить его позволить оставить герцога Бордоского во Франции. Луи-Филипп согласился, но с единственным условием — без его матери, что было равнозначно отказу.

В результате Карл Х отправился в Великобританию. 16 августа королевская семья поднялась на борт пакетбота «GreatBritain». Этот пароход, совершавший многократные плавания в Америку, по словам герцогини де Гонто, принадлежал одному из братьев Наполеона Бонапарта, у которого королевская семья его зафрахтовала по очень высокой цене. Свита расположилась на пароходе «Charles Carrol». Командовал кораблями прославленный капитан Жюль Дюмон-Дюрвиль[94]. «Great Britain» шел без всяких происшествий, не считая одного эпизода: находившиеся на борту услышали слова одного матроса, который обмолвился, что они держат курс на Святую Елену! Однако паника быстро прошла, когда выяснилось, что речь шла об одном из портов острова Уайт, где нужно было пополнить запас провизии[95].

В Англии Мария-Каролина даже присутствовала на открытии железной дороги между Манчестером и Ливерпулем, состоявшемся в ноябре 1830 г., и мужественно поднялась в вагон поезда: тогда это представлялась делом ужасно рискованным![96] Венценосные изгнанники укрылись в Шотландии, близ Эдинбурга, бывшего местообитания королей. По иронии судьбы, здесь, в замке Холируд, Карл Х, тогда еще граф д'Артуа, уже жил во времена первой эмиграции. Холируд представлял собой средневековую крепость, хранившую воспоминания о драмах Стюартов и основательно перестроенную после пожара, учиненного здесь войсками Оливера Кромвеля. Изгнанникам даже показали комнату, где 9 марта 1565 г. произошло убийство фаворита Марии Стюарт Давида Риччо. Принцессе Беррийской, рожденной под солнцем Неаполя, климат Эдинбурга показался слишком суровым; под именем графини де Рони она устроилась в курортном Бате. Конечно, ей хотелось быть как можно ближе к французскому берегу и как можно дальше от подозрительного короля-свекра. Для Марии-Каролины проще было действовать, чем жаловаться и уповать на Божью помощь. Как писал Александр Дюма, «со времени своего отъезда из Франции герцогиня Беррийская, с хрупким телом, переменчивым настроением, храбрым и благородным сердцем мечтала сыграть роль Марии-Терезии. Вандея была ее Венгрией; и она, смелая женщина, покинула Париж через Рамбуйе, Дрё и Шербур, надеясь вернуться туда через Нант, Тур и Орлеан. Весь ее маленький двор то ли из-за выгоды, то ли из-за близорукости уверял ее, что Франция готова восстать. Даже письма из Вандеи не оставляли никаких сомнений на этот счет»[97].

Легитимисты в душе были заговорщиками. Это являлось следствием долгой традиции, восходившей ко временам Фронды, Революции, эмиграции и борьбы против Наполеона. Для большинства из них политика являлась делом чести, секретных организаций, вооруженных заговоров. Эта манера действовать, а не рассуждать очень нравилась герцогине Беррийской, увидевшей в этом всю ткань исторических романов, служивших ей путеводной политической звездой. Она решила окружить себя людьми, разделявшими ее романтическую страсть к секретным действиям[98].

Самым ярким из этих заговорщиков был, пожалуй, граф Фердинанд де Бертье, сын интенданта Парижа, которого толпа линчевала непосредственно после событий 14 июля 1789 г., ознаменовавших начало Революции. Именно под его влиянием после первоначальной растерянности среди сторонников Карла Х, волны отставок и чистки весьма быстро начинают формироваться нелегальные роялистские структуры[99]. Как и многие другие легитимисты, Бертье отказался присягать Луи-Филиппу, удалился в свое имение и прекратил государственную деятельность. Однако уже в начале сентября он стал инициатором объединения тридцати своих друзей с целью содействия третьей реставрации Бурбонов. В это же время он установил переписку с Карлом Х и герцогиней Беррийской. Карл Х назначил его организатором легитимистских сил во Франции[100]. Переписка Бертье является весьма ценным источником, показывающим, что восстание 1832 г. было не авантюрой взбалмошной герцогини, а продуманной, подготовленной операцией, в которой были задействованы серьезные силы и ресурсы, а также делалась ставка на иностранные державы.

Между тем в течение августа-сентября 1830 г. европейские державы, за исключением регента Португалии, дона Мигела, и герцога Моденского, признали режим короля Луи-Филиппа. Только они и высказались в пользу дела Марии-Кристины. Что касается ее сводного брата Фердинанда II, с 1830 г. являвшегося королем Обеих Сицилий, или ее сводной сестры Марии-Кристины, супруги испанского короля Фердинанда VII, то они не проявили никакого желания поддержать Марию-Каролину. Однако этот остракизм со стороны почти всех дворов Европы не обескуражил герцогиню Беррийскую.

Заговорщики на то и заговорщики, что живут в плену иллюзий. Лидеры организации, сформировав в Париже Центральный совет, ставили перед собой важнейшую задачу: подготовить в нужном духе общественное мнение и склонить его в пользу восстановления старшей ветви Бурбонов. Эта задача решалась благодаря легитимистской прессе, газетам «La Quotidienne» и «La Gazette de France». Однако Бертье особенно настаивал на активных действиях с целью ниспровержения режима Луи-Филиппа, не дожидаясь, пока тот окрепнет. Он считал, что надо выступать без промедления, а со стороны принцев нужны были энергичные и точные действия, способные привлечь на их сторону приверженцев.

25 сентября 1830 г. Бертье представил Карлу Х обстоятельный «Рапорт о возможностях и средствах Реставрации». Отмечая, что во Франции существовали весьма сильные настроения в пользу прихода к власти Генриха V, он сообщал о расколе в роялистском лагере. Если одни настаивали на немедленных действиях, то другие советовали занять выжидательную позицию, полагая, что общественное мнение еще не готово к возвращению легитимной династии. Сторонники этой тактики считали, что надо подождать, когда во Франции начнутся социально-экономические проблемы: тогда роялисты смогут завоевать большинство и легко восстановят трон Бурбонов. Сам Бертье, не занимая ни одну из этих позиций, полагал, что надо действовать, исходя из обстоятельств, и, не теряя драгоценного времени, активно заниматься подготовкой восстания. Бертье был уверен, что легитимисты были в состоянии набрать армию в размере 150 тыс. человек, из которых 60 тыс. под командованием маршала Бурмона должны были совершить марш на Париж. По мнению Бертье, южные и особенно западные департаменты были готовы к восстанию, однако, утверждал он, ничего не получится без помощи иностранных держав: России, Австрии, Пруссии, Нидерландов, Испании, Португалии, Неаполя, которые должны были оказать поддержку деньгами и оружием. Что касается их непосредственного вмешательства во внутренние дела Франции, то, как считал Бертье, оно не должно было вызвать обвинений в том, что Генрих V возвращается во Францию на штыках интервентов, как это было в 1814 и 1815 гг. Он полагал, что Карл Х должен был направить ко дворам великих держав своих дипломатических представителей[101].

Какие методы действий предлагал Бертье? Он выделял три направления: переговоры с обеими палатами парламента; подготовка и проведение восстания внутри страны; иностранное вмешательство в дела Франции. По его мнению, и в Палате депутатов, и в Палате пэров существовали сильные настроения в пользу герцога Бордоского; удачные переговоры могли бы привести к формированию партии в поддержку его признания. Что касается восстания, то, полагал Бертье, западные департаменты поднимутся, как только король со своей армией окажется на Луаре. По его словам, несмотря на то что ситуация в регионе была сложной в силу того, что правительство заменило руководящий состав армии, жители были недовольны политикой Луи-Филиппа и имели на руках оружие. Бертье полагал, что легитимисты могли рассчитывать на восемь департаментов. При этом лидеры движения, такие как Шарль-Атаназ де Шаретт и Огюст де Ла Рошжаклен, должны были оставаться на местах, дабы своим авторитетом укреплять моральный дух населения. Главой предприятия должен быть маршал Луи Бурмон. Однако нужно было приобрести 15–20 тыс. ружей, порох, а также обеспечить армию артиллерией. На это требовалось 15–20 млн франков, и без помощи заграницы было не обойтись[102].

Действия департаментов Юга, по мнению Бертье, можно было воспринимать только как отвлекающий маневр по причине их удаленности от столицы, а также в силу того, что между ними и Парижем располагались территории, на жителей которых вряд ли можно было рассчитывать. Но можно было найти много сторонников в департаментах Вар, части Нижних Альп, Воклюзе и других — всего в 16 департаментах. Также, по мнению Бертье, можно было рассчитывать на города: Экс, Марсель, Тулон, Арль, Тараскон, Авиньон, Ним, Монпелье, Тулузу, Байону и другие. Что касается западных департаментов, то первые операции должны были произойти в Нанте, Анжере и Сомюре; вслед за ними — в Вандее, Бретани и Мэне. В Нанте следовало создать Временное правительство[103].

Внешнее вмешательство в события во Франции Бертье воспринимал как неизбежное. По его словам, европейские монархи не могли спокойно смотреть на ниспровержение легитимного порядка во Франции, поскольку они понимали, что если они не начнут военные действия против Франции, то сами будут атакованы. Бертье полагал, что война могла начаться весной 1831 г. Иностранные войска обязательно должны были занять Париж. В своем манифесте союзным державам надлежало объявить, что они ведут войну против революции, а не против Франции, и что они гарантируют ее территориальную целостность. Строгая дисциплина, уважение к правам человека и собственности, дружественные переговоры со всеми территориями, где развевается белый флаг, — таковы гарантии успеха. При этом восстания в роялистских департаментах должны произойти одновременно с внешним вмешательством и даже несколько ему предшествовать[104].

В тот же день, 25 сентября, Бертье написал письмо герцогине Беррийской, в котором заверил ее, что большинство французов были за возвращение Генриха на трон своих предков, но, чтобы совершить эту «заветную революцию», необходимо проявить политическое искусство при подготовке восстания, а также силу и храбрость в момент действия. Он дал понять, что события развивались с огромной скоростью и роялисты Запада рассчитывали на поддержку Мадам и, более того, надеялись увидеть ее во главе движения. Без этого они ничего не могли предпринять[105]. 4 октября 1830 г. (письмо помечено 4 сентября) герцогиня в ответном письме сообщала, что она готова возглавить движение, подчеркнув, что храбрость и сила никогда ей не изменяли[106].

15 ноября 1830 г. Бертье снова пишет герцогине, настаивая на активизации взаимодействия с иностранными монархами, особенно с императором Николаем I: «Я считаю, что император Николай I по своему опыту, своим личным предпочтениям, по политическому и территориальному положению (России. — Н. Т), должен начать действия с целью восстановления легитимного режима во Франции». Он советовал герцогине наладить контакты с А. Ф. Матушевичем, поверенным в делах России в Великобритании, заменявшим в это время посла князя Х. А. Ливена, а также с генералом А. И. Дибичем (направленным императором Николаем в Вену для зондирования почвы). Дибич, по мнению Бертье, мог бы возглавить командование союзными армиями[107].

С одобрения Карла Х оставшуюся половину года Бертье посвятил подготовке проекта. Он создал «Общество друзей порядка», целью которого было объединение лидеров легитимистов. В общество входили виконт Ф.-Р. де Шатобриан, маршал Виктор, маркиз де Пасторе, Ла Тур-Мобур, герцог Фиц-Джеймс, Гид де Нёвиль, адвокат П. А. Беррье. Личность Пьера Антуана Беррье (1790–1868) заслуживает особого внимания. Сын адвоката, прославившегося защитой маршала Мишеля Нея в 1815 г., сам адвокат, ставший известным прежде всего благодаря своему яркому ораторскому таланту. Уже при жизни его называли одним из самых великих французских ораторов после Мирабо. На протяжении тридцати восьми лет, с 1830 по 1868 гг., он возглавлял значительную группу легитимистов в парламенте.

Помимо этого, Бертье создал «Общество друзей верности» для сбора средств, а также «Общество друзей легитимности», вокруг которого объединялись сторонники легитимистов, готовые примкнуть к движению.

Переписка Бертье с двором в изгнании осенью — зимой 1830–1831 гг. показывает, что он настаивал на скорейших действиях. 16 ноября он писал герцогине: «Прошло более четырех месяцев со времени свержения трона, но до сих пор ничего не произошло»[108].

Что в это время происходило в Вандее? «Три славных дня» не произвели большого впечатления на регион, он остался спокойным, хотя некоторые лидеры легитимистов, в том числе Бертье, были убеждены, что вандейцы с энтузиазмом откликнутся на призыв Бурбонов[109]. В то же время после Июльской революции социальная обстановка на Западе была нестабильной. Увеличилось количество небольших банд, обосновавшихся на окраинах населенных пунктов, а также объединившихся в маленькие группы дезертиров. Они могли пойти как по пути разбоя, так и по пути сотрудничества с легитимистами. Однако в целом эти банды наследников великой Шуанерии были слабыми, не имели серьезного вооружения и политического руководства. На второе полугодие 1830 г. число таких бандитов в шести департаментах, восприимчивых к легитимистским идеям, не превышало 600 человек[110].

Однако в декабре 1830 г. правительство объявило об увеличении военного набора: в Вандее — с 613 до 915 человек, в Морбиане — с 872 до 1150, что было весьма ощутимо. Помимо этого, было принято решение отправить в регион две инспекции с целью проверки его состояния и увеличения присутствия армии в неспокойных департаментах. Первую инспекцию проводил Александр Дюма. В то время он уже прославился как автор ряда громких пьес, а с первых дней Июльской монархии принимал активное участие в общественной жизни, выполняя ряд поручений героя трех революций, командующего Национальной гвардией генерала Жильбера де Лафайета. В Мэне-и-Луаре, Нижней Луаре и Вандее Дюма находился с середины августа до 22 сентября и представил весьма обстоятельный отчет о поездке[111]. Дюма подчеркивал специфику этого региона, отмечая, что «ни одна из частей Франции не похожа на Вандею», более того, по его словам, Вандея — это «страна в стране». Справедливо указывая, что термин «Вандея» со времен войны является не географическим, а политическим определением, он писал: «Слово «Вандея», рассматриваемое в политическом контексте, включает в себя очень большой комплекс земель, которые не относятся к нему топографически. Это происходит от того, что название одного департамента стало синонимом войны, ареной которой являлись, на деле, четыре департамента. Коллективным именем «Вандея» именуют департаменты Мэн-и-Луару, Морбиан, Дё-Севр и Вандею»[112]. На страницах своих воспоминаний Дюма привел рапорт о состоянии дел в департаменте, представленный им по возвращении генералу Лафайету. Анализируя социальную структуру Вандеи, писатель выделил пять групп населения: дворянство, духовенство, буржуазию, крестьян и арендаторов-испольщиков. Дворянство, по словам Дюма, было полностью оппозиционно всякой конституционной системе, почти не имело влияния на буржуазию, но зато обладало огромной властью над испольщиками, которые почти все являлись его должниками. В целом власть короля Луи-Филиппа в департаменте была непрочной; по словам Дюма, несмотря на приказ префекта, трехцветное знамя, государственный флаг Июльской монархии, нигде не развевался, и в целом «либеральная пропорция» (то есть пропорция сторонников либерального режима Луи-Филиппа) составляла, на его взгляд, один к пятнадцати. В то же время, отмечал Дюма, духовенство, хоть и разделяло мнение дворянства, не заявило о своей оппозиции, напротив, священники призывали молиться за короля Луи-Филиппа[113]. Его главный вывод таков: Вандея 1830-го не является больше Вандеей 1792-го года, но восстание возможно в двух случаях: если на территории Вандеи окажется герцогиня Беррийская с сыном и если Франция будет в состоянии войны с иностранной державой[114] (собственно, эти доводы приводили и легитимисты, тот же Бертье).

Для того чтобы не допустить повторения восстания, Дюма предложил целую программу мероприятий. Во-первых, было необходимо создать разветвленную дорожную сеть, что открыло бы этот беспокойный регион идеям прогресса. Ведь отсутствие дорог превращало Вандею в замкнутый, изолированный мир, а те дороги, что там существовали, были, по сути, тропами для лошадей: «Эти дороги, или, скорее, проходы, созданные для передвижения животных, представляют собой настоящие лестницы, где могут пройти только маленькие вандейские лошадки. Летом эти дороги живописны, но зимой они непроходимы»[115]. Строительство дорог Дюма трактовал как меру не только экономического, но и политического характера, подчеркивая, что эти дороги должны строить местные рабочие. Это предложение было использовано Луи-Филиппом, развернувшим активное железнодорожное строительство, но до Вандеи железные дороги тогда не дошли.

Во-вторых, по мнению Дюма, несмотря на то что духовенство внешне проявило лояльность к новому режиму, необходимо было направить в Вандею дюжину новых священников, в которых власть была бы уверена и которые бы формировали здоровый моральный климат в департаменте.

В-третьих, надлежало реформировать систему выплаты пенсий и компенсаций за прошлое восстание, до Июльской революции распределяемых преимущественно среди дворянства, и в равных пропорциях распределить их между бывшими вандейскими комбатантами и республиканцами[116].

В-четвертых, нужно было развивать новый класс, посредника между дворянами и испольщиками, класс собственников национальных богатств. По мнению Дюма, присутствие этого слоя размыло бы традиционное политическое разделение и стало бы основой для верности новой династии.

Если принять все эти меры, отмечал Дюма, восстание в Вандее впредь было бы невозможно, а если бы случился малейший бунт, правительство, используя развитую дорожную сеть, тут же бы его изолировало. Да и крестьяне, бывшие солдаты Великой Вандеи, вернулись к своим очагам и хотели мирной жизни[117].

Вторую инспекцию проводил генерал Жан-Максимильен Ламарк, ветеран войн Революции и Империи, умиротворявший Вандею в 1815 г. В своем рапорте он призывал к умеренной политике с уважением прав местного населения. Он писал: «Повсюду я слышу одни и те же слова: «Оставьте в покое нас и наших священников; не налагайте на нас новые налоги; не принуждайте нас любить правительство, и мы не предпримем никаких выпадов против него...» Не надо бередить их раны, надо ограничиться наблюдением над ними и не подвергать их преследованиям. Вандея — это болезнь, и надо попытаться вылечить ее успокоительными средствами»[118]. Однако далеко не все подчиненные Ламарка разделяли такие взгляды. Он оставался на своем посту на Западе до апреля 1831 г. Умер Ламарк от холеры, и его похороны превратились в настоящую республиканскую манифестацию.

Тем временем 27 января 1831 г. Карл Х подписал «Эдинбургский акт», по которому признавал регентство герцогини Беррийской с того самого момента, как она окажется на территории Франции с целью реставрации власти Бурбонов. Герцог Пьер Луи Жан Казимир де Блакас был назначен президентом регентского совета и премьер-министром. С 1831 г. Франция была разделена легитимистами на военные округа.

Дата восстания неоднократно переносилась. Сначала оно было назначено на март 1831 г. Однако планы легитимистов были сорваны властями. 13 февраля 1831 г. в церкви Сен-Жермен л'Осеруа проходила церемония, посвященная 11-й годовщине убийства герцога Беррийского. Сторонниками режима Луи-Филиппа она была воспринята как провокация. Начались погромы и беспорядки, проходившие в последующие два дня. После этих событий правительство отдало приказ арестовать Бертье и других легитимистов, а также перехватило их бумаги в Бретани. Бертье избежал ареста, отправился в Бельгию и оттуда в Англию. 15 марта он был в Бате у герцогини Беррийской, где находились герцог Блакас и маршал Бурмон. Они составили нечто вроде триумвирата, регулярно заседавшего под руководством Марии-Каролины.

Личность маршала Луи Огюста Виктора де Бурмона (1773–1846) весьма показательна. В пятнадцатилетнем возрасте, накануне Революции, он был зачислен во французскую гвардию, через два года эмигрировал. Делал карьеру секретного агента, заговорщика и главы шуанов, в том числе под руководством Кадудаля; в годы Консульства стал двойным агентом на службе Фуше. В 1804 г. отправился в Португалию, в 1808 г. оказался в императорской армии, участвовал в войне с Россией, откуда вернулся бригадным генералом. Примкнул к Людовику XVIII, стал адъютантом маршала Нея, когда тот присоединился к Наполеону, сбежавшему с Эльбы. Во время «Ста дней» Бурмон продолжал колебаться между Наполеоном и Бурбонами (двумя партиями), но в итоге остался в императорской армии и участвовал в битве при Ватерлоо. В 1823 г. принимал участие в экспедиции в Испанию; в 1830 г. командовал алжирской операцией Карла Х, за что получил маршальский жезл. Человек храбрый, хороший тактик, при этом вечный интриган, служивший прежде всего своим интересам, а не интересам дела.

Поначалу возобладала тактика молниеносных действий, которые должны были начаться после высадки принцессы на средиземноморском побережье Франции. Бурмон должен был заниматься военной стороной; Блакас — дипломатической, Бертье возобновил контакты с тайными организациями во Франции и попытался установить единое руководство ими. Была разработана настоящая программа переустройства Франции со следующими разделами: армия, аристократия, палата пэров, администрация, колонии, амнистия[119]. В теории все выглядело очень убедительно: вся страна была охвачена сетью легитимистских организаций, все имена были зашифрованы, как у настоящих заговорщиков, приводились точные цифры. На бумаге это был не только план восстания, но и план переустройства общества. В начале мая Бертье вернулся в Лондон, чтобы там ждать начала операции, теперь запланированной на конец мая — начало июня 1831 г.

Главным спонсором операции был знаменитый банкир Габриэль Уврар, финансист Наполеона. Герцогиня выставила на продажу свои драгоценности и коллекцию картин. У португальского короля она получила займ в 40 тыс. франков. Король Сардинии, Карл-Альберт, Вильгельм I Голландский, герцог Брауншвейгский и другие монархи также оказали ей помощь. Но герцогиня рассчитывала не только на денежную помощь европейских монархов. Она надеялась, что как только она окажется на территории Вандеи, испанцы пересекут Пиренеи, Австрия, Пруссия и Россия перейдут Рейн и сметут режим Луи-Филиппа[120].

Только 17 июня 1831 г. герцогиня Беррийская покинула Бат и должна была направиться в сторону Ниццы, где ее ожидали другие заговорщики. Но в Ниццу она не прибыла; пытаясь запутать агентов Луи-Филиппа, она высадилась в Роттердаме, пересекла Южную Германию и достигла Генуи, где взяла имя герцогини Саганы. Однако французским властям было хорошо известно о ее перемещениях.

Она направилась в Рим, потом провела несколько дней в Турине, где думала привлечь на свою сторону Карла-Альберта, короля Сардинского королевства, а потом направилась в Неаполь к своему брату.

Центром деятельности принцессы стала Масса-ди-Каррара в герцогстве Модена, где она остановилась у герцога Моденского. Сюда ей приходили сотни писем. Легитимисты, зная о ее решимости продолжать борьбу, налегли на перья. Ее звали, в ней нуждались; герцогине повторяли, что только Вандея до сих пор осталась ей верна, и только ей, Вандее, хранившей так много живых воспоминаний, можно было доверить судьбу претендента на престол. Некоторые из этих писем были подписаны Ша-тобрианом, другие — Беррье, писавшим герцогине: «Поспешите приехать, иначе мы начнем восстание без вас...»

Между тем восстание все не начиналось, и Бертье, обескураженный, временно отошел от дел; руководство перешло к Бурмону. Сомнения в лагере легитимистов усиливались. Их главный орган, «La Gazette de France», к концу 1831 г. отказалась от тактики насильственных действий. Тех, кто колебался, прозвали «панкалье» (pancaliers), от вандейского названия сорта капусты без сердцевины[121].

Таяли и надежды на помощь заграницы. Бертье писал герцогине: «Все то, что я узнал от членов дипломатического корпуса в Париже, не вселяет оптимизма... Они хотят надеяться, что нынешнее правительство сможет остановить революционный пыл, они его воспринимают как единственно возможное во Франции... и полагают, что нация поддержит его в случае враждебных действий»[122].

Сами вандейцы тоже были не готовы к восстанию. 24 сентября 1831 г. в Вандее, в замке Ла Фетельер, состоялось собрание, на котором выступил один из лидеров заговорщиков, Шарль-Атаназ де Шаретт, сообщивший о высадке принцессы. Многие вандейские лидеры заявили, что они не готовы действовать и что надо подождать.

Если в январе 1831 г. Бертье рассчитывал на 60 тыс. человек, то спустя некоторое время речь шла уже о 25 тыс. добровольцев. Но это не убавило оптимизма. Графиня Фелиция де Ла Рошжаклен писала, что в первый день, может быть, только треть решится на восстание, но после успехов уже две трети населения будут готовы взяться за оружие, и на третий день, если новости будут благоприятными, поднимется все население[123]. 30 августа 1831 г. герцогиня Беррийская сообщала Бертье о словах графини Ла Рошжаклен, что Вандея готова к восстанию и что промедление смерти подобно[124].

Как видим, легитимисты рассчитывали на эффект «снежного кома» и натиск. Они надеялись, что армия, пусть и реорганизованная Луи-Филиппом и очищенная от сторонников Карла Х, перестроится, когда придет время, как и высшая администрация, префекты и жандармерия. Такая манера мыслить характерна для заговорщиков всех времен. Конспираторы живут в виртуальном мире, принимают желаемое за действительное, не думая о трудностях и рассчитывая исключительно на кинетическую энергию своего предприятия и помощь высших сил.

Конечно, неправильно утверждать, будто легитимисты жили исключительно иллюзиями. Сторонники старшей ветви Бурбонов начали возвращаться в Париж. В крупных городах, например в Лилле, Бордо, Лиможе, Тулузе, Нанте, Руане, действовали легитимистские фракции, часто обладавшие народной поддержкой. В Лиможе легитимисты могли рассчитывать на среду фарфорщиков, в Бордо — на коммерсантов и судовладельцев, связанных с колониальной торговлей. В Лионе и Лилле можно было надеяться на ассоциации взаимопомощи, созданные местной аристократией. В Лионе легитимистское движение существовало в виде респектабельного умеренного консерватизма, готового сотрудничать с любым правительством, поддерживающим общественный порядок. Однако главным оплотом легитимизма были малые города, названные Бальзаком «маленькими провинциальными Сен-Жерменскими предместьями». Они были в Туре, Провансе, в других областях, названия которых Бальзак не удосуживается привести. «В центре главного города одной из наименее значительных префектур Франции», — так начинается его «Музей древностей».

На средиземноморском Юге и в Лангедоке тоже были сторонники Генриха V, и этот легитимизм встречался как в деревнях, так и в городах. Английский исследователь Теодор Зелдин называет легитимизм южных областей, живших своей застарелой враждой, реакционным или контрреволюционным[125]. Марсель в этом плане можно считать образцовым легитимистским городом, поскольку там легитимизм объединял как простой народ, так и негоциантов, промышленников и судовладельцев. Но эти легитимисты были сторонниками законного пути, а не заговора. В 1834 г. в Марселе было избрано 17 депутатов-легитимистов[126]. Именно от этого округа Беррье постоянно выдвигался в парламент, где отстаивал либеральную интерпретацию легитимизма.

Однако в целом, как уже отмечалось, легитимисты были заговорщиками. И в этот раз они сделали ставку на заговор, вошедший в историю как «заговор улицы Прувер». «Замысел романтический; все как в XVI столетии, в эпоху Борджиа, флорентийских Медичи и Медичи парижских — все, за исключением людей», — как отзывался о нем Шатобриан[127]. Заговорщики хотели захватить Тюильри в момент Карнавала, в ночь с 1 на 2 февраля 1832 г. Предполагалось, что после ужина близ церкви Святого Евстахия и рынка, покончив с винами, заговорщики проникнут в галерею Лувра и, проследовав в полночь между двумя рядами шедевров, заколют злодея-узурпатора прямо на балу. Ужин состоялся; однако полиции было заблаговременно известно об этом мероприятии. Во время провозглашения тостов в зал ворвались полицейские и арестовали всех заговорщиков.

Разоблачив «заговор на улице Прувер», правительство пришло к выводу, что легитимисты больше делали ставку на терроризм, нежели на гражданскую войну. Однако в целях предосторожности на Запад были направлены войска, которые должны были успокоить местность. К началу 1832 г. Луи-Филипп уже не так опасался сторонников Генриха V, как республиканцев и особенно холеры[128].

Эта неудача не смутила отважную герцогиню. Наоборот, манера сначала действовать, а потом мыслить очень ей импонировала. Она рассматривала восстание в Вандее как воплощение в жизнь исторического романа, и, как свидетельствует легенда, успела повидалась с Вальтером Скоттом, который умер 21 сентября 1832 г.[129]

7 февраля 1832 г. центральный парижский легитимистский комитет был преобразован во Временное правительство герцогини Беррийской во главе с маршалом Бурмоном. Хотя, скорее, это было не правительство, а сообщество приближенных к герцогине, которое не сыграет особой роли в дальнейших событиях, поскольку военные лидеры на местах, комитеты в департаментах почти всегда игнорировали решения этого органа, предпочитая принимать приказы непосредственно от самой герцогини[130].

Большинство из состава Временного правительства были членами легитимистской фракции в Палате депутатов и Палате пэров. Они присягнули Луи-Филиппу, оказавшись в умеренной и легальной оппозиции. Особо в этом кругу выделялся Беррье, один из редких неаристократов (или, как пишет Брежеон, плебеев), объединившихся вокруг Мадам. В целом их группа разделилась между двумя системами, как это объяснял Бертье. Еще в мае 1831 г. он писал герцогине Беррийской: «В роялистской партии есть такое же разделение, как и в революционной (то есть правящей орлеанистской. — Н. Т.) партии: партии движения и сопротивления[131], или... партия спонтанного действия и больших жертв с надеждой на полную и прочную реставрацию, и партия ожидания, доверия и содействия благоприятным переменам, реставрация с как можно меньшими жертвами»[132].

По мнению Теодора Зелдина, легитимисты были разделены даже не на две, а на три группы, каждая из которых отстаивала свой путь реставрации монархии. Во-первых, существовала группа сторонников насильственных действий, преемников шуанов времен Революции во главе с герцогом де Каром. Во-вторых, существовала легитимистская фракция в парламенте, убежденная в том, что монархию можно восстановить законным путем, участвуя в выборах, лидером которой был Беррье. Кроме того, выделялось левое крыло, «народный легитимизм», тактика которого заключалась в перехвате инициативы у левых и восстановлении монархии путем референдума. Их лидер — аббат Антуан Эжен Женуд (1792–1849), редактор «La Gazette de France»[133].

Между тем в окружении герцогини было много противников этой авантюры, начиная с герцога де Блакаса, последовательно боровшегося против идеи восстания[134].

О том, что ситуация изменилась и Вандея не готова подняться, предупреждал герцогиню и Шатобриан, включенный ею в состав Временного правительства.

В ответ на записку, в которой герцогиня сообщала ему о его назначении, он написал: «Западные и южные департаменты, чье терпение, как нарочно, истощено произволом и насилием, хранят тот верноподданнический дух, который отличал их издревле. Но эта половина Франции никогда не пойдет на заговор в узком смысле слова; они — просто воины запаса. Это превосходный резерв легитимизма, но на роль авангарда они решительно не подходят и никогда не добьются успеха в наступательном бою. Цивилизация ушла слишком далеко вперед, чтобы в наши дни могла разразиться одна из тех грандиозных междоусобных войн, что несли с собой избавление и пагубу в эпохи более набожные, но менее просвещенные»[135].

По мнению Шатобриана, даже самые убежденные легитимисты и самые пылкие крестьяне не были готовы действовать: «Сорок лет невзгод сломили даже самые мужественные души; равнодушие и эгоизм владеют едва ли не всеми умами; всякий хочет затаиться, дабы уберечься от опасности, сохранить накопленное, прозябать в покое... Если бы Генрих V мог перенестись в Тюильри, никого не потревожив, никому не помешав, не ущемив ничьих интересов, Реставрация была бы не за горами; но, если ради воцарения Генриха потребуется не спать хотя бы одну ночь, я не поручусь за благополучный исход дела». Шатобриан советовал герцогине Беррийской воспитывать принца Генриха в современном духе и ждать, пока «гнилой» режим Июльской монархии рухнет сам собой[136].

Шатобриан писал герцогине, что от него будет толк, если только он будет действовать открыто, если герцогиня всенародно объявит его своим доверенным лицом. Но «тайная преданность», — заявил он, — не его стезя. Поэтому он обратился к герцогине с просьбой позволить ему окончить дни в отставке[137].

Шатобриан был прав. Несмотря на все старания легитимистов и ошибки, допущенные некоторыми сторонниками Луи-Филиппа (антирелигиозные манифестации и акты вандализма — уничтожение крестов, статуй, монументов), моральный климат в Вандее после Июльской революции не особенно изменился. Даже если отдельные священники и отказывались присягать новому режиму, вандейцы, обессиленные предыдущими конфликтами, не хотели воевать. Старики почти все умерли. А рапорты легитимистских агентов, в которых герцогине сообщалось, что у «узурпатора» Луи-Филиппа нет будущего, не соответствовали действительности.

25 марта 1832 г. в Массе у герцогини Беррийской состоялось решающее заседание. Бертье выступил против идеи восстания, полагая, что был упущен подходящий момент. Другие советники принцессы, Бурмон, Кергорлай[138], Сен-Прие[139], наоборот, поддержали эту идею. Их позиция возобладала.

Герцогиня все еще надеялась на помощь заграницы. Она рассчитывала, что в то время, когда она окажется в Вандее, испанцы пересекут Пиренеи; Австрия, Пруссия и Россия перейдут Рейн и сметут режим «узурпатора» Луи-Филиппа Орлеанского. Принцесса отправила своих представителей к европейским монархам: в Португалию к дону Мигелу — Симона Дётца, с которым мы еще познакомимся; были отправлены гонцы и в далекую Россию...

В Санкт-Петербург герцогиня отправила человека, не просто хорошо знакомого с нашей страной, но и служившего России. Это был генерал Луи Виктор Леон де Рошешуар, племянник и приемный сын герцога Армана-Эммануэля де Ришельё, градоначальника Одессы, генерал-губернатора Новороссии и Бессарабии. Леонтий Петрович, как Рошешуара именовали в России, в 1804 г. поступил на службу к дяде, с 1805 г. участвовал в военных действиях на Кавказе, воевал с турками, был участником Отечественной войны 1812 г. и Зарубежных походов русской армии. Когда Ришельё по настоянию императора Александра I был вынужден вернуться на родину, где отсутствовал более 20 лет, во Франции остался и Рошешуар. Сразу после освобождения Парижа он стал его мэром, потом — начальником штаба военного министра, а затем военным губернатором столицы. О миссии Рошешуара в Россию мы узнаем из воспоминаний самого генерала, опубликованных в Париже в 1892 г.[140]

Накануне Июльской революции 1830 г. Рошешуар должен был отправиться в Алжир. Его бригада прибыла в Тулон и уже готовилась к отправлению на африканский берег, как 9 июля пришла депеша главы кабинета князя Жюля де Полиньяка о том, что Алжир взят и белый флаг развевается над дворцом дея[141].

После Июльской революции Рошешуар, как и многие другие французские военные, был отправлен в отставку с сохранением прав и ежегодной пенсией в 2 тыс. франков, выплачиваемой вплоть до 1839 г.[142]Он остался верен династии Бурбонов и через Антуана Аженора де Грамона, герцога де Гиша, предложил свои услуги герцогине Беррийской. Ему было предписано прибыть в Гаагу, чтобы просить у короля Нидерландов позволения для августейших изгнанников жить в его королевстве, под предлогом того, что климат Шотландии не подходил здоровью Карла Х. В действительности, наметившееся франко-английское сближение вызывало опасения, что семья Карла Х будет под постоянным наблюдением[143]. Однако, когда под именем барона Фалленстейна в начале марта 1832 г. Рошешуар прибыл в Гаагу, Вильгельм, незамедлительно приняв его и заверив в наилучшем расположении к Карлу Х и его семье, дал понять, что момент для выступления неподходящий. Французская и голландская армии готовы были начать военные действия. После революции 1830 г. в Брюсселе и отделения Бельгии от Нидерландского королевства бельгийская проблема обсуждалась за столом переговоров в Лондоне, а Франция активно выступала в защиту Бельгии. Иными словами, Рошешуар получил отказ[144].

Из Гааги, также инкогнито, Рошешуар отправился в Лондон. Герцог де Гиш в письме от 24 марта инструктировал генерала: «Вам следует оставаться как можно меньше на Блэк-Буль. Сразу по приезде возьмите фиакр, прикажите ехать на Принцесс-стрит, 50, назвав адрес громко, так, чтобы все слышали. Как только кучер тронется, прикажите ему ехать в отель Симпсон, на Куин-стрит, где я снял вам жилье на имя барона Фалленстейна. Только некоторые лица будут в курсе этого дела и прибудут к вам в отель. Сообщите мне о своем приезде, как только будете в Симпсон-отеле, но не раньше... Подпись: G.»[145]

На исходе третьего дня пребывания в Лондоне, под покровом ночи, Рошешуар отправился в Эдинбург, к приближенному Карла Х, герцогу де Блакасу. Тот был осведомлен о дружбе Рошешуара с графом Алексеем Федоровичем Орловым, продолжавшейся еще со времен службы Рошешуара в штабе императора Александра I. Орлов был в это время в Лондоне, и Рошешуар виделся со своим другом. Блакас поручил Рошешуару написать Орлову письмо, дабы узнать о намерениях императора Николая I. Вот этот текст, написанный 26 марта 1832 г. и одобренный Карлом Х: «Я надеюсь, мой дорогой Орлов, что Вы уже вернулись из своего долгого путешествия и что радость вновь оказаться среди близких не заставила Вас забыть о несчастных изгнанниках, о которых я говорил Вам накануне моего отъезда из Лондона. Я также надеюсь, что Вы не забудете о своем обещании ходатайствовать перед императором о том, что в случае неудачи им будет обеспечена протекция... Осторожность обязывает их защищаться не только против действий, но и против намерений английского правительства, тесно связанного с Луи-Филиппом. Великодушное сердце императора не сможет, я в этом убежден, отказать им в помощи, заботе и поддержке. Я давно и навсегда привязан всем сердцем и душой к моим легитимным принцам, я прекрасно знаю, что это больше не в моде, но это первородный грех, который будет меня сопровождать до последнего вздоха. Напишите мне, или позвольте мне Вам написать, или дайте мне услышать слова утешения и поверьте мне, преданному Вам до конца жизни, графу Рошешуару»[146].

Тем временем в Эдинбург от герцогини Беррийской было доставлено письмо, которое она намеревалась передать императору Николаю. Герцогиня надеялась на поддержку со стороны России и призывала к этому государя. Нужен был доверенный человек, который мог бы доставить письмо в Россию и переговорить с Николаем Павловичем. Выбор пал на генерала Рошешуара. Вот как он сам писал об этом: «Мое знание русского языка, мои личные контакты с лицами, приближенными к императору, позволяли мне выполнить эту миссию. Я получил твердые инструкции передать письмо Мадам только лично императору или условленному лицу»[147]. Однако в Петербурге Рошешуар оказался только в августе...

1832 год для Луи-Филиппа был очень напряженным не только из-за восстания в Вандее. В свое время французский историк Лука-Дюбретон посвятил этому году замечательный очерк, озаглавленный «Великий страх 1832 года» с подзаголовком: «Холера и бунт». Это является свидетельством того, что для данного историка эпопея герцогини Беррийской отходит на второй план по сравнению с эпидемией холеры и республиканскими восстаниями. В мятежах 5 и 6 июня, окончившихся массовым кровопролитием, участвовали легитимистские агенты-провокаторы. Из всех этих происшествий восстание герцогини Беррийской имело наименьшие жертвы[148].

Александр Дюма так описал приход эпидемии в Париж: «По улицам бежали люди, спеша вернуться домой, с криками: «Холера! Холера!», как семнадцать лет назад кричали: «Казаки!»» Больной, точнее, «приговоренный к смерти», умирал за три часа, а то и того меньше[149]. С 1829 по 1837 гг. холера унесла жизни примерно 16 тыс. парижан, а пик эпидемии пришелся на апрель-май 1832 г. Газеты сообщали, что в день тогда умирало по 700–800 человек, а в середине апреля — и до тысячи, и Париж, по словам Дюма, мог превратиться в «огромную скотобойню». Из окна своего дома на улице Сен-Лазар он видел, как каждый день пятьдесят-шестьдесят катафалков направлялись на кладбище Монмартр... Холера свирепствовала от Фландрии до Руссильона. То, что холера охватила Париж, не могло не отразиться на политической жизни. В то же время в обществе царило разобщение, опасаясь болезни, люди боялись покидать свои дома. «О, кто видел Париж в это время, не забудет его никогда, с его нестерпимо голубым небом, сияющим солнцем, пустынными променадами, безлюдными бульварами, улицами, переполненными катафалками и призраками». По словам Дюма, создавалось ощущение, будто в Париже в это время умирали только от холеры. Смерти были настолько скоротечны и неожиданны, что, как с горькой иронией отмечал писатель, при расставании следовало, на всякий случай, говорить не «до свидания», а «прощай».[150]

Поскольку медики и власти, несмотря на все прилагаемые усилия, никак не могли повлиять на ход эпидемии, стали раздаваться призывы к насилию. В одной из листовок были такие слова: «Возьмите двести голов в палате пэров, сто пятьдесят в палате депутатов, такие, какие вы желаете: Перье, Себастьяни, Аргу, Филиппа (имеется в виду король Луи-Филипп и известные политики тех лет. — Н. Т.) и его сыновей, покатайте эти головы по площади Революции, и воздух Франции очистится. Подпись: Июльский укрощенный (имеются в виду жертвы Июльской революции 1830 г. — Н. Т.)»[151].

Французов охватил массовый психоз. Как всегда в подобных случаях, стали распространяться слухи об отравителях в лице евреев (одного из них линчевали), псевдоврачах или сестрах милосердия, хотя, как писал Дюма, врачи были героями, а сестры — святыми или мученицами[152]. В смертельном заговоре обвиняли республиканцев, шуанов, богачей, священников, «врагов Июльской революции» и даже само правительство. Якобы власти намеренно отравили воду в городских фонтанах и вино в бочках виноторговцев, дабы прекратить быстрый рост населения столицы[153]. Легитимистские листовки объясняли эпидемию просто: «божественная холера» — это наказание Парижу за его коррупцию и «брутальные наслаждения»[154].

В Париже жертвами холеры стали не только представители низших классов, но и элита общества. Дочь графа Луи Моле ушла за день, маркиза Монткальм умерла за два часа. Посещая госпиталь, заболел и 15 мая умер глава правительства Казимир Перье, очень яркий и сильный политик, которого за его самостоятельность недолюбливал король Луи-Филипп. Можно сказать, что его смерть в какой-то мере позволила королю облегченно вздохнуть, и, по словам австрийского дипломата Рудольфа Аппоньи, племянника австрийского посла в Париже, он будто бы заявил: «...сегодня, по крайней мере, я буду царствовать один. Совсем один». Смерть Казимира Перье обрадовала и политических заключенных тюрьмы Сент-Пелажи: легитимистов, бонапартистов и республиканцев, которые даже совместно отпраздновали это событие[155].

Герцогиня Беррийская не просто прибыла во Францию во время эпидемии, она выделила 12 тыс. франков из своего «вдовьего фонда» для оказания помощи заболевшим и их семьям. Шатобриан выступил посредником Мадам. Он обошел 12 парижских округов. Пять мэров приняли пожертвование, один отказался, а шестеро других спрятались за своих секретарей, дабы не принимать решение. Шатобриан опубликовал специальную работу по этому поводу: «Краткие объяснения о двенадцати тысячах франков, выделенных госпожой герцогиней Беррийской пострадавшим»[156].

Между тем холера продолжала свирепствовать, но, как писал Александр Дюма, постепенно к ней привыкли. «Во Франции, увы, привыкают ко всему. Говорили даже, будто лучшее средство борьбы с холерой заключается в том, чтобы жить как обычно и вовсе о ней не думать», — сокрушался писатель[157]. Всего от холеры в Париже умерло 18 тыс. человек[158].

Урегулировав формальности, герцогиня выправила паспорт для отбытия во Францию, направилась в Ливорно и там, переодетая в юнгу, села на борт рыбацкого парохода «Карло-Альберто» в компании помощников во главе с маршалом Бурмоном и в сопровождении бессменного верного шталмейстера, блестящего графа де Менара.

Вечером 24 апреля 1832 г. они высадились на пляже недалеко от Марселя, рассчитывая на триумфальный марш, подобно Наполеону. Герцогиня укрылась на маленькой ферме в окрестностях, ожидая сигнала к восстанию, которое должно было начаться в ночь с 29 на 30 апреля. Однако в тот же вечер она получила записку: «Марсель поднимется завтра»[159].

Но вместо обещанных двух тысяч сторонников герцогиня увидела лишь шестьдесят человек. Все, что они смогли сделать, — это поднять белый флаг на колокольне церкви Сен-Лорен и направиться к дворцу правосудия. Там, как описывал это событие Александр Дюма, их встретил бравый младший лейтенант, по политическим взглядам являвшийся патриотом, почти республиканцем. Вычленив из толпы того, кто ему показался вожаком, лейтенант попросту поколотил его, после чего остальное «войско» c криками «Спасайся, кто может!» разбежалось[160].

Население Марселя, плохо подготовленное, не откликнулось на призыв к восстанию, а за «Карло-Альберто» был отправлен в погоню фрегат «Государство»: там думали, что Мария-Каролина была на борту судна. Она, однако, все это время укрывалась в маленьком домике и там в четыре часа дня получила новую записку: «Все потеряно, необходимо покинуть Францию»[161].

Возвращение по морю отрезано: «Карло-Альберто» и след простыл; бежать по суше невозможно.

Идти в Вандею? Но было ясно, что она могла подняться только после Юга, а Юг активности не проявлял.

Прибытие «Карло-Альберто» на побережье вызвало любопытство, все спрашивали: что стало с герцогиней Беррийской? она вернулась морем? она пошла на Париж? или она направлялась на запад секретными тропами? Между тем, так оно и было: Мария-Каролина решила идти в Вандею. Началась самая настоящая авантюра герцогини Беррийской, совершенно в духе романов Вальтера Скотта! Как писал Шатобриан, «удары бердышей и пули мушкетов, ночлеги в лесу, опасности, подстерегающие в домах нескольких верных друзей, пещеры, замки, лачуги, штурмы — все это подходило и нравилось Madame»[162].

3 мая принцесса вместе с верными помощниками отправилась в путь (но без маршала Бурмона: он исчез, и никто не знал о его местонахождении). Первую ночь шли пешком, потом передвигались на лошадях, в карете и даже на ослах. Через Ним, Монпелье и Нарбон к 5 мая вышли к Тулузе. 7 мая вечером прибыли в замок Плассак, где проживал маркиз Дампьер. Путники позвонили в дверь замка; им открыл сам хозяин. Однако, узнав, что перед ним — герцогиня Беррийская, он испугался и заявил, будто у него полон дом гостей. «Скажите, что я одна из ваших кузин, проживающая в пятидесяти лье отсюда», — посоветовала ему герцогиня. Но когда маркиз все-таки впустил их в свой замок, оказалось, что никаких многочисленных гостей в доме не было[163]. А по пути в замок Дампьера герцогиня побывала у родственника маркиза, который предложил гостям завтрак, а пока он готовился, все вместе отправились к мессе: было воскресенье. Конечно, принцесса опасалась за свое инкогнито, но в просьбе не смогла отказать. В церкви Мария-Каролина впервые услышала «Боже, храни короля Луи-Филиппа»[164].

Уверенная, что за ней поднимется весь регион, она наотрез отказалась слушать барона де Вильнёва, пытавшегося ей объяснить, что ситуация изменилась и народ отнюдь не горит желанием драться за то, что, по сути, являлось чисто семейной ссорой: старшая ветвь спорила с младшей.

После десяти дней отдыха в Плассаке герцогиня наконец отправилась в Вандею. Однажды ее карету остановили жандармы. Мария-Каролина показала им свой паспорт на имя графини Вильнёв-Баржемон, и ей позволили продолжить путь[165]. Удивительно, что ее путешествие продолжалось так долго, ведь правительство знало о ее присутствии в этих краях. Александр Дюма, в своих воспоминаниях подробно описавший маршрут следования, отмечал, что принцессу или людей из ее окружения постоянно кто-то узнавал. Знали, например, Менара, имевшего земли в Вандее, бывшего избирателем от этих мест и являвшегося президентом Бурбонского коллежа. У маркиза Дампьера герцогиню узнал местный кюре, с которым она виделась во время визита в Вандею в 1828 г.[166] Ее узнали на почтовой станции в Тулузе. Там ее отговаривали от идеи идти в Вандею, убеждая, что в Тулузе она бы обрела покой и безопасность, на что принцесса ответила: «Я не ищу ни того, ни другого; я ищу борьбы. Вы говорите, что Вандея наводнена солдатами? Тем лучше; я знала многих из тех, что были в моей гвардии; они меня хорошо помнят и не будут в меня стрелять, я вам гарантирую! Я обещала моим верным вандейцам к ним прийти, и я сдержу слово!»[167]

Легитимистская газета «La Quotidienne» 9 мая 1832 г. выступила в защиту герцогини. Издание обвиняло министерство в трусости и восхваляло храбрость героини — истинно французское качество: «Говорят, что она обладала качеством, которое так ценили и ценят французы, — храбростью, которой нет у министерства. У министерства есть все, есть огромная сила, войска, институты, но они ничего не делают. А отважная герцогиня решилась на этот шаг, не имея ничего, кроме своей храбрости. Есть ли в сердцах и душах людей нечто противное ей самой и ее действиям? Ничего подобного! Подобные чувства могут быть только у людей середины» (имеется в виду политика «золотой середины» Луи-Филиппа. — Н. Т.)[168].

«Мы живем в отечестве храбрости. У нее сложился настоящий культ во Франции. Народ восхищается храбростью повсюду, где ее встречает. Как не восхищаться храбростью француженки и женщины? Да, каковы бы ни были политические намерения Мадам, в основе ее действий лежит храбрость. Красивое, героическое поражение в сотню раз более национально, нежели осторожность, — качество, у инертной середины переходящее порой в страх... Принцесса показала, что способна преподнести вам уроки мужества... Господа середины, поставьте себя на место этой женщины, которая поднялась против вас, и откажитесь от ресурсов, которые у вас есть и которых не было у нее... Если бы у этой гордой натуры были ваши огромные финансы, которые вы разбазариваете, эта прекрасная армия, которую вы превращаете в подручное войско... мы бы не были сегодня посмешищем Европы»[169].

15 мая Мария-Каролина обратилась к жителям Вандеи с прокламацией, напечатанной на портативном прессе: «Вандейцы, бретонцы, вы все, верные жители Запада! Высадившись на юге Франции, я не побоялась пересечь страну, подвергая себя опасностям, чтобы выполнить свой священный долг, и вместе со своими храбрыми друзьями разделить их тяготы и заботы. Наконец-таки я среди этого героического народа! Откройте Франции двери удачи! Я встану во главе вас, уверенная в победе, когда рядом такие люди! Вас призывает Генрих V; его мать, регентша Франции, служит вашему счастью! Придет день, и Генрих V станет вашим братом по оружию, если враги снова будут угрожать нашей родине! Повторим наш древний и наш новый клич: «Да здравствует король, да здравствует Генрих V!»»[170]

17 мая она оказалась в Вандее и достигла Монтегю, где ее встретил барон де Шаретт. Окольными путями Шаретт провел Марию-Каролину в замок Прёйе к бывшему артиллерийскому полковнику Наккару, который принял ее с уважением, но и с беспокойством, нарастающим день ото дня. Здесь герцогиня впервые услышала слова сомнения. Наккар, хорошо знавший Вандею, заявил герцогине: «Мы очень удивлены, Мадам. Никогда речь не шла о прибытии Вашей Светлости. Только успехи Юга могут вас обнадежить, а ваше присутствие здесь может навлечь всех завистников на нашу несчастную землю»[171]. Герцогиня слушала, не принимая эти слова всерьез, настаивая, что она приехала в Вандею не напрасно и ее ничто не остановит.

На следующий день она переоделась в штаны из синего сукна, надела черную куртку на металлических пуговицах, желтый жилет, крестьянскую рубашку и башмаки. Ее светлые волосы скрыл темный парик, на который она надела шерстяную шапку. Принцесса превратилась в «малыша Пьера». Испытывая невероятный душевный подъем, она сгорала от нетерпения и делилась со всеми своим энтузиазмом. Никогда еще она так не забавлялась! К любви к приключениям примешивались увлечение театром и рискованными затеями. Вскоре у Малыша Пьера появился напарник — Малыш Поль. Это была Стилит де Керсабьек, молодая, чуть взбалмошная вандейка, душой и телом преданная герцогине. Они стали прекрасными напарницами, которым все было нипочем: ни усталость, ни плохая погода, ни опасности, подстерегающие на каждом шагу.

Вот, например, какую историю привел Ги Бретон, ссылаясь на Марка-Андре Фабра, автора книги «Герцогиня Беррийская — вандейская Мария Стюарт»: «Однажды утром после изнурительной ночной скачки она, совершенно разбитая, остановилась на одной ферме, где ей была приготовлена постель.

Едва она начала засыпать, как из соседней комнаты донесся чей-то незнакомый голос. Офицер королевской армии объявил, что тот, кто выдаст герцогиню живой или мертвой, получит награду в пятьсот тысяч франков. Вдруг дверь ее комнаты распахнулась. Мария-Каролина решила, что ее выдали.

— Ну-ка, вставай, бездельник, — заорал хозяин фермы. — Уже семь часов, а коровы еще в стойле! Живо собирайся, а не то я задам тебе трепку!

И он швырнул на кровать принцессы рваную одежду пастуха.

Вышедшую из дома «Пти-Пьер» окликнули солдаты:

— Эй ты, маленький бандит, ты как-то странно ходишь! Иди-ка выпей с нами стаканчик!

Не моргнув глазом, мать Генриха V выпила сидра с защитниками Июльской монархии... В другой раз хижина, в которой она собиралась заночевать, была окружена солдатами. И ей ничего не оставалось, как броситься в холодную болотную воду, где она и просидела до самого рассвета»[172].

Они ночевали на сене или вообще на ветках, делили хлеб и вино вместе с крестьянами. То была чудесная жизнь среди смельчаков, среди которых особенно выделялся Ашилль Гибур, молодой адвокат из Нанта. Он стал рыцарем Малыша Пьера. Они стреляли плечом к плечу, вместе проводили ночи под открытым небом.

«Католическая и королевская армия» Вандеи под верховным командованием маршала Луи Бурмона состояла из двух армий, и возглавляли ее лидеры Вандейской войны. Армией на левом берегу Луары, сформированной из трех корпусов, руководил генерал-лейтенант Шарль де Бомон д'Отишан (1770–1859). Жак-Жозеф де Кателино (1787–1832), восьмой сын Жака Кателино, первого генералиссимуса Вандейской армии, командовал первым корпусом в Анжу. Огюст де Вержье де Ла Рошжаклен командовал вторым корпусом в Верхнем Пуату. Шаретт возглавлял второй корпус в Нижнем Пуату. Вторая армия была сосредоточена на правом берегу Луары и состояла из семи корпусов. Ею руководил маршал Анн-Мари-Антуан Клуэ (1781–1862). Жозеф Кадудаль (1784–1852), младший брат лидера Шуанерии Жоржа Кадудаля, командовал третьим и седьмым корпусами. Общие силы восставших составляли 20 тыс. человек. Армия состояла из крестьян, избежавших призыва[173].

План был таков: в ночь с 23 на 24 мая Вандея должна была восстать. Предполагалось захватить общественные кассы, реквизировать лошадей, увлечь колеблющихся. Бурмон хотел захватить Ла-Рошель, Нант и Анжер; он писал Шаретту: «Если мы это сделаем в первые 10–14 дней, если на правом берегу (Луары. — Н. Т.) мы станем хозяевами Ванна, Ренна и Понторсона, то мы будем в состоянии обороняться против ста тысяч человек. Тогда мы предпримем марш на Париж»[174]. Луи-Филипп отправил в Вандею 45 тыс. человек во главе с генералом Полем Фердинандом Станисласом Дермонкуром (1771–1847).

Однако оказалось, что этот план — иллюзорный, как и сама идея восстания. Теперь уже большинство сторонников герцогини были убеждены: восстание приведет Вандею к гибели. Руководители стали открещиваться от затеи, а легитимистский комитет в Париже во главе с Шатобрианом, Фитц-Джеймсом и Идом де Невилем пребывал в полной растерянности.

То же самые настроения были в Вандее: вожди восстания не считали нахождение принцессы в регионе своевременным. Они были разочарованы, что с ними не проконсультировались, потому что они бы отсоветовали подобную авантюру. Руководители одного из военных корпусов составили декларацию, в которой заявили, что отказываются участвовать в предприятии, которое принесет лишь несчастье как Вандее, так и самой принцессе, которую они не смогут защитить[175]. Подавляющее большинство руководителей восстания полагали, что без помощи французских или иностранных регулярных войск их дело обречено на поражение.

Однако герцогиня отклоняет аргументы против восстания, не обращая внимания на доводы собеседников, что можно поднять Вандею только после начала восстания на Юге, провозглашения во Франции республики или иностранного вторжения. Принцесса подчеркивала: в свое время Вандея напрасно ждала Бурбонов, они не пришли на помощь, чем вызвали серьезные упреки в свой адрес, она же прибыла в Вандею — и ее за это упрекают. Лидеры же вандейцев настаивали, что времена изменились. Один из участников дискуссии заявил, что если в 1793 году крестьяне пошли за своими хозяевами, то теперь, как в 1815, хозяева бежали за своими крестьянами[176].

Вскоре принцесса получила письмо от бывшего префекта Вандеи Банё, сообщавшего, что не сможет поднять войска. В итоге лидеры вандейцев посоветовали отложить восстание до лучших времен. Они составили декларацию, которую передали Шаретту. Весь день принцесса ждала моральной поддержки, каких-то хороших новостей. Новость действительно пришла: из Парижа к герцогине был отправлен прославленный оратор Пьер Беррье. Но теперь своим красноречием он должен был убедить герцогиню отложить восстание.

20 мая Беррье выехал из Парижа и 22-го был в Нанте, где успел переговорить с Бурмоном. Тот также был в растерянности и сообщил Беррье, что начинать восстание в таких условиях было бы «жалким самоубийством»[177].Однако принцесса пока ничего не знала о сомнениях Бурмона...

Сразу после этого разговора Беррье отправился к герцогине. Если судить по воспоминаниям Александра Дюма, все было как у настоящих заговорщиков. В Нанте Беррье поинтересовался у доверенного лица, как он сможет найти принцессу. Тот ему посоветовал двигаться за крестьянином, медленно следовавшим по дороге на лошади. После двух с половиной часов пути они достигли небольшого городка, где крестьянин провел Беррье в один дом и сказал хозяйке: «Этого господина надо сопроводить». Не успел Беррье ни словами, ни деньгами поблагодарить за оказанную помощь, как явился другой проводник и тоже, ни о чем не спрашивая, повел Беррье дальше. После сорока пяти минут пути он передал Беррье на руки другому провожатому со словами: «Этого господина надо сопроводить». У Беррье попросили бумаги и, увидев в них его имя, тут же снарядили лошадей, и уже новый помощник отправился с парижским гостем в дорогу. Наконец, к ночи они прибыли на ферму, и мальчик-провожатый снова произнес сакраментальную фразу: «Господина надо сопроводить». Через десять минут они были на лошадях. И только к одиннадцати вечера добрались до герцогини, укрывавшейся в Мелье, в крестьянском доме на отдаленном хуторе. Причем проникли в дом через задний двор, пробираясь через маки...[178]

Сильно волнуясь, Беррье протянул герцогине письмо Шатобриана. Обеспокоенная Мария-Каролина, торопливо сломав печать, прочла: «Гражданская война, как печальное и достойное сожаления событие, в настоящее время невозможна. Она заставила бы напрасно пролиться кровь многих французов и отвратила бы от дела законных королей всех, кто мог бы его поддержать»[179].

Используя все свое ораторское искусство, Беррье убеждал герцогиню, что поражение будет тотальным, поскольку крестьяне отказывались покидать свои дома. Он советовал герцогине срочно отправиться в Англию и привез для нее новый паспорт, который ждал ее в Нанте.

В ответ на слова герцогини о том, что войска уже готовы выступить в ночь с 23 на 24 мая, он показал ей контрприказ, подписанный Бурмоном, что стало настоящим потрясением для Марии-Каролины. Как писал Александр Дюма в своих воспоминаниях, Бурмон якобы намеревался прибыть к герцогине и склонить ее отказаться от идеи восстания до того момента, когда она получит новость о его контрприказе[180]. Беррье объяснил, что маршал не мог поднять войска в Анжу, на которые он рассчитывал; что деньги, полученные на покупку униформы, были растрачены, поэтому, раздосадованный, Бурмон взял на себя ответственность за принятие контрприказа[181]. Произошло это в Нанте, в тот же день, в который Бурмон виделся с Беррье. В документе были такие слова: «Задержите на несколько дней исполнение полученных вами приказов относительно 24 мая; ничего не предпринимайте до получения новых приказов, сохраняйте полную боеготовность!»[182]

Как писал Шарль-Атаназ де Шаретт в своей книге о восстании, именно тогда Пьер Беррье произнес фразу, которую очень любят цитировать историки: «В голове этой героической принцессы поместятся двадцать королей»[183]. По словам Шаретта, «те, кто видели Madame только в королевских дворцах, не имели никакого представления о силе ее слов и твердости ее убеждений[184]».

В четыре часа утра Беррье наконец покинул герцогиню, уверенный, что все же добился своего. Действительно, поддавшись панике, Мария-Каролина была готова отказаться от своей мечты и уже решила, что вместе с Беррье она отправится в Нант и по новому паспорту покинет Францию. В условленном месте Беррье ждал герцогиню до шести часов вечера, как вдруг получил записку, что она изменила решение[185]. Такие же записки она отправила Шаретту и маршалу Бурмону. Вот что она писала Шаретту: «Мелье, 23 мая. Мой дорогой Шаретт, я остаюсь среди вас. Я написала Беррье о своем решении; другое письмо я направила маршалу; я ему приказываю немедленно прибыть ко мне. Я остаюсь, понимая, что мое присутствие здесь скомпрометирует большое число моих приверженцев; но с моей стороны было бы трусостью их оставить. Впрочем, я надеюсь, что, несмотря на несчастный контрприказ, Бог нам поможет победить. Прощайте, мой дорогой друг, не подавайте в отставку, пока Малыш Пьер в строю»[186].

Почему Мария-Каролина так неожиданно изменила решение? Все произошло как в настоящей драме: она получила письмо, написанное симпатическими чернилами, в котором сообщалось, что Юг восстал. Она решила остаться и, как писал Шаретт, будто бы заявила, что лучше умрет на этой благородной земле, чем примет для себя и своей семьи участь Стюартов[187].

Историки до сих пор спорят, существовало ли в реальности это таинственное письмо, и если существовало, то кто был его автором? Из-за него прольется кровь, а герцогиня будет арестована. Позднее принцесса утверждала, будто этого письма не существовало. Шаретт тоже не упоминает об этом письме. Напротив, другие участники событий свидетельствовали, что держали его в руках. Если предположить, что письма не было, то как тогда объяснить внезапное решение герцогини Беррийской остаться и продолжить восстание? Как бы то ни было, это письмо изменило ход событий и спровоцировало кровопролитие.

25 мая герцогиня отправила в Нант письмо Бур-мону, в котором сообщала, что новая дата восстания назначена в ночь с 3 на 4 июня, и просила его взять на себя руководство восстанием: «Я призываю к себе всех храбрых людей; Бог поможет нам спасти наше отечество! Никакие опасности, никакие препятствия меня не остановят!» И подпись: «Мария-Каролина, регентша Франции[188]. Как писал Шаретт, не только Мария-Каролина, но и маршал Бурмон полагали, что шансы на успех тогда были, «тогда как их противники, казалось, забыли, что они находятся на вулкане»[189]. Между тем Луи-Филипп контролировал ситуацию...

Несмотря на контрприказ Бурмона, 24 мая, как было запланировано изначально, началось обреченное на поражение восстание, длившееся до 12 июня. Дело в том, что из-за плохо налаженной системы коммуникаций далеко не все руководители получили контрприказ. В Дё-Севр многие приходы в ночь с 23 на 24 мая подняли белое знамя. Произошло несколько стычек и отдельных столкновений. Но, как правило, после нескольких выстрелов национальной гвардии крестьяне рассеивались.

Уже 25 мая руководители трех корпусов вандейцев объявили Шаретту об отставке, дезорганизовав таким образом легитимистскую армию Нижнего Пуату. Д'Отишан, командующий восставшими на левом берегу Луары, и Клуэ, его коллега на правом берегу, 26 мая составили меморандум, в котором заявили об отказе от участия в восстании, ссылаясь на устарелость ружей и нехватку пороха. Они заявили, что, когда на Западе окажутся правительственные войска и начнутся военные действия, боеприпасы закончатся уже ко второй неделе[190].

Правительство тем временем проявило бдительность. 3 июня было объявлено о введении осадного положения в департаменте бывшей Военной Вандеи; она была наводнена солдатами. Король Луи-Филипп был уверен в своем успехе. Он писал 30 мая военному министру маршалу Николя Сульту: «Нет ни одного разумного человека, который бы не знал, что Франция отвергнет то, что придет из Вандеи, что все их восстания окончатся поражением и только укрепят атакуемое ими правительство»[191].

Правительственные войска устраивали обыски. Однако герцогиня продолжала пребывать в иллюзиях. Беррье предостерегал ее об опасностях; он просил ее о встрече в Ла-Рошели, убеждая, что, если она не прислушается к доводам разума, ее ожидает смерть или неволя в тюрьме Луи-Филиппа. Об этом же ей писал Шатобриан, однако герцогиня отказывалась подчиниться, повторяя: «Я хочу исправить ошибки Бурбонов по отношению к Вандее. Я остаюсь».

По словам Шаретта, герцогиня выполнила обещание, данное вандейцам в 1828 г.[192]

В это самое время, 27 мая, правительственными агентами в замке Ля Шарлиер были обнаружены бумаги восставших, спрятанные, по всем правилам приключенческого романа, в три бутылки. Благодаря этим бумагам властям стал известен план, утвержденный Бурмоном и Шареттом. Правительство держало эту информацию в тайне, и Марии-Каролине стало известно об этом перехвате только 2 июня. По словам Шаретта, принцесса, узнав об этом, воскликнула: «Это последний удар по моим надеждам! О, мой сын! Ты никогда не узнаешь о слезах и страданиях твоей матери!»[193] В этот же день жандармом был убит Жак-Жозеф Кателино, защищавший жизнь скрывавшего его фермера, что стало настоящим потрясением для Марии-Каролины[194].

Справившись с волнением, герцогиня решила не сдаваться. Между тем две трети территории, на которую возлагали надежды лидеры восстания, оказалось под контролем правительственных войск. Как писал Шаретт, «к приказам и контрприказам, уже посеявшим сомнения в душах, добавились новые меры, принятые правительством», но ни Мария-Каролина, ни Бурмон «не вынашивали идею противопоставить вандейскую храбрость и мужество тактическому превосходству» правительственных войск[195].

Она перебралась на другую ферму и там в ночь с 3 на 4 июня услышала звон колоколов, поднявший малочисленные войска, собравшиеся в Медоне, между реками Севр и Мен. Наконец-то война, которую она так ждала, началась! Однако правительственному войску понадобилась всего четверть часа, чтобы разогнать восставших.

Это была странная война, без решающих битв, без армии, без тактики. В ночь с 4 на 5 июня в поместье Ля Пениссьер шестьдесят человек под командованием четырех братьев де Жирарденов, Шарля де Гинфолля и Луи де Шеврёза были окружены правительственными войсками. Они стойко сражались, и тогда их решили выкурить, как лису из норы. На крышу поместья кинули зажигательную смесь. Вокруг восставших все вспыхнуло, но они продолжили сражаться, напевая «Miserere» (псалом) Григорио Аллегри. Некоторые смогли добраться до выхода, но восемь человек решили остаться до конца и биться за честь белого флага с лилиями.

Еще одно столкновение произошло утром 6 июня у деревни Шэн-ан-Вьелевинь и вошло в историю как «вандейское Ватерлоо». В этом бою, длившемся полтора часа, погибло пятьдесят три человека, из которых только шестеро — со стороны войск Луи-Филиппа[196].

Когда выстрелы прекратились и воцарилась тишина, войска удалились, оставив поместье догорать. Защитники больше не могли оставаться посреди всего этого пекла. Они получили серьезные ожоги, но были еще живы. Уцелевшие скрылись в ночи, бросившись в первую же реку. Если верить Менару, солдаты вернулись спустя неделю и перерыли землю в саду в поисках трупа герцогини Беррийской...

А что же Малыш Пьер? По одной версии, Мария-Каролина была на этой ферме и успела укрыться на соседней накануне боя. По другой, она пряталась в грязной канаве, пока все не окончилось и на дороге не стало свободно.[197]

Между тем крестьяне отказывались сражаться. Если Нижняя Луара не проявляла особого энтузиазма, то еще меньше пыла продемонстрировала сама Вандея...

Герцогиня решила ждать лучших времен и отказалась покинуть Запад, надеясь, что крестьяне, дворяне, клерикалы, все эти бретонцы и вандейцы, пока что не ответившие на ее призыв, вскоре возьмутся за оружие. Не без сожаления она сняла с себя одежду Малыша Пьера и перевоплотилась в крестьянку: чепец, фартук и башмаки. Мадемуазель де Керсабьек все еще сопровождала ее, переодевшись в такую же одежду. 6 июня они взяли корзинки с овощами и пешком направились в Нант на ярмарку. Не привыкшая к грубым крестьянским башмакам и льняным чулкам, герцогиня натерла ноги. Ей пришлось снять обувь и чулки и идти босиком, а чтобы слишком белая кожа не выдавала ее аристократическое происхождение, она выпачкала ноги в придорожной грязи, или даже навозе, как она сама потом любила говорить[198].

Как писал Александр Дюма, эта метаморфоза, произошедшая с герцогиней, была блестящей темой для философских рассуждений. Два года назад эта женщина занимала в Тюильри место королевы-матери, у нее была карета, запряженная шестеркой лошадей, ее гвардейцы носили мундиры, расшитые золотом и серебром, она заказывала для себя спектакли, ходила по персидским и турецким коврам, опасаясь, как бы паркет не поранил ее маленькие ножки. И сегодня та же самая женщина, покрытая порохом сражений, на каждом шагу подстерегаемая опасностями, имевшая в качестве эскорта лишь одну девушку, шла в поисках убежища, двери которого могли захлопнуться перед ней, одетая в простонародную одежду и босая. «Какая же смешная наша эпоха, когда в каждой стране есть короли, бредущие босиком по дорогам!» — восклицает Дюма[199].

На подходе к городу герцогиня обулась; 9 июня они были в Нанте. Спустя несколько часов в город прибыли Бурмон и Менар. По пути им встретилась старушка, несшая на голове корзину с яблоками; она поставила корзину на землю, чтобы отдохнуть, но сил водрузить ее снова на голову не было. И тогда она по-свойски постучала Марию-Каролину по плечу с просьбой помочь, пообещав за помощь угостить подружек. Те помогли старушке, и она продолжила путь, забыв про обещанную награду[200]. Тогда уже Мария-Каролина остановила старушку и потребовала вознаграждение. Так, грызя яблоки, женщины продолжили свой путь, как вдруг, подняв глаза, Мария-Каролина увидела на стене афишу с надписью: «Осадное положение». Это был министерский приказ, вводивший в четырех департаментах Вандеи осадное положение. Потом, зайдя в один дом переодеться, они направились в дом номер три по улице От дю Шато, где их ждали убежденные легитимистки — сестры Дюгини[201]. В этом доме герцогине была приготовлена мансарда на третьем этаже. В комнате был камин, но не простой, а с секретом: за его фасадом, если повернуть специальный рычаг, открывалось потайное отделение. Этот камин сохранялся со времен первой Вандейской войны[202]. Обедала герцогиня на втором этаже в компании хозяек, Менара, Стилит де Керсабьек и Ашилля Гибура, который уже был знаком сестрам Дюгини: он у них скрывался за три недели до описываемых событий, после того как сбежал из нантской тюрьмы. Этот дом Мария-Каролина не покидала ни разу за все время, проведенное там.

20 июня она обратилась к вандейским генералам с циркуляром, в котором советовала им избегать всяких военных столкновений, исключая случаи самозащиты. 26 июня к ней прибыл Шаретт и попытался уговорить ее покинуть Вандею, подчеркивая, что тем самым она принуждает правительство сохранять осадное положение. Герцогиня, наоборот, настаивала, что, если она останется в Вандее, это будет для властей залогом безопасности департамента[203]. Напрасно Карл Х, убежденный в бесполезности борьбы, настаивал на возвращении своей невестки в Англию, напрасно сын Генрих просил маму вернуться, напрасны были доводы Шатобриана, Бурмона — герцогиня никого не слушала[204]. Она незамедлительно возобновила переписку со своими сторонниками во Франции и с европейскими монархами, надеясь раздуть с их помощью затухающее пламя и выжидать, пока трон под Луи-Филиппом зашатается.

Международная обстановка в это время была очень напряженной из-за конфликта между Бельгией и Голландией, тянувшегося со времен восстания 8 августа 1830 г. в Брюсселе. Как раз в это время 50-тысячная французская армия под командованием маршала Жерара вступила в Бельгию и 12 августа заняла Брюссель. Французская помощь оказалась решающей в так называемой «десятидневной кампании», в результате чего уже 22 августа голландская армия была вынуждена отступить на свою территорию. В этих условиях в конце августа герцогиня снова обратилась к лидерам вандейцев с вопросом о том, целесообразно ли ей оставаться на территории Вандеи. Большинство советовало остаться и подождать[205].

Как писал Александр Дюма, в камине было обнаружено более 900 писем, почти все были написаны рукой герцогини, кроме нескольких, написанных Менаром. Она использовала двадцать четыре шифра для переписки, и давалось ей это удивительно легко[206].

Более того, Мария-Каролина не оставила планов переустройства Франции. Она временно разделила страну на три больших департамента и поставила во главе их своих доверенных лиц, наделив их самыми обширными полномочиями[207].

В это самое время генерал Рошешуар через Гамбург отправился в Санкт-Петербург. Еще по пути в российскую столицу, на борту судна он встретил графа Михаила Семеновича Воронцова с семьей, который, по словам Рошешуара, помог ему избежать проволочек с карантином: 1(12) августа к Рошешуару на яхте прибыл глава Третьего отделения граф Александр Христофорович Бенкендорф. Соблюдая секретность и обращаясь к генералу как к незнакомцу, он урегулировал все бюрократические формальности. Вечером того же дня Бенкендорф прислал Рошешуару записку, приглашая его прибыть к нему назавтра, в восемь часов утра, соблюдая инкогнито.

Наутро Рошешуар явился к шефу жандармов. Александр Христофорович встретил его с большим радушием, вспоминал о былой дружбе в штабе императора Александра I и объяснил холодность первой встречи необходимостью соблюдения инкогнито. Он был детально осведомлен о положении дел герцогини Беррийской, проявив к ее судьбе, по словам Рошешуара, самый трогательный интерес. Генерал попросил об аудиенции у императора Николая, которому он должен был передать письмо, добавив: «Я не знаю, что нас ждет во Франции, и я хотел бы просить у его императорского величества, чтобы в случае неудачи нашего предприятия мне и моей семье было бы позволено прибыть в Россию»[208]. Генерал Бенкендорф обещал Рошешуару передать просьбу об аудиенции в тот же день. Однако назавтра он сообщил, что император желал, чтобы Рошешуар встретился с министром иностранных дел графом Карлом Васильевичем Нессельроде.

Карл Васильевич встретил Рошешуара не менее доброжелательно. Вице-канцлер, по словам генерала, также начал с разговоров о прошлом, засыпав его вопросами о герцогине Беррийской, ее жизни и шансах на успех, а потом сказал: «Император сейчас в Царском Селе, соответственно, нам будет трудно представить вас ему. Поэтому его величество поручило мне побеседовать с вами, можете мне полностью довериться». Однако, как писал Рошешуар, не получив ответа со стороны Нессельроде на поданный им условленный знак, он ответил, что, имея поручение передать письмо лично императору, он хотел бы подождать инструкций[209].

На следующий день Бенкендорф пригласил Рошешуара на новую встречу. И, по словам генерала, ответил на условленный знак. Что это за знак, Рошешуар не пишет, но, скорее всего, речь идет о масонской символике, с учетом того, что Бенкендорф был членом масонской ложи[210]. Тогда Рошешуар передал Бенкендорфу письмо герцогини со словами: «Мои инструкции не позволяли мне доверить эту депешу графу Нессельроде... Письмо написано симпатическими чернилами, и, чтобы его прочесть, надо обмакнуть перо в раствор зеленого купороса и смочить им бумагу. В случае, если будет письменный ответ, я его смогу передать Мадам через пять дней после возвращения в Голландию, через лицо, которое всегда знает о ее местопребывании и которое передает ей всю корреспонденцию»[211].

Три дня спустя Рошешуар получил записку от графа Нессельроде, в которой он приглашался в Канцелярию. Чтобы избежать визита в полицию и чтобы газеты не узнали о присутствии генерала в Петербурге, один из канцелярских служащих заменил его паспорт на русский. Во время визита после обмена любезностями граф Нессельроде приступил к главному: «Император прочел переданное вами письмо. Мадам просит у его императорского величества поддержки и помощи, которые ей якобы были обещаны. Мне неизвестно, ни в какое время, ни по какому поводу его величество могли дать подобное обещание...»[212] Рошешуар, заметив, что речь шла об обязательствах, о которых император, видимо, не поставил канцлера в известность, симулировал совершенное неведение.

Нессельроде заверил Рошешуара, что его императорское величество имело самый живой интерес к делу герцогини Беррийской и ее сына, что он молился за успех ее дела и что после малейших побед она обретет больше, нежели моральную поддержку. Но император хотел подождать. На прощание Карл Васильевич добавил: «Мне поручено передать вам, что его императорское величество в курсе ваших заслуг, с радостью примет в России вас и вашу семью и возьмет вас на службу»[213].

Что самое интересное, «секретная» миссия Ро-шешуара только в глазах самого генерала и легитимистов была таковой. На самом деле, французское правительство знало о его визите в Россию, и меры предосторожности не помогли Рошешуару сохранить инкогнито. Более того, французский посол в России, Эдуар Адольф Мортье, герцог Тревизский, имел разговор о Рошешуаре с государем императором, о чем сообщал в своих донесениях в Париж. Другое дело, французские власти могли только предполагать о цели его визита. Николай, предпочитавший общаться с дипломатами на военных маневрах и пригласивший на них Мортье, сообщил ему относительно приезда Рошешуара: «Я с ним не знаком и не знаю, что он намеревается здесь делать». Характерно, что эта встреча состоялась уже после разговоров Рошешуара с Бенкендорфом и Нессельроде и после передачи Николаю письма от герцогини Беррийской, то есть он был прекрасно осведомлен о цели визита (донесение Мортье написано 21 августа). Однако французскому послу Николай I сказал, что «если это путешествие имеет целью какую-либо политическую миссию, то французам будет об этом известно, поскольку он не хочет, чтобы в Париже думали, будто в этом деле есть какие-то подводные камни»[214]. Потом император добавил: «Может быть, господин Рошешуар, прежде служивший в русской армии, намеревался просить меня о службе; я не намереваюсь прибегать к его услугам»[215].

Мортье, однако, полагал, что Рошешуар прибыл в Россию не только для того, чтобы ходатайствовать о службе. Такой вывод, по его словам, можно было сделать исходя из разговоров, которые Рошешуар вел в России (то есть Мортье об этом было известно). Рошешуар якобы говорил о нестабильности политической ситуации во Франции и о том, что такая ситуация не могла долго длиться. Кроме того, по словам Мортье, Рошешуар не появлялся в свете, значит, хотел сохранить инкогнито[216].

Уже в следующей депеше Мортье с радостью сообщил об отъезде Рошешуара и отметил, что, вероятно, он получил отказ при императорском дворе, поэтому «его пребывание в этой стране стало бесполезным»[217].

Сам же Рошешуар считал свой визит вполне успешным, по крайней мере в том плане, что он «имел результатом усиление добрых отношений между царем и Мадам и разрушение ложных впечатлений. Я уехал с убежденностью, что, если будет успех, поддержка будет более значительной...»[218]

Как видим, император Николай, на которого столь рассчитывала герцогиня Беррийская, воздержался от вмешательства во внутренний конфликт Франции. Это позволяет скорректировать взгляд на политику Николая Павловича, который порой представляется как «рыцарь самодержавия», готовый скакать на коне куда угодно ради подавления революции и восстановления легитимных порядков. Действительно, в первые дни после Июльской революции государь отправил миссии генерал-адъютанта графа А. Ф. Орлова и генерала И. И. Дибича в Вену и Берлин с целью выяснения позиций европейских монархов относительно коллективных действий против «незаконнорожденной» Июльской монархии. Однако поддержки он не получил; европейские государи признали режим Луи-Филиппа и 19 сентября 1830 г. Николай I, скрепя сердце, сделал то же самое. Когда вслед за Июльской революцией разразилось восстание в Бельгии, и она в итоге была отделена от Голландии, император был готов организовать вооруженную интервенцию в пользу нидерландского короля Вильгельма, но и от этой идеи в итоге был вынужден отказаться. То есть Николай I, несмотря на всю свою верность принципам и эмоциональность, был политиком весьма рационального толка; в итоге он прислушался к здравым советам К. В. Нессельроде и посла Российской империи во Франции графа Ш.-А. Поццо ди Борго признать изменения в Европе.

В то же время Николай Павлович не собирался идти на сближение с Францией, поэтому все попытки улучшить отношения, предпринимаемые «не братом» Луи-Филиппом, игнорировал. А король Луи-Филипп этого сближения очень желал. Именно с целью завоевать расположение императора он и отправил в Россию наполеоновского маршала Мортье. Как писал в своих воспоминаниях граф Бенкендорф: «Мортье был принят с почестями, достойными старого и храброго солдата, который 30 лет доблестно сражался под знаменами республики и Наполеона. Император выразил ему свое доверие и полностью завоевал восхищение этого старого военного, но политические дела остались в том же положении, что и до его приезда»[219].

Не желая сближаться, Николай не хотел и обострять отношения с ненавистной ему Францией Луи-Филиппа, поэтому Рошешуар и уехал ни с чем: повидав своих давних друзей, он сел на пароход (тем же судном отправилась и депеша Мортье) и 10 сентября был в Гааге.

В Гааге Рошешуара ожидало письмо от графа Орлова из Петербурга, от 1 августа 1832 г. То есть это был ответ на письмо Рошешуара, написанное им еще в Шотландии. «Я получил, мой дорогой Рошешуар, Ваше письмо от 26 мая. Не сомневайтесь в моем искреннем сочувствии к несчастьям, о которых Вы мне говорили, но, согласитесь, ни Вы, ни я не можем считать себя посредниками в столь важном деле; нам не позволено рассуждать о нем так, будто бы речь шла о наших собственных интересах. Кроме того, я понимаю, что условия, вынудившие Вас, насколько мне известно, искать в России прибежища для несчастной августейшей семьи, полностью изменились. Поскольку на повестке дня больше не стоит проект, о котором упоминается в Вашем письме, мне остается только извиниться перед Вами за столь долгое ожидание ответа. Примите...»[220]

Рошешуар отправил королю Вильгельму детальный рапорт о путешествии в Россию, а сам остался в Гааге в качестве представителя герцогини Беррийской. Тем временем надобность приютить Карла Х и его семью отпала: Карл Х принял предложение австрийского императора Франца I, покинул Холируд, 12 сентября сел на корабль в Алтоне и обустроился в Праге.

Спустя два года после отъезда генерала Роше-шуара из России на пароходе «Николай I» в нашу страну прибыл его соотечественник и тоже сторонник герцогини Беррийской, более того, некоторое время бывший ее пажом и даже, как говорили, участвовавший в Вандейском восстании. В истории России ему была уготована печальная слава. Звали его Жорж д'Антес, или Дантес (1812–1895), как нам привычнее...

Был ли Дантес в Вандее? Как писал его внук Луи Метман, в течение нескольких недель его дед был в Вандее при герцогине Беррийской[221]. Французские историки Вандеи о какой-то роли Дантеса при герцогине Беррийской не упоминают, более того, не упоминают его имени в привязке к Марии-Каролине. На мой взгляд, убедительной звучит версия о том, что Дантес, прибыв в Россию, мог придумать эту легенду о своем участии в восстании. В частности, А. И. Тургенев в письме князю П. А. Вяземскому от 4 (16) августа писал: «Я узнал и о его происхождении, об отце и семействе его: всё ложь, что он о себе рассказывал и что мы о нем слыхали: ого отец — богатый помещик в Эльзасе — жив и кроме его имеет шестерых детей; каждому достанется после него по 200 тысяч франков. С Беррийской дюшессой он никогда не воевал и на себя налгал»[222]. Отец Дантеса в годы Реставрации был членом Палаты депутатов, а Жорж некоторое время учился в знаменитой военной школе Сен-Сир и буквально за несколько недель до Июльской революции был зачислен в пажеский корпус герцогини Беррийской. Л. П. Гроссман в «Записках д'Аршиака» приводит романтическую версию их знакомства: герцогиня Беррийская в числе прочих представителей королевской семьи присутствовала на состязаниях по стрельбе выпускников Сен-Сира. В упражнениях с живой мишенью, то есть в стрельбе по стайке голубей двенадцатью выстрелами, победу одержал ученик младшего курса Жорж Дантес. Как пишет Л. Гроссман, «герцогиня с улыбкой, полной восхищения, протягивала победителю большой чеканный кубок — награду за победу — и, явно любуясь красавцем стрелком, произносила ему какие-то ласковые слова»[223]. Но ему недолго пришлось присутствовать в почетной свите герцогини, сопровождая ее на охоту и прогулки: в Париже произошла революция. Потом Жорж проводил членов королевской семьи до пакетбота, который должен был их переправить в Англию, после чего, получив бессрочный отпуск в Сен-Сирской школе, уехал к отцу в Сульц. Л. Гроссман тоже очень осторожно относится к версии о возможном участии Дантеса в восстании. Устами д'Аршиака он говорит: «Передавали, что он остался верен герцогине Беррийской и даже сопровождал ее в Вандею в 1832 году с целью вызвать восстание и произвести государственный переворот в пользу старших Бурбонов»[224]. В любом случае, после поражения восстания Дантес уехал в Германию, а потом оказался в Петербурге...

Что касается генерала Рошешуара, то он по просьбе Марии-Каролины до 1834 г. представлял ее интересы в Гааге при короле Нидерландов Вильгельме I.

Потом он отправился в свой замок Жюмильяк, к жене и четырем детям, с которыми он не виделся два года[225]. Он занимался воспитанием детей, хозяйственными делами и писал исторические работы, в частности «Историю дома Рошешуар». Смерть его жены (дочери банкира Уврара) 26 июля 1857 г. подорвала его душевные силы и здоровье; 21 февраля 1858 г. с ним случился апоплексический удар, а спустя неделю он умер[226].

Герцогиня Мария-Каролина тем временем укрывалась в Нанте, а правительство, плохо информированное, напрасно искало ее повсюду. Париж беспокоился, даже нервничал, ведь в военном отношении вопрос был решен, а в политическом — нет. Для Луи-Филиппа найти принцессу было делом чести, ведь газеты писали, что коль скоро Мария-Каролина на свободе, значит, дело в одном из двух: либо власти бессильны, либо они в сговоре с герцогиней[227]. Как раз 11 октября 1832 г. Луи-Филипп сформировал новое правительство, в котором пост министра внутренних дел занял амбициозный Адольф Тьер, стремившийся укрепить свое положение поимкой герцогини Беррийской. Он нашел нужного человека: уже упоминавшегося Симона Дётца, еврея, перешедшего в католицизм и выполнявшего разные поручения при Марии-Каролине. Точнее, Дётц сам пришел к Тьеру с выгодным предложением и за свое предательство запросил у министра кругленькую сумму в 500 000 франков (Дётц уже предлагал свои услуги прежнему министру внутренних дел Камилю де Монталиве)[228].

Герцогиня познакомилась с этим человеком еще в Массе, где он представился ей как доверенное лицо римского папы, хотя двигала им прежде всего жажда денег. Принцесса приблизила к себе этого авантюриста, а тот, по словам Александра Дюма, уже тогда был готов на предательство ради денег[229]. Уже скрываясь в Нанте, она отправила его с миссией в Португалию и Испанию с просьбой о финансовой помощи. Но Дётц, вернувшись, посчитал более выгодным вступить в сделку с властями. По версии Ги Бретона, он был влюблен в Марию-Каролину и, не увидев взаимности, решил отомстить[230]. По словам мадам де Буань, Дётц, сменив религию, не забыл меркантильных привычек своего народа.

Дётц должен был получить деньги после поимки герцогини. Он был уверен в успехе и поехал в Нант в сопровождении нового префекта Мориса Дюваля. Однако далеко не сразу Дётц нашел герцогиню, поскольку о ее местонахождении было никому не известно; он решил написать ей письмо, в котором сообщал, что у него имеются важные сведения для герцогини, и та, ничего не подозревая, решила его принять.

28 октября он был принят герцогиней и провел у нее полтора часа. Потом он добился второй встречи, назначенной на 6 ноября. Тем временем друзья Марии-Каролины советовали ей покинуть Францию, и 4 октября она наконец согласилась: отъезд был намечен на 14 ноября[231].

6 ноября Дётц к четырем часам прибыл к герцогине и принялся убаюкивать ее своими сладостными речами. В это самое время ею было получено письмо, написанное симпатическими чернилами. При Дётце Менар проявил чернила, и Мария-Каролина вслух прочла письмо, в котором сообщалось, что она должна проявлять особую осторожность, поскольку некто из ее ближайшего окружения готов ее предать. «Вы слышали, Дётц, мне сообщают, что меня предаст кто-то, к кому я испытываю полное доверие. Этим человеком можете быть вы!» Как и полагается предателям, Дётц с апломбом начал убеждать герцогиню, что он неоднократно доказывал ей свою преданность. Пробыв у Марии-Каролины с час, он поспешил удалиться, а проходя мимо столовой, заметил, что стол был накрыт на семь персон: это означало, что Мария-Каролина собиралась ужинать вместе со всеми. Сам же предатель помчался к префекту[232].

Немедленно был отдан приказ, и тысяча двести солдат под командованием генерала Дермонкура окружили квартал.

К половине шестого все собрались за столом. Гибур, стоявший у окна, внезапно заметил блеск штыков и понял, что дом окружен войсками. Все тут же поднялись на третий этаж и открыли потайное отделение камина. Первыми зашли Менар и Гибур, за ними — герцогиня и Стилит. Время пришло, и солдаты захватили дом. Обыскав все, но никого не обнаружив, они принялись обстукивать стены. Безуспешно. Тогда большинство солдат ушло, оставив стражников во всех комнатах. Два жандарма расположились на мансарде, где прятались беглецы. Так как ночь была промозглой, они, к ужасу пленников камина, решили развести огонь — дров не было, но удалось раздобыть торф, который, однако, плохо горел.

Но следующим утром опять было холодно, и жандармы снова начали разводить огонь. На этот раз им удалось его поддержать: по иронии судьбы, в ход пошла подшивка легитимистской газеты «La Quotidienne», валявшаяся под столом. Огонь разгорелся с новой силой. Плитка, покрывавшая камин, стала обжигающе горячей. Низ платья герцогини воспламенился, и дым охватил узкое пространство. И тогда Мария-Каролина решила выйти. По ее приказу Менар и Гибур открыли потайную дверцу. Огонь был тут же затушен, и изумленные жандармы увидели покрытую пылью маленькую женщину в подпаленном платье, выползшую на четвереньках из камина и представившуюся герцогиней Беррийской[233]. Час спустя она покинула дом Дюгини и направилась в замок Нанта в сопровождении генерала Дермонкура. Маршал Бурмон успел выйти сухим из воды; он направился в Лион, потом в Париж, оттуда — в Женеву, а полиция напрасно искала его в Вандее[234].

Спустя несколько дней Дётц явился в министерство внутренних дел и потребовал обещанные ему пятьсот тысяч франков. Тьер вручил ему пачку банкнот, но, по легенде, держал он их кончиками пальцев...

А Виктор Гюго заклеймил его в стихотворении под названием «Человеку, предавшему женщину»:

Как писал Александр Дюма, сам Дётц оправдывался тем, что предал свою благодетельницу исключительно из чувства патриотизма: он не хотел ввергать страну в хаос гражданской войны. Благодаря этой огромной сумме он нашел женщину, согласившуюся стать его женой. Но мало было найти женщину, надо было найти мэра, который бы согласился расписать эту пару! Он обегал двенадцать мэрий Парижа, но везде получил отказ под благовидным предлогом, что для заключения брака было необходимо шестимесячное проживание на территории Франции. Его все-таки расписал мэр коммуны Ля Вилетт (сейчас это 19-й округ Парижа): Дётц предъявил ему сфабрикованный документ о его более чем шестимесячном пребывании во Франции...[235]

Сразу после ареста герцогини в Нанте в правительстве колебались, отправить ее в тюрьму или позволить уехать за границу. По словам мадам де Буань, только Франсуа Гизо, занимавший тогда пост министра народного просвещения, выступал за то, чтобы отправить Марию-Каролину в Триест. Однако остальные члены кабинета высказались за ее заключение в замок Блай[236].

15 ноября, глубокой ночью, королевская шхуна «la Capricieuse», перевозившая герцогиню Беррийскую и двух ее последних спутников, Менара и мадемуазель де Керсабьек, бросила якорь в Жиронде, в порту маленького городка Блай. В цитадель, построенную по распоряжению маркиза де Вобана, принцессу и заточили, а жители городка смогли прочитать объявление, вывешенное на здании муниципалитета по приказу супрефекта:

После освобождения принцесса на корабле «Агат» отправилась в Палермо, где ее ожидала встреча с супругом, которого во Франции в шутку называли не иначе как «святым Иосифом». Мадам де Буань на страницах своих воспоминаний приводит копию письма капитана корабля «Актеон», адресованного морскому министру адмиралу Э.-Г де Риньи. Капитану было поручено встречать герцогиню. Автор письма сообщал, что новость о том, что Мария-Каролина родила ребенка от «неизвестного отца», никого особо не удивила. Между тем «неизвестный отец» уже 1 июля прибыл в Палермо из Неаполя. Жителей Палермо, по словам капитана, занимало то, как Эктору удалось порвать с уже немолодой княгиней Партано, с которой он познакомился в Мадриде, когда служил там секретарем посольства при князе Партано, и которая имела от него нескольких детей. Но больше горожан интересовало другое: с 11 по 15 июля в городе проходили праздники в честь Святой Розалии, покровительницы Сицилии, и горожане были уверены, что Мария-Каролина примет участие в торжествах[257].

Когда «Агат» прибыл в Палермо, капитан «Актеона» поднялся на его борт приветствовать принцессу. Она его поразила своей любезностью, живостью, хорошим здоровьем и настроением. Удивило его то, что Мария-Каролина вовсе не интересовалась своей дочкой: она не могла нарадоваться вновь обретенной свободе. Потом на борт судна прибыл граф Луккези-Палли; его представили герцогине и оставили их одних; через час они вышли к публике, не обращая на ребенка никакого внимания, что снова поразило капитана...[258]

Потом принцесса отправилась в Феррару, где ее ждал Шатобриан. По его словам, от Палермо до Феррары герцогиню встречали с почетом, несмотря на опережающие ее ноты посланников Луи-Филиппа. Шатобриана поразил контраст между отношением к герцогине во Франции и в Италии: «...во Франции правительство осыпает оскорблениями женщину, которую оно боится; в Италии помнят лишь об имени, отваге и несчастьях госпожи Беррийской». За время пленения и рождения ребенка принцесса, по словам Шатобриана, «не слишком изменилась, хотя и похудела; в ней было что-то от резвой девчонки». В целом же, отмечал Шатобриан, «принцесса вела себя донельзя чудаковато; одета она была в сероватое полотняное платье, затянутое в талии, на голове носила нечто вроде вдовьего чепца, либо детского чепчика, либо колпака наказанной пансионерки». Но и герцогиню, и его самого встречали, по словам Шатобриана, восторженные толпы поклонников: «в волнении обе толпы сбивались с толку: меня именовали Ваше Королевское Высочество, а герцогиню, как она мне рассказывала, превозносили за «Гений христианства»: мы обменялись славами. Принцесса была в восторге от того, что ей приписали четырехтомный труд, а я был горд от того, что меня приняли за дщерь королей»[259].

Как уже отмечалось, очень многие отказывались верить в версию тайного замужества, полагая, что она была выдумана, чтобы спасти честь герцогини. Точно так же не верили в версию отцовства Лукке-зи-Палли. Вопрос остается открытым до сих пор, ведь девочка умерла, и фактов, говорящих об отцовстве кого-то конкретного, нет. Версии можно условно разделить на «орлеанистские» и «легитимистские». Первая восходит к Адель де Буань. Орлеанисты — а к сторонникам Луи-Филиппа относилась и мадам де Буань — не верили в «благопристойную» версию брака. Мадам де Буань в мемуарах писала, что якобы вся эта операция по поиску «мужа» и «отца» была проведена уже упоминавшейся мадам дю Кайла, которая и нашла подходящую кандидатуру, а граф Луккези-Палли, как благородный человек, согласился спасти честь принцессы. Да и сто тысяч экю, предложенные банкиром Увраром, были далеко не лишними для увязшего в долгах Эктора[260]. Наиболее вероятным отцом ребенка орлеанисты считали нантского адвоката Ашилля Гибура, молодого, красивого боевого товарища герцогини, к тому же страстно в нее влюбленного, хотя доказательств этой версии нет никаких. Есть лишь воспоминания мадам де Буань, которая отмечала, что в бумагах Гибура нашли письмо герцогини со словами: «Настаивайте на том, чтобы нас с вами не разлучали»[261]. Между тем Александр Дюма приводит иную версию, но не письма, а разговора, состоявшегося между Марией-Каролиной и генералом Дермонкуром, которому герцогиня сказала: «Генерал, я хочу, чтобы меня не разлучали с моими друзьями по несчастью»[262].

Эта версия весьма широко распространена как среди историков, так и среди литераторов. Ее, например, поддерживает Жюльетта Бенцони. Французская исследовательница Лор Ильрен не считает эту версию правдоподобной, ведь тогда ребенок родился бы шестимесячным.

Легитимистам ничего не оставалось, как поддерживать версию о том, что отцом ребенка является граф Луккези-Палли. Они подчеркивали, что ее муж — человек известный, из знатного рода потомков одного из двенадцати нормандских баронов, завоевавших с Танкредом Сицилию по возвращении из Святой земли.

Эта гипотеза изначально вызывала большие сомнения, а то, что Мария-Каролина и Эктор были знакомы с детства, вряд ли является доказательством вспыхнувших между ними чувств. Как отмечает Лор Ильрен, принцесса была старше своего друга на восемь лет, и, когда она отбыла во Францию, он был всего лишь маленьким мальчиком, так что вряд ли можно говорить о детской влюбленности или дружбе[263].

Кроме того, ребенок был зачат в то время, когда Луккези-Палли находился в Голландии. Но легитимисты утверждали, что он якобы либо тайно приезжал к ней в Нант, либо она, переодевшись в вандейскую крестьянку, ездила к нему в Гаагу. Это представляется маловероятным: судя по большому количеству писем, отправленных герцогиней из Нанта в промежуток времени между июнем и сентябрем, она никуда не уезжала (хотя сторонники этой версии доказывали, будто герцогиня сама заранее написала эти письма, а ее помощники их отправляли во время ее пребывания в Гааге, чтобы никто не догадался о ее отсутствии).

Более того, противники этой версии в качестве доказательства приводят копию письма Марии-Каролины из Блая. Это письмо адресовано Оливье Бурмону и пришло в Гаагу 12 апреля 1833 г., то есть за два месяца до родов. В нем герцогиня сама признавалась в подлоге: «Я полагаю, очень важно, чтобы он (Луккези-Палли — Н. Т.) со всей осторожностью и как можно скорее отправился в Неаполь, с тем чтобы зарегистрировать бракосочетание, и потом подождал меня там... В моем письме к графу Л... говорится о том, что я полностью согласна принять его в качестве супруга. Само собою разумеется, что для неаполитанского короля, для его семьи и для всех моих родственников брак этот был заключен во время моего пребывания в Италии, но возможность узнать об этом они должны получить не ранее, чем я обрету свободу»[264].

Наиболее вероятным кандидатом на отцовство Лор Ильрен называет Людовика де Розамбо, сына Луи Ле Пелитье, маркиза Розамбо. Почему самым вероятным? Потому что, как считает исследовательница, эту связь герцогиня тщательно скрывала. По ее мнению, дочь принцессы не могла родиться от мимолетной связи с Гибуром или Менаром, она являлась плодом большой и долгой любви. Когда-то Мария-Каролина была влюблена в своего мужа, герцога Беррийского. Она носила траур и горевала, но потом жизнь взяла свое. Она была молодая, полная жизни и энергии, но ее положение запрещало ей выйти замуж за простого смертного. Но должна ли она была отказываться от любви? В глазах легитимистского предместья Сен-Жермен — безусловно! Тогда она решилась на тайную страсть, но с мерами самой большой предосторожности. Она женила Людовика Розамбо на дочери Менара (а 63-летнего Менара молва тоже записывала в отцы ребенка!), сделав ее (а соответственно, и ее мужа!) своей приближенной. По мнению исследовательницы, никакого иного резона у богатого Розамбо для такого мезальянса не было[265].

Ги Бретон, анализируя версии отцовства и отмечая, что большинство историков считают отцом Гибура, присоединяется к графине де Буань, писавшей в своих «Мемуарах»: «Не знаю, останется ли для истории тайной имя настоящего отца. Лично мне оно не известно. Думаю, следует сделать такой же вывод, какой сделал господин Шатобриан, ответивший мне однажды на этот вопрос так: «Ну кто вам может назвать имя, ведь она сама его не знает...»«[266]Не уверена, что Шатобриан произносил эти слова, ведь вряд ли он хотел представить обожаемую им герцогиню в таком невыгодном свете...

Конечно, эта история с «дитятей Вандеи», как называли малышку, относится к проблемам «микроистории», но она проливает свет на личность герцогини Беррийской. Как бы то ни было, ее брак с Луккези-Палли, изначально союз по обстоятельствам, перерос в счастливую и крепкую семью...

Несмотря на то что восстание было обречено на поражение, были авторы, утверждавшие обратное. Правда, в Вандее они не жили. Так полагал, например, Луи Блан в пятом томе своей «Истории десяти лет». Об этом писали участники восстания генерал Дермонкур и Шаретт[267], желая показать силу восставших. Эти же идеи развивались в работе легитимиста Неттомана «Мемуары герцогини Беррийской». Остальные современники писали об обреченности на поражение[268].

Сами участники часто говорили о второстепенных причинах поражения: экспедиция была плохо подготовлена; ошибкой было выбрать Юг для начала восстания, как и неверной была ставка на то, что Вандея должна подняться только после Марселя; что все испортил контрприказ Бурмона, разрушивший единство сил, позволивший правительственным войскам собраться и негативно повлиявший на моральный дух. Однако, вероятно, Бурмон отдал этот приказ, понимая, что сил было недостаточно.

Главная причина поражения была в другом: Конкордат убил военную Вандею. Как справедливо писал Эмиль Габори, «великого рычага восстания 1793 года, религиозного фактора, больше не было, культ был свободным»[269]. Уже в 1815 г. духовенство сохраняло в конфликте нейтралитет. То же самое произошло и в 1832 г. Те, кто пытался поднять Вандею, глубоко ошибались, полагая, что крестьяне Запада возьмут в руки оружие для защиты монархического принципа, ведь в 1793 г. они защищали трон только для того, чтобы восстановить алтарь. Вандея восстанавливала не царство короля, но царство Христа, это было ее важнейшей целью. Христос своей жертвой спас мир; Вандея своей жертвой спасла христианскую цивилизацию Франции. Восторжествовал Иерусалим небесный, вечное отечество, завоеванное в великих жертвах первой войны в Вандее. Отныне смысла в войне не было. А кто находился на троне: наследник Карла Х или Луи-Филипп — крестьянам было не так важно.

В результате поражение герцогини было тотальным. В 1832 г. лишь небольшая часть дворян примкнула к восстанию, понимая, что «великий комбатант» военной Вандеи, крестьянин, отказывался брать в руки оружие. Да и сами дворяне изменились за тридцать лет мира, они приняли режим Луи-Филиппа. Те немногие из дворян, что решились действовать, не обладали военным складом ума, не были способны победить в неблагоприятных обстоятельствах. Многие из них были наивны; большинство, находясь в Париже, ничего не знало о сельском населении. Кроме того, произошел раскол в самом дворянстве. К разделению старинных семей добавилось соперничество лидеров[270]. В итоге героический огонь великой борьбы не воодушевлял больше ни дворян, ни крестьян, а крестьянки прятали своих сыновей и мужей.

Если многие префекты и были настроены оппозиционно режиму Луи-Филиппа, то они не были готовы к военному бунту. Может, кто-то из священников и был на стороне восстания в 1832 г., но большинство выступило за повиновение властям. Так, один священник из Нанта проповедовал, что они — «министры примирения»[271]. В результате на стороне герцогини Беррийской, жившей иллюзиями, было лишь несколько решительных сторонников.

Основной характеристикой войны в Вандее 17931796 гг. была ее спонтанность, сторонники же герцогини Беррийской забыли об этой истине. И о другом: они ничего не могли сделать без английской помощи. В этот раз Великобритания отказала Вандее. В России миссия Рошешуара тоже оказалась безрезультатной, а император Николай I занял выжидательную позицию, что было равнозначно отказу. В итоге, изменили все: духовенство, дворянство, крестьяне, заграница.

Кроме того, предали дело восстания и сами «заговорщики»: как только Мария-Каролина высадилась в Марселе, а потом направилась в Вандею, они, испугавшись серьезности происходящего, по сути отказались от борьбы. И те самые люди, которые прежде так красноречиво убеждали принцессу действовать без промедления и строили вместе с ней грандиозные планы, создав иллюзию, что вся Вандея ее поддержит, теперь говорили обратное. Например, Шатобриан в «Замогильных записках» представляет события 1832 г. чуть ли не как личную инициативу взбалмошной принцессы, которая никого не хотела слушать. Признавая, что «идеи этой храброй женщины были не лишены здравого смысла», что она разумно «поделила Францию на четыре части, поставила во главе каждой генерал-губернатора, распределила по полкам офицеров и солдат», он в то же время подчеркивал, что Мария-Каролина не поинтересовалась, «встанут ли все эти люди под ее знамя, примчалась, чтобы нести это знамя собственноручно...»[272] То есть получается, что герцогиня «примчалась», а все «заговорщики», готовившие восстание, просто умыли руки. Тот же виконт де Шатобриан в «Замогильных записках» свою роль в подготовке восстания сводит лишь к тому, что он отказался быть членом Временного правительства Марии-Каролины.

Авантюра герцогини Беррийской в целом не повлияла на политический климат Июльской монархии. Более того, если бы Мария-Каролина не отправилась в Вандею, регион мог бы стать серьезной опасностью для Луи-Филиппа.

Луи-Филипп торжествовал: комплекс земель Вандеи и Бретани, прежде столь активных, остался спокойным. Сам прошедший революцию и помнивший все ее крайности, король не намеревался проявлять жестокость по отношению к своим противникам. Помимо этого, Луи-Филипп был вынужден учитывать, что его режим встречал глубокое сопротивление в династическом лагере. Даже легитимисты, не поддержавшие восстание, не желали оказывать содействие сыну «цареубийцы» Филиппа-Эгалите. Луи-Филипп продолжил выплату пенсий всем тем, кто не был замешан в последнем восстании, и напрасно республиканская оппозиция протестовала против этих субсидий, а ее депутаты иронично кричали: «Да здравствуют шуаны!» Легитимисты вновь заняли административные посты[273].

После 1833 г. у Луи-Филиппа даже было намерение посетить Вандею. Когда в 1844 г. некий полковник Франсуа, отправляясь из парижского гарнизона в Бурбон-Вандею, брал отпуск у короля, тот ему сказал: «Коль вы собираетесь в Вандею, понаблюдайте за краем. Я уже давно хочу его посетить; но мне надо знать, как меня там примут». Полковник нанес визит одному жителю Вандеи, который заявил ему: «Полковник, вы можете заверить его величество, что он не найдет убийц в Вандее». Однако для Луи-Филиппа этого было недостаточно, поэтому он довольствовался тем, что отправил туда своих сыновей, герцогов Омальского и Жуанвильского, потом герцога и герцогиню Немурских, а затем еще раз Жуанвиля. Народ особого энтузиазма не проявлял, хотя сведений о каких-то недоброжелательных действиях со стороны легитимистов тоже не было[274].

В 1837 г. статуя генерала Траво, умиротворителя Вандеи, заняла свое место в бывшем имперском городе, столице департамента Ла Рош-сюр-Йон. Статуя была воздвигнута на Рыночной площади. С началом нацистской оккупации 19 января 1942 г. немцы ее демонтировали. 15 декабря 1840 г. останки Наполеона перевезли в Париж. В Бурбон-Вандее, имперском городе, церемония была незабываемой[275]. А спустя четырнадцать лет, в 1854 г., на центральной площади города была торжественно открыта конная статуя Наполеона, деньги на которую собирали по подписке.

1835–1848 гг. были отмечены высокими темпами экономического роста и процветания. На Западе идея гражданской войны была сильно поколеблена строительством дорог, о чем говорил еще Наполеон. Создание пароходных компаний, различных экономических, в том числе сельскохозяйственных, обществ способствовало росту благосостояния региона.

Закон о железнодорожном строительстве был принят во Франции в 1843 г., однако в Вандее развитие железнодорожной сети происходило медленно. К 1856 г. регион оставался среди восьми департаментов, где не было железных дорог, и отсутствие путей сообщения к внутренним районам и Парижу было для него очень вредным. Столица департамента, Ла Рош-сюр-Йон, по сути, была блокирована и закрыта прогрессу. Это открытие происходило очень медленно, промышленные предприятия в городе были редкими. По мнению французского исследователя Ж.-Б. Дюрана, это было связано с позицией местных крупных земельных собственников и промышленников, которые противились применению «паровых машин», способных заменить скот. Они опасались новых технологий. Отсюда и многочисленные протесты против строительства железных дорог.

Сначала надо было построить железнодорожную линию между Нантом и Лиможем, чтобы перевозить каменный уголь, и это тоже вызвало протесты со стороны местных предпринимателей. Только в 1861 г., после пяти лет обсуждений, было начато строительство железной дороги между Нантом и Наполеон-Вандеей. 30 декабря 1869 г. линия была запущена. Линия Нант-Наполеон-Вандея — Ла-Рошель была открыта в марте 1871 г., линия Анжер-Ниор — в конце декабря 1871 г. Линия Нант — Ла-Рошель была торжественно открыта в 1873 г. К 1875 г. в Вандее был построен 361 км железных дорог, тогда как 375 км этих путей осталось построить, чтобы завершить программу преобразований[276].

Что касается легитимистов, то поражение восстания 1832 г. изменило тактику их действий. По словам Хьюго Шанжи, после поражения 1832 г. легитимистская оппозиция отказалась от всякой идеи заговора, чтобы произвести «мягкую контрреволюцию», эффект от которой мог проявиться только в отдаленной перспективе[277]. Именно после провала заговора герцогини Беррийской легитимисты делают ставку на парламентскую оппозицию[278].

Несмотря на то что легитимизм не представлял собой целостного движения и шансы у роялистов были слабыми вплоть до конца Июльской монархии, как полагает Х. Шанжи, в период между 1833 и 1848 гг. легитимисты смогли выработать принципы и методы политического действия, получившие развитие при Второй республике и Второй империи, а в Национальном собрании 1871 г. в условиях действия всеобщего избирательного права они получили значительное количество мест.

Мария-Каролина первое время пыталась добиться у Карла Х сохранения за собой титула французской принцессы и регентши, но все было безрезультатно. Ее брак был очень подходящей причиной для того, чтобы окончательно отдалить ее от королевской семьи и особенно от ее собственных детей, герцога Бордоского и его сестры, продолжавших жить при короле и Марии-Терезии, герцогине Ангулемской. Карл Х считал, что именно он является легитимным королем Франции и что его внук, герцог Бордоский, станет Генрихом V лишь после смерти его сына герцога Ангулемского.

В самом легитимистском движении тогда выделилось две тенденции: «Молодая Франция», или генрихисты, сторонники графа Шамбора, Генриха V, и «Старая Франция», или карлисты, сторонники власти Карла Х и герцога Ангулемского, Людовика XIX (хотя во французской историографии «карлистами» порой именуют в целом легитимистов). В глазах карлистов Мария-Каролина совершила не только моральную, но еще больше политическую ошибку. Ее внебрачная беременность поставила под сомнение легитимность Генриха V, к рождению которого в свое время с таким подозрением отнеслись Орлеаны. Ведь поступок герцогини подрывал краеугольные основы монархической власти: сакральность королевской крови и наследование по прямой линии. В то же время это разделение в лагере легитимистов позволяло Марии-Каролине не оказаться полностью в тени забвения, и генрихисты в большинстве своем продолжали считать ее героиней, воспринимая как центральную персону королевской семьи.

Но и после поражения легитимисты не сдавались. По мере приближения совершеннолетия Генриха V (29 сентября 1833 г. ему исполнялось 14 лет) их активность усиливалась. Карлисты отправились в паломничество в Прагу, каждый западный департамент делегировал своих представителей, однако 23 сентября они были задержаны в Страсбурге. После смерти Карла Х (6 ноября 1836 г.) правительство приняло меры предосторожности, опасаясь возможных инцидентов, но везде царило спокойствие. Супрефект города Шатобриан писал: «Смерть Карла Х была встречена с большим безразличием сторонниками свергнутой династии»[279].

В это самое время в одной из газет появилось письмо, или, скорее, статья, за подписью «Мария-Каролина». Об этом в своем очерке от 24 ноября 1836 г. поведала хроникер эпохи Дельфина де Жирарден. Писательница весьма язвительно прошлась по поводу замужества герцогини Беррийской. Она писала: «Мы не можем взять в толк, какое влияние может иметь сегодня на легитимистскую партию княгиня Луккези-Палли? По нашему мнению, с тех пор как госпожа герцогиня Беррийская вышла замуж, ее политическая роль совершенно переменилась. В МАРИИ-КАРОЛИНЕ, вдове французского принца, зарезанного на наших глазах, мы видели французскую изгнанницу, до сих пор покрытую благородной кровью своего супруга, и несчастья ее вызывали в нас самое благоговейное сочувствие; в МАРИИ-КАРОЛИНЕ, супруге господина Луккези-Палли, видим мы всего лишь чужеземную принцессу, счастливую новобрачную, чьей отвагой и героизмом мы по-прежнему восхищаемся, но чья судьба не может нас более занимать»[280].

Смерть герцога Ангулемского 4 июня 1844 г. превратила графа Шамбора в глазах всех роялистов в Генриха V. Родившийся и выросший без отца, герцога Беррийского, он оказался под почти полным контролем со стороны его матери, а потом воспитывался «сиротой Тампля» герцогиней Ангулемской. Между тем в характере графа Шамбора не было ничего депрессивного. Бонвиван, большой любитель охоты, он соединял в себе и отречение, и величие. Был очень благочестив и воспитан, при этом воспитания скорее современного — он много читал и путешествовал, чтобы подготовить себя к роли монарха. По характеру он был скрытный, всегда выслушивал мнения других, но принимал решения самостоятельно, как настоящий суверен. Граф Шамбор выступил с концепцией монархии одновременно классической и умеренной. Если он утверждал о своем желании провозгласить великое «национальное движение» 1788 года, то есть подъем кануна Революции, если он искренне признавал равенство граждан перед законом, то он не принимал революционные принципы как таковые и оставался верен правительству истинно монархическому. Он был надеждой легитимистов вплоть до своей смерти в 1883 г.