В те времена, когда знакомство большинства советских читателей с литературой в жанре «фэнтези» ограничивалось изданным для детей «Хоббитом» да ходившими в самиздате переводами «Властелина колец», мне повезло соприкоснуться с этим жанром с другой стороны. В 1983 году издательство «Радуга» выпустило стотысячным тиражом роман Мэри Стюарт «Полые холмы», посвященный юности и восхождению к трону Короля Артура, руководимого мудрым Мерлином.

Роман был удивителен не только тем, что в нем почти не было магии и волшебства в современном фэнтезийном понимании этого слова: «Боевой маг накастовал несколько файерболов и израсходовал всю ману, нужно отпиться». В конечном счете о такой профанации волшебного мы тогда еще слыхом не слыхивали.

Гораздо более удивительным было то, что в романе едва угадывались герои традиционного артуровского цикла Томаса Мэлори, знакомого кому-то по литпамятниковскому «первоисточнику», а кому-то по пародии Марка Твена «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура». Никакого Ланселота, никакого Грааля — да и Мерлин не очень похож на воющего пророчества седобородого старца. Это была другая, очень серьезная, почти реалистическая, написанная прекрасной прозой история, к которой прилагались разъяснения писательницы о том, что и из каких источников она взяла, а что и почему выдумала сама.

Признаюсь честно, мне, после Стюарт, классические фэнтези всегда казались пресными, не дотягивающими по литературному уровню, а их фантастические ситуации и персонажи — признанием авторов в собственном бессилии сконструировать мир так, чтобы фантазия создавала иллюзию абсолютного реализма.

К артуровской легенде маститая английская писательница обратилась поздно, в 56 лет, будучи уже очень известным автором романов в стиле «романтического саспенса», а если говорить проще — любовного детектива. Один из ее романов «Лунные пряхи» даже превратили в голливудский фильм. Как и ее старшая современница и коллега Агата Кристи, Стюарт увлекалась археологией и древностями. Однако, если госпожа Кристи чувствовала себя как своя среди египетских мумий и ассирийских крылатых быков, то Стюарт интересовалась римской Британией.

XX век стал временем переоткрытия британцами своего римского наследия. Зачинателем этого движения был философ и археолог Робин Джордж Коллингвуд, а к сему дню оно вылилось в то, что не проходит и года без фильма про Римскую Британию: «Центурион», «Орел десятого легиона», «Последний легион», «Король Артур», в котором легендарный король оказывается сарматом, служившим в римской армии, «Меч короля Артура», в котором клуб Круглого стола комплектуется согласно принципам расовой diversity. Где-то посредине, ближе к началу этого процесса, и находится Мэри Стюарт.

Писательница мечтала создать роман, где действие будет происходить в Римской Британии, однако менее всего могла подумать, что возьмется за Артуровскую легенду. Во-первых, эта легенда отчетливо ассоциировалась с высоким Средневековьем, с галантным веком рыцарства, со стихотворными романами Кретьена де Труа и прозой Томаса Мэлори. Никакой связи с Римом и темными веками в массовом сознании артуровская легенда не имела. Во-вторых, в англоязычном мире гремела слава Тэренса Уайта в «Короле былого и грядущего», сделавшего современное переложение цикла Мэлори, и тягаться с ним никому бы в голову не пришло.

Скорее всего, Стюарт выбрала бы для своей римской прозы иной, не артуровский сюжет (а резонанс ее книг был бы в разы меньше), если бы не обратилась к истокам артурианы, раскрыв прозаическую «Историю бриттов» и стихотворную «Жизнь Мерлина» Гальфрида Монмутского, автора одной из самых грандиозных исторических мистификаций.

Гальфрид был деятелем «возрождения XIII века», когда средневековая Европа переоткрывала свои римские и греческие корни, еще не отрекаясь от христианства, как это сделал позднейший Ренессанс. В рассказанной Гальфридом своим современникам-англичанам фантастической истории вся Британия получила начало от римлян, Брут построил Лондон, отважный Максимиан, забрав с собой последний легион, завоевал Рим, а сыновья Константина (не Великого, а другого) Аврелий Амброзий и Утерпендрагон победили нечестивого узурпатора Вортигерна и защитили Британию от нашествия варваров-саксов во главе с Хенгистом. Начал пророчествовать волшебник Мерлин, которого едва не принес в жертву Вортигерн. И вот, с помощью Мерлина (в которого превратился под пером Гальфрида колдун Мериддин) король Утер принимает облик мятежного герцога Голроя и утоляет страсть к его жене Игрейне, от чего и родится великий Артур.

История Британии становится у Гальфрида не историей англосаксов, завоеванных нормандцами, а прямым продолжением истории Рима с кельтскими вариациями. Эта блистательная «реконструкция» и открыла для Стюарт дорогу в артуровскую легенду без необходимости изменять интересу к римской Британии. Фактически писательница лишь немного модифицировала сюжет Гальфрида Монмутского, относясь к нему так, как если бы он был исторической и художественной правдой, перелагая его как набор совершенно реалистичных и очень живых картин, рассказанных от лица Мерлина.

Первый роман — «Хрустальный грот» — посвящен молодости Мерлина, который оказывается не столько волшебником, сколько выдающимся интеллектуалом, знатоком архитектуры, военного дела, медицины и человеческой психологии. Он встречает своего отца — короля Амброзия, становится его советником, восстанавливает Стоунхендж, а затем «организует» зачатие Артура Утером в безумной ночи обмана с Игрейной.

Второй роман — «Полые холмы», оказался неожиданностью для всех, включая саму Стюарт. Писательница совершенно не собиралась продолжать «Хрустальный грот». Это не входило ни в ее намерения, ни в планы издателей, об этом просили читатели, но авторы слушают читателей далеко не всегда. В большом интервью, где Стюарт раскрыла многие тайны своей творческой лаборатории, она честно признается, что не знает, почему написала продолжение. Возможно, это было такое же божественное наитие, которое охватывает ее Мерлина.

Так или иначе, «Полые холмы» — вершина трилогии. Это невероятно изящно и увлекательно написанный роман воспитания. Юный Артур возрастает, познает мир, познает себя, ищет отца — и все это под влиянием мудрого наставника Мерлина, создающего своего идеального короля. Архетип «воспитание чудесного мальчика» был заимствован Джоан Роулинг именно у Стюарт, и пара Гарри Поттер-Дамблдор является очевидным отзвуком пары Артур-Мерлин. Кто, будучи мальчишкой и прочитав эту книгу, не ассоциировал себя с Артуром, даже если никаких Мерлинов поблизости не наблюдалось?

Постепенно роман воспитания разгоняется до эпической батальной развязки. Юный Артур обретает меч Максима, последнего римского правителя Британии, представляется ко двору Утера, и Мерлин добивается его признания отцом и утверждения законным наследником. Больной, лежащий на носилках Утер, и юный Артур побеждают саксов Окту и Эозу в эпической битве, Утер умирает, а Артур становится королем. Это Идеальный Король, который приносит своему народу — бриттам — мир, свободу и безопасность от варварских вторжений. Его власть опирается не только на наследие, не только на чудесный меч, но и на совет мудреца и волшебника Мерлина, который оказывается самым грозным оружием Артура.

Главный герой Стюарт — все-таки Мерлин. Он волшебник, в том смысле, что он интеллектуал и политтехнолог, дело которого — творить историю. Отчасти он действует, повинуясь мистическому голосу, отчасти — собственному разуму и целям. Его задача — сотворить Идеального Короля, и он идет к этой цели по крови, трупам, обману, обучая, уговаривая, манипулируя людьми, наводя тень на плетень, поскольку слишком часто цели людей, их представления о добре и справедливости плохо согласуются с целью Истории.

В конце «Хрустального грота» состоится показательное объяснение Утера и Мерлина. Утер бросает Мерлину обвинение в том, что он никакой не волшебник и не пророк, что все его мастерство — это обман. Ведь если бы Мерлин был ясновидящим, он бы знал, что той самой ночью, когда Утер проникнет в покои Игрейны, ее муж Голройс совершит вылазку против войск Утера и будет убит. Уже на следующее утро Игрейна была бы вдовой, Утер мог бы законно на ней жениться, их сын был бы не бастардом, а первенцем короля, не погибло бы множество участников «спецоперации».

— Насколько проще и понятней все могло бы быть, если бы подождать до завтра, — восклицает Утер, упрекая Мерлина, который не смог предвидеть такого поворота.

Мерлин отвечает одной фразой:

— Завтра ты зачал бы другого ребенка.

Идеальный Артур мог бы появиться только в одно время и в одном месте. И Мерлин приложит все усилия к тому, чтобы создать именно эту историю. Он — пророк исторического «Хитрого Разума», с одной стороны — верящий в историческую судьбу, живущий в своих пророческих видениях, а с другой — точно знающий: чтобы История свершилась, ее надо неустанно устраивать и творить, не забывая параллельно с историей сочинять Легенду.

Артуровская легенда, история как легенда, история как эпос предстает у Стюарт как плод сознательного конструирования Мерлином. Когда он хочет скрыть или приукрасить правду, отвести клевету или подозрение, противостоять невыгодным слухам, он, по своему праву провидца и волшебника, засеивает в людские умы семена той или иной легенды, и они возрастают, превращаясь в предание об Артуре.

Разумеется, всеохватывающая цепь исторических событий, свершений и мнимых «случайностей», которую плетет Мерлин, иногда тоже дает обрывы. В конце «Полых холмов» коварная чаровница Моргауза затягивает наивного Артура (не знающего, что она его сестра) в свою постель и совершается инцест — плод которого, Мордред, станет ядом, разрушающим идеальное королевство и самого идеального короля. Мордред оказывается пределом мира и свободы, которые по замыслу Мерлина подарит Британии Артур. Всю третью книгу — «Последнее волшебство» — король и волшебник пытаются развязаться с этой проблемой, но без особых успехов.

Артуровский мир женщины Мэри Стюарт — это мир совершенно антифеминистский. В нем все зло и угроза исходят от женщин. Моргауза совращает Артура на чудовищный кровосмесительный грех. Моргана пытается погубить его при помощи заговора. Гвиневра (Стюарт зачем-то создает двух королев — рано умершую при родах «светлую» Гвиневру и ее изменившую Артуру тезку) предает Артура своей страстью. А сам Мерлин на старости влюбляется в коварную волшебницу Вивиану.

Если говорить о литературе как о мастерстве письма, богатстве языка и образов, искусстве плести ткань повествования, то артуровский цикл Мэри Стюарт — это практически совершенная литература. Если говорить об идейном влиянии, то и его невозможно переоценить — фактически именно романы Стюарт полностью перевернули современное прочтение артуровской легенды. Из своего средневекового антуража она была перенесена в позднеримскую эпоху. Без позднеримского «пеплума» на близкую к артуровской легенде тему теперь невозможно представить историческое кино. Хотя сами романы Стюарт достойного их киновоплощения почему-то не получили, притом, что именно в своем оригинальном виде вполне тянут на сагу под стать «Властелину колец». Именно благодаря Стюарт Гальфрид Монмутский сегодня решительно превалирует как источник «артуровского» вдохновения над Томасом Мэлори.

Мэри Стюарт произвела полную перековку центральной западноевропейской легенды. Как в основе греческой цивилизации лежит Троянский цикл, римской — цикл легенд об Энее, Ромуле и первых героях Рима, так в основе западноевропейской цивилизации лежит именно артуровский цикл. Это ее сердцевинный миф — миф о добром короле, устанавливающем справедливое и мудрое правление, о собранном вокруг него избранном обществе героев, искателей приключений и просветления. О преступной любви и супружеской измене (адюльтер — вообще один из ключевых для Западной Европы прасюжетов). И о конечной гибели всего этого прекрасно устроенного мира в братоубийственной войне, развязанной преступным наследником. Артуровский эпос вытеснил для англосаксонского и даже отчасти романского мира из этого ядра другой, более древний миф — миф Эдды и Песни о Нибелунгах. Европа Нибелунгов сжалась и окончательно закончилась с Третьим Рейхом, Европа Артура пока держится.

Кельто-римская, более древняя кровь западноевропейской цивилизации, за вторую половину XX века взяла верх над более молодой — германской кровью. И именно Мэри Стюарт осуществила литературную перепрошивку артуровского мифа — теперь это миф о преемственности цивилизации в Британии с кельтских и римских времен, о синтезе этих двух начал как основы цивилизации, и об их борьбе с германо-саксонским началом как образом варварства эпохи Великого переселения народов.

Британия предстает не как часть молодого и чистосердечного варварского мира (вспомним историю Беды Достопочтенного про англов-ангелов), а напротив — как земля тысячелетий, пропитанная римским духом и опутанная древней магией Стоунхенджа. Случайно ли, что в 19581962 годах были произведены капитальные работы с памятником, так что многие конспирологи теперь верят в то, что Стоунхендж «построен заново». Да и у самой Стюарт в «Хрустальном гроте» Мерлин восстанавливает этот комплекс. Утратив в 1950-1960-х годах заморскую империю, Британия переоткрывает себя как Рим. Рим с кельтским орнаментом. Сделано это было вполне осознанно и с последовательным конструктивизмом. В романах Стюарт трудно не увидеть рефлексию над этим процессом — переписывание истории и, вместе с тем, размышление над тем, как именно пишется и переписывается история. Можно даже задать конспирологический вопрос, не были ли книги Стюарт не столько зеркалом, сколько составной частью этого культурологического эксперимента.

Созданная Стюарт фигура Мерлина — «технолога истории», который одновременно и создает Событие и пишет Легенду, — в любом случае, одна из сильнейших фигур в британской литературе XX века.

Обдолбанный мухоморами князь на грязном полу залезает на белокурую юную пленницу. На этот позор смотрят не только ее мать и отец, которых затем убивают, но и дружинники-варяги, бьющие мечами в щиты. Грязная сцена изнасилования Рогнеды стала кульминацией «исторического» фильма «Викинг». В некоторых кинотеатрах ленту показывают в двух вариантах, с изнасилованием и без, что существенно влияет на возрастную маркировку.

Историки, археологи, писатели, кинематографисты разнесли «Викинга» буквально на бревна, и автор этих строк внес свою, не такую уж скромную лепту (Холмогоров 2018: 53–76). И все-таки напористая реклама, атмосфера скандала и давление новогодней скуки сделали свое дело: фильм стремится ко все новым и новым кассовым успехам. Многие шли специально «на изнасилование», тем более что с его историчностью, в отличие от многих других сцен фильма, вроде бы не поспоришь.

Создатели «Викинга» выразились, мягко говоря, неточно, когда утверждали, что их сценаристом был Нестор. В настоящей «Несторовой летописи», то есть «Повести временных лет», никакого изнасилования Рогнеды нет. Начиная с самой ранней версии, надежно реконструируемой учеными Начальной русской летописи — той, которая отразилась в Новгородской Первой Летописи младшего извода, идущий под 978 годом рассказ о взятии Владимиром Полоцка и судьбе Рогнеды остается неизменным (НПЛ 2000: 125–126).

Летописец кратко рассказывает о том, как Владимир посватался к дочери правителя Полоцка Рогволода — Рогнеде. Она отказала, сославшись на его рабское происхождение, и заявила, что хочет выйти за брата Владимира — Ярополка, княжившего в Киеве. Владимир с большим войском взял Полоцк, убил Рогволода и его сыновей, а Рогнеду, уже собиравшуюся к своему киевскому жениху, взял в жены. Под 1000 годом ПВЛ также сообщает о смерти Рогнеды, названной «матерью Ярослава».

Мелодраматичная история позора дочери Рогволода — изнасилование ее Владимиром по приказу «злого гения» Добрыни на глазах отца и матери, попытка убийства ею Владимира из ревности, попытка Владимира казнить ее, прерванная маленьким Изяславом, и выделение ей и сыну удела в Полоцке — содержится в Лаврентьевской летописи, одном из древнейших сохранившихся летописных списков, созданном около 1370 года, где она читается на обороте 99-го листа под 6636 от сотворения мира (1128) годом в отдельной повести, посвященной происхождению сепаратного от Киева Полоцкого княжения (далее для простоты мы будем называть эту повесть «полоцкой легендой»).

Слово в слово эта же повесть читается и в Радзивилловской летописи, переписанной в конце XV века в Западной Руси, возможно, что и в том же Полоцке. Ее Радзивилловский (Кёнигсбергский) список украшен интересными миниатюрами-иллюстрациями, среди которых несколько посвящены и Рогнеде. Именно наличие миниатюр, воспринимаемых некоторыми исследователями как самостоятельный исторический источник, значительно повышает интерес читателя к информации этой летописи — еще задолго до кэролловской Алисы люди пришли к выводу, что книга без картинок и разговоров неинтересна.

Радзивилловская летопись является одним из трех иллюстрированных древнерусских памятников. Текстологические особенности Московско-Академического списка той же летописи, не имеющего миниатюр и содержащего ряд пропусков текста, который в Радзивилловском списке расположен между миниатюрами, заставляют предполагать, что иллюстрирован был уже общий для этого и для Радзивилловского списка протограф. Однако его миниатюры вряд ли были слишком древними: в Лаврентьевской летописи, совпадающей с Радзивилловской до 1205 года, никаких признаков иллюстрирования ее протографа нет. Так что миниатюры Радзивилловского списка не могут иметь более раннего, нежели XIII век, происхождения, а значит, в любом случае носят довольно условный, применительно к древнейшему периоду истории Руси, характер, не позволяющий ставить эти миниатюры слишком высоко в качестве исторического источника по древнейшему периоду истории Руси.

Сходство Лаврентьевской и Радзивилловской летописей объясняется учеными тем, что они восходят к Летописному своду, составленному во Владимире в 1205 году. В состав «Повести временных лет» история о публичном изнасиловании дочери Рогволода, повторюсь, не входит — и ни в одной летописи, кроме восходящих к Владимирскому Своду 1205 года, она не встречается.

«Полоцкая легенда» появляется в этих летописях не в связи с биографией Владимира, а в связи с ранней историей Полоцкого княжения, а потому ее статус как источника по истории Крестителя Руси сильно колеблется в зависимости от источниковедческой позиции историка. Н. М. Карамзин, несмотря на то что в молодости мечтал написать русскую историю с «яркими картинами», от включения в свою «Историю» этого сюжета воздержался, ограничившись лишь скептическим замечанием: «Справедливо ли сие гнусное обстоятельство? Нестор молчит о том» (Карамзин 1989: 280). Зато С. М. Соловьев уделяет этому сюжету несколько страниц, пространно объясняя позор Рогнеды гневом Добрыни, происхождение чьей сестры, а значит, и его собственное, она оскорбила своими словами о «робичиче» (Соловьев 1959: 171–173).

В современной историографии одни авторы, в основном научно-популярных изданий, следуют тем же путем, что и сценаристы «Викинга»: лихо переписывают полоцкую легенду в историю Владимира. Другие — осторожно оговариваются, что вот в позднейших источниках, сохранившихся в Лаврентьевской версии, есть и такой вариант истории. Третьи, после подробного разбора сказочных корней этой истории, с определенностью подчеркивают, что фольклорный и символический характер рассказа об изнасиловании дочери Рогволода «не позволяет расценить его как надежный исторический источник» (Милютенко 2008: 133). Но в целом некритический пересказ современными исследователями повествования Лаврентьевской летописи, «полоцкой легенды», как достоверно установленного исторического факта, является, увы, стандартным историографическим топосом.

Давайте попробуем разобраться в этом сюжете из ранней русской истории, который, как видим, может иметь далеко идущие политические последствия.

Сведения «Повести временных лет» о браке Владимира и Рогнеды — это рассказ об одном из эпизодов династической войны сыновей Святослава. Князь-завоеватель погиб в битве с печенегами у днепровских порогов в 972 году, но еще прежде, уходя с Руси, на которую не желал возвращаться, намереваясь княжить в Болгарии, он раздал сыновьям основные княжения: старшему Ярополку — Киев, среднему Олегу — Древлянскую землю, младшему Владимиру — Новгород.

Владимир был сыном князя Святослава и Малуши — ключницы (то есть заведующей домашним хозяйством) княгини Ольги. Отцом Малуши и ее брата Добрыни (будущей правой руки князя и былинного богатыря) называется «Малк Любечанин». Некоторых исследователей соблазнило созвучие его имени с именем убийцы Игоря — древлянского князя Мала, но это очевидная натяжка: Ольга, конечно, не стала бы держать детей уничтоженного ею убийцы мужа так близко.

Малуша, вероятно, была несвободной и не считалась ровней Святославу, поэтому поздние и малодостоверные источники, типа Никоновской летописи XV века, предлагают историю о том, что Ольга в гневе отослала Малушу в свое село «Будутину весь» (скорее всего, Выбуты под Псковом), где Владимир и родился. Но в ПВЛ ничего такого нет, Владимир впервые упоминается под 968 годом, когда Ольга с внуками осаждена печенегами в Киеве, и Владимир называется наравне с другими братьями.

Мог ли Владимир считаться «бастардом»? Видимо, нет, даже в христианской Западной Европе той эпохи разница «бастарда» и «законного сына» была весьма условна. Знаменитый Вильгельм Завоеватель, герцог Нормандии и покоритель Англии, также известен как «Вильгельм Бастард». Это значило, что брак его отца герцога Роберта и матери Герлевы заключен был не по христианскому, а по «датскому» праву — more danico, то есть традиционным обычаям скандинавов. Таким же обычаям, скорее всего, следовал и Святослав, женивший, к примеру, сына Ярополка на пленной греческой монахине. Поэтому и брак с Малушей, и рождение Владимира были вполне легитимны.

Любопытно, что Вильгельм стал в позднейших легендах Фландрии фигурантом истории, которая совпадает с историей Владимира и Рогнеды. Герцог посватался к Матильде, дочери графа Фландрии, но та ответила, что никогда не выйдет замуж за бастарда. Тогда, по легенде, Вильгельм прискакал во Фландрию, избил Матильду, бросил ее на пол и изорвал на ней платье шпорами (прозрачный намек на изнасилование). Разумеется, это выдумка от начала и до конца, Вильгельм и Матильда жили долго и счастливо, несмотря даже на попытки папы римского помешать их браку (Боюар 2012). Но эта зеркальная история позволяет лишний раз усомниться в полоцкой легенде: слишком уж типологически сходны обе сказки.

Под 970 годом Начальная летопись/ПВЛ рассказывает, как к Святославу пришли просить сына на престол новгородцы, угрожая иначе искать князя на стороне. «А бы пошел кто к вам», — якобы отвечает Святослав (систематическое издевательство над новгородцами — характерная черта ПВЛ). Ярополк и Олег отказываются идти на Север, и тогда Добрыня подговаривает новгородцев просить себе Владимира. Так Владимир становится новгородским князем.

У нас есть все основания не доверять этому анекдоту. Маленький Святослав при жизни Игоря сам считался новгородским князем, о чем свидетельствует трактат василевса Константина Багрянородного «Об управлении империей»: «приходящие из внешней Росии в Константинополь моноксилы являются одни из Немогарда, в котором сидел Сфендослав, сын Ингора, архонта Росии» (Константин Багрянородный 1991: 44–45). Да и позднее складывалось так, что Новгородом правил либо старший сын великого князя — Вышеслав, сын Владимира, Мстислав Великий, сын Владимира Мономаха, — либо, напротив, новгородский князь становился наследником Киева, как сам Владимир и его сын Ярослав. Новгород был престижным столом, возможно, более престижным, чем беспокойная Древлянская земля, доставшаяся среднему брату Олегу.

С этой земли, роковой для Рюриковичей, и началась кровавая распря между братьями. Когда-то, в 945 году, дружина князя Игоря позавидовала дружине Свенельда, воеводы, который, по сообщению «Новгородской первой летописи», имел право собирать дань с древлян и уличей. Игорь и дружина тоже решили пограбить древлян, причем дважды, что закончилось убийством Игоря возмущенными древлянами и их мятежом, жестоко подавленным Ольгой.

Тридцать лет спустя все снова началось со Свенельда, бывшего правой рукой Святослава, пытавшегося предостеречь того не ходить порогами, а теперь служившего Ярополку Святославичу. Сын Свенельда Лют въехал с охотой в Древлянскую землю. Это разъярило князя Олега Святославича, который, возможно, увидел тут притязание на возобновление прав Свенельда на древлянскую дань и поэтому Люта убил. Жаждущий мести Свенельд разжег распрю, и Ярополк пошел войной на брата, разбил его, после чего отступающий Олег попал в давку на мосту крепости Овруча и был сброшен в ров. Когда Ярополку удалось найти тело брата во рву, заваленное горой человеческих и конских трупов, он с упреком бросил Свенельду: «Вижь сего ты еже еси хотел!» Интересно, что после этого Свенельд в источниках не упоминается — очевидно, Ярополк не простил ему гибели брата и наложил на старого воеводу опалу.

Гибель Олега стала сигналом для Владимира, что так могут поступить и с ним. Он бежал за море и вернулся лишь через два года с сильной норманнской дружиной. Выгоняя посадников Ярополка из Новгорода, Владимир велел передать ему: «Володимер ти идет на тя пристраиваися противу бится». Тем самым молодой князь подчеркнул, что является истинным наследником рыцарских традиций Святослава, так же открыто предупреждавшего противников: «Иду на вы».

Именно в начале войны Владимира против Ярополка и произошла история с Рогнедой, лапидарно описанная в «Повести временных лет» (цитирую по Лаврентьевскому списку):

Полоцк на Западной Двине был важнейшим стратегическим пунктом, контролировавшим не только Западнодвинский торговый путь, но и речной переход между ведшей на север Ловатью и ведшим на юг Днепром. Добраться от Новгорода до Смоленска и Киева иначе, чем через притоки Западной Двины, было невозможно. Поэтому, если Полоцк находился во враждебных руках, Владимир оказывался заперт в Новгороде.

Вопрос о принадлежности Полоцка соперничающие братья пытались решить типичным средневековым способом: через брак с Рогнедой — дочерью правителя Полоцка скандинава Рогволода. Рогнеда сделала выбор в пользу, казалось, более надежного варианта — Ярополка, князя Киевского, а не в пользу молодого претендента, к тому же насмехаясь над «рабским» происхождением Владимира. В Полоцке начали подготовку к отправлению Рогнеды к Ярополку.

Этот планировавшийся брак не был лишен двойного дна. И дело не в том, что у Ярополка уже была жена «грекиня» — в конечном счете и Владимир уже был женат на чешке, родившей ему сына Вышеслава. Двойное дно состояло в том, что Ярополк к тому моменту активно вел переговоры с германским императором Оттоном II о браке с императорской родственницей, и не исключено, что в приготовление к этому браку был крещен, как минимум — оглашен. Так что пробыть «женой Ярополка» Рогнеде предстояло максимум несколько месяцев, после чего немецкие послы, конечно, строго следили бы за нерушимостью высокого династического союза. В этом смысле предложение Владимира было куда честнее.

А. В. Назаренко вслед за А. А. Шахматовым предполагает, что Полоцк был взят Владимиром намного раньше не только похода на Ярополка и взятия Киева, но и бегства Владимира за море после гибели Олега (Назаренко 2001: 370–371). Однако отнесение этого похода к 970 году Шахматов строит на очевидно ложной предпосылке (ниже мы покажем, почему она является ложной) о первенстве рассказа Лаврентьевской летописи перед рассказом ПВЛ. А поскольку предпосылка эта ошибочна, у нас нет никаких оснований существенно изменять хронологии «Повести», относящей взятие Полоцка и поход на Киев к 978 году, максимум допустимо растянуть эти события на два-три года.

Владимир вместе с Олегом выступает против Ярополка (975), Олег гибнет, Владимир бежит за море (976), Владимир возвращается и захватывает Полоцк вместе с предполагаемой невестой Ярополка Рогнедой (977), Владимир осаждает и берет Киев, Ярополк гибнет (978). Напротив, попытка А. В. Назаренко привязать события династической распри на Руси к событиям немецко-чешской войны 975–977 годов представляется вполне удачной (Назаренко 2001: 339–390). В этой связи становятся более понятными как брак Владимира с «чехиней», так и, вероятно, запланированный брак Ярополка с дочерью графа Куно из Энингена.

Ответ Владимира был решительным: услышав от своих посланцев речи Рогнеды, он собрал «большую коалицию», характерную для походов северян на юг, и сорвал отправление Рогнеды к Ярополку, взял Полоцк, казнил Рогволода и его сыновей-наследников, а на Рогнеде женился, после чего отправился на юг, где победил Ярополка силой, выманив его войско из Киева и заморив его голодом в городке Родне, а затем, прибегнув к обману, убил брата.

Женитьба Владимира на Рогнеде после взятия Полоцка интересна тем, что ее стратегические мотивы отпали, Владимир и так владел Полоцком по праву завоевателя. Можно, конечно, предположить, что полочане были так привязаны к династии Рогволода, что иначе нельзя было гарантировать их верность, но такая гипотеза касательно недавно появившегося в городе варяга-находника была бы чересчур смела.

Рогнеда жила с Владимиром если и не счастливо (что было, наверное, трудно при немыслимом количестве жен и любовных связей Владимира), то долго. Летописи числят за нею нескольких сыновей и дочерей, включая полоцкого князя Изяслава (умершего еще при жизни отца) и знаменитого Ярослава, после династической войны со Святополком ставшего известным на весь мир правителем Руси — героем скандинавских саг и византийских хроник, тестем французского, венгерского и норвежского королей. Род Рогнеды, таким образом, стал славен по всему миру, и все русские князья были ее потомками, ее потомками являются и все Бурбоны. Под 1000 годом «Повесть временных лет» сообщает: «Преставися Мальфредь в се же лето преставися и Рогънедь, мати Ярославля».

Вот из этой большой истории и предпринята попытка выкроить в «полоцкой легенде» маленькую историю о правах сепаратного княжества, для чего сухая летописная фактура и наполнена мелодраматизмом. Рассказ Лаврентьевской (и Радзивилловской) летописи об изнасиловании Владимиром полоцкой княжны выглядит так:

Начинается эта годовая статья с полоцких известий: «Преставися князь Полотьскыи Борис [Всеславич]...» А продолжается история дочери Рогволода еще более драматическим рассказом о том, что Владимир оставил ее ради иных жен. Она пытается убить мужа, а когда это не удается, жестоко его упрекает: «зане отца моего уби и землю его полони мене деля и се ныне не любиши мене и съ младенцем сим». Владимир хочет казнить ее и «повеле ею устроитися во всю тварь царскую якоже в день посага ея и сести на постеле светле в храмине».

То есть составитель повести уже забыл, что Владимир изнасиловал дочь Рогволода, и теперь князь требует от нее одеться в свадебные одежды и следовать свадебному ритуалу. Она же велит своему сын Изяславу, только что названному «младенцем», встать на пути отца с обнаженным мечом и тем самым посеять у Владимира сомнения в правоте своего поступка.

Посовещавшись с боярами, Владимир решает «воздвигнуть отчину ея», да еще и строит в честь сына город Изяславль. Заканчивается повесть следующим резюме: «оттоле мечь взимают Роговолжьи внуци противу Ярославлим внуком». То есть перед нами история о происхождении борьбы «Роговолжьих внуков» против Ярославичей, и в самом деле кипевшей весь XI век, особенно при князе Всеславе («Волхе Всеславиче» из «Слова о полку Игореве»).

Что сразу обращает на себя внимание в этом рассказе, вставленном в Лаврентьевскую летопись? Рогнеда ни разу не названа по имени. Она называется сперва дщерью Рогволода, потом Гориславой, а дальше и вовсе никак, безликим «она». Автор «полоцкой легенды» называет ее как угодно, но только не Рогнедой. Почему? Совершенно очевидно. Потому, что в той же «Повести временных лет» Рогнеда — это мать Ярослава...

Вся концепция легенды, обосновывающей вражду и особые права полоцких Изяславичей против киевских Ярославичей, рухнет, если окажется, что и Ярослав, и Изяслав — сыновья одной матери. Ярослав такой же точно «Роговолжий внук», и его потомки имеют те же материнские права на Полоцк. Поэтому «дщерь Рогволода» называется в «полоцкой легенде» как угодно, но не Рогнедой.

Даже самое поверхностное текстологическое наблюдение показывает прямую текстуальную зависимость «полоцкой легенды» от «Повести временных лет». «Ударный» момент обоих рассказов совпадает слово в слово: «он же рек дъщери своей «хощещи ли за Володимера» она же рече «не хочю розути робичича но Ярополка хочю» бе бо Рогъволод пришел изъ заморья имеяше волость свою Полтеск».

Вариантов тут только два. Первый: составитель «полоцкой легенды» 1128 года сочинил ее, взяв за основу известие Начальной летописи/ ПВЛ за 978 год. Второй: составитель ПВЛ взял за основу некий первоисточник, содержавший «полоцкую легенду», и сократил его, убрав Добрыню и «гнусные обстоятельства», но во Владимирский свод 1205 года, скопированный в Лаврентьевскую и Радзивилловскую летописи, история Рогнеды попала в первоначальном виде.

Второй точки зрения, как мы уже отметили выше, придерживался знаменитый русский филолог, академик А. А. Шахматов (Шахматов 2001: 181–182). Однако Шахматов предлагает в качестве аргумента переусложненную конструкцию, базирующуюся на предположении общего источника известий о Рогнеде Начальной Летописи/ПВЛ за 978 год и «полоцкой легенды» в Лаврентьевской летописи за 1128 год. При этом он даже не поставил вопрос о самом естественном способе, каким в Начальной летописи и Лаврентьевской летописи могли появиться эти общие фразы, — о создании «полоцкой легенды» путем тенденциозного расширения известия Начальной Летописи.

Предположения, что «полоцкая легенда» 1128 года составлена на основе известия Начальной летописи 978 года, Шахматов никак не опроверг просто потому, что он даже не поставил его на обсуждение.

Шахматов предположил, что история об изнасиловании является ранним новгородским известием, восходящим к гипотетической Новгородской владычной летописи. Это известие, по мнению Шахматова, следовало «непосредственно за предшествующим эпизодом (также перенесенным из Новгородского свода в Начальный свод) — эпизодом о добывании новгородцами князя. Этот эпизод, помещенный в Начальном своде и Повести временных лет под 6478 (970) годом, оканчивается словами: «и иде Володимеръ съ Добрынею уемъ своимъ Новугороду»; думаю, что непосредственным его продолжением являются те слова, что читаются перед эпизодом о добывании Рогнеды: «и седе въ Новегороде» (ср. 1128 перифраза: «и Володимеру сущу Новегороде») (Шахматов 2001: 182).

Утверждение Шахматова полно странных натяжек и противоречий. Во-первых, фраза «и седе въ Новегороде» не может являться прямым продолжением слов «и иде Володимеръ съ Добрынею уемъ своимъ Новугороду». Между этими словами повествование о Владимире делает несколько поворотов — Владимир бежит из Новгорода к варягам за море, возвращается в Новгород и изгоняет посадников Ярополка, поручив им передать брату объявление войны. Не существует никаких текстологических оснований разрывать связь между известием о бегстве и возвращении Владимира в Новгород и известием о походе на Полоцк — они и логически и стилистически едины.

Напротив, попытка присоединить к словам «иде Володимеръ съ Добрынею» полоцкую легенду 1128 года приводит к трудноразрешимым противоречиям. Если предполагать, что перед нами единая повесть о Владимире и Добрыне, лишь разнесенная причудами летописной работы по разным летописям, то невозможно объяснить ни значительного стилистического разрыва известий 970 и 1128 года, ни того, зачем автор известия 1128 года снова начинает характеризовать Добрыню, причем пышными, былинными, не соответствующими лапидарной манере 970 года словесами: «бе у него Добрына воевода и храбор и наряден». Известия 970 и 1128 годов не состыкуются между собой и не могут представлять собой вставку из общего первоисточника — «Новгородской владычной летописи» или какого-то еще. Известие 1128 года, очевидно, представляет собой литературную переработку первоначального сказания о Рогнеде. Причем наиболее очевидным кандидатом является не какой-то гипотетический протограф, а известие Начальной летописи/ПВЛ под 978 годом.

В истории дочери Рогволода, вошедшей в Лаврентьевскую летопись, ее составитель при редактуре первоначального текста известия Начальной летописи 978 года забывает «висящие концы». Витиевато сообщив «Роговолоду держащу и владеющу и княжащу Полотьскую землею», он затем оставляет выписанное из ПВЛ «бе бо Рогволод пришел изъ заморья имеяше волость свою Полтеск», сократив только упоминание Турова. Снова бросаются в глаза как стилистическая разница обоих упоминаний Рогволода, витиеватая церковная книжность в фрагменте 1128 года и довольно лапидарный и архаичный стиль начального летописца во фрагменте 978 года, так и бессмысленность их одновременного присутствия в одном тексте, если бы этот текст был первоначальной версией повести о Рогнеде, в то время как в ПВЛ представлено было бы сокращенное известие.

В известии ПВЛ 978 года информация о том, что Рогволод имел свою волость — Полоцк, осмысленна, так как нигде выше о статусе Рогво-лода не сообщается. В известии 1128 года «полоцкой легенде» Лаврентьевской и Радзивилловской летописи эта информация лишена всякого смысла, так как выше уже пышным книжным языком более позднего времени сообщено, что Рогволод держит, и владеет, и княжит Полоцкой землею. Гораздо более архаичная формула «имеяше волость свою Полтеск» торчит неловким заусенцем, выдавая, что составитель полоцкой легенды использовал текст Начальной летописи.

Чтобы читатель наглядней понял текстологическое соотношение повести о Рогнеде в ПВЛ и «полоцкой легенды», приведем такую аналогию. Представим себе, что в 1981 году в Москве в издательстве «Правда» публикуется книга «Дневник Татьяны Лариной». В предисловии сказано, что перед нами подлинный дневник дворянки XIX века, который Пушкин использовал в работе над «Евгением Онегиным», а затем скрыл от публики. Дневник содержит шокирующие подробности, смягченные Пушкиным в романе, и фразы типа «мне рано начали нравиться романы», «этот москвич в гарольдовом плаще изнасиловал Ольгу, бедный Ленский пытался за нее заступиться, но погиб смертью смелых» и т. д.

Нам будет совершенно очевидно, что автор фальсификации мнимого первоисточника использовал весьма характерные обороты пушкинского языка, выдающие, что это он списывал у Пушкина, а не наоборот. Ту же «ошибку» сделал и составитель «полоцкой легенды»: зависимость сочиненной им мелодрамы с изнасилованиями, убийствами и женскими слезами от суховатого первоисточника в Начальной летописи/ПВЛ слишком текстологически наглядна.

Автор добавил в сюжет Добрыню, заимствовав его из статьи ПВЛ о вокняжении Владимира в Новгороде (впрочем, поскольку Добрыня был популярным персонажем древнерусского эпоса, постоянно появляющимся рядом с Владимиром и в летописи, и в фольклоре, то появление его в легендарной, претендующей на известную литературность «полоцкой легенде» особенных объяснений и не требует). Добрыня понадобился в этой истории затем, чтобы вина за гнусное преступление не легла на самого Владимира (ему ведь еще предстоит выделить отчину Изяславу, а значит, нужно сохранить его авторитет).

Зато из версии ПВЛ составитель «полоцкой легенды» удаляет «отроков» — дружинников Владимира, которые слышат дерзкие речи Рогнеды и передают их князю. В «полоцкой легенде» 1128 года получается так, что Владимир слышит эти слова сам (когда? как? от кого?) и бежит жаловаться Добрыне, воспылавшему яростью на поношение дочерью Рогволода его, Добрыниной, сестры, и решившему отомстить ей большим позором.

Называние «робичицей», публичное надругательство на глазах отца и матери, переименование в Гориславу — все это нагромождение фольклорных подробностей очень мало вяжется со второй частью легенды, где княгиня посягает на убийство мужа. Она выступает здесь как законная жена и упрекает Владимира не в изнасиловании и позоре, а в захвате земли и убийстве отца, совершенных ради брака: «зане отца моего уби и землю его полони мене деля и се ныне не любиши мене и съ младенцем сим». В данном случае А. А. Шахматов совершенно верно обратил внимание на очевидное противоречие двух частей полоцкой легенды (Шахматов 2001: 181).

Дочь Рогволода во второй части «полоцкой легенды» выступает не как опозоренная рабыня, а напротив — как царица. Владимир «повеле ею устроитися во всю тварь царскую якоже в день посага ея и сести на постеле светле в храмине». То есть Владимир велит ей встретить смерть одетой в царские одежды, как в день свадьбы, что предполагает торжественный обряд, а никак не позорящее изнасилование.

Вторая часть «полоцкой легенды» ощутимо противоречит первой и, очевидно, имеет другое происхождение. История о покушении матери Изяслава на мужа — Владимира — локальная легенда, обосновывающая притязания Полоцкого княжества под властью Изяслава на особый статус среди Русских Земель. А вот история изнасилования — это своеобразный «приквел» к этой легенде, сочиненный полоцким (по всей видимости) летописцем на основе известия из ПВЛ с добавлением ярких подробностей.

Каким образом эта локальная легенда вообще сохранилась в русском летописании? Злую шутку сыграла ликвидация независимости Полоцка в 1129 году сыном Мономаха Мстиславом Великим. Он упразднил власть династии Изяславичей и сослал их в Византию (обычная для XII века форма устранения политических конкурентов на Руси). В качестве «трофеев» овладевшим Полоцком Мономашичам достались и местные летописи, которые были включены в летописание Переяславля Русского (Южного), послужившее основой для северного Владимирского летописания вплоть до Свода 1205 года.

Так «полоцкая легенда» дожила, наряду с официальной, до тех времен, когда историки стремились найти в летописях максимум сведений при минимальной критической оценке, а потому в большинстве своем (за исключением, как мы видели, Карамзина) отнеслись к «полоцкой легенде» с восторгом и без особой критики — ведь она давала именно то, чего так не хватало в большинстве русских летописей: драму, страсть, эмоции, женские слезы, постельные сцены, кровь и жестокость. Обычные для западных средневековых хроник, эти повествовательные элементы в русских летописях представлены крайне скупо, и «полоцкая легенда» — одно из редких исключений. Это должно было бы насторожить, но вместо этого история об изнасиловании Рогнеды начала путешествие от книги к книге, и вот добралась до киноэкрана.

Особое место тема насильственного брака Рогнеды и Владимира занимает у белорусских националистов, рассматривающих княжество Рогволода как «прото-Беларусь», брак Владимира и Рогнеды — как образ насильственной оккупации Россией, а предоставление Владимиром удела Изяславу и Рогнеде — как возвращение независимости.

Владимир Арлов и Змицер Герасимович, авторы широко продаваемого сейчас в республике красочного альбома «Страна Беларусь», безбожно контаминируя разные летописные версии и играя на нервах фанатов «Игры престолов», рисуют такую картину: «Полоцк был предан огню и разрушен, а Рогволод с семьей попал в плен. По приказу Владимира полоцкий князь, его жена и двое сыновей были убиты. Эти трагические события, известные как «кровавая свадьба», разыгрались около 980 года. Плененную полоцкую княжну Рогнеду Владимир против ее воли сделал своей женой» (Страна Беларусь 2013: 32). Однако даже белорусские националисты, заметим, посовестились повторять рассказ об «изнасиловании на глазах отца и матери», хотя приписали Владимиру другое преступление, которого в полоцкой легенде нет, — убийство жены Рогволода.

Зато «щедрые» российские кинематографисты решили не стесняться и показали, как русский князь насилует полоцкую княжну, которую играет актриса из Белоруссии, на глазах родителей, а затем их убивает.

Принудительный брак Владимира и Рогнеды был частью большой политической борьбы за киевский стол в конце 970-х годов. Не желая допустить, чтобы Полоцк через брак Ярополка с Рогнедой оказался под контролем соперника, Владимир после неудачного сватовства к Рогнеде захватил город силой. Брак с Рогнедой принес Владимиру немало детей, среди которых самым знаменитым стал Ярослав, «иже от Рогнеды родися» — как напоминала в XVI веке официозная «Степенная книга».

Рогнеда стала, таким образом, прародительницей всех Рюриковичей, правивших Россией до конца XVI века. Мало того, Рогнеда была предком по женской линии всех французских королей Капетингов — ее внучка Анна Ярославна стала королевой Франции, женой короля Генриха I и матерью короля Филиппа I. Ее потомками были Филипп Август, Людовик Святой, Филипп Красивый, Карл VII, Людовик XI, Генрих IV, Людовик XIV и даже король-гражданин Луи-Филипп.

Один из последних Рюриковичей — Иван Грозный — не без оснований считал Полоцк своей отчиной и относился к взятию этого города в Ливонскую войну как к важному достижению. Он ощущал себя потомком Рогнеды — не мнимой «Гориславы» полоцкой легенды, а подлинной Рогнеды «Повести временных лет» — жены Владимира и матери Ярослава.

Жак Ле Гофф (1924–2014) — патриарх французской медиевистики. Его «доминирование» в «школе Анналов» длилось дольше, чем у любого из его предшественников — Люсьена Февра или Фернана Броделя. Продвигаемая им программа исследования ментальностей нашла признание во всем мире и использовалась в самых разных сферах исторической науки.

При всем при том большинству работ Ле Гоффа совершенно не присуща та острота и афористичность стиля, которая была характерна для Фернана Броделя (его предшественника и оппонента в школе «Анналов») или утонченное смысловое письмо Жоржа Дюби. Не составляет, увы, исключения и объемистая монография о Людовике Святом.

Недостаток мог бы быть искуплен исчерпывающим педантизмом в раскрытии темы, но это довольно вязкое изложение, тонущее в разнокалиберном материале, когда какая-то деталь излагается очень подробно (что простительно), а тот или иной существенный сюжет едва заслуживает полупрезрительного упоминания (что совсем не простительно). Наконец, автор изрядно пристрастен в своем изложении, пристрастен к своему герою. Но в этой пристрастности нет настоящей страсти. Ле Гофф устало констатирует, что за время работы над книгой сумел полюбить Людовика Святого, но все-таки и любил, и ненавидел.

Предметом ненависти Ле Гоффа оказывается все то, что составляет особенность человеческого и политического облика этого короля — его аскетический идеал, нетерпимость и движение к нравственному порядку «все более строгому и слепому» (с. 667). Другими словами, Ле Гофф ненавидит Людовика Святого за то, что он сумел стать святым.

Книга состоит из трех частей. Меньшая, первая, представляет собой сквозное изложение основных моментов исключительно яркой жизни короля Людовика Святого (1214–1270).

12-летний мальчик остается сиротой на руках у матери — фанатичной католички Бланки Кастильской, которую, однако, не минуют обвинения в прелюбодеянии, распускаемые знатью, желающей перехватить у нее регентство. Значительная часть баронов демонстративно игнорирует его коронацию, а затем король-отрок и мать оказываются отрезаны мятежниками от Парижа, и их выручают горожане, ставшие живой стеной, за которой король смог въехать в Париж. Долгие войны с мятежниками и английским королем, из которых молодой Людовик и Бланка выходят победителями.

Превращение им Парижа в столицу наук и искусств, а главное — религии, в одновременно и Иерусалим, и Афины Запада, благодаря покровительству Парижскому университету и приобретению Тернового Венца Господа, для которого Король строит прекрасную часовню Сен-Шапель, состоящую из света витражей. Тяжелая болезнь — и решение Людовика отправиться в крестовый поход, так пугающее мать — она знает, что больше с сыном не увидится. Путешествие по морю и высадка в Египте, где король первым ступает на берег и бросается на сарацин; тяжелая война в Египте (она подробнейшим образом описывается Жуанвилем, а вот Ле Гофф останавливается на ней очень кратко); полное поражение, плен короля и немногих выживших после бойни; уплата выкупа, при которой Людовик запрещает своим слугам обманывать сарацин даже в малом — настолько он высоко ценит свое слово и настолько он чужд всякой лжи. Несколько лет борьбы за укрепление положения крестоносцев в Палестине и возвращение на родину.

Новый Людовик, после крестового похода, — это король, который стремится искоренить несправедливость и грех в своем королевстве через Великие Ордонансы. Он запрещает азартные игры и проституцию, сурово карает за богохульство, реформирует управление Парижа, вручив должность прево знаменитому Этьену Буало, вводит новую устойчивую монету и более справедливый порядок в судах, сам судит под Венсенским дубом (точнее — выслушивает жалобы, судят его слуги — профессионалы). На примере суда над бароном де Куси, казнившим трех юношей, вторгшихся в его владения, Людовик показывает, что его правосудие не пощадит даже самого знатного — барон с трудом избежал смерти.

Король преследует иудеев, в частности — Талмуд, и поддерживает инквизицию, покровительствует монашеским орденам, особенно братьям-миноритам — францисканцам и доминиканцам. Его самого воспринимают как короля-минорита — настолько он сам скромен в одежде и еде, всегда готов служить нищим, собственными пальцами вкладывает еду в уста прокаженных, а при посещении аббатств его приходится отговаривать от омовения ног монахам.

Людовик — верный сын Церкви, но в то же время всегда решительно ставит препятствия на пути властных притязаний папства. Он — король-миротворец, не начавший в Европе ни одной войны, мирящий императора с папой, английского короля Генриха III с подданными. Он даже соглашается вернуть Генриху некоторые из земель, которые прежде завоевал Филипп Август, но принимает за них вассальный оммаж.

Наконец, Людовик увенчивает свою жизнь мученичеством — он отправляется в новый крестовый поход в Тунис, рассчитывая обратить тамошнего эмира, и закономерно умирает от мучительной болезни под стенами Карфагена. Его кости вываривают в воде и вине и отправляют во Францию, где они становятся святыми мощами.

Четверть века тянется процесс его беатификации и канонизации (всем почему-то кажется, что это ужасно долго), и вот уже король при жизни многих из тех, кто его знал, прославляется как Святой. Отныне он — небесный патрон Франции и королей. Когда казнят Людовика XVI, расходится предание о возгласе присутствующего при казни священника: «Сын Людовика Святого, вознесись на небеса!»

Большинство французов прекрасно знают этот нарратив о Людовике Святом, и ничего принципиально нового Ле Гофф к нему не добавляет и ничего не отнимает, хотя у него присутствует ряд ярких оригинальных мыслей, касающихся не столько личности короля, сколько характеристики эпохи.

Однако задача Ле Гоффа не столько в том, чтобы написать традиционную биографию, сколько в том, чтобы «деконструировать» Людовика Святого методами постструктуралистской критики, проанализировать миф, литературную фикцию, сросшуюся с биографией. Этому посвящена вторая часть книги «Производство памяти о Людовике Святом», где рассматриваются источники, из которых мы можем почерпнуть информацию о святом короле.

Мало чья жизнь в Средние века была документирована столь подробно, как жизнь Людовика Святого. Тут и документы королевских архивов, и жития, и материалы процесса по канонизации, французские и иностранные хроники, записки самого Людовика Святого, обращенные к сыну с поучением о том, как править королевством.

И, наконец, сногсшибательные захватывающие мемуары одного из близких Людовику людей — сенешаля Шампани Жана Жуанвиля «Книга благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика» (Жуанвиль 2012). Это яркие, сочащиеся жизнью картины и характеристики, написанные средней руки рыцарем с великолепным литературным талантом — ясностью зрения, наглядностью слога, великолепной памятью (даже если допустить, что иногда Жуанвиль достраивает эту память столь же живым и ярким воображением).

Нет сомнения, что Ле Гоффу было бы проще ориентироваться на концепцию Людовика как «короля общих мест» (с. 353) — составленного из официальных формул канонизации, сравнений с библейским благочествым царем Иосией (это сравнение служило жизненным сценарием для характеристики Людовика, возможно — осознанным), из парадного лицемерия окружающих и самого короля. Но Жуанвиль ощутимо ломает этот ход — даже если задать самые строгие вопросы: не привирает ли он, не досочинил ли он или даже кто-то другой роман по мотивам сухих старческих воспоминаний, все равно, даже если взять на вооружение самый отчаянный гиперкритицизм, — остается нерастворимый остаток, который Ле Гофф признает.

Жуанвиль показывает нам личность (как бы не пытался автор оспорить сам концепт «личности» применительно к Средним векам) короля, одновременно подтверждая большинство традиционных топосов и иллюстрируя их такими примерами, которые не могут быть выдуманы и которые слишком нетипичны и неэтикетны.

В третьей части монографии, посвященной детальному разбору и анализу личности Людовика Святого по ее аспектам, и начинается титаническая борьба Ле Гоффа с собственным материалом, которую маститый историк, на мой взгляд, проигрывает. Ле Гофф старается всячески растворить Людовика в литературном этикете, уязвить его за слабости (например, слишком холодное отношение к жене), обличить в отступлениях от политкорректности, скомпрометировать его аскетическую практику... Но король каждый раз удивительным образом переживает встречу с критической пилой Ле Гоффа, оставаясь целым и невредимым. Порой автору приходится откровенно манипулировать читателем, чтобы получить желаемый критический эффект.

Например, он всячески старается преуменьшить роль Людовика как интеллектуала, как духовного лидера «новых Афин», которыми стал Париж в его эпоху. Оказывается, что и его влияние на архитектуру и живопись было незначительным, и те интеллектуалы, которых он ближе всего держал к себе — Робер де Сорбон и Винцент Бове — не были великими мыслителями. Король жил в эпоху великого культурного подъема, но не творил его — пытается убедить нас Ле Гофф.

Достигается такое впечатление о Людовике при помощи манипуляций в изложении — автор подробно останавливается на том, на что Людовик не повлиял, на разоблачении тех или иных мифов. А затем галопом проскакивает мимо тем, причастность к которым Людовика несомненна.

Всего несколько слов об архитектурной и иконографической программе Сен-Шапель, чуде света, которому до сих пор удивляется каждый, кто оказался в Париже и решил посмотреть что-то, кроме Эйфелевой башни. Оказавшись один раз в Сен-Шапель, невозможно не полюбить Людовика Святого и не заинтересоваться его личностью. Для Людовика строительство и украшение этой часовни, куда он поместил великую святыню христианского мира — Терновый Венец Спасителя — было делом исключительной важности. И трудно предположить, что он не обговорил с архитекторами, строителями и художниками каждую деталь. Сен-Шапель, в которой «готика света» доходит до своей кульминации — несомненный памятник мировидения самого короля. Ле Гофф разделывается с этим парой абзацев, возвращаясь к тому, чего Людовик не делал.

От легенды о Короле Людовике и Фоме Аквинском Ле Гофф отделывается слишком поспешно: «Предание, согласно которому он пригласил за стол Фому Аквинского***, представляется мне почти наверняка легендой» (с. 448).

Напомню эту легенду читателям в знаменитом пересказе Гилберта Кийта Честертона в его эссе «Святой Фома Аквинский», из которого, думаю, большинству русских читателей эта история и известна:

Вдумаемся еще раз. Существует предание о встрече двух величайших людей своей эпохи — великого святого короля и великого теолога-схоласта, изучение трудов которого обязательно для любого философа. Такая встреча была вполне возможна, поскольку в 1255–1259 и 1269–1270 гг. король и знаменитый уже тогда богослов находились в одном городе. Предположение, что король совсем не проявил интереса к тому, чье имя гремело по всей Европе и с уважением произносилось папами — крайне маловероятно. Но как-то конкретно об этой вероятной встрече говорит только легенда о восклицании Фомы. Ее можно не принимать, но ее надлежит исследовать, и от нее нельзя отмахиваться одной фразой.

Ле Гофф полностью в своем праве отвергать и считать фикцией эту легенду, не имеющую подтверждений в современных Людовику источниках. Но он проявляет источниковедческую небрежность, указывая (с. 448) как на ее источник на французского историка церкви Тиллемона (1613–1698), утверждающего ее без ссылки на первоисточник: «Я слышал, что святой Фома, вкушая однажды за столом Людовика Святого, сидел какое-то время молча, да вдруг как завопит: «Я изобличил манихеев», и Людовик Святой счел это прелестным» (Le Nain de Tillemont. Т V. P. 337).

Однако существует итальянская иконографическая традиция, где присутствует сюжет этой легенды. У моденского мастера Бартоломео дельи Эрри (1447–1482) есть работа «Св. Фома Аквинский за столом святого короля Людовика». Эта картина, написанная для церкви Св. Доминика в Модене, разрушенной в 1721 году, находится сейчас в частной коллекции и выставлялась в 2013 году на аукционах. Она входит в житийный цикл картин, посвященных св. Фоме, наряду с «Диспутом св. Фомы с еретиками» (Музей изящных искусств Сан-Франциско), «Проповедью св. Фомы в присутствии папы Григория Х» и «Явлением св. Фоме апостолов Петра и Павла» (Музей «Метрополитен»).

Эта серия картин-икон функционально сопоставима с житийными клеймами на православных иконах, то есть показывает основные значимые для церковного предания моменты жития святого. Наличие такой картины середины XV века говорит и о наличии письменного источника — Жития, — на который опирался живописец. То, что он базировался на устном предании, — не исключено, но маловероятно. Еще раз подчеркну — серия Бартоломео дельи Эрри показывает ключевые моменты жития Фомы. А это значит, что легенда о застолье св. Фомы и св. Людовика рассматривалась как одна из опорных для жития Фомы уже в XV веке, что заставляет отнести ее рождение по меньшей мере к XIV веку.

Легенда от этого остается ничуть не менее легендарной, но по крайней мере это указание освобождает ее от статуса литературной фикции XVII века, фактически приписанного ей Ле Гоффом.

Более известна работа швейцарского живописца Никлауса Мануэля по прозвищу Дёйча (14841530). Его картина «Фома Аквинский и Людовик Святой» (ок. 1515 г. Музей Искусств Базеля) хорошо известна. На ней изображен классический сюжет именно в том виде, в котором он рассказан у Тиллемона. Св. Фома, увлеченно рассказывающий о чем-то собрату. Голубь, символизирующий вдохновение от Святого Духа. Прилежный королевский писец, записывающий идею, пришедшую в голову знаменитому схоласту. Задумчивый густобородый король, более похожий на библейского царя.

Как видим, перед нами почтенная житийная и иконографическая традиция, и создавать у читателя впечатление, что речь идет об одной случайно брошенной фразе Тиллемона, не подкрепившего ее ссылкой (как, думаю, уже очевидно читателю, не подкрепившего именно потому, что речь шла об общеизвестной житийной легенде), по меньшей мере некорректно по отношению к читателю, не имеющему возможности специально изучить этот сюжет. У такого читателя создается устойчивое впечатление, что легенда появляется только в XVII веке, и других источников, кроме слов Тиллемона, для нее нет.

При этом, впрочем, обвинить Ле Гоффа прямо во лжи тоже невозможно — он не говорит нигде, что слова Тиллемона — единственный источник этой легенды. Он просто «отмахивается» от нее, а цитату из Тиллемона, в случае прямого вопроса, можно интерпретировать как иллюстрацию, разъясняющую суть предания. И вновь перед нами оптическая манипуляция читателем. Почтенная житийная легенда благодаря недосказанностям предстает как неподкрепленный домысел допотопного историка.

Таким же фокусническим приемом «нивелирован» случай с приглашением Людовиком ко двору другого крупного интеллектуала — величайшего францисканского богослова эпохи — св. Бонавентуры. От этой темы Ле Гофф тоже отмахивается. «Если он пригласил ко двору святого Бонавентуру, то для того, чтобы тот читал проповеди пасторского характера» (с. 448) — все, что он пишет.

Эти мимоходом брошенные фразы по важнейшим проблемам биографии Людовика Святого могли бы послужить хрестоматийным примером для работы, посвященной тому, как, не говоря ни слова лжи, историк может манипулировать «оптикой» читательского восприятия, произвольно изменяя объемы существенного и несущественного. И вот уже Людовик Святой из друга великих богословов, преподававших в его время в его столице в покровительствуемом им университете, превращается в случайного персонажа на периферии в интеллектуальной истории.

Такую же борьбу, как с Людовиком-интеллектуалом, Ле Гофф затевает и с Людовиком — святым аскетом. Здесь его положение сложнее, поскольку аскетическая система короля хорошо известна. И тогда Ле Гофф пытается ее растворить в «общих местах». Приемы, к которым он при этом прибегает, так же далеки от методологической корректности.

Автор со всем тщанием выписывает данные о меню короля, о том, что он ел, что не ел, что любил (например, фрукты). Из этого рассказа рисуется образ мирской аскезы, далекой от фанатизма (за чем следили духовники, знавшие об очень слабом здоровье короля), но впечатляющей по силе — мало кто из мирян способен сегодня к такой самодисциплине. Король любит рыбу и дорогих ему францисканцев угощает прекрасной щукой, но сам в постные дни ограничивается мелкой рыбешкой. Напротив, его привязанность к мясу незначительна.

Его отношения с вином описываются формулой, что никто никогда не видел, чтобы кто-то до такой степени разбавлял вино водой. Как рассказывает Жуанвиль:

И вот все это Ле Гофф пытается обнулить текстом «Жизни Карла Великого» Эйнхарда, в котором сообщается, что Карл был умерен в еде, чрезвычайно любил жаркое из дичи (Людовик, напомню, не охотился вообще), а вина выпивал не более трех бокалов.

«Один-единственный текст возвращает нас к обобщению, нормативному общему месту... Заменим жаркое рыбой, подольем воды в вино, отменим дневной сон — и вот в застолье уже не Карл Великий, а Людовик Святой» (с. 482–483). С тем же успехом можно заменить двадцатый век девятнадцатым, Жака Ле Гоффа — Адольфом Тьером (тоже ведь историк) и осудить почтенного автора за расправу над участниками Парижской коммуны.

Этому фокусу если и есть объяснение, то только в том, что современные европейские стандарты политкорректности позволяют любую степень нечестности, если речь идет о «борьбе с религиозными предрассудками». «А ел ли Людовик Святой?» (с. 483) — задается вопросом автор. Ответить на это можно только встречным вопросом: «А занимается ли Жак Ле Гофф еще наукой? Или перед нами уже антирелигиозная пропаганда?»

Кстати, об ответе вопросом на вопрос. Столь же анекдотичные развороты имеет и тема «иудеи и Людовик Святой». Ле Гофф обрушивается на Людовика Святого с прямо-таки прокурорскими обвинениями за антииудейскую политику. Хотя если смотреть на приводимый им материал честно (несомненное достоинство Ле Гоффа в том, что он не скрывает от читателя исходные факты и источники и сам дает возможность опровергнуть свои выводы), то мы обнаружим следующее.

Экономическая роль иудейской общины во Франции той эпохи была действительно огромна, и большое количество купцов, рыцарей и даже монастырей запутались в долгах у ростовщиков-иудеев.

Людовик Святой, в отличие от многих других французских королей, не прибегал к ограблению иудеев и еврейским погромам в интересах личной выгоды и выгоды казны. Для Людовика евреи не были «свиньей-копилкой», которую разбивают в нужный момент. Он прибег к практике captio присвоения денег евреев (скорее всего, в форме обложения и конфискации в пользу короны ростовщических процентов) лишь однажды, накануне крестового похода. И еще раз к ней прибегли в его отсутствие, в 1253–1254 гг. прокатилась волна изгнаний, но, вернувшись из похода в 1257 г., Людовик назначил специальную комиссию по исправлению злоупотреблений по отношению к евреям. Достаточно сравнить это с грабежом евреев Филиппом Августом или репрессиями Филиппа Красивого, чтобы понять — и здесь Людовик Святой следовал принципу честности, которому не изменял всю свою жизнь.

Антииудейская политика Людовика, в частности преследование Талмуда, ничем не выделялась из его общей политики, направленной против богохульства. Сам же Ле Гофф приводит выразительный пример — допрошенный по делу о богохульстве в Талмуде раввин Иехиль Парижский заявил, что «Иешуа Га Ноцри» Талмуда — это якобы не Иисус евангелий, что, подобно тому, как во Франции много Людовиков, так и в Палестине тогда было много Иисусов.

«Замечание тем более ироничное, что имя Людовик встречалось в то время во Франции помимо династии Капетингов весьма редко, и другие Людовики чаще всего оказывались обращенными иудеями, которых убедил креститься сам король, дав им, как принято, свое имя в качестве крестного отца», — отмечает Ле Гофф (с. 606–607). Раввин Иехиль фактически лжесвидетельствовал. Талмуд действительно содержал и содержит чрезвычайно резкие выпады против Иисуса, и это тот самый Иисус, которого христиане почитают Господом и Христом, воплощенным Сыном Божьим. С точки зрения Людовика, это была такая же богохульная книга, как та уличная божба и богохульство, за которые он готов был карать христиан.

Никакой выраженной антииудейской, тем более — антисемитской (напротив, он заботился о крещении евреев и с радостью ему способствовал — это Ле Гофф охотно отмечает) политики Людовик не проводил. Осуществлявшаяся им дискриминация была встроена в общекатолический контекст, причем скорее следовала за политикой папства, чем опережала ее. Невозможно, скажем, сравнить преследования иудеев с гораздо более жестокими преследованиями еретиков-альбигойцев.

Глава за главой, тема за темой, Ле Гофф пытается либо «редуцировать» личность Людовика Святого к общим местам, либо обвинить его в ограниченности, фанатизме, некомпетентности, иногда «снизойдя» к нему и признав некоторые его достоинства. У наивного читателя не может не возникнуть вопрос — как мог такой удивительно ничтожный человек вызывать восхищение у окружающих, четыре десятилетия стоять во главе королевства, подарить ему мир и расцвет, столько всего создать, пользоваться всеобщим уважением при жизни и быть прославленным как святой после смерти.

Слепота Ле Гоффа в том, что касается индивидуальности Людовика, порой доходит до странностей. Например, он ухитряется не заметить в приводимых им же цитатах Жуанвиля такой характерной черты индивидуальной психологии Людовика, как кинестетическое восприятие слов.

По большому счету Ле Гофф не столько реконструирует, сколько растворяет память о Людовике Святом как одном из центральных персонажей французского национального, роялистского и католического мифа. Время от времени он делает намеки, что его «растворение» преследует лишь цель затем «восстановить» эту память очищенной и достоверной, но на деле ничего подобного не происходит. Все упирается в главный конструктивный недостаток Жака Ле Гоффа как исторического писателя, сквозящий и в других его книгах. В отличие от Броделя или Дюби, ему с трудом даются общие концепции. Ле Гоффу никогда не удавались смысловые фигуры, «идеальные типы», без построения которых историк способен быть только позитивистом-фактописателем.

Та концепция, под которую попадает фигура Людовика Святого, довольно очевидна. Все ее элементы были у Ле Гоффа под рукой. Но ненавидя, по собственному признанию, Людовика именно как святого, Ле Гофф эту концепцию пропустил.

Людовик IX стал столь значимым для своей эпохи персонажем потому, что сумел в корне изменить идею королевской святости, святости власти. Для византийского и западноимперского сознания была характерна идея функциональной святости короля как носителя власти, о чем подробно пишет Эрнст Канторович в книге «Два тела короля» (Канторович 2014), которую Ле Гофф цитирует, даже называет «великой книгой», но не анализирует всерьез.

Король ex officio — Христос, обладатель полноты даров Божьих, священный царь в силу помазания. Этот элемент самовосприятия чрезвычайно ясно был выражен в самосознании Фридриха II Гогенштауфена — современника Людовика Святого, который был последним подлинным императором «Священной Римской Империи» и последним священным королем, короновавшимся как король Иерусалима, города, выкупленного им у сарацин.

Людовик Святой, несомненно, чрезвычайно высоко ценил свой королевский сан, благодать помазания и связанные с нею духовные дары.

Однако эта святость ex officio в его эпоху уже была архаизмом, оказавшись чрезвычайно проблематичной из-за ожесточенной войны, которую повело с нею папство.

После папской революции, клюнийской реформы и Григория VII Гильдебранда папство заявило притязания на сосредоточение в своих руках всей сакральной власти в Христианском мире. Император не может быть наместником Христа, потому что этот наместник — папа. Именно папа является тем единственным прямым каналом, который по должности связывает христианский мир с Самим Богом. Никакая конкуренция здесь немыслима. Папство два столетия уничтожало альтернативные сакральные притязания императоров и, в итоге, победило после смерти Фридриха II. Французская монархия была в этой битве пусть не всегда надежным, но союзником папства.

Благочестивый ревностный католик, верный сын Церкви (хотя порой и оппонент пап в том, что касается королевской прерогативы), Людовик Святой, конечно, уже не мог мыслить в устаревшей парадигме святости короля ex officio. И его усилия были направлены именно на то, чтобы создать альтернативу этой концепции, которая возвеличила бы королевскую власть. Внук оказавшегося под интердиктом Филиппа Августа (которым, несмотря на это, восхищался), Людовик решил сам стать святым (на его языке это называлось «хотел быть безупречным») и освятить своей личностью, своими законами и, наконец, принесением святынь — таких, как Терновый Венец — и свое королевство.

Индивидуальная святость, индивидуальное благочестие короля и в то же время его морализм, обращение к личной назидательности, были призваны увлечь подданных к соревнованию с королем в святости.

Людовик переходит от «правого гегельянства» в агиополитике к «левому». Не «все действительное свято», а «все святое действительно». Именно поэтому в его окружении столько представителей нищенствующих орденов, строящих свою духовную практику на личной аскезе и индивидуальном пути к святости.

Людовику, безусловно, присущ тот дух францисканской радости, который обновил западную цивилизацию в начале XIII века, свернув ее с пути скатывания к манихейскому либертинажу альбигойцев. Восстановив ценность радости, ценность телесности, ценность богосотворенного мира, Франциск восстановил и ценность аскезы, не как расправы над «грешной плотью», а как инструмента Стяжания Духа.

Именно поэтому рядом с Людовиком регулярно оказываются францисканцы, тяготеющие к иоахимизму — идеям Иоахима Флорского о том, что грядет новая эра — эра Святого Духа, Третьего Завета. В эпоху Людовика иоахимизм еще не ересь, но просто неортодоксальное живое учение, увлекающее многих именно порывом к действительной святости. В связи с этим особенно значительно отмечаемое Жуанвилем влияние на Людовика Гуго Де Диня — строгого францисканца-спиритуала и иоахимита.

Святость Людовика — не атрибут его должности, а продукт его личности, его подвига. Ле Гофф не случайно отмечает в нем «сверхчеловеческие» черты, — не только самобичевание, терпение боли, но и, например, служение прокаженным. Даже в эпоху сравнительной антисанитарии и завышенного порога брезгливости проказа вызывала абсолютное отвращение. Молодой Жуанвиль, вызывая гнев короля, говорит о том, что предпочел бы совершить тридцать смертных грехов, чем заболеть проказой.

Служение прокаженным, ближайшее, фактически на уровне контакта слизистой, соприкосновение с ними, возводит Людовика в сверхчеловеческий статус — его бесстрашие и самоотречение в христианском подвиге милосердия так велики и настолько не требуются его саном, что зайти так далеко не сможет никто из королей и мало кто из мирян и священников.

Используя созданную Канторовичем парадигму двух тел короля — политического и физического, — можно сказать, что Людовик решил «сыграть в игру», прямо противоположную той, которая была принята в этом сценарии. Не физическая немощь короля скрывается и растворяется в мощи политического тела, а напротив — физическое тело, страдающее (в подражание Христу), изъязвленное болезнями и самобичеванием, измученное постом, но именно потому исполненное Даров Духа, начинает свою напористую экспансию в политическое тело.

Канторович неоднократно говорит об образе «Христа-Исполина» (Канторович 2014: 144–149), — Христа как gigas, — переносимом на императоров. Людовик создает инверсию этого образа — это он духовный исполин, сверхчеловек по благодати, по стяжанию Духа, и его исполинские свойства вольно и невольно переносятся на политическое тело его королевства — через Великий Ордонанс, устанавливающий основы мира, правосудия и нравственного общежития, через его собственноручно написанное «Поучение» сыну. Даже через разъятие вываренного в вине трупа, становящегося из индивидуального тела «гротескным», не просто мощами, но множественными и бесконечно распространяющимися по всей стране мощами, Людовик Святой становится Францией, и Франция через это становится Святой Землей.

Ле Гофф улавливает эту полярность между «святым по помазанию» Фридрихом II и «святым по подвигу» Людовиком IX. Он даже цитирует работу Канторовича о Фридрихе II, чтобы подчеркнуть это сопоставление. Однако он пытается привести его к разрешению, утверждая равный неуспех обоих путей и обеих форм святости. И вновь налицо явная натяжка. Фридрих II как политический тип и образец, а вместе с ним и его королевство, гибнет без остатка еще при жизни Людовика Святого, чей брат Карл Анжуйский занимает сицилийский трон. Франция Людовика Святого существует как минимум до Революции, когда король расстается с жизнью на Грев-ской Площади, провожаемый возгласом: «Сын Людовика Святого, вознесись на небеса!» Как национальный символ, Людовик Святой жив и по сей день, что, собственно, и вынуждает Ле Гоффа вступить с ним в единоборство.

Оставаясь рабом постструктурализма, Ле Гофф пытается разъять Людовика Святого на литературные штампы, на общие места, там, где есть именно цельность личного жизненного сценария: стяжание святости — подражание Христу — стяжание Духа Святого.

При всех особенностях западной католической духовности, Людовик Святой не может не вызвать нашего православного уважения и восхищения как тип христианина, не может не выступить укором нашей вялости и неготовности к настоящей аскезе. Человек, у которого было все, но он не изменяет условия, в которых он находится, обрекая себя на аскетическое существование в пустыне, где к аскезе принуждает сама внешняя среда, но виртуозно владеет собой, сохраняя аскетическое настроение и практику среди благополучия, — это и в самом деле очень вызывающий пример.

Ле Гофф чувствует нерв этой королевской программы святости, но, выступая на протяжении книги по сути в роли антирелигиозного пропагандиста, изощряется в неприятии Людовика Святого, аскетический идеал которого слишком актуален, служит для агностика слишком болезненным укором, оказывается наглядным примером того, что сверхчеловеческий идеал Христианства — реальность. Усталое признание Жака Ле Гоффа в «любви и ненависти», столь нетипичное для исторических исследований, — признание очередной победы Святого Короля.

Есть обычай утешать авторов книг, по тем или иным причинам не вышедших в печать — не нашедших издателя, не пропущенных цензурой, зарубленных коллегами, — говоря им, что ничего страшного, книга отлежится и выйдет как раз вовремя, как раз тогда, когда она больше всего нужна. Именно так пытался утешить историка Н. Н. Воронина филолог Д. С. Лихачев, когда неожиданно была торпедирована его уже набранная книга «Андрей Боголюбский». «Я уверен, что пройдет 2–3 года, и Вы сможете напечатать своего Андрея, а сейчас лучше подождать», — писал Лихачев.

Судьба «Андрея Боголюбского» — лучшее предостережение против всех подобных утешений. Книга выдающегося исследователя Северо-Восточной Руси о создателе этого исторического и культурного феномена пришла к читателю через 62 года после ее написания, через 59 лет после ее фактического запрета, через 31 год после смерти автора и через 18 лет после провалившейся попытки издать книгу посмертно.

Обычно, представляя себе судьбы исторической науки в России XX столетия и перипетии официальной, сословной и корпоративной цензуры, открывая запрещенную некогда книгу, ждешь разочарования, которое часто посещает при знакомстве с некогда положенными на полку фильмами: ну что тут было запрещать?

«Андрей Боголюбский» — явно не тот случай. Книга и сегодня может шокировать ясностью, цельностью, прямолинейностью и бескомпромиссностью той позиции, с которой она написана и которая не может быть определена иначе, как русский православный национализм. Можно даже ужесточить формулировку: великорусский.

Охватывает даже некоторое удивление — как автор мог думать, даже в 1944–1945 годах, когда писалась книга, что ее можно будет издать? Еще большее удивление вызывает тот факт, что патриархом советских историков Б. Д. Грековым она была встречена благожелательно, рекомендована издательству, прошла, пусть и с боями, редактора — воинствующего атеиста, и была «зарублена» уже после набора, в ноябре 1948 года, экстренно сочиненным отзывом другого крупного историка — В. Т. Пашуто.

Одна из глав воронинской книги стала прямо-таки опасной — не имея возможности, разумеется, предугадать грядущую в 1947 году политическую канонизацию Юрия Долгорукого, Воронин охарактеризовал этого борца за киевский стол весьма жестко: как политического авантюриста, противопоставив ему его сына — подлинного создателя Владимиро-Суздальской Руси.

Однако внезапно наступившая несвоевременность носила более общий характер. В августе 1948 года при довольно загадочных обстоятельствах скончался Андрей Александрович Жданов — подлинный идеолог и архитектор того националистического поворота, который, все углубляясь, шел в советской политике с 1934 года и достиг кульминации в последние военные и первые послевоенные годы. Привычно называемый «сталинским», патриотизм этого периода был на деле прежде всего «ждановским» — с большей или меньшей охотой лишь допускаемым «Вождем Народов», который никогда не отрекался от марксистских догм.

После смерти Жданова произошла стремительная расправа с его выучениками и последователями на самых высших уровнях советской номенклатуры — «Ленинградское дело». Были арестованы и казнены член Политбюро Николай Вознесенский, секретарь ЦК Алексей Кузнецов, глава правительства РСФСР Михаил Родионов, множество региональных руководителей. Всех их обвиняли в «русском сепаратизме» — стремлении усилить роль РСФСР в Советском Союзе, отказаться от ограбления великорусского центра в пользу нацреспублик, укрепить великорусское самосознание (Кузнечевский 2019).

Идеи, представляемые расстрелянными «ленинградцами», оказались в опале еще прежде их ареста, что и доказала судьба книги Николая Воронина об Андрее Боголюбском.

Андрей Боголюбский в изложении Воронина представал как гениальный провидец, политик и, если так позволительно будет выразиться, смыслократ — пролагающий новые пути истории на столетия и тысячелетия вперед, умеющий не только сражаться с непревзойденной храбростью, не только повелевать, держа в страхе всю Русь, но и создавать новые идеи, образы, исторические мифы — даже творить чудеса.

Рассказ о жизни Андрея Боголюбского и о его делах — это предание о чудесах и знамениях, о покровительстве Богородицы, устанавливаемом над Владимирской Русью через перенос Андреем Владимирской чудотворной иконы. Это история об учреждении князем праздника Покрова, создании службы и похвалы празднику (авторство службы и синаксаря Воронин не без оснований пытается атрибутировать самому Андрею). Фактически перед нами удивительная для 1945 года попытка представить советскому читателю историческую работу об основах русской агиополитики, в формировании которой роль Андрея Боголюбского была огромна[4].

Этот рассказ лишь слегка (да и то после вмешательства агрессивно-атеистического редактора) завуалирован заключением в кавычки слов «чудо», «покров», безобразным написанием со строчной буквы имени собственного: «богородица» (непонятно, почему современные издатели сохранили это уродование авторского текста, хотя были в курсе, что оно исходит не от Воронина). Но общий дух рассказа был настолько определенным, что обвинения В. Т. Пашуто в «поповщине и фидеизме» в его «убойной» рецензии были, по совести сказать, вполне объективными.

Никак иначе умевший читать между строк советский читатель эту книгу понять бы и не мог (это все, кстати, тем более удивительно, что сам Н. Н. Воронин, по всей видимости, верующим не был и относился к числу тех, кого мы сегодня назвали бы «православными атеистами»).

Другое дело, что для нас сегодня это обвинение говорит в пользу Воронина, осмелившегося заговорить о православной, христианской основе древнерусской культуры, о том богатстве, которое она дарила душе русского человека, о том значении, которое молитва и чудо играли в жизни наших предков. Он сумел освободить свое повествование от экономоцентризма, совершенно непригодного для объяснения исторического поведения людей той эпохи, и увидеть в агиополитических мероприятиях Андрея Боголюбского «меч обоюдоострый», ставший залогом прочного возвышения русского Северо-Востока.

Подобную смелость Николай Николаевич Воронин (1904–1976) проявлял не впервые. В том же 1945 году в «Историческом журнале» он опубликовал статью «О восстановлении древнерусских городов», указав не только на важность восстановления разрушенных нацистами древнерусских памятников, но и на «грубые ошибки», совершенные при реконструкции Москвы в 1930-е годы, когда были разрушены замечательные памятники архитектуры.

До конца жизни Н. Н. Воронин занимался восстановлением интереса русских людей к Владимиро-Суздальской Руси. Он писал брошюры и книги о значении древнерусских памятников, о важности их сохранения. Он пытается воспользоваться «оттепелью», чтобы начать кампанию по возрождению древнерусского наследия: 23 августа 1956 года в «Литературной газете» появляется обращение «В защиту памятников прошлого». Текст составил Воронин, а подписали И. Э. Грабарь, М. Н. Тихомиров, Л. М. Леонов, И. Г. Эренбург, П. Д. Корин и другие. В 1958 году вышла воронинская книга-спутник «Владимир, Боголюбово, Суздаль, Юрьев-Польской», заложившая основы туристического подхода к древнерусским памятникам, вылившегося в итоге в создание знаменитого «Золотого кольца», в отборе памятников для которого Воронин принимал деятельное участие. В 1960 году была издана его брошюра «Любите и сохраняйте памятники древнерусского искусства».

В 1965 году, после падения Хрущева, удалось добиться постановления ЦК о добровольных обществах охраны памятников истории и культуры. Для 1960-1980-х годов ВООПИК стал важнейшей точкой сборки русского национального самосознания в СССР. Начался имевший колоссальное историческое значение поворот большой части советской интеллигенции к русскости, к осознанию своих корней и своей истории.

Вклад Воронина в этот поворот был, опять же, огромен. Именно он приложил огромные усилия к созданию визуального мифа, смыслообраза русскости — популяризации храма Покрова на Нерли. Одиноко стоящая посреди бескрайнего заливного луга церковь, небольшая, скромная, тонкая, устремленная ввысь, подобная свече на ветру, лучше всего подходила для передачи того теплого, ориентированного на единство с природой, на некоторый поэтический сентиментализм национального чувства, к которому стремились люди той эпохи. Воронину удалось создать один из эталонных образцов, икон русскости.

В последовательности убеждений самого Николая Николаевича также не приходится сомневаться. В книге об Андрее Боголюбском он даже порой хватает через край, рассуждая о борьбе последнего за церковную независимость от Византии и лукавых греков. Один из рецензентов книги, С. О. Шмидт, когда Воронин предпринял попытку переработать и все же издать книгу, специально рекомендует заменить в его тексте слово «национальный» на «общерусский», — настолько часто и определенно автор говорит о русских национальных идеалах великого князя.

Однако слово «общерусский» к концепции книги не вполне подходило. Воронин разделяет специфичный «великорусский» взгляд на историю русской нации. Именно с «выбора пути», осуществленного Боголюбским, начинается для него история великорусской народности. Отсюда постоянные у Воронина заостренные выпады против Киева, видный даже невооруженным глазом антикиевский пафос книги.

Лишь здесь, на севере, во Владимире, самим Боголюбским и продолжателями его дела Всеволодом Большое Гнездо, Юрием и Ярославом Всеволодовичами, создается новая гегемония, новая русская империя, сменившая павшую в междоусобицах «торговую империю Рюриковичей». Идеи и деяния Андрея Боголюбского для Воронина и в самом деле были светом «во тьме разделения нашего» (слова из похвалы празднику Покрова, атрибутируемой Ворониным князю Андрею).

Во многом с этим можно согласиться, поскольку не будь Андрея, не было бы и Всеволода, а значит, и Ярослава, и его сына Александра Невского, воссоздавшего на северо-востоке после монгольского погрома русскую идею, развитую и утвержденную московской линией александровых наследников. Не будь Андрея, не было бы и подробно разбираемой Ворониным связки «Владимир-Новгород», укреплявшейся с каждым столетием и приведшей в итоге к созданию Иваном III великого объединенного государства. Не будь Андрея и его политики последовательного церковного возвышения Владимира в ущерб Киеву, не было бы и русификации владимирского духовенства при Всеволоде, не было бы русификации митрополичьей кафедры при святителе Кирилле, переноса митрополичьего стола во Владимир, а затем Москву и создания московской агиократии эпохи святителя Алексея, преподобного Сергия Радонежского и благоверного Димитрия Донского, осуществившей то, что намечено было Андреем.

Есть в книге Воронина, конечно, и немало спорных мотивов, в частности — яростный и явно иррациональный антивизантизм. Его Андрей постоянно борется за уравнение себя в правах с Византией, борется за отделение от византийской церкви, противопоставляет западное, романское влияние на северорусскую архитектуру южному, ромейскому.

В данном случае Воронина явно подвело недостаточное знание византинистики. Иначе он увидел бы удивительный параллелизм между Андреем Боголюбским и его современником императором Мануилом Комниным. И тот, и другой — отважные рыцари, и тот, и другой явно интересовались Западом эпохи высокого Средневековья, и тот, и другой имели обширные и амбициозные имперские планы. И не случайно, что в установлении праздника Спаса 1 августа имена князя Андрея и императора Мануила тесно переплелись. Здесь не только дерзкое притязание Андрея на равенство с императором, но и ощущение действительной общности в смысле деятельности и судьбах двух государей, бывших самыми яркими представителями православной цивилизации перед ее временным, но страшным затмением в 1204 и 1237 годах.

О том, что византизм не противоречил, а совпадал с устремлениями Андреевой политики, можно судить хотя бы по тому, что наиболее верным продолжателем дела Андрея стал его сводный брат Всеволод. Византиец по матери, высланный Андреем в Византию, где получил от Мануила богатый удел, выросший в атмосфере одного из самых блестящих византийский царствований, побывавший при дворе Фридриха Барбароссы, Всеволод повел именно «андрееву» политику укрепления Владимирской Руси.

Воронин сам не может скрыть восхищения перед тем, как методичный, политически тонкий византиец преуспевал там, где его импульсивный брат был слишком прямолинеен. К Андрееву смыслократическому творчеству Всеволод присовокупил политическое мастерство. Разница их стилей — как разница стилей Успенского собора и Покрова на Нерли, и собора Дмитровского. Первое — гениальный творческий порыв, одинокие (доминирующий мотив книги Воронина — одиночество, возможно, в чем-то автобиографичный) и светящиеся потусторонним светом создания. Второе — удивительное произведение человеческого мастерства, методично украшенное мелкой пластикой с вниманием к деталям, прилежанием и отсутствием страха перед красотой.

В книге Воронина есть и ряд других моментов, которые выдают, при всей его страстной любви к Древней Руси, ее культуре, ее духу и чудесам, человека светского. Самый парадоксальный случай — абсурдная гипотеза о том, что Всеволод якобы простил убийц Андрея Боголюбского. Предположение это делается на том основании, что надвратная церковь владимирского детинца была посвящена Всеволодом Иоакиму и Анне, а одного из убийц Андрея — Кучковичей — звали Яким. Факт посвящения Всеволодом церкви Иоакиму и Анне, без сомнения, объясняется гораздо проще — почти все церкви Владимира и окрестностей, в соответствии с программой самого Андрея, были посвящены Пресвятой Богородице и, конечно же, надвратный вход в удел Богоматери — Владимирский детинец — мог быть посвящен только ее праведным родителям, Иоакиму и Анне, и больше никому.

Однако говорить о таких ошибках Воронина почти неловко на фоне предпринятого им историографического подвига. Его книга достойна была в 1945 году и достойна сейчас занять выдающееся место в русской историографии.

Трудно даже вообразить себе, каким идеологическим поворотом мог бы обернуться выход этой великолепной книги в 1948 году, как бы она развернула русскую историографию. Легализован был бы анализ агиополитической составляющей русской истории и культуры, причем в ключе, свободном от разоблачений «надувательств церковников», а ведь без анализа этой составляющей Древняя Русь вообще непонятна.

В нашей истории появился бы новый ряд героев — не только князья-воители, подобные Александру Невскому и Дмитрию Донскому, но и князья-строители, князья-смыслократы, а значит, на гораздо более высокий исторический статус могли бы претендовать и Ярослав Мудрый, и Иван Калита, и Иван III, и Василий III. История Руси не была бы сведена к воинам и богатырям, между которыми зияли бы унылые провалы.

Значительно более объективная оценка была бы заложена и для XII — начала XIII веков, а значит, историки были бы свободны от занудной обязанности повторять мантры о «феодальной раздобленности и ее негативном влиянии, предопределившем татаро-монгольское иго».

Все это было бы возможно в якобы неизвестном истории сослагательном наклонении. Но ведь и та система, которая поставила книжке Воронина заслон, которая систематически иссушала, обедняла и корежила русскую историю, превращала ее в жалкий кровоточащий и покрытый струпьями обрубок, прекрасно понимала опасность такого направления для своей монополии.

Ведь, если говорить честно, главное, что не могли простить Воронину и редакторы-«копоеды», и хитроумные профессора и академики сороковых, и высокоумные рецензенты 80-х, что наверняка не смогут простить ей и вертлявые журналисты 2000-х, — это абсолютная чуждость книги Воронина духу русофобии, «идеализация» (как выражался в рецензии В. Т. Пашуто) автором своего героя и его эпохи. Здесь — и удивительная прозрачность любви к Родине, и высокая концентрация веры в ее прошлое и будущее, в ее величие, талант и полноту сил.

К самому Н. Н. Воронину вполне могут быть отнесены слова, сказанные им над гробом другого великого историка-патриота, никогда не стеснявшегося «идеализировать» Древнюю Русь — М. Н. Тихомирова: «Русь стала не вчера... Наше сегодня стоит на фундаменте веков. Изучение многовекового прошлого русского народа не прихоть книжного червя, а патриотический долг русского ученого-гражданина. Изучение истории Древней Руси и ее культуры вовсе не «ход в прошлое», а воскрешение этого прошлого, его возврат сегодняшнему дню».

Книга востоковеда и кочевниковеда Евгения Ивановича Кычанова (1932–2013) представляет собой единственную на русском языке полную научную биографию Чингисхана. И это при том, что такие биографии писались неоднократно. Знаменитый русский монголовед Б. Я. Владимирцов написал в 1922 году небольшую книгу о Чингисхане, вполне адекватную и научную для своего времени, но сегодня уже банально устаревшую (Владимирцов 2002: 141–207). Книга калмыцкого евразийца Эренжена Хара-Давана «Чингисхан как полководец», вышедшая в 1929 году, — это безудержное восхваление Покорителя Мира (Ха-ра-Даван 2020). В работах Л. Н. Гумилева «Поиски вымышленного царства» и «Древняя Русь и Великая Степь» представлен портрет Чингисхана, прежде всего, на основе «Сокровенного сказания».

Но и тут нет, во-первых, полной биографии, а во-вторых, Гумилев влюбленно-пристрастрен и к своему герою, и к монголам, и вообще к кочевникам. Гумилевская история Чингисхана находится где-то между героическим мифом и литературной сказкой.

Книга Кычанова превосходит эту литературу на несколько голов. Автор — ученый, знающий и восточные языки, и новейшую научную литературу. В книге представлено не идеологизированное и мифологизированное описание личности Чингисхана, а такое, к которому мы можем прийти, твердо опираясь на источники.

Автор относится к своему герою очень сдержанно — без ненависти, но и без обычной для авторов книг об этом персонаже апологетики. Объясняется это тем, что Кычанов «повидал» в своей научной работе немало восточных властителей и кочевых вождей и описывает Темучжина на их фоне. Кычанов много раз выступал в таком мало еще освоенном жанре, как биографии выдающихся исторических деятелей и кочевых вождей Востока (Кычанов 2004). Его перу принадлежат жизнеописания Цинь Шихуанди, вождя хуннов Маодуня, создателя империи киданей Абаоцзи, императора тангутов Юаньхао, Абахая, сына Нурхаци, основателя манчжурской династии Цинь и, наконец, жившего в XVII веке хана ойратов Галдана.

В чем же уникальность Чингисхана? По мнению Кычанова, она заключается в том, что Чингисхан положил в основу своей идеологии месть. Именно месть выступала идеологическим оправданием того безжалостного террора, той исключительной жестокости, которую Чингисхан проявлял на протяжении всей своей карьеры. Он мстил откочевавшим от него тайчжиутам, мстил похитившим его жену Борте меркитам, мстил двуличному и постоянно предававшему Чжамухе, мстил отвернувшемуся от него Ван-хану. Наконец, самой масштабной его местью — была месть за отца, тотальный геноцид племени татар, осуществленный по его личному приказу и настоянию.

Расправа над татарами описана Кычановым настолько ярко, что возникает вопрос — как вообще официальные историки в Казани могли додуматься провозглашать Чингисхана великим реформатором? Не говоря уж о том, что казанские татары не имеют никакого отношения к степнякам эпохи Чингисхана и являются переименованными булгарами. По отношению к народу, именовавшему себя «татарами» изначально, Чингисханом был осуществлен тотальный геноцид. Он жестоко карал тех из монголов, кто осмелился не расправиться с порученными им для расправы татарами.

Книга Кычанова дает обширный эмпирический материал для психологической характеристики Чингисхана и его современников.

Большинство пишущих на эту тему авторов исходят как из чего-то само собой разумеющегося, что монголы являлись скотоводами-кочевниками. Между тем, это большая ошибка. Конечно, у монголов в XII–XIII веках было кочевое скотоводство, к которому они перешли совсем недавно. Но та психологическая и культурная среда, в которой сформировалась личность Чингисхана и выковались основы его империи, никакого отношения ни к скотоводству, ни вообще к какому-либо производящему хозяйству не имеет. Древние монголы были, прежде всего, охотниками.

Та часть монголов, к которой принадлежал Темучжин, гораздо чаще бралась за тушку убитого метким выстрелом суслика, чем за вымя кобылицы. По выражению В. В. Бартольда, «эти охотничьи племена даже жизнь скотовода [считали] столь же невыносимой, как кочевник жизнь оседлого земледельца» (Бартольд 1968: 615). Разумеется, у монголов были бараны — и немало — и они охотно стригли их шерсть. Разумеется, они очень любили своих коней и пили кумыс. Но социальная психология монгола определялась отнюдь не идеями «пастбища», «источника воды», «приплода». Она определялась поиском добычи и ее уничтожением.

Взгляд охотника на мир весьма специфичен. Он хитер, ловок, умен, изворотлив, жесток, безжалостен. Его взгляд рыщет по миру в поисках добычи. Он знает лишь один исход при встрече с добычей — смерть. Он знает тысячу способов и хитростей, при помощи которых он приведет жертву к смерти. Он не учится состригать с барана семь шкур — ему вполне достаточно содрать одну.

После смерти отца, брошенный родом Тайджиутов, юный Темучжин вынужден был кормить себя и семью охотой и рыбной ловлей. Когда молодой Чингис создал свою первую «орду», то его первые нукеры принесли клятву: «В облавах на зверей мы будем выступать прежде других, и пойманных нами зверей будем отдавать тебе». Когда некоторые из них изменили, он послал им упрек: «Когда мы охотились в степи, для вас я устраивал облаву и гнал в вашу сторону горную дичь».

Основным времяпрепровождением хана и главным военным упражнением монголов уже в эпоху расцвета империи была масштабная облавная охота с участием тысяч людей. Вот как описывает монгольские упражнения персидский историк Джувейни:

Перевод книги знаменитого русиста из Оксфорда Джона Феннела (1918–1992) не случайно был издан в 1989 году, на пике перестройки. Советская идеологическая цензура ослабела, но еще не настолько, чтобы позволить советским же ученым посягнуть на героев официального канона. В то же время, авторитет оксфордского профессора, вкупе со взглядом иностранца, который «не понимает, но может иметь свою точку зрения», был уже достаточен, чтобы опубликовать книгу с крайне негативным, если не сказать — предубежденно негативным, отношением к Александру Невскому.

С тех пор все много раз поменялось, в работах Игоря Данилевского был достигнут, казалось, предел нападок на Александра Ярославича, который, впрочем, с легкостью был превзойден в интервью и выступлениях академика Юрия Пивоварова. И вот уже Александр возвращается во всей силе, теперь как символ «евразийского выбора» России — против коварного Запада и в пользу братской Орды. Тиражируется созданный автором «Ратоборцев» писателем Алексеем Юговым и выданный Л. Н. Гумилевым мимоходом за исторический миф о «побратимстве» Александра Ярославича и сына Батыя Сартака. Есть, разумеется, и более взвешенные точки зрения на деятельность знаменитого князя, в частности работы А. А. Горского (Горский 2001).

Наряду со значительной пристрастностью, «Кризис средневековой Руси» не свободен и еще от ряда недостатков. Прежде всего это обильное цитирование Татищева[7]. Феннел на татищевских известиях строит целые блоки гипотез, включая обвинение Александра в татарском походе на его брата Андрея — Неврюевой рати. Впрочем, автор вообще нередко прибегает, когда ему это помогает лучше оттенить свою тенденцию, к таким поздним источникам, как Никоновская летопись, немало не смущаясь тем, что это в сущности беллетристическое произведение.

«Антитатарская» тенденция у Феннела сочетается с «евразийским» преуменьшением степени разгрома Русской Земли монголами. Автор пытается создать у читателя впечатление, что монголы совсем не были так страшны и опасны, чтобы имело смысл добровольно подчинять им Русские Земли, как это сделал, по его мнению, Александр Невский. Для опровержения этой недооценки монголов достаточно изучить роль, которую играла Золотая Орда в Восточной Европе XIII–XIV веков, и представить себе это государство в качестве постоянного враждебного соседа Руси. Все сразу встанет на свои места.

Теперь о том, что заслуживает в книге Феннела пристального внимания. Прежде всего, это характеристика им Владимиро-Суздальской Руси эпохи Всеволода Большое Гнездо и Юрия Всеволодовича, как обширного территориального домена, который осуществлял вокруг себя интеграцию других русских земель. Феннел указывает, в частности, на тот факт, что контроль над Новгородом у Суздальских князей оспаривался не часто, и они всегда возвращали его себе. Просуздальская партия в Новгороде, связанная с Прусской улицей, была очень сильна. Автор вообще считает, что степень республиканского начала в Новгороде в этот период сильно преувеличена — князьям могли «указать путь», но при этом в остальном их власть была весьма значительна.

Эти соображения Феннела позволяют возразить на весьма популярный в «проордынской» историографии и публицистике тезис, что распадавшаяся Русь была сокрушена монголами в момент максимального ослабления и дезинтеграции и что именно воздействие Орды и запустило процессы, которые привели к формированию централизованного государства. Напротив, можно предположить, что централизация была значительно задержана вторжением монголов.

Вместо формирования единого центра вокруг Владимира, который бы объединил Суздальскую, Новгородскую, Рязанскую, Южнопереяславскую, вероятно, Полоцкую земли и, возможно, формирования альтернативного центра на юге — державы Даниила Галицкого, которая, быть может, и без воздействия монгольского фактора превратилась бы в королевство, последовало уничтожение центров силы и удельное раздробление даже самой Суздальской земли. Вместо, может быть, и более низкого, но сравнимого с французским темпа централизации, Русь была фактически сброшена во «второе издание раздробленности».

На этот взгляд, впрочем, существует веское возражение А. А. Горского, указывающего, что «источники не дают, однако, оснований для суждений об объединительных процессах вокруг Суздальской земли в домонгольский период. Никакие другие политические образования к ней не присоединялись. Сложившаяся к середине XII столетия на Руси политическая структура включала в себя крупные, фактически самостоятельные государства — «земли», состоявшие из более мелких территориальных единиц со стольными (имевшими княжеские столы) городами — «волости». За единичными исключениями (вызванными конкретными причинами) князья домонгольского периода не посягали на столицы «чужих» земель, в которых правили иные княжеские ветви, более того — не стремились захватить и более мелкие столы в пределах таких земель — центры «волостей»... Суздальская земля являлась, таким образом, не более чем одной из сильнейших. Ни владимирский князь, главный князь Суздальской земли, ни его родственники в принципе не могли претендовать на столы в соседних землях — Черниговской и Смоленской, причем как на главные столы, так и на второстепенные» (Горский 2011: 201–202).

В этом смысле монгольским завоеванием была проделана, прежде всего, разрушительная работа. Уничтожение многих династических линий Рюриковичей, упрощение политической структуры территории, на которой Великий князь Владимирский оказался единственным субсувереном, — все это облегчало «примыслы» и перехождение традиционных границ при территориальной экспансии тех или иных русских княжеств и, прежде всего, Москвы. Наконец, сама царская санкция давала веские основания для расширения: «В период до XV столетия подавляющее большинство «примыслов» осуществлялось при том или ином участии Орды. За это время из 40 приобретений, сделанных русскими князьями, для 29 имеются прямые или косвенные данные об ордынской санкции на территориальное изменение» (Горский 2011: 2013).

При этом: «московская экспансия, традиционно признаваемая «жесткой», силовой (причем независимо от того, как ее оценивает тот или иной автор — положительно или отрицательно), оказывается, всегда опиралась на правовые основания» (Там же), разбоем же на русских землях занималась преимущественно Литва. Лишь Иван III переходит к жесткому присоединению к своему княжеству целых «земель».

Зададимся вопросом. Если Иван III выступил из удельно-правовой парадигмы, что помешало бы Владимирскому князю точно так же выступить из нее, но, к примеру, на столетие раньше? Первым и решающим ходом, задавшим Владимирской Руси программу общерусского усиления, стало образование Владимирско-Новгородской связки Андреем Боголюбским и закрепление ее Всеволодом Большое Гнездо. Эта связка Владимир-Новгород значительно усиливала суздальских князей и могла бы позволить им при благоприятном развитии событий прочно овладеть Киевом и установить общерусскую гегемонию. При этом, время и народные силы не были бы растрачены на противостояние внутри Владимиро-Суздальской Руси между Москвой и Тверью, как не было бы и литовской экспансии, последствия которой не изжиты нами и до сих пор. Время национальных государств все равно в XV–XVI веке пришло бы, но без катастрофичных для Руси потерь.

Однако возвратимся к книге Феннела, чьи нападки на Александра Невского, который представлен им как едва ли не единоличный виновник подчинения Руси власти монголов, крайне ангажированы. Автор всячески старается преуменьшить значение военных побед Александра над Немецким орденом, пользуясь их гиперболизацией в советской идеологизированной историографии.

Общая черта этих двух внешне противоположных традиций — игнорирование того факта, что битва на Чудском озере была лишь эпизодом в новгородско-орденской войне за контроль над Псковом, олигархия которого попыталась перейти под власть Ордена. Главное стратегическое содержание этой войны состояло именно в изгнании немцев из Пскова, занятии Изборска и Копорья. Сражение на Чудском озере должно было поставить победоносную точку в этой войне, и оно ее поставило. Больше тевтонцы к попыткам аннексии крупных русских городских центров не возвращались. Мало того, у русских в эпоху св. Довмонта Псковского появилась возможность перейти к попыткам контрнаступления.

Определенная зашоренность взгляда Феннела на татарскую политику Александра связана с тем, что он сознательно игнорирует связь происходящего на Руси с процессами, происходящими в Орде. Синхронизация и увязка событий в Орде и на Руси — пожалуй, главное объективное научное достижение евразийской школы и Л. Н. Гумилева, при всех прочих бесчисленных «но...».

Феннел констатирует фактический захват младшим братом — Андреем Ярославичем, Владимирского стола (можно, конечно, предположить, что в данном случае, назначив Андрея во Владимир, а старшего Александра в Киев, монголы проявили формализм — Киевский стол ведь формально был старше; но в других случаях они такого формализма не проявляли, так что более вероятно, что Андрей действительно был сперва предпочтен Александру), но не делает из этого никаких выводов. Андрей выступал как ставленник Огуль-Гамиш, вдовы карокорумского хана Гуюка — злейшего врага Бату. А после того, как Андрей и Даниил Галицкий заключили теснейший антиордынский союз, удар по ним был предрешен — Неврюева рать на Андрея и поход Куремсы против Даниила, отраженный им, последовали одновременно.

Нет никаких оснований искусственно пристегивать к этому событию мнимый «донос» Александра, и придется сделать слишком много конспирологических допущений о тотальной подчистке источников в пользу великого князя. Совершенно непонятно, почему, если бы Александр был виновником татарского похода, именно та самая Суздальская летопись, которая содержит упоминание о том, что Андрей Ярославич хотел скорее «бегати, нежели цесарем служити» (то есть служить хану — формула, которую чаще всего рассматривают как упрек Александру, который якобы хотел «цесарем служити» в противоположность брату), рассказывает и о торжественной встрече Александра Ярославича во Владимире. Пришлось бы предположить, что владимирцы как раз хотели «служить цесарем» и были рады татарскому нашествию. На деле Александр рассматривался как избавитель от татарской угрозы, а не как ее инициатор.

Столь же тенденциозно трактует Феннел и принуждение Новгорода к выплате татарской дани. У него получается, что Александр силой и хитростью навязал решительно протестовавшему Новгороду подчинение Орде. Если бы новгородцы в самом деле хотели пойти на конфликт с татарами, то они упустили самый благоприятный момент, когда к ним обратился беглый Андрей Ярославич. Но его не впустили ни в Новгород, ни в Псков, и ему пришлось бежать в земли Ордена. Новгородцы просто не хотели платить (что вполне естественно) и пытались как-нибудь выкрутиться, одарив татарских переписчиков обильными дарами и уговорив уехать.

Позиция Александра Невского была совершенно прозрачна. Он, по традиции Владимирских князей, рассматривал Новгород как «отчину», и для него совершенно немыслим был выход города из подчинения. Поэтому расправа Александра над новгородцами была вызвана не их отказом платить дань (тут князь просто понимал, что татары неизбежно вынудят новгородцев подчиниться), а подстрекательством его сына Василия против отца и выходом из подчинения самому Александру. Именно в этом, укреплении собственной власти, Александр был беспощаден. Возложение на Новгород татарской дани стало на деле лишь прелюдией к тому, что фактически эта дань оказалась в руках у владимирских князей и серьезно содействовала укреплению их власти, особенно в цепких руках Москвы.

Наконец, чувство источников начисто отказывает Феннелу в описании всеобщего восстания против татарских сборщиков 1262 года. Он изображает его едва ли не как общенародную революцию против татар и Александра. «Это было чисто народное восстание. В крупных городах — Ростове, Владимире, Суздале, Ярославле — были созваны веча, и как будто в едином порыве люди прогнали татар» (Феннел 1989: 160).

Разумеется, описывать внезапное синхронное созвание веча и единодушное изгнание татарских сборщиков в хорошо управляемых великим князем столичных городах — весьма наивно. И усилия Феннела навязать читателю мнение, что Александр никак не был причастен к этим событиям, ни на чем не основаны. Ведь это означало бы всеобщую политическую революцию не только против татар, но и против весьма жесткого и авторитарного князя.

Феннела вновь подводит игнорирование событий в Монгольской Империи. 1262 год — это начало расколовшей навсегда империю гражданской войны, в которой хан Улуса Джучи Берке поддержал Ариг-Бугу и Хайду, противников нового великого хана Хубилая (основателя китайской династии Юань). Русь вместе с Ордой навсегда вышла из подчинения Великому Хану и, разумеется, не существовало никаких препятствий к изгнанию сборщиков (в большинстве своем мусульман) и расправе над вероотступниками типа откупщика Зосимы.

Феннел пытается изобразить последующую расправу Орды над восставшими и делает грубую текстологическую ошибку: «Из всех русских летописей только Софийская Первая рассказывает о непосредственных результатах восстания и об избиении, устроенном татарами на Суздальской земле. Войска были посланы, чтобы взять «христиан» (т. е. русских) в плен «Бе же тогда нужда велика от иноплеменник (т. е. татар), и гоняхуть христиан веляще [вместе] с собою воиньствовати» (с. 161).

Это известие — не «рассказ о непосредственных результатах восстания», а дословная вставка из «Жития Александра Невского», в котором данное сообщение никакой связи с изгнанием сборщиков не имеет. Речь идет именно об угоне русских на войну Берке с Хулагу. Неясно, собирали ли русских в качестве ратников или в качестве «хашара» (живого щита и подсобных рабочих на осадных работах), но в любом случае именно эту беду и пытался отвратить Александр. То, что никакого масштабного татарского нашествия и расправы над восставшими не было, ясно следует из уточнения, что, отправившись в Орду, Александр отправил своего брата Ярослава и сына Дмитрия против немцев — на Юрьев, который они успешно взяли.

Предпринятая Феннелом обширная «демифологизация» Александра Невского оказалась крайне предвзятой и необоснованной с источниковедческой стороны. Две главы в «Кризисе средневековой Руси», посвященных Александру Невскому, — это скорее пристрастный обличительный памфлет, нежели научное исследование.

Гораздо выше уровень раздела, посвященного сыновьям Александра Невского. Эта глава — пожалуй, лучшая в книге. Феннел рисует картину удельного распада Суздальской Руси, войн между сыновьями Александра Невского. Анти-татарский пафос Феннела здесь не нуждается для своего выхода в разоблачении героя и становится гораздо более уместен. Центральной фигурой этого повествования является Андрей Городецкий, один из самых демонических персонажей в истории Руси, сравнимый разве что со Святополком Окаянным. Именно его попытки при помощи татар отобрать Великий Стол у старшего брата — Дмитрия Александровича — превратили Русь в арену междоусобиц, подогреваемых соперничающими группировками в Орде. Яркий историко-эпический образ этой борьбы нарисован в романе Дмитрия Балашова «Младший сын».

Пришедший от татар с ярлыком на Русь, Андрей Городецкий вместе с коалицией поддержавших его удельных князей устраивает страшный погром Русской Земли, напоминающий о Баты-евом нашествии. Дмитрий Александрович вернулся со шведскими подкреплениями (лишнее доказательство того, что никакого мифического «выбора против Запада в пользу Орды» Александр Невский не делал, и его наследник охотно прибегал к шведской помощи, когда она была не в ущерб Руси).

Новая поездка Андрея Городецкого в Орду с жалобой: «старший брат не платит дани». Новое вторжение татар. Но теперь Дмитрий находит контрстратегию против ордынских поездок Андрея. Он обращается ко всесильному в Северном Причерноморье «делателю ханов» — Но-гаю. Тот посылает к Дмитрию на помощь свои войска, и законный порядок власти восстанавливается.

Может показаться, что одни татары ничем не лучше других. На самом деле это не так, просуществовавшая несколько десятилетий в Причерноморье кочевая империя Ногая была весьма оригинальным образованием. Ногай поддерживал тесные контакты с Византией, его сын Чака ненадолго даже стал болгарским царем. Орда Ногая стремилась вписаться в круг православных государств Причерноморья и была, конечно, предпочтительным союзником по сравнению с сидевшим в Сарае ханом.

Среди описания этих стычек в Новгородской Первой и Софийской первой летописях находится поразительное сообщение: Андрей Городецкий приходит на Русь в сопровождении татарского «царевича», а Дмитрий Александрович с братьями Даниилом Московским и Михаилом Ярославичем Тверским прогоняют царевича и захватывают Андреевых бояр. Так незаметно появляется в летописях первое известие о самостоятельном отпоре, данном русскими князьями татарам.

В 1293 году Андрей Городецкий выпрашивает у нового ордынского хана Тохты войско во главе с царевичем Туданом. Начинается Дюденева рать — самое страшное татарское нашествие на Русь после Батыева. Это вакханалия смерти и разрушения, после которой узурпатор окончательно захватывает великокняжеский стол. Однако это оказалось последним его успехом.

В 1295 году Андрей Городецкий попытался захватить у Ивана, сына умершего Дмитрия Александровича, Переяславское княжество и потерпел полную неудачу. На защиту прав племянника решительно встал Даниил Александрович Московский вместе с Михаилом Ярославичем Тверским. Сначала Московский и Тверской князья вместе, затем, после ссоры Ивана Дмитриевича с Михаилом Тверским, Даниил в одиночку силой отражал все попытки Андрея захватить Переяславль. А войск татары больше не давали. Одно дело — сменить великого князя на своего наушника, другое — вмешиваться в распределение русских столов.

В этой борьбе с Андреем Городецким за Переяславль завязался первый узелок будущего могущества Москвы. Даниил выступал в глазах всей Руси как защитник законности и прав слабого против хищника, разорявшего с татарами русскую землю. Когда Иван Дмитриевич умер в 1302 году, не оставив наследника, Андрей Городецкий поставил в Переяславле своих людей и поспешил в Орду за санкцией на захват княжества. Но Даниил приехал в Переяславль, прогнал людей Андрея, и к восторгу переяславцев подчинил княжество своему сыну Юрию. Когда на следующий год умер Даниил, переяславцы даже не отпустили Юрия на похороны отца, умоляя его защищать их против Андрея. Татары признали права Юрия и на Москву, и на Переяславль.

Андрей Городецкий так и умер в 1304 году, оставшись ни с чем, не закрепив за своими потомками никакой сильной вотчины. Этот князь, которого проклинала Русская Земля, любим, однако, новгородскими летописцами — и это не случайно. Именно Андрей Городецкий, заключая с новгородцами договоры на всей их воле, соглашаясь на любые ограничения своей власти в обмен на поддержку, фактически вывел Новгород из-под контроля Владимирских великих князей, превратил его в республику, тем самым еще более увеличив дезинтеграцию Руси.

И напротив, для Москвы присоединение богатого Переяславля-Залесского означало начало подъема, который в итоге привел к созданию единого Русского государства. Реальные события последней трети XIII века разрушают застарелый миф о том, что сила Московских князей была в навыке быть ханскими холопами.

История св. Даниила Московского показывает прямо противоположное — это был князь, не страшившийся сражаться против самих татар, как это было в 1285 году. Это был князь, не страшившийся силой укротить амбиции хищника Андрея, встав за родство и правду. Это был князь, сумевший заставить татар признать существующее положение вещей и то, что русские князья сами будут определять порядок наследования уделов. Именно принципиальная и благородная позиция и подняла впервые престиж Москвы, сделала ее центром силы, с которым татарам приходилось считаться.

Юрий Данилович в своей схватке за великий стол утратит, безусловно, большую часть отцовского благородства. Но он в противостоянии Твери также будет поддерживать роль Москвы как центра силы, причем чаще непослушанием ханам, чем покорностью.

Отношения потомков Александра Невского, рассмотренные Феннелом, дают ключ к пониманию событий, приведших к усилению Москвы в начале XIV века. Но сам Феннел этих выводов закономерно не сделал, оставаясь в плену старой схемы о «самых покорных из ханских вассалов».

Сэр Стивен Рансимен (1903–2000) — один из самых влиятельных византинистов XX века, представитель британской традиции ученых-аристократов, занимающихся свободными историческими исследованиями. Ученый был младшим сыном сэра Уолтера — первого виконта Доксфорда, известного либерального политика, представителя аристократизировавшейся семьи предпринимателей. Высокое положение семьи и полученное от деда — известного судовладельца баронета Рансимена — крупное наследство позволило сэру Стивену не гоняться за заработком и писать книги одну за другой. Рансимен создал за свою долгую и плодотворную карьеру почти два десятка монографий, которые посвящены истории Византии эпох ее расцвета и падения, сопредельных народов и стран, природе византийской цивилизации, греческой восточной Церкви.

Славу Рансимену принесла трехтомная «История Крестовых походов». Среди доступных на нашем языке работ историка следует назвать: «Падение Константинополя в 1453 г.» (М.: Наука, 1983) — классический труд о гибели Византии, «Историю первого Болгарского царства» (СПб.: Евразия, 2009), «Великая Церковь в пленении. История Греческой церкви от падения Константинополя в 1453 году до 1821 года» (СПб.: Издательство Олега Абышко, 2006). С долей условности могут считаться переведенными на русский язык работы «Восточная схизма» и «Византийская теократия», посвященные особенностям византийского религиозно-политического устройства — к сожалению, качество перевода таково, что делает его почти нечитаемым (М.: Наука; Изд. фирма «Вост. лит.» 1998).

«Сицилийская вечерня» — одно из классических исследований Рансимена, маленький историографический шедевр: исследование генезиса восстания сицилийцев против французов, приведшего к отделению Сицилии от неаполитанского королевства анжуйцев и периоду независимости острова. Это достопамятное событие вошло в итальянские народные легенды, воспето в опере Верди, в стихах и романах, стало предметом пословиц и поговорок. Когда Генрих IV Бурбон, угрожая испанскому послу, сказал, что может позавтракать в Милане, а пообедать в Риме, тот ответил: «И тогда Ваше Величество поспеет на Сицилию как раз к вечерне».

Но Сицилийская вечерня явно недостаточно исследовалась в контексте большой международной и межцерковной политики Средиземноморья XIII века. Как следствие, сформировалась историческая легенда, которая придавала слишком большое значение в развитии антифранцузского заговора самим сицилийским заговорщикам и арагонским придворным, зато полностью игнорировала роль византийской дипломатии и золота.

Рансимен стремится дать картину сицилийского восстания как развязки большого и запутанного политического узла, который возник в Средиземноморье и вокруг Неаполя и Сицилии в результате политики папства и его противостояния с императорами из династии Гогенштауфенов. Вольно или невольно, у Рансимена получается памфлет против папской политики, которая сочетала обширные политические возможности и настойчивость с ограниченностью видения, фанатизмом — обращенным и против Гогенштауфенов, и против Византии и Православной церкви. Характерной чертой этой политики было невероятное злоупотребление отлучениями от церкви как политическим оружием, которое направлялось на защиту текущих политических интересов папства — так сказать, агиополитический произвол.

Рансимен показывает, как папы, несмотря на частую их смену, подчинили всю свою политику двум целям. Первая — полному уничтожению династии Гогенштауфенов, грозившей «окружить» папскую область со стороны Германии и Северной Италии и со стороны Неаполя. Вторая — любой ценой целиком подчинить себе Восточную Церковь, принудить Византию к полной унии, покончить с греческим православием.

Результатом этой политики стало «конструирование» в Италии державы Карла Анжуйского — младшего брата Людовика Святого. При поддержке папства Карл Анжуйский завоевал Сицилийское королевство, разбив в битве при Беневенто внебрачного сына Фридриха II Гогенштауфена — Манфреда, считавшегося папами узурпатором. Затем Карл разгромил и казнил внука и законного наследника Фридриха II — юного Конрадина, пришедшего с войском из Германии, чтобы предъявить свои права. Это убийство по квазисудебному приговору настолько расходилось с понятиями феодальной чести, настолько имело привкус жестокости Карла и мести папства роду Гогенштауфенов, что навсегда наложило на репутацию Анжуйца позорное пятно.

Рансимен старается быть к Карлу справедливым и дать более симпатичный его портрет, нежели тот, который обычно присутствует у историков[9]. Для него Карл Анжуйский — талантливый государственный деятель, прекрасный администратор, тонкий политик, умный человек. Однако даже сквозь объективизм Рансимена проглядывает подлинная личность Карла, которому разительно не хватало душевной широты и благородства старшего брата — Людовика Святого. Анжуец был мелочен, мстителен, чрезвычайно амбициозен, но при этом лишен какой-либо большой идеальной цели. Он подчинил свою жизнь созданию большого династического королевства, которое включало бы не только Юг Италии, но и ее Север, завоеванный у греков Константинополь, Прованс и богатейшие земли Анжу и Мэна.

Однако за этим династическим проектом не стояло ничего, кроме личной амбиции — никакой национальной и патриотической основы, никакой большой идеи. Даже папистский лоялизм, который Карл поднял на свое знамя, был для него лишь политическим инструментом, и папство вполне закономерно поплатилось за эту связь с Анжуйцем сперва полным подчинением своей политики интересам Карла, сосредоточением в его руках всех политических рычагов, чего так пытались не допустить папы. Затем, после политического краха Анжуйской империи в результате Сицилийского восстания, папство оказалось настолько ослаблено, что все это закончилось через 21 год знаменитой пощечиной Гийома Ногаре папе Бонифацию, а следом и Авиньонским пленением пап.

Важнейшим сюжетом в повествовании Рансимена, наряду с итальянско-анжуйской линией, является линия византийская. К сожалению, история поздней Византии известна большинству читателей еще хуже, чем история Византии в целом, а она была весьма увлекательна и полна драматических поворотов. Автор подробно рассказывает о том, как Византия восстанавливалась из пепла, как власть в ней захватил энергичный Михаил Палеолог, армии которого под командой Иоанна Палеолога в ходе знаменитой битвы при Пелагонии (1259) наголову разбили коалицию сицилийцев и франков из Ахайи и пленили влиятельнейших баронов из числа крестоносных оккупантов Греции. В июле 1261 года грекам под командой Алексея Стратегопула неожиданно для самих себя удалось отвоевать Константинополь.

Однако затем для Палеолога начался период драматических испытаний. Папство инициировало «крестовый поход», который должен был водворить на место изгнанную греками Латинскую Империю оккупантов, а греческую церковь подчинить Риму. Главным сторонником этого похода был Карл Анжуйский, обеспечивший себе права на значительную часть Греции и подумывавший об императорском венце Константинополя.

Чтобы как-то отвратить эту угрозу, Михаил Палеолог и начал авантюристическую историю с церковной унией между римской и греческой церквями. Михаил искренне считал религиозную капитуляцию допустимой ценой за спасение Империи, искренне стремился принудить духовенство, двор и народ к соблюдению унии, старался зайти в сближении с Римом так далеко, как только было возможно — греками приняты были и примат папы, и филиокве, и многие особенности латинского обряда. Этими переговорами вокруг унии Михаилу и в самом деле удалось отодвинуть вторжение Карла Анжуйского на несколько лет, хотя Карл был крайне недоволен и старался торпедировать униатский проект, но пока шли переговоры, папа категорически запрещал ему думать о Константинополе.

Требования Рима к грекам становились все более и более ненасытными. Вместо того, чтобы медленно разлагать сознание православных сближением и сосуществованием, папство предпочло язык ультиматумов и требований о безоговорочной капитуляции. Папы хотели не только того, чтобы император сам вместе с двором соблюдал унию, но чтобы он принудил к ее искреннему соблюдению всех, вплоть до последнего константинопольского нищего и монаха в горной обители. Это, разумеется, было технически невозможно и папы — ставленники Карла Анжуйского — фактически прервали диалог и дали королю картбланш на вторжение (чем, конечно, спасли греческое православие). К весне 1282 года Карл собрал огромный флот и армию, отлично оснащенные, которые должны были двинуться на Константинополь. Казалось, что участь Византии окончательно была предрешена.

Тогда-то загнанный в угол Михаил Палеолог и прибег к действенному средству византийской стратегии и дипломатии (прекрасно описанному в книге Эдварда Люттвака «Стратегия Византийской Империи» (Люттвак 2010)) — золоту, заговору и стравливанию конкурентов. Рансимен описывает зарождение и развитие Великого Заговора, охватившего Византию, Сицилию и королевство Арагон.

В центре этого заговора, согласно традиционной легенде и историографическим версиям, был арагонский канцлер Джованни да Прочида, бывший придворный Манфреда Сицилийского, желавший отомстить за его смерть. Якобы Джованни многократно пересек тайком Средиземноморье, договорился о субсидиях в Константинополе, со-организовал заговорщиков в Сицилии и, наконец, инициировал подготовку короля Педро Арагонского к вторжению, войне с анжуйцами и присоединению острова.

Рансимен справедливо отмечает, что роль Джованни да Прочида сильно преувеличена легендой. В частности, он лично вряд ли мог совершать челночные поездки по Средиземноморью, так как был в более чем почтенном возрасте. Ход событий, на что указывает Рансимен, хотя и без должной решительности, говорит о том, что нити заговора сходились не в Арагон, а в Константинополь, а завоевательные амбиции Арагонского короля были в конечном счете лишь инструментом игры василевса римлян по спасению своей Империи. Об этом говорит, в частности, само развитие событий Вечерни.

В интересах Арагона было, безусловно, дождаться, пока Карл и его армада отправятся на Константинополь, ввяжутся там в борьбу, и лишь после этого наносить удар по Сицилии. Начинать восстание в тот момент, когда Юг Италии буквально кишел анжуйскими войсками, арагонцам было совершенно неуместно. Однако восстание вспыхнуло на Пасху 29 марта 1282 года, — до отплытия анжуйцев.

Формальным поводом, согласно, опять же, легенде стали домогательства французского лейтенанта к молодой женщине перед церковью Святого Духа в Палермо. Попытка мужа защитить жену привела к резне на площади — и вот уже набат созывает всех добрых сицилийцев бить французов. Чужеземцы не могут укрыться нигде — их находят в подвалах, убежищах и монастырях и безошибочно вычисляют, требуя выговорить непроизносимое для француза слово «chichiri».

Восстание отличалось большой жестокостью и привело к поголовному истреблению французов на острове. Над Сицилией, как не соврет позднейшая легенда, раздавался клич «Morte Alla Francia, Italia Anela» — «Смерть всем французам, взывает Италия» — от которого якобы произошло слово «мафия». Совершенно абсурдная история, ведь восстание было сицилийским, а не итальянским.

Оскорбленная женщина — стандартный топос для старинных преданий о народных восстаниях — бесчестье и смерть Лукреции привели к свержению римских царей, а посягательство Аппия Клавдия на дочь Виргиния — к падению режима децемвиров. Так что, скорее всего, мы имеем здесь дело с очередной легендой, романтически упаковывающей начало восстания в частный инцидент по защите женской чести.

Рансимен указывает на гораздо более глубокие причины восстания. Сицилия имела своеобразную историю, во многом не сходную с Италией. Она рано стала объектом греческой колонизации, вплоть до арабского завоевания в IX веке входила в состав Византийской Империи, и греческая идентичность, византийские культурные связи, а частично и церковные симпатии не были там изжиты в полной мере ни за время правления династии нормандцев, ни за эпоху Гогенштауфенов. При этом и последние Гогенштауфены и тем более Карл Анжуйский не уделяли острову никакого внимания, не жили на нем и его не посещали, воспринимали сицилийцев исключительно как налогоплательщиков и безгласных подданных. Весьма своеобразный остров был полностью лишен политической субъектности.

Глухое раздражение властью чужестранцев (а XII–XIII века в Западной Европе — это время зарождения ранних национализмов, локального патриотического сознания, противопоставления себя иностранцам, идеи своего правления) постепенно перешло у сицилийцев к готовности с оружием бороться за свою свободу и воспринимать французов как врага, которого надо уничтожать. Это настроение искусно подогревалось и из Арагона, и из Византии. Однако взрыв восстания в тот момент, когда оно осложняло условия войны для арагонцев, зато навсегда исключало вторжение анжуйцев в Грецию, говорит о том, что бенефициаром вечерни был Константинополь, а не Барселона.

Михаил Палеолог подорвал приготовленную им мину под здание Анжуйской Империи именно в тот момент, когда это было максимально выгодно ему. Он успел узнать о своем торжестве и порадоваться ему, но использовать в полной мере не смог — уже в декабре 1282 года он скончался в походе на взбунтовавшиеся Фессалоники, и его тело, как еретика-униата, было зарыто в землю по приказу его сына Андроника без всякого христианского погребения.

Для православных византийцев Михаил Палеолог всегда был узурпатором, отстранившим никейскую династию Ласкарей, и изменником Православию, для светских исследователей, особенно западных, — он великий правитель и спаситель империи, готовый продать душу хоть дьяволу, лишь бы спасти государство. По факту униатские маневры Михаила оказались совершенно бесполезными и лишь подорвали сплоченность и агиополитические основы Византии, а решение василевс нашел на традиционном поле византийской интриги, в сталкивании лбами противников, для чего уния совершенно не требовалась.

Карл Анжуйский отреагировал на известие о сицилийском восстании, высадке армии Педро Арагонского и крушении планов константинопольской экспедиции словами: «Господи, если Ты решил меня низвергнуть, то сделай так, чтобы я спускался мелкими шажками». Началась длительная война, в которую готова была втянуться на стороне анжуйцев против арагонцев и Франция. Наследник Карла — Карл Салернский Хромой — попал к арагонцам в плен, откуда его не освобождали, несмотря на то что папа отлучил Арагон от Церкви. Сицилийцы, кстати, в начале восстания апеллировали к папству, но то твердолобо стояло на проанжуй-ской позиции, тем самым оттолкнув от себя остров.

В 1285 году Карл Анжуйский умер, его наследник был в плену, крестовый поход французского короля на Арагон провалился, и казалось, что закат династии неминуем. Однако в этот момент умер Педро Арагонский, за ним вскоре последовал его сын Альфонс, и на престол Арагона вступил Хайме, бывший к тому моменту коронованным королем Сицилийским. Отдаленная и небогатая Сицилия с ее строптивым населением к тому моменту оказалась для арагонской короны тяжким грузом. Арагон был отлучен папой от Церкви, на его престол претендовал зять Карла Анжуйского Карл Валуа. Не было ни денег, ни войск, чтобы продолжать войну.

В 1295 году, через 13 лет после восстания, Хайме официально «слил» Сицилию — обязавшись передать ее папе, который в свою очередь намеревался отдать ее Карлу Валуа в обмен на отказ того от притязаний на арагонскую корону. Хайме получал снятие отлучения, признание своих прав на Арагон и права на Сардинию и Корсику, которые надо было завоевать. Неудобную Сицилию арагонцы решили скинуть, как плохую карту.

Однако сицилийцы себя «слить» не позволили и проявили, по выражению Рансимена, «свирепое мужество». Они короновали младшего брата Хайме — Фридерико — и решили бороться за свою свободу до конца. На остров вторглись анжуйцы, причем теперь на их стороне сражались и арагонцы, включая знаменитого адмирала Руджеро де Лауриа, прежде громившего анжуйцев на море и взявшего в плен наследника. Но новый анжуйский десант был разгромлен Фридерико, все антипапские гибеллинские силы Италии сплотились на поддержку сицилийцев, и в итоге анжуйцы вынуждены были пойти с Фридерико на перемирие.

В 1302 году Фридерико и Карл Валуа подписали Кальтабелотский договор, по которому анжуйцы выводили свои войска, Фридерико оставался королем до своей смерти, нося титул Короля Три-накрии (официальный титул Сицилии остался за анжуйцами). После смерти Фридерико королевство теоретически должно было вернуться к анжуйцам. Поскольку главный интерес анжуйского дома в этот момент заключался в закреплении за ним короны Венгрии, на неудобную Сицилию анжуйцы в итоге махнули рукой.

Сицилийский урок, полагаю, и сегодня вполне может пригодиться в современной политике на недальних для нас пространствах. Арагон пытался «слить» Сицилию, но сицилийцам достало мужества, чтобы этим попыткам не подчиниться, остаться на какой-то момент одними против всех и все-таки добиться своего.

В конечном счете Сицилийская вечерня знаменовала закат эпохи виртуальных династических королевств и начало времени наций, сплоченных землей, патриотизмом и неприятием чужаков.

Избиение французов на Сицилии стало, пожалуй, самым громким межэтническим столкновением Средневековья до начала гуситских войн. К тому же оно не было отягощено религиозно — это был пример чистой ненависти к иностранцам, угнетающим Родину.

Византийская политика блестяще использовала этот фактор для того, чтобы навсегда покончить с угрозой западного наступления на Константинополь. Впрочем, в борьбе с восточным врагом это византийцам не помогло. Фантомная средиземноморская империя Карла Анжуйского потерпела крах в столкновении с сицилийским и итальянским национализмом. Истощившее себя в поддержке анжуйцев папство было измотано так, что пало под натиском французского гегемонизма и оказалось в плену в Авиньоне.

Ушло время трансграничных имперских проектов, по странной прихоти истории связанных по имени с французским графством Анжу: Анжуйская империя Генриха II, объединявшая Англию и половину Франции, и Анжуйская империя Карла, претендовавшая на земли от Иерусалима и Константинополя до Сицилии и Прованса. Совсем скоро, вместе со Столетней войной, начнется время наций.

Книга петербургского историка М. М. Крома посвящена становлению российского государства в XV–XVI веках, в период расцвета Московской Руси. В противоположность основной линии русской историографии, сосредотачивающей внимание на «собирании земель», то есть территориальном увеличении государства и превращении Московского княжества в раскинувшееся на две части света Российское царство, автор стремится показать прежде всего внутреннюю трансформацию удельного княжества в суверенное территориальное государство, государство раннего Нового времени, «модерное государство» — как периодически выражается автор.

Кром — специалист, которому принадлежат фундаментальные работы по эпохе междуцарствия после смерти Василия III — «Стародубская война» (Кром 2008) и «Вдовствующее царство» (Кром 2010). В популярной книге он обещает наметить контуры будущего монографического исследования русской государственности, в центре которого — становление суверенитета, представлений о границах, понятий «государства» и «государственного дела».

Опираясь на теорию Макса Вебера о бюрократическом аппарате, отделенном от личности правителя, как об основе государства в современном смысле слова («state» или «lo stato»), Кром убедительно показывает, как Россия из вотчины «господаря» — государя стала в полном смысле слова государством, сумевшим выстоять даже в условиях кризиса легитимности и длительного отсутствия монарха в конце Смутного времени.

«Рождение государства» полно интересных идей и мыслей, свежих новаторских подходов, содержит убедительное опровержение как западнически русофобских мифов о «вековой отсталости России», так и замешанных на евразийстве квазипатриотических мифов о несравнимости русского и западноевропейского политических путей и мнимом «наследии Чингисхана», сформировавшем русскую государственность (впрочем, та же риторика, но только с отрицательным знаком, используется и в русофобском дискурсе).

Кром показывает Россию Ивана III, Василия III и Ивана IV как типичное европейское государство раннего модерна, может быть, и несколько отстающее от Англии в развитии парламентаризма, а от Франции в численности бюрократического аппарата, но уверенно обретающее те же самые политические формы, характерные для территориальных государств Европы от Испании до Швеции, однако оказавшиеся не по силам многим городам, союзам городов и княжествам Италии и Германии. При этом становление общеевропейских политических форм никак не мешало российским самодержцам выступать в качестве защитников православной веры и самобытной цивилизации русско-византийского типа.

Автор подвергает сомнению традиционную схему русской истории, восходящую к «Степенной книге», изображающую процесс «собирания земель». Он стремится противопоставить ей историю становления государства как, выражаясь в терминологии Вебера, «безлично ориентированного бюрократического господства», вырастающего из средневекового патримониального, вотчинного порядка.

Кром ориентируется на модель американского историка Джозефа Стрейера в работе «О средневековых истоках государства Нового времени» (Strayer 1970), выделяющего следующие характерные признаки «модерного» государства: 1) Пространственно-временную устойчивость; 2) Формирование постоянных безличных политических институций; 3) Перенос лояльности с семьи, местных сообществ и церкви на государство и обретение государством морального авторитета. По мнению Крома, все три признака Стрейера характерны для Московского государства XVI–XVII вв., и, соответственно, мы можем рассматривать это государство как государство раннего Нового времени.

При этом Кром предлагает не подменять процесс становления модерного государства процессом «образования централизованного государства» в смысле объединения земель, как это было принято в советской историографии. По его мнению, такие страны, как Франция или Испания, опережали Россию в деле становления институтов Нового времени, но в то же время Россия значительно опережала их по степени интеграции вошедших в состав бывших самостоятельных территорий, которые в западных странах еще долго сохраняли автономию и привилегии. С другой стороны, в Италии или Германии становление ряда модерных государств не сопровождалось объединением страны, хотя государствами нового времени были и Венецианская республика, и Тосканское герцогство.

Автор считает (в соответствии с хорошо известной концепцией «часовых поясов» Эрнста Геллнера), что институты Нового времени оформлялись с Запада на Восток. Концепция суверенитета появилась в Англии и Франции около 1300 года, а в России только в XV веке. Зачаточные парламентские представительства начали появляться в XII веке (Кастилия), XIII веке (Англия), XIV веке (Франция), к XV веку дело дошло до Восточной Европы — Дания, Германия, Венгрия. В Швеции настоящий риксдаг появился при Густаве Вазе в 1520-х годах, а к 1540-м дело дошло и до соборов в Москве. То есть темпы модернизации в России шли строго в соответствии с «часовыми поясами».

В качестве примера Кром приводит становление налогового государства, которое является модерным институтом и, в представлении Йозефа Шумпетера, противоположностью архаичному домениальному государству. Во Франции постоянный налог появился в середине XV века. К концу Средневековья налоговыми государствами были Англия, Франция и Кастилия, а также некоторые итальянские города. Большинство же стран Европы, включая и Россию, долго оставались пленниками домениальных порядков, тем более что в России огромные земли долгое время позволяли консервировать патримониальные отношения. Впрочем, тут автор противоречит сам себе, так как в 7 и 8 главах он сам укажет на стремительное развитие налогообложения в Московском государстве, начиная с Ливонской войны.

Что еще более существенно, принимая схему Шумпетера, Кром слишком упрощает историческую реальность. Несомненно, Россия долгое время не была налоговым государством, но не потому, что сохраняла в чистом виде архаичный патримониальный характер, а потому, что экономические ресурсы огромной территории, тип хозяйствования и положение в мировой торговле позволяли Московскому государству в XVI–XVII веках успешно существовать в качестве таможенно-промыслового государства, установившего довольно эффективный контроль за внешней торговлей, наладившего добычу и экспорт важнейшего престижного товара эпохи — пушнины и за счет этого получающего огромные ресурсы из других источников помимо внутреннего денежного обложения.

В XVI–XVII вв. Московские государи облагали натуральным налогом или полностью монополизировали огромные промыслы, прежде всего пушные, а звонкую монету получали, продавая полученные в результате этого обложения продукты английским, голландским, немецким купцам. На протяжении всего этого периода платежный баланс Российского царства был положительным.

Схематичная бинарная оппозиция не позволяет Крому учесть именно тот экономический фактор, который позволял московским государям, имея аграрную экономическую базу со слаборазвитыми городами, тем не менее располагать финансовыми ресурсами и политической мощью наравне с наиболее развитыми государствами Запада Европы, а значит, позволить себе и ускоренное во многих отношениях институциональное развитие.

Главу 1 «Великое княжество Московское и его соседи в 1425 году» Кром посвящает характеристике Руси в период, к которому относит начало становления модерного российского государства. Применительно к более раннему времени автор отрицает какие-либо тенденции к объединению Руси у московских князей или кого-либо еще.

Он считает «не соответствующим действительности» (с. 28) популярное утверждение о Литве как «альтернативном центре объединения русских земель». По его мнению, «литовские князья никогда не ставили перед собой такой задачи («объединение» не стоит путать с широкой экспансией, которую они вели в восточнославянских землях, начиная с XIII века)» (с. 28–29). В самом деле, между стремлением стащить то, что плохо лежит у соседей, и желанием объединить все соседские земли под единой рукой и на чуждом самой литовской знати этническом и религиозном принципе — огромная разница. Ну а уж после того, как Литва приняла в 1386 году унию с Польшей и вместе с нею католичество, ни о какой даже теоретической возможности для нее объединить православные русские земли говорить не приходится.

Другое дело, что отсутствие сознательных объединительных стремлений Кром приписывает и московским князьям. И здесь проявляется некоторая недооценка стремления к единству (пусть и по феодальному образцу) в Северо-Восточной Руси на момент начала татаро-монгольского нашествия и после установления системы ига. К моменту монгольского вторжения тенденция к удельной дезинтеграции Русской Земли начала преодолеваться. Стали формироваться крупные гегемонистские центры, такие как Владимиро-Суздальская земля Всеволода Большое Гнездо и его потомков, Черниговская земля Михаила Черниговского, Галицко-Волынская земля. Одна из этих земель, скорее всего — Владимиро-Суздальская, как в итоге и произошло, выступила бы катализатором объединения Руси. Монгольское завоевание искусственно законсервировало русскую раздробленность.

Однако и ордынские ханы в своих интересах вынуждены были поддерживать на Руси фактически единое политическое образование — «Великое княжение Владимирское» князя Ярослава Всеволодовича и его потомков. Великому князю отходила весомая часть земель и доходов Северо-Восточной Руси, именно он был обязан собирать и отсылать дань в Орду (а значит, мог и манипулировать этими средствами). Цена вопроса была больше, чем первенство чести, а потому борьба между потомками Ярослава Всеволодовича, князьями тверскими, московскими, суздальско-нижегородскими и т. д. шла именно за возможность сочетать контроль за своим родовым уделом с ресурсами великого княжения, и конечной целью тяжущихся удельных домов было закрепление великого княжения со всеми его ресурсами навсегда. Идея единого территориального государства была, таким образом, заложена в «свернутом» виде уже внутри конструкции Владимирского великого княжения (особенно если вспомнить, что оно предполагало и фактический сюзеренитет над Новгородом).

Еще одной важной предпосылкой преодоления патримональности Руси была сама монгольская дань. Во-первых, она вынуждала в той или иной степени монетизировать экономику, не оставляя шанса на существование при аграрном натуральном хозяйстве. Хочешь — не хочешь, а приходилось добывать серебро. Во-вторых, именно ордынская дань была тем институтом, который принуждал даже самых мелких удельных князей сохраняться в орбите единой политической системы, а крупных претендентов на гегемонию «приз» в виде права сбора дани стимулировал на борьбу за великий стол.

Тем правителем, который сумел добиться превращения великого княжения в свою наследственную «отчину», как справедливо отмечает Кром, был Дмитрий Донской, посмевший в своей духовной грамоте написать: «...а се благословляю сына своего, князя Василья, своею отчиною, великим княженьем». И он же впервые оставляет распоряжения на случай «а переменит Бог Орду». В этом случае его сыновья должны были оставлять прежний ордынский «выход» себе. О том же Дмитрий писал в договоре со своим родичем, серпуховским князем Владимиром Андреевичем Храбрым: «А оже ны Бог избавит, освободит от Орды, ино мне два жребия, а тебе треть». Ордынская зависимость зримо выражалась в дани, а освобождение от нее — в перераспределении доходов, направляемых на эту дань.

Кром отмечает, что Дмитрий Донской возобновил давно прекратившуюся на Руси традицию чеканки собственной монеты. Это была монета данника — на одной стороне «Великий князь Дмитрий Иванович», а на другой — арабской вязью пожелание долголетия «султану Тохтамышу». Такие же монеты чеканил и его сын Василий I. Однако к началу XV века распад Орды дошел до того, что Василий вообще перестал включать арабскую вязь в свои монеты. Правда, затем снова возвратился к исламским элементам, но, что характерно, — в надписи по-прежнему упоминается... давно покойный Тохтамыш. Так что, возможно, дело не столько в том, что с помощью арабской стороны монеты русский князь выражал лояльность к Орде, как полагает Кром, сколько в том, что эта понятная на Востоке вязь делала московскую монету понятным платежным средством в Орде, а чье из ханов имя отчеканено на обороте, было уже не столь существенно.

Нашу гипотезу, возможно, подтверждает тот факт, что уже после стояния на Угре, в несомненно суверенном государстве, Иван III продолжал чеканить монету с арабской стороной. На ней вязью было выведено его имя: «Ибан» (Зайцев 2006: № 111, 112, 113). Так что желание выпустить на восточные рынки монету с понятным для них дизайном было гораздо более важным мотивом при чеканке арабизированных монет, нежели исчезнувший суверенитет ордынских ханов. Значительная часть московских монет имеет чисто технические арабские надписи: «это деньга московская», сочетающиеся с русскими надписями: «КНЗЬВЕЛИКИИВАНЪВАСИЬВИ» (Зайцев 2006: № 4, 5.1, 5.2, 5.3).

Есть, впрочем, и более политизированная версия происхождения этих монет, высказываемая В. В. Зайцевым: «Изображение всадника, поражающего копьем змея, на лицевой стороне этих монет, как и написанное по-арабски имя великого князя на их оборотной стороне, видимо, были призваны напоминать современникам о недавней победе над ханом Большой Орды Ахматом, приведшей к избавлению от ига иноверцев» (Зайцев 2006: 52).

Кром замечает, что аналогичные Дмитриевым монеты чеканил и Владимир Серпуховской, на них тоже упоминался Тохтамыш на одной стороне, и он сам на другой, московскому великому князю места на них не было. По мнению Крома, это свидетельствует о том, что представления о едином русском государстве еще не существовало. Подкрепляет он этот тезис драматичной историей борьбы Василия I за Нижний Новгород — несколько раз московский государь получал ханский ярлык на поволжский город, и несколько раз представителям местной династии удавалось в какой-то момент перекупить ярлык и ненадолго захватить город вновь. В этой связи исследователь справедливо замечает, что «пока сюзереном русских князей оставался ордынский хан, никакое присоединение не могло считаться прочным» (с. 37), и подчеркивает, что «только обретение государственного суверенитета могло гарантировать стабильность сложившейся территории и незыблемость границ» (с. 38).

Кром полагает, что к моменту кончины Василия I Московское княжество было типично средневековым образованием, не могущим называться государством, и более всего напоминающим западноевропейские герцогства. Прочно московский князь мог себя чувствовать только в границах своего «домена» — наследственной вотчины. Однако тут же автор противоречит сам себе, подчеркивая, что «в распоряжении Василия I как великого князя Владимирского находились города Владимир, Кострома, Переславль (Залесский), Юрьев Польский» (с. 40). То есть на самом деле московский князь уже по итогам исторической борьбы XIV века, самым драматичным эпизодом которой была Куликовская битва, стал хозяином не только личного домена, но и «коронных» земель Владимирского княжества — а это были плодородные земли Ополья. Именно эта «матрешечная» система из Великого княжения Владимирского и собственно московского княжества, делавшая хозяина московского кремля обладателем значительных ресурсов и гегемоном сообщества удельных князей (даже если Кром прав, отказываясь признать его «федерацией»), и дала Москве те решающие преимущества, которые позволили ей за оставшиеся три четверти XV столетия подчинить большую часть Руси.

Существовали ли альтернативы такому подчинению? Кром полагает, что «при определенном раскладе политических сил вполне можно было себе представить формирование нескольких независимых государств» (с. 43). Он, в частности, подчеркивает державные претензии Новгорода, который в 1397–1398 годах подавил стремление Двинской земли переподчинить себя московским великим князьям. Характерно то, что именно в этот период распространяется выражение «Господин Великий Новгород». Однако если гипотеза автора справедлива, то она вступает в противоречие с ранее высказанным им мнением о несущественности исторического процесса «собирания земель». Ведь если бы Москва не добилась подчинения и интеграции Новгорода, то очевидно, что и мощь, и характер внутреннего развития, и ход истории Русского государства были бы совсем иными. Без Новгорода и северных земель Россия, скорее всего, по дороге к новому времени сильно бы подотстала (а сам Новгород, не исключено, стал бы жертвой могущественных соседей — Речи Посполитой и Швеции).

Ключевой эпохой, инициировавшей формирование русского государства Нового времени, Кром считает описанную им во 2 главе династическую войну в эпоху Василия II. Здесь с ним можно только согласиться, однако удивительно, что автор не проводит параллелей с почти одновременными войнами Алой и Белой Розы и конфликтом арманьяков и бургиньонов во Франции. Как минимум, следовало указать на незначимость такого синхронизма, а не просто обойти его молчанием.

Комментируя конфликт Василия II, с одной стороны, и Юрия Дмитриевича Звенигородского и его сыновей Василия Косого и Дмитрия Шемяки, — с другой, автор находится во многом под влиянием установившихся историографических стереотипов. Справедливо отмечая, что сыновья Дмитрия Донского не хотели оказаться под властью малолетнего племянника, а точнее, его матери-вдовы, автор не упоминает, что Софья Витовтовна была дочерью еще живого на тот момент могущественного Великого Князя Литовского, к тому же назначенного Василием I «душеприказчиком». Власть Василия II и его матери могла рассматриваться Юрием Дмитриевичем как вхождение Москвы в орбиту литовского великодержавия, что гораздо лучше объяснило бы первоначальные мотивы его сопротивления.

Автор, на наш взгляд, без достаточных оснований и некритически принимает устоявшуюся историографическую оценку Василия II как слабого и бездарного правителя, хотя она драматически контрастирует с итогами его правления. Вступив на стол ребенком и претерпев большую часть катастрофических злоключений до 30 лет, Василий II закончил жизнь безусловным победителем, причем не только в границах, подвластных Москве, но и восторжествовал над мятежным Новгородом, основав для защиты восточного рубежа Касимовское царство, установив автокефалию Русской Церкви от обуниатившейся греческой.

Каждый раз, когда Василий оказывался свергнут с престола, он получал мощнейшую поддержку со стороны московской служилой элиты и посада. Роли последнего Кром не уделяет никакого внимания, вообще не упоминая впечатляющую самоорганизацию москвичей после суздальского разгрома и пожара 1445 года: «...гражане в великой тузе и волнении бяху, могущеи бо бежати оставши град, бежати хотяху, чернь же, совокупившеся, нача врата граднаа прежде делати, а хотящих из града бежати начаша имати и бити и ковати, а тако уставися волнение, но вси обще начаша град крепити» (Иоасафовская летопись. 2014: 33).

Очевидно, что личность Василия II была сложнее и притягательней нарисованной в историографии плоской карикатуры серого неудачника, если его поддерживали и Церковь (включая рязанского архиепископа Иону, о перемене позиции которого говорит сам Кром), и бояре, и способный проявить организацию и норов посад. Нельзя сводить все только к позиции корпорации служилых людей, не хотевшей видеть на престоле галичских удельных чужаков.

Впрочем, и о корпорации Кром говорит недостаточно — он вообще не упоминает реорганизацию Государева Двора, сформировавшую вокруг московских государей военно-административную корпорацию, сделавшуюся, по выражению А. А. Зимина, «организатором побед Василия II и кузницей кадров для администрации Русского государства» (Зимин 1991: 168). Если автор не согласен с этой оценкой, то следовало бы это несогласие выразить, потому что молчание о таком оригинальном явлении московского строя, как Государев Двор, создает впечатление, что оно просто не вписывается в концепцию, утверждающую тотальное сходство всех политических и социальных процессов в России и Европе. Стоило бы либо указать на аналог такого своеобразного «военного ордена» в других европейских странах, либо отметить уникальность этого исторического феномена.

Впрочем, быть может, следует подвергнуть критическому пересмотру сам концепт «династической войны 1430-1450-х годов»? Как показывает Кром, она, в сущности, разбивается на два мало связанных между собой эпизода.

Первый — выступление в 1433–1434 гг. Юрия Звенигородского и двукратное изгнание из Москвы Василия II, а затем авантюристическая попытка сына Юрия — Василия Косого — после смерти отца удержать великое княжение за собой. Эта попытка была пресечена отказом второго сына Юрия, Дмитрия Шемяки, от подчинения брату и его переходом на сторону Василия II как старшего в роде.

Второй эпизод последовал лишь спустя 11 лет после довольно бесконфликтного сосуществования Шемяки и Василия II, когда, разгромленный татарами Улу-Мухаммеда под Суздалем в 1445 году, Василий II после плена вернулся на Русь с обязательством выплатить тяжкую дань. Дмитрий Шемяка в период пленения Василия оказался по «лествичному праву» на московском столе, и именно это подвигло его выступить против серьезно ослабленного разгромом великого князя, вступить в заговор с Иваном Можайским, схватить Василия и ослепить его. После чего в течение года Шемяка вынужден был капитулировать перед солидарным мнением Церкви, служилого сословия и общества. Ему пришлось фактически отпустить пленника, после чего тот, даже ослепленный, стремительно вернул себе престол и всеобщую покорность.

Продолжавшаяся после этого шесть лет война Шемяки и Василия была уже агонией узурпатора, пользовавшегося поддержкой в своей Галицкой земле и Новгороде, и закончилась его отравлением. Шемяка в 1446 году не выступал с возобновлением притязаний своего отца, он действовал как заговорщик, который воспользовался чрезвычайными обстоятельствами военной катастрофы, постигшей Василия.

Рассматривать эти два эпизода как единую династическую войну — так же натянуто, как обычай пристегивать к «войне роз» выступление Генриха Тюдора и битву при Босворте, состоявшуюся 14 лет спустя после битвы при Тьюксбери, после мирного правления Эдуарда IV и Ричарда III.

В результате искусственного сращивания в историографии эпизода с Юрием Звенигородским и эпизода с Шемякой возникает историографическая аберрация, в результате которой весь 37-летний период правления Василия II предстает как эпоха сплошной нестабильности и неустойчивости великокняжеской власти. Хотя в совокупности периоды, когда власть московского государя была непрочна и всерьез оспаривалась, не составили в общей сложности и 5 лет. Все остальное время большая часть Московского государства провела в мире и сравнительной стабильности. Сравнить это с бойней, шедшей в Англии, где при Таутоне в один день погибло 12 000 преимущественно знатных воинов, попросту невозможно.

Если мы откажемся от представления об эпохе Василия II как о времени непрерывной династической войны, то нам станут лучше понятны ее парадоксальные итоги. Именно в этот период Москва (которая по логике мифа о «династической войне» должна быть ослаблена) становится безусловным гегемоном среди русских земель. Как отмечает автор, великое княжение «превратилось в монархию с явной тенденцией к единодержавию. Многие уделы были ликвидированы в ходе междоусобной борьбы, а те, что остались или были заново созданы по завещанию Василия II (1462), или потеряли былую автономию, а их владельцы из «братии молодшей» великого князя превратились в его, «великого господаря», подданных» (с. 65).

Василию удается спроецировать внутренний конфликт в московском великом княжестве на внешние отношения и под предлогом борьбы со своими врагами (в лице семьи отравленного Шемяки) добиться военного разгрома и политической капитуляции Новгорода — новгородцы признают гегемонию московского «великого господаря» во внешней политике и законодательстве, его право суда, заменяют свою печать на документах его печатью. После Яжелбицкого мира шелонский разгром 1471 года и присоединение 1478 года были уже, в сущности, чисто технической задачей, поэтому без преувеличения можно считать именно Василия II и его Двор подлинными покорителями Новгорода и создателями московского великодержавия. Государев Двор при Василии II, как и указал А. А. Зимин, становится мощной военной организацией, возглавляемой талантливым воеводой Федором Басенком.

В церковной сфере оформление фактической московской автокефалии и избрание митрополитом святителя Ионы после принятия греками унии и последующего падения Константинополя также знаменовали качественный скачок во внешнеполитическом положении и религиозно-цивилизационном самосознании Москвы. Кром справедливо отмечает, что «это событие следует рассматривать в русле общеевропейской тенденции к «национализации» местных церквей» (с. 59). При этом он заостряет внимание на том, что именно Русская Церковь сформулировала ту идеологию, политическую программу и систему титулатуры, которая была положена в основу политической практики Московского царства на следующие столетия.

Автор отмечает «непосредственное участие митрополичьей канцелярии в выработке нового титула великого князя, главным элементом которого стало слово «господарь»» (с. 61). Ненадолго захвативший московский стол Дмитрий Шемяка начинает выпускать монеты с надписью «оспо[дарь зе]мли руские», то есть «господарь земли русские». Тот же титул начинает использовать на монетах и вернувшийся на престол Василий Темный: «осподарь всея Руси», «осподарь всея земли Руския».

Кром присоединяется к оценке венгерского слависта Андраша Золтана, что первоначальной формой написания этого слова было «господарь» или «осподарь», и раскрытие слова под титлом «гдрь» или «гсдрь» как «государь» является ошибочной модернизацией (Золтан 2002). Первые примеры полного написания «государь» относятся лишь к середине XVII века.

К сожалению, автор никак не комментирует гипотезу Золтана, что само слово «господарь» в значении «правитель», а не в старославянском значении «хозяин» попало в русскую титулатуру при посредстве митрополичьей канцелярии из деловой письменности литовских князей, где оно калькировало латинское слово «dominus», так же контаминирующее значения «домохозяин» и «владыка» (и «Господь»).

Между тем, этот «литовский» след многое проясняет в причинах подобного присвоения титула. Еще Владислав-Ягайло именовал себя «Мы, Владислав, с Божей милости король польский, литовский рускiй и иных многих земель господарь», систематически употребляется слово «господарь» в отношении великого литовского князя Витовта. Именно при его жизни, в период, когда Москва находилась под значительным влиянием Вильны и в то же время соперничала с нею, начинается флуктуация этого слова и титула в московскую деловую письменность. Сперва слово «осподарь» начинает употребляться для обозначения среднего между хозяином и государем, но затем, в канцелярии митрополита Ионы, начинает применяться к великому князю Московскому.

Формула «осподарь великий князь Руский», или «осподарь всея Руси» позволяла уравнять московского и литовского князей, а добавление «всея» означало еще и рискованную экспансию на территорию соперника. Формула «всея Руси» заимствована из титулатуры русских митрополитов. Впрочем, впервые она применена к московскому князю еще императорской канцелярией василевса Иоанна Кантакузина в форме «μέγας ρήξ πάσης Ρωσίας» — «великий король всея Росии»[11].

Интенсивное титулатурное творчество русской митрополии при святителе Ионе, как отмечает Кром, задало программу развития русской государственной титулатуры на несколько столетий вперед. В одном документе Василий II именуется «великим господарем царем руским», в другом — «всея Русския земли самодръжцем».

Такое интенсивное участие митрополии в возвышении значения московских государей — неслучайно. С одной стороны, после вероучительного, а затем политического падения Константинополя именно русский князь оставался самым влиятельным из немногих еще существующих православных государей, его политическая позиция требовала предельного возвышения. С другой учреждение Константинополем сепаратной Киевской митрополии на землях Великого княжества Литовского создавало ситуацию, в которой требовалось, чтобы юрисдикционные права Московских митрополитов на русские православные земли в составе Литвы были подкреплены и политическими притязаниями московских государей на занятые Литвой русские земли. Ведь если политический центр Русской Земли в Москве, а не в Вильно, то и церковный — тоже.

Нравится нам это или нет, но именно готовность Василия II принять «вызов», связанный с Флорентийской унией и падением Константинополя, и вытекающими из этого церковно-политическими и цивилизационными последствиями, сделала его княжество больше чем второразрядным политическим игроком на шахматной доске Восточной Европы. Возникла своего рода «сингулярность» между военными, политическими и церковными усилиями, и Московское государство стало по-настоящему уникальным историческим феноменом, который, несомненно, может быть описан как нормальное государство Нового времени, но не может быть сведен только к нему. При этом, личный вклад Василия II, этого «несломленного человека», по выражению американского исследователя Г. Алефа (Алеф 2002: 592), в этот решающий поворот по-прежнему остается недооцененным, а абсурдный миф о его «бесталанности» кочует из монографии в монографию.

3-я глава книги Крома «Иван III: обретение государственного суверенитета» посвящена великому государю, вклад которого в становление России невозможно переоценить (но ему почему-то до сих пор отсутствует общегосударственный памятник, хотя, по-хорошему, таковой должен стоять в Кремле).

Автор подчеркивает, что уже к моменту вступления на престол Иван III не считал себя связанным вассалитетом Орде. Оговорка об Орде, касающаяся дани, в документах Ивана звучит теперь так: «...а коли яз, князь великий, выхода в Орду не дам, и мне и у тебя не взяти». После похода Ахмата в 1472 году, когда был сожжен Алексин, Иван окончательно прерывает выплаты Орде, и отношения великого князя и хана выходят на новый уровень. Поход Ахмата на Русь в 1480 году — не карательная акция против вассала, а набег в рамках сложной внешнеполитической комбинации с польским королем Казимиром. «Русско-ордынские отношения стали частью международных отношений Восточной Европы» (с. 71).

Меняется сама идеология восприятия Орды. В послании ростовского архиепископа Вассиа-на Рыло Ивану III архиерей убеждает великого князя не слушать советников, убеждающих его покориться хану как законному «царю». Кстати, из этого послания совсем не следует, как поспешно делают вывод многие исследователи, что у самого государя реально были такие сомнения: обращение архиепископа к князю — это публицистический прием, направленный на привлечение внимания широкой аудитории. Вассиан именует Батыя, установившего ордынскую власть над Русью, богомерзким и скверным самозваным царем, который «пришед разбойнически и попле-ни всю землю нашу и поработи и воцарися над нами, а не царь сый, ни от рода царска». Эта формулировка, конечно, совершенно разрушительна для «евразийской» мифологии, созданной вокруг отношений Руси и Орды.

По оценке Крома, «Иван III уже с начала 1470-х годов вел вполне независимую внешнюю политику, а походы Ахмата 1472 и 1480 годов стали испытанием этой независимости — испытанием, которое молодое Русское государство успешно выдержало» (с. 75). Автор полагает, что это стало доказательством реального существования суверенитета Руси как важнейшего признака модерного государства. И этот суверенитет сознавался Иваном вполне отчетливо: «Мы Божиею милостью государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от Бога, как наши прародители, так и мы, а просим Бога, чтобы нам дал Бог и нашим детем и до века в том быти, как есмя ныне государи на своей земле», — заявлял Иван послу австрийского императора Николаю Поппелю.

Кром выделяет такие признаки суверенитета, как то, что Иван ощущал себя главой особого «господарства», произошло выделение внешней политики как специальной сферы, а во внутренних делах мы наблюдаем «неограниченность верховной власти, которая на территории данного государства обладает абсолютными и никем не оспариваемыми полномочиями» (с. 77). Любые попытки новгородцев ограничить власть московского государя над своей землей вызывают лишь гнев великого князя: «Вы нынеча сами указываете мне, а чините урок нашему государьству быти, ино то которое государьство мое?» «Полная независимость от иных правителей и абсолютная власть в своей земле — таким был для Ивана III идеал государства», — резюмирует Кром (с. 79).

К эпохе Ивана III относит автор и формирование представления о четких государственных границах. «Линия границы возникает тогда, когда, во-первых, формируются суверенные государства..., а во-вторых, в процессе экспансии они сталкиваются друг с другом, и между ними начинаются территориальные споры» (с. 88). Если по договору между Москвой и Литвой, заключенному в 1449 году, линия разграничения не проводится, за исключением участка в районе Ржева, то по мирному договору 1494 года, завершившему порубежную войну, русско-литовская граница обретает реальные очертания и может быть картографирована. В договоре 1503 года разграничение вообще очень подробно и пунктуально описывается, перечисляются все удержанные каждой стороной пункты.

Большое внимание в «Рождении государства» уделяется модели интеграции вновь покоренных земель в состав создаваемого Русского государства. Он отмечает решительность, с которой упразднялись автономия и старые порядки присоединенных земель. Не только упразднялись былые институты, как веча, и вводились московские порядки, но и применялась практика вывода населения: «из покоренного города выселялась местная элита (бояре и посадники с семьями), купцы и ремесленники, а на их место переводились служилые люди и торговцы из центральных уездов страны... «Выводы», сопровождавшиеся конфискацией земель и переселением сотен людей, были наиболее радикальным способом интеграции новоприсоединенных территорий.» (с. 82). Такие меры были осуществлены в Новгороде, Пскове и Смоленске после раскрытия в нем антимосковской измены. Причем в случае Смоленска виноваты были сами горожане — они получили от Василия III жалованную грамоту на сохранение прав города по модели Великого Княжества Литовского, но затем сложился антимосковский заговор, и его раскрытие привело к репрессиям и выводу.

В других случаях Москва действовала мягче, так, после занятия Москвой Тверского княжества в сентябре 1485 года оно было передано наследнику московского престола Ивану Ивановичу и окончательно присоединено после его преждевременной смерти в 1490 году. В полу-автономном режиме существовали какое-то время владения стародубских и северских князей, перешедших к Ивану в 1500 году из-под власти Литвы.

«Автономии в составе Московского государства имели тенденцию к сокращению, а затем и к полному исчезновению», — отмечает автор (с. 85). Он подчеркивает, что «в России XVI века возобладала модель полной интеграции покоренных земель «по праву завоевания»... В европейской перспективе это напоминало модель интеграции покоренного английскими королями Уэльса, который в соответствии с актами 1536 и 1543 годов управлялся по тем же правилам и законам, что и собственно английские графства» (с. 85). В свете этого трудно согласиться с Кромом, когда он все-таки стремится подчеркнуть «сложносоставный» характер Московского государства, якобы выражавшийся в титуле. Титул московских государей содержал перечень в равной степени подвластных им земель (либо претензий на такую подвластность), но никакой разноправности между этими землями не было, когда русский царь говорил, что он «царь Казанский», но «государь Псковский» или «великий князь Рязанский», это никак не поднимало статус реальной Казани над Псковом, а Пскова над Рязанью.

Наиболее слабые страницы и утверждения книги Крома связаны с нарочитым, подчеркнутым нежеланием именовать формирующееся на основе Московского княжества государство «русским национальным государством», как было принято в историографической традиции, в том числе и советской, в середине XX века. Приключения этого понятия в советской историографии сталинской эпохи исследованы в работе А. Л. Юрганова (Юрганов 2011). Обозначение раннемодерных государств в качестве «national state» и по сей день стандартно для западной историографии, а потому, чтобы отказаться от этого словоупотребления, Крому приходится идти на заметные терминологические ухищрения.

«Держава Ивана III и его наследников имела с монархиями австрийских и испанских Габсбургов, а также Османской империей одну общую черту: все они были династическими, а не национальными государствами... Главным мотивом их экспансии и на запад, и на восток было «возвращение» наследия предков — киевских князей», — утверждает автор (с. 86).

Уже само используемое противопоставление династических и национальных государств требует как минимум дополнительных доказательств. Абсолютно все национальные государства раннего модерна были династическими, таковым была даже. Республика Соединенных Провинций, во главе которой стоял наследственный дом принцев Оранских. Английская революция, несмотря на цареубийство, завершилась попыткой создания династии Кромвелей. Первая нединастическая республика, в которой были признаки весьма своеобразного национального государства, возникла лишь в результате революции в США. А в Европе говорить об устойчивой нединастической государственности можно лишь с укреплением «Третьей республики» во Франции в конце XIX века. Любое раннее национальное государство являлось династической монархией, нединастический характер носили лишь становящиеся архаичными средневековые республики.

Утрата династического принципа, переход к систематической выборной монархии означал конец государства именно в качестве ранне-модерного государства, что показала история деградации и падения Польши, которая из весьма успешного национального государства раннего Нового времени прошла путь до хаоса, анархии и систематического бескоролевья, и так вплоть до утраты независимости и раздела (о чем, заметим, представителей элиты Речи Посполитой предупреждал еще Иван Грозный и единомысленные с ним русские бояре).

Польша дает нам поучительный пример судьбы национализма (чрезвычайно развитого в этой стране уже в XV–XVI веках) при преждевременной утрате династии. Развитое национальное самосознание и шляхетская гордость страну в конечном счете спасти не смогли. Россия узнала цену утраты династической преемственности в эпоху Смутного времени, и урок был усвоен вполне.

Прекрасно осознавая, что в реальности XVXVI веков расторжение национального и династического принципов невозможно, Кром делает характерную оговорку, что Россия якобы была государством не национальным, а «династическим» в том смысле, в каком им были Габсбургские монархии и Османская империя, то есть не имеющим никакой естественной и этно-культурной основы лоскутным одеялом, собранным исключительно властью правящей династии.

Однако такое утверждение — заведомо абсурдно. Османская империя вообще не является династическим государством в этом смысле. Перед нами завоевательная военная монархия, установленная на развалинах Византийской империи. Глава этой монархии и мыслил себя как глава «Кайсар-и-Рум», преемник власти византийских императоров. Османская династия была благодаря султанскому гарему настолько обширна и разнородна, что говорить о каком-то династическом принципе сборки государственности затруднительно. Империя Османов объединялась военной властью султана, кто бы он ни был, и его духовным авторитетом как «халифа правоверных». Династический момент в нем был чисто техническим.

Противоположная ситуация с Габсбургами. Они и в самом деле возглавляли династические монархии, которые собирали под единой властью разнородные страны и владения, некоторые из них сами по себе были ранними национальными государствами. Империи испанских или австрийских Габсбургов не были национальными государствами, но таковыми были входившие в их состав Испания или Венгрия.

Само установление власти Габсбургов в Испании встречало длительное сопротивление со стороны раннего испанского национализма, и уже Филиппу II приходилось быть прежде всего испанским национальным монархом, и лишь во вторую очередь династическим главой сложносоставной империи. Испанские Габсбурги по мере распада своей империи все больше превращались в национальную испанскую династию, пока не передали свою власть испанским же Бурбонам (так же стремительно национализировавшимся).

Сравнивать Русскую Землю Ивана III и имперский конгломерат австрийских Габсбургов, конечно же, невозможно — в данном случае Кром попадает в ловушку сталинского дискурса, с некоторой модификацией воспроизводя абсурдные тезисы доклада будущего вождя на Х съезде ВКП(б): «На востоке Европы, наоборот, процесс образования наций и ликвидации феодальной раздробленности не совпал по времени с процессом образования централизованных государств. Я имею в виду Венгрию, Австрию, Россию [...] процесс появления централизованных государств шел быстрее процесса складывания людей в нации, [...] там образовались смешанные государства, состоявшие из нескольких народов, еще не сложившихся в нации, но уже объединенных в общее государство» (Сталин 1934: 73).

Уравняв национальное в своей основе государство, лишившееся национальной династии, — Венгрию, Австрию, которая вообще вряд ли может считаться государством в территориальном смысле (под этим словом могут иметься в виду либо небольшое эрцгерцогство, либо Священная Римская Империя, либо все композитные владения Габсбургов, но тогда непонятно противопоставление им вошедшей в их состав в 1526 году Венгрии), и Россию, Сталин продемонстрировал свое невежество, касающееся реального хода исторических процессов в Восточной Европе. Воспроизводить сегодня его тезисы, право же, странно.

Австрийские Габсбурги сколотили из своих владений разношерстный конгломерат, части которого имели не только разную этнокультурную основу, но и разный политический статус — королевства Венгрия, Богемия, Хорватия и Славония, Галиция и Ладомерия, эрцгерцогство Австрия, герцогства Милан и Люксембург, а все это накрывалось сверху короной Священной Римской Империи. Создавалось это государство не путем завоеваний, а с помощью грамотного использования средневековых инструментов феодального династического права, могших сделать совершенно чужого по происхождению, нации и языку государя властителем той или иной земли по праву династического родства.

При этом Габсбурги никогда не создавали фикции, что подвластные им земли являются их «природным» достоянием. Они никогда не воссоединяли — только присоединяли, опираясь на феодальное наследственное право. Это уникальное положение австрийских Габсбургов прекрасно осознавалось уже в Средневековье, будучи выражено возникшей в 1394 году формулой «Bella gerant aliī, tu félix Áustria nūbe» — «войны пусть ведут другие, ты же, счастливая Австрия, заключай браки». Такое разнородное государство действительно могло возникнуть и скрепляться только лояльностью единой династии и ничем большим.

Однако едва наступил династический кризис, как выяснилось, что и у этой лоскутной империи есть ось, которой является национальное государство — Венгрия. После начала в 1740 году войны за австрийское наследство, столкнувшись с коалицией сильнейших государств Европы и Германии (Франция, Пруссия, Бавария, Саксония), не имея войск и денег, Мария-Терезия обратилась к сейму венгерского дворянства в Прессбурге в качестве венгерской королевы — в траурных одеяниях, на руках с младенцем-сыном Иосифом, и со слезами на глазах умоляла о поддержке, каковая была ей оказана. Габсбургская династия в момент острейшего кризиса и пресечения прямой мужской линии устояла только потому, что в составе лоскутных владений нашлось королевство с развитым национальным самосознанием и традициями, которое единодушно решило сражаться за Марию-Терезию как за свою королеву.

Ничего общего случай московских Рюриковичей-Даниловичей с Габсбургами не имеет. Под их властью никогда не находилось лоскутного одеяла — они воссоединяли русские земли, будучи уверены в том, что таково их природное родовое право как потомков Рюрика, Святого Владимира Крестителя, Владимира Мономаха и Александра Невского. В русской государственности изначально не было ничего лоскутного — сам же Кром отмечает, что принцип личной унии если и практиковался, как с Тверью, то лишь на недолгие годы. Единственный случай сохранения автономии и привилегий касался присоединенного в 1514 году Смоленска, и автономия этого города по литовским статутам, гарантированная Василием III, продержалась несколько месяцев, до раскрытия в нем пролитовского заговора.

Новоприсоединенные территории Москва жестко вливала в состав единого государства, существовавшего под единой властью по единым принципам — это коснулось даже такой изначально иноэтнической территории, как Казань. В качестве средства унификации использовались, в частности, «выведение» населения и обмен земельных владений, позволявшие перемешать боярство, дворянство и купечество старых и новых областей.

Кром подчеркивает, что такой унитаризм значительно отличает Российское государство этой эпохи даже от самых передовых раннемодерных государств, как Франция, характер которой в качестве образцового национального государства не вызывает сомнений. Однако во Франции долгое время сохранялась значительная степень автономии новоприобретенных территорий, особенно таких, как Бретань или Эльзас.

Что же позволяло московским государям так быстро приводить к общему знаменателю Новгород, Псков, Тверь, Рязань, столетиями жившие отдельно от Москвы, зачастую бывшие значительно старше, славнее в мире, еще недавно отличавшиеся большей экономической и военной мощью? Конечно, это было не принятие династии Рюриковичей-Даниловичей, каковая не могла пользоваться каким-то особым авторитетом по сравнению, к примеру, с династией Тверских Рюриковичей-Ярославичей (при этом тверской патриотизм был чрезвычайно силен и стоял на выдающейся культурной высоте, к тому же опирался на культ князя-мученика Михаила Ярославича Тверского, к гибели которого была причастна Москва).

Еще более нелепо предполагать, что династический момент имел значение для Новгорода, с его столетиями республиканского строя и всегдашней готовностью значительной части элиты предпочесть литовских Гедиминовичей. Для Новгорода, опять же, был характерен высокоразвитый и опиравшийся на давнюю традицию республиканский патриотизм, да еще и с выраженной у «оппозиции» идеологией противостояния диктату владимирских князей. Менее «антивладимирский», но столь же отчетливый характер носил и патриотизм псковский.

И тем не менее, всего 70 лет спустя после присоединения к Московскому государству Псков выдерживает осаду Стефаном Баторием, ощущая себя органичной частью единого Русского государства. Ни в ходе Ливонской войны, ни в ходе Смуты Новгород не пытается всерьез воспользоваться возможностью для сепаратистских поползновений. Новгородская измена, очевидно, коренится лишь в тиранической фантазии Ивана IV. Нередкие в этих городах городские восстания никогда не носят сепаратистской окраски, свидетельствуя, что полисное начало в них укоренилось куда глубже, чем сепаратно-государственное.

Ничего не слышим мы ни о тверском, ни о рязанском сепаратизме... Рязанское дворянство во главе с Прокопием Ляпуновым играет значительную роль в эпоху Смутного времени — и смысл этой роли в стремлении восстановить центральное национальное правительство. Возглавлявшееся Ляпуновым в течение пяти лет движение не имело никакого сепаратистского или регионалистского оттенка.

Если образцовое национальное государство Европы — Франция — срастается из кусков и частей с большим трудом и так никогда и не преодолевает до конца своего лингвистического раскола, несмотря на предельно унификационную политику французского государства, Россия собирается в единое целое как бы сама собой, хотя при пересечении определенных культурных границ начинаются трудности — до времени — мало ощутимые, как в Малороссии и Белоруссии, до фатальных, когда речь идет о Польше, Финляндии, Закавказье.

Блистательное отсутствие регионального сепаратизма в составе Московского государства свидетельствует о том, что оно имело вполне отчетливую этнокультурную основу, было ранним национальным государством Нового времени в той степени, в которой, возможно, им не было в тот период ни одно государство Европы. «Собранные» Рюриковичами-Даниловичами земли так скоро и органично прирастали друг к другу не потому, что были соединены общей династией (как раз династия была долгое время главным фактором разделения, как у Москвы с Тверью), а потому, что уже мыслили себя органичной частью единого этнокультурного и, мало того, этнополитического комплекса — Русской Земли.

Представление о «всей Русской Земле» как о реально существующей и нуждающейся в единстве никуда не исчезает из сознания летописцев, церковных проповедников, а стало быть, и их паствы — князей, бояр, купцов, да и простого народа. Характерно самосознание Афанасия Никитина, тверского купца, оказавшегося за пределами русских и вообще христианских земель, выучившегося говорить и даже писать по-тюркски. В своей знаменитой тюркской записи в конце «Хождения» он противопоставляет любимую им Русскую Землю, мыслимую как единство и целостность, и множественных «князей русской земли», которые «несправедливы». «Да устроится Русская Земля и да будет в ней справедливость», — высказывает свою сокровенную мечту тверской купец.

Предметом патриотической преданности для Афанасия является прежде всего Русская Земля как целое, а множественность князей может быть понята нами именно как фактор, порождающий несправедливость. В таком разе единовластительство, единодержавие, которое вскоре после кончины Афанасия начнет устанавливать Москва, должно пониматься именно как установление справедливости.

Парадоксально, что автор «Рождения государства» пытается обосновать «династический, а не национальный» характер молодого Русского государства с помощью текста, который открыто указывает прямо на обратное, подтверждает национальный характер как мышления самого основателя этого государства, так и его геополитических претензий. Речь о заявлении московских представителей от имени Ивана III на русско-литовских переговорах, закончивших войну 15001503 годов, гласит:

Кром цитирует (с. 86) лишь вторую часть высказывания, начиная со слова «ано», тем самым пытаясь свести дело к «вотчинным» притязаниям Ивана на наследство Рюриковичей. Между тем, из полного текста очевидно, что речь идет о противопоставлении не вотчинного наследия Рюриковичей-Даниловичей и наследия Гедиминовичей-Ягеллонов, а о противопоставлении двух (точнее трех) этнополитических комплексов — Русской Земли и Лятской и Литовской земель. Все три комплекса имеют наименование по своему этнополитониму — русь, ляхи, литва, и четко противопоставляются друг другу. Одно дело Русская Земля, другое дело — Лятская и Литовская. В первой природные государи — Иван и его прародители и потомки, во второй — Александр Казимирович и его прародители и потомки.

Русская Земля не потому существует в качестве некоего единства, что она «из старины отчина» прародителей Ивана, напротив, московский великий князь потому претендует на власть над всею Русской Землею, а не только над тем, чем владеет сегодня, что природные властители Русской Земли — это его род.

Русская Земля в интерпретации московской дипломатии выступает как суверенное этнополитическое единство — отечество, власть в котором из старины, как отчина, принадлежит Рюриковичам. Именно поэтому и Киев, и Смоленск должны принадлежать Ивану вопреки династическим притязаниям литовского князя. И напротив, Лятская и Литовская земли, составляя такие же точно этнополитические комплексы, составляют отчину Гедиминовичей-Ягеллонов, и князь Иван не вступается в нее.

Вопреки «вотчинной теории» Ключевского, доведенной до русофобского абсурда Ричардом Пайпсом, с которой сам же Кром явно и неявно полемизирует, в дипломатической аргументации Ивана III не сама земля является «вотчиной» государя, а власть над нею.

Для русского великого князя неприемлема была бы габсбургская династическая дипломатия (возможная, кстати, только в категориях западного феодального наследственного права), при которой короны и престолы могли бы произвольно передаваться благодаря семейным союзам. Используя как аргумент происхождение своего сына Ивана из тверского дома в качестве повода для занятия Твери, Иван III, конечно, не позволил бы династическому праву работать в обратную сторону, на отчуждение московских земель.

Его геополитическое мышление, насколько это возможно для той эпохи, национально — он стремится к власти над всею Русской Землей, понимая ее как вполне отчетливое единство и выступая как «государь Всея Руси». А свою власть в этой Русской Земле он понимает действительно как отчину, как свое наследственное достояние, но, конечно же, не как причину и условие существования Русской Земли.

Разумеется, как мы уже сказали выше, национальное и династическое для всех ранних национальных государств этой эпохи неразделимы. Династическое начало было точкой сборки государственности как таковой, а стало быть — национальной государственности. Однако Московское государство было в этот период одним из наиболее показательных случаев полного тождества национального и династического начала. Гораздо более полного, чем в недоинтегрировавшей Уэльс, а вскоре столкнувшейся с шотландской проблемой Англии, чем в присоединявшей инородные куски Франции, чем в исходно композитной, базировавшейся на личной унии Испании.

Лишь с началом становления в середине XVI века империи в составе Российского государства начали появляться полуавтономные инородные группы, а по-настоящему утрачивать свой национальный характер оно начало лишь с присоединением инокультурных и иноцивилизационных территорий с древней политической традицией — Ливонии, Польши, Грузии, и с появлением в составе русской элиты многочисленных и корпоративно сплоченных групп типа остзейского дворянства. Отказывать Русскому государству Ивана III, да и Ивана IV и первых Романовых в статусе русского национального государства нет никаких оснований, кроме чисто политической предубежденности.

В своей статье «Существовало ли русское национальное государство?» я выделил следующие черты раннего национального государства: 1) относительное совпадение этнонима и политонима; 2) ирредентизм — притязание на соединение в одном государстве всех представителей одного этнокультурного комплекса; 3) неприятие внешней этнократии, то есть отрицание права чужеземцев на власть, стремление иметь своего природного государя; 4) зачаточные формы общенационального политического представительства; 5) тенденция к формированию единого экономического субъекта — внутренний рынок, протекционизм, контроль внешней торговли; 6) оформление национальной церковной организации; 7) формирование идеологии изоляционизма/исключительности, то есть комплекса идей «мы должны быть сами по себе» и при этом «мы особенные» (Холмогоров 2017).

Все эти черты, несомненно, присутствуют в Московском государстве XV–XVII вв. Более того, именно развитие этих черт, все большая их выраженность, составляет сущность исторического процесса в России этой эпохи, что весьма предметно показывает книга самого Крома, фиксирующего большинство отмечаемых мною черт в развитии русской государственности. Соответственно, на словах отрицая национальный характер государственности Московской Руси XV–XVII столетий, Кром на деле подтверждает его материалом своей книги.

Большой интерес представляет 4 глава работы: «Хан или басилевс: было ли Московское государство наследником Золотой Орды и Византии?». Большую часть главы автор посвящает разгрому теории о преемственности власти московских государей от ордынских ханов, находящей своих адептов как среди либералов-западников, видящих в ордынском наследии причину политического деспотизма российской власти и ее системной цивилизационной отсталости от прекрасной Западной Европы, так и среди евразийцев и неокоммунистов, которые, напротив, видят в ордынском наследии источник мощи и величия России.

По мнению Крома, «представление о Московском государстве как о «втором издании» Золотой Орды не находит опоры в имеющихся источниках» (с. 96). Измышлениями западных авторов являются попытки сопоставить монгольских «карачи-беев» с боярами, вывести земские соборы из монгольских курултаев. Подчеркивается, что поместная система, возникшая после присоединения Новгорода в 1478 году, никак не могла быть генетически выведена из земельных порядков Казанского ханства, покоренного в 1552 году.

Во всех тех случаях, где можно установить определенное влияние монголов на русскую государственную практику, мы наблюдаем не схождение, не продолжение, а расхождение, по мере самостоятельного исторического развития России. Так, ввиду даннической системы, Орда оказала большое влияние на налоговое дело на Руси: слова «деньга», «таможня», «казна» это подтверждают. Однако, как только Русь обретает налоговую самостоятельность, монгольская система поголовного обложения сменяется поземельной, «посошной». «Система налогообложения трансформировалась настолько, что к концу XV века она уже ничем не напоминала монгольскую... Налогообложение окончательно стало поземельным» (с. 100).

Ввиду постоянных военных конфликтов со Степью, русская военная система сблизилась с татарской, что опять же выразилось в терминологии: «колчан», «тегиляй», «бахтерец» — словарь снова подтверждает заимствования. В 1456 году, напомним, московские конные лучники безжалостно расстреляли неповоротливых новгородцев, облаченных в импортные рыцарские доспехи западного образца. «Иностранные наблюдатели в XVI веке не видели разницы между московской конницей и татарской» (с. 101). Однако уже с начала XVI века в военную практику Московского царства внедряется артиллерия и европейская фортификация, в середине века учреждается стрелецкое войско, и Московское государство окончательно входит в число пороховых империй, не имеющих ничего общего со степными образцами. Впрочем, можно заметить, что и до того момента важную роль в вооруженных силах Москвы играли судовые рати — специфическая амфибийная форма войск, которая аналогов в степной империи монголов не имела.

По большому счету единственным значимым «наследием Чингисхана» в русской истории осталась почтовая служба — «ямская гоньба», жизненно необходимая в обширном сухопутном государстве. Но этого, мягко говоря, мало, чтобы считать Русь наследницей Золотой Орды.

«Московские князья (а впоследствии цари) не копировали монгольские порядки и никогда не претендовали на наследие Золотой Орды», — подчеркивает автор (с. 98) и напоминает, что «великие князья начиная с Ивана III претендовали на все русские земли, некогда находившиеся под властью их предков — киевских князей» (с. 99), а никак не на ордынское наследство.

Специальную 5-ю главу Кром посвящает образу Московии, как он рисуется в произведении австрийского дипломата Сигизмунда Герберштейна, побывавшего в Москве с дипломатической миссией в 1517 и 1526 годах, знавшего русский язык (он сам был уроженцем Словении), подробно рас-прашивавшего самих русских об их порядках.

Автор пытается понять, почему Герберштейн, несомненно, компетентный и хорошо разобравшийся в московских порядках, стал, тем не менее, создателем одного из русофобских клише о поголовном русском рабстве, ставшем украшением бесчисленных трактатов о «природном русском рабстве», «истоках московского деспотизма», «извечной русской тирании» и т. д.

Не будем спешить расценивать высказывание Герберштейна как сделанное в логике современного либерального общества с позиции гражданских свобод. Герберштейн был немецким аристократом, представителем Священной Римской Империи, где отношения между вассалом и сюзереном были чрезвычайно ослаблены даже по европейским меркам.

Кром противопоставляет оценку «русского рабства» аристократом Герберштейном оценке тех же порядков другим австрийцем, Иоганном Фабри, сыном кузнеца, ставшим в итоге епископом Вены. В своей «Религии московитов» Фабри оценивает те же самые московские порядки с точки зрения служилого «разночинца» — сугубо позитивно и одобрительно. Точка зрения Гербер-штейна же — это не столько иноземный, сколько классово предубежденный феодально-аристократический взгляд.

В качестве первого признака рабства он не случайно рассматривает отнятие крепостей и замков, то есть подавление чисто феодальных свобод, систему слежки за высшими аристократами, прежде всего за братьями великого князя. Столетие спустя кардинал Ришелье проявит себя во Франции как такой же точно тиран и поработитель, в Москве же к тому времени нравы значительно смягчатся. А вскоре Людовик XIV сгонит к своему двору в Версале всю французскую аристократию, заставив ее не столько воевать или править посольства, сколько танцевать полувековой отупляющий церемониальный балет.

Несение государственной службы за свой счет, как отмечает Кром, также было самой обычной государственной практикой для большинства стран той эпохи. Часто забывается и то, что рассуждение Герберштейна имело продолжение:

Итак, оказывается, что, во-первых, бедных детей боярских государь обеспечивал для службы средствами. Да и знатнейшие люди, которые правят посольства на свой счет, обеспечены деревнями и поместьями, с которых они получают доходы от провинностей бедняков. Нетрудно увидеть, что так австриец описывает систему кормлений. И вот уже выходит, что русский государь не грабит своих знатных подданных, а напротив, требует выполнять обязанности, ради обеспечения которых и даны им кормления. И в свете этого совершенно иными красками играет история, которую Герберштейн приводит как пример великокняжеского деспотизма.

Будучи богатым человеком и, несомненно, получая кормления, Долматов решил уклониться от исправления посольства к австрийскому императору, сказавшись бедным. Такая заведомая ложь кормленщика разгневала великого князя, и он покарал нерадивого чиновника, по сути — расхитителя госсобственности (ведь отказ от службы с полученных кормлений — это именно хищение государственных средств), конфисковав все его имущество. Для современного читателя эта история — скорее пример эффективного наказания жулика и вора, а не княжеского деспотизма.

К тому же нельзя забывать о весьма специфичном составе источников самого Герберштейна. Основную часть информации он получал от представителей московской верхушки, которая была недовольна великим князем Василием и его авторитарным стилем правления. «В словах Герберштейна о «народе», страдающем от «тирании» государя, можно услышать глухой ропот придворных, жаловавшихся на перемену своей участи при новом великом князе», — отмечает Кром (с. 117).

Автор сравнивает оценки Герберштейна с оценками поплатившегося за злоязычие придворного Ивана Никитична Берсеня Беклемишева: «Государь-де упрям и въстречи против собя не любит, кто ему въстречею говорит, и он на того опаляется; а отец его князь велики [Иван III] против собя стречю любил и тех жаловал, которые против его говаривали» (с. 117). Таким образом, дело не столько в московской системе, сколько в личных чертах сына Софьи Палеолог Василия III. Если его отец Иван Великий любил споры и спорщиков, то Василий желал беспрекословного подчинения. Московская система не создавала достаточных институциональных противовесов подобного авторитарного характера, однако и там, где такие противовесы были, как в Англии, тираны типа Генриха VIII их успешно ломали.

Еще одной интересной чертой оценок Гербер-штейна, которую отмечает Кром, является то, что, хотя австрийскому дипломату пришлось побывать и при дворе османского султана, он не проводит никаких параллелей между османскими и московскими порядками. Когда он говорит, что Василий властнее «всех монархов целого мира», то он ограничивает свое поле оценок христианской Европой, не исключая из нее Московию.

В главе 6-й «Бюрократизация управления. Формирование приказов» автор прослеживает становление в России такой важнейшей черты государств раннего Нового времени, как отчуждение управленческой системы от персоны государя, появление обезличенной государственной машины.

С середины XV века в Москве появляется должность дворецкого, который ведал великокняжескими землями. К началу XVI века Дворец обособился в отдельное учреждение с собственными дьяками и Дворцовой избой, упомянутой в 1501 году. Наряду с центральным дворцом стали появляться региональные ведомства — Новгородский, Тверской, Рязанский, Дмитровский, Угличский и Нижегородский дворцы. Причем к уже существующим административным структурам «подшивались», казалось бы, совершенно не сродные им земли, так, Рязанский дворец управлял, в том числе, и Вологдой. С 1490-х годов обособилась государева Казна. Постепенно начинает вестись специальная посольская документация, хотя Посольская изба впервые упоминается лишь в 1562 году.

В 1550-1560-е годы большинство региональных дворцов упраздняются, зато появляются отраслевые «избы»: ямская, разбойная, поместная, посольская, стрелецкая, пушкарская, судная. Лишь в XVII веке эти учреждения начинают именоваться «приказами».

Принципом московской бюрократии становится выведение царя за рамки стандартного судебного и административного процесса. Челобитье доводилось до царя лишь если невозможно было его решить в обычном порядке. Власть в Москве изначально была не «собственноручной»: «московские великие князья и цари никогда не скрепляли даже самых важных документов своими подписями» (с. 128). К грамотам привешивались царские печати. Хотя довольно рано к ним начали делать приписки: «Приказал Дмитрий Володимирович», так что подлинный автор решения был известен.

Основной особенностью московской бюрократии, по мнению Крома, было то, что это была бюрократия не профессиональных юристов, чаще всего с университетскими степенями, как в Европе, а аристократия самоучек. Выучившись дома грамоте, московский дьяк постигал всю управленческую премудрость непосредственно в приказной избе. При этом судьба бюрократического дьяческого сословия, по оценке автора, являла собой «яркий пример восходящей мобильности» (с. 131). Слово «дьяк», от диакона, указывает на церковное происхождение должности, так же как английское «клерк» — от клирика. Однако первые дьяки XIV века были несвободными холопами (подобно средневековым германским министериалам, также не имевшим личной свободы). Однако уже в конце XV века это свободные и влиятельные государственные деятели. В XVI веке дьяк Федор Мишурин даже пытался влиять на пожалование думных чинов, но поплатился за это тем, что был убит во время дворцового переворота 1538 года. К концу правления Ивана Грозного появляется чин думного дьяка, который носили, например, братья Щелкаловы, едва ли не единолично определявшие внешнюю политику в конце XVI века, в частности, организовавшие антианглийский и происпанский поворот московской дипломатии.

Численность этой бюрократии в Москве была ничтожна по сравнению с Францией. Если в московских приказах к концу правления Ивана Грозного насчитывалось около 70 дьяков и 500 подьячих, то в Париже к 1573 году трудилось более 20 тысяч гражданских служащих. Однако, как отмечает автор, французская монархия широко торговала государственными должностями. В то же время в Англии при Елизавете Тюдор насчитывалось не более 1 тысячи чиновников, что вполне сопоставимо по масштабам с Россией. «Слабое развитие бюрократии в обеих странах, — отмечает Кром, — компенсировалось активным вовлечением местного населения (особенно дворянства) в управление государством» (с. 134).

Глава 7 «Царство Ивана Грозного» наиболее обширна по объему и числу поднятых тем. Кром, будучи автором большой монографии, посвященной «вдовствующему царству» в начале правления Ивана Грозного, отмечает, что многие кризисные моменты создало отсутствие в России института регентства. Молодой царь с юных лет вынужден был лично исполнять важнейшие дипломатические обязанности, так как, будучи правителем, юридически считался совершеннолетним, ему приходилось выслушивать послов, приносить клятвы. Но, разумеется, управлять элитными группировками ребенок не мог и не мог никому перепоручить свою функцию, поэтому в жесточайшей борьбе схлестнулись элитные группы Гедиминовичей, северо-восточных князей (прежде всего суздальских Шуйских) и старого московского боярства.

«Однако политический кризис 30-40-х годов XVI века не привел к параличу государственного управления: основные службы и ведомства работали исправно. Именно автономия приказного аппарата обеспечивала жизнеспособность государства в периоды серьезных потрясений» (с. 143).

После венчания молодого Иоанна на царство, инициированного митрополитом Макарием, и его свадьбы с представительницей старомосковского боярства Анастасией Захарьиной-Юрьевой сформировался баланс между ростово-суздальской знатью, Гедиминовичами и московским боярством; дума стала работать на принципе консенсуса — «со всех бояр приговору». А вскоре московское восстание 1549 года, еще больше подорвав позиции литовской знати после расправы над Глинскими, привело к началу созыва представительных совещаний, именуемых, с легкой руки К. С. Аксакова, «земскими соборами».

По сути, земские соборы были соединением государевой думы, церковного Освященного собора и приглашенных представителей «детей боярских», а затем и купечества. Кром ставит под сомнение скептическую формулу Ключевского, назвавшего земские соборы «совещанием правительства со своими собственными агентами», выросшим из административной необходимости, а не из политической борьбы. Он указывает на то, что большинство соборов были как раз продуктами политической борьбы, как тот же «собор примирения», собранный после большого городского восстания. При этом подавляющая часть парламентов Европы, среди которых английский парламент или польский сейм, нельзя считать показательными примерами, так как они «появились на свет в результате расширения королевского совета» (с. 157).

При этом выборность средневековых парламентов сильно преувеличена: «Даже применительно к английскому парламенту XVI века исследователи говорят не об «элекции» (конкурентных выборах), а о «селекции» — отборе подходящих кандидатов. И, тем не менее, депутаты Парламента считались полномочными представителями английской нации» (с. 158). Такими же представителями своей братии, а не агентами правительства являлись и участники ранних московских соборов, а потому и говорили уверенно и не по шаблону, чувствуя поддержку того сообщества, выражать мысль которого были призваны.

«Уже самые первые московские соборы представляли собой государственные совещания. Они приобщали к вопросам внешней и внутренней политики сотни людей — вплоть до рядовых помещиков и купцов. Тем самым резко расширялась сфера публичной политики», — отмечает Кром (с. 158).

Еще более изменилась роль соборов с эпохи Смутного времени и при первых Романовых. «Уже в первые десятилетия XVII века полномочия соборов значительно расширились, включив в себя избрание царя, вотирование чрезвычайных налогов, а в конце 1640-х годов — и принятие законов (я имею в виду знаменитое Соборное уложение 1649 года). Одновременно формировалась система выборов для участия в соборах. В середине XVII столетия норма представительства для провинциального дворянства составляла два человека от большого города с уездом (от небольшого города — один человек), а для посадских людей — один человек от города» (с. 156).

То, что после этой эпохи блистательного расцвета раннего русского парламентаризма последовал угнетающий многовековой провал, было, по моему мнению, схождением нескольких неблагоприятных обстоятельств. Общеевропейское восхождение абсолютизма с середины XVII века, наступление государей на представительные учреждения и автономию социальных групп. Культурный перелом петровских реформ, сделавший невозможным простой возврат к форме земских соборов, когда в них могла явиться нужда.

И, наконец, самое важное конкретное обстоятельство — на судьбе российского представительства, несомненно, сказалось негативное впечатление, произведенное на царя Алексея Михайловича войной английского парламента с королем и казнь Карла I. Возмущенный расправой парламента над сувереном, русский царь не только изгнал английских купцов из России и лишил их всех привилегий, но и выделил наследнику короля-мученика, будущему Карлу II, заем на 20 тысяч рублей соболями (просили англичане, впрочем, 100 тысяч серебром).

Это произвело такое впечатление, что в английских эмигрантских кругах в Нидерландах появился анонимный памфлет «Протест царя Алексея Михайловича по поводу казни короля Карла I», в котором русский самодержец выступал пламенным обличителем «мировой заразы, отравляющей христианские народы» (Рогинский 1957: 287–308). Так, пожалуй, впервые в истории Россия выступила как оплот консервативных сил Европы.

Еще Иван Грозный страшился образца английского парламентаризма, ну и Алексей Михайлович, конечно, счел за благо устранить от греха подальше институт, который начинал напоминать парламент, а в прошлом обозначил за собой право избирать династию и монарха.

Как форму расширения публичной политической вовлеченности рассматривает Кром и судебно-административную реформу, постепенно упразднившую кормления и основавшую отправление правосудия на местах на должность выборных «излюбленных голов», представителей провинциального дворянства. Эта должность рассматривалась не как синекура, но как тяжелая обязанность и род государственной службы, причем карьерно бесперспективный — губным старостой мог стать лишь уволенный со службы сын боярский. «И, тем не менее, должность губного старосты, поскольку с ней был связан целый ряд властных полномочий, пользовалась в провинциальном дворянском обществе немалым авторитетом, и за контроль над ней боролись между собой местные влиятельные кланы» (с. 167).

«К концу XVI столетия система управления Русского государства сочетала в себе элементы выборов (на местах) и бюрократию (в центре). Нечто подобное в то время можно было обнаружить и в Англии: при сравнительно немногочисленном чиновничестве (большая часть его была сосредоточена в Лондоне) многие важные функции выполняло провинциальное дворянство (джентри), не получавшее коронного жалования» (с. 167).

Неслучайно, что и в эпоху Смуты хорошо соорганизованное провинциальное дворянство, характерным представителем которого будет Прокопий Ляпунов, станет одним из ключевых политических акторов на той кровавой сцене.

Говоря об опричнине Ивана Грозного, Кром обращает внимание на тот факт, что она была не нормальным, а чрезвычайным проявлением русской государственной системы. Иван IV затребовал у боярства, Церкви и народа не только чрезвычайных диктаторских полномочий, выбивавшихся за рамки традиционных ограничений царской власти, но и осуществил фактический развод государя и государства.

Земщина оказалась государством как таковым, традиционным Российским государством предшествующих веков, в то время как опричнина стала родом личной царской вотчины с чрезвычайным негосударственным порядком, точнее, произволом. И именно этот развод доказал силу уже сложившегося Российского государства — «автономная работа административных служб не позволила государственному кораблю пойти ко дну» (с. 172).

Фактически Иван Грозный не добился своей цели — не получил возможностей полного произвола, не сокрушил оппозицию, земское государство в конечном счете поглотило назад опричную «затейку». Но побочный эффект опричнины был значителен. Выросло монастырское землевладение, так как, ожидая расправы, знатные люди стали чаще постригаться в иноки и делать вклады. Усилилась бюрократизация управления, приказная система научилась работать вообще без государя, что очень ей пригодилось в годину Смуты. Наконец, опричный террор и конфискации привели в упадок дворянское ополчение, что сказалось на ходе Ливонской войны.

По сути, получилось, что опричнина была не рождением русского абсолютизма, а судорогой, свидетельствовавшей о его невозможности. Развивавшееся по своим законам государство попросту проигнорировало этот зигзаг и продолжало отстраивать свою земски-бюрократическую систему.

Одним из проявлений этой бюрократической системы была финансовая служба Московского государства, описанная в главе 8. Кром отмечает довольно позднее формирование русской финансовой документации, что было связано с отсутствием отчетности перед парламентом. Английским королям письменные бюджеты нужны были для того, чтобы занижать свои доходы, требуя у палаты общин вотирование новых субсидий. В «тиранической» России (как выражался английский посол Флетчер, книга которого была запрещена в Лондоне за русофобию, так как могла навредить торговым связям с Москвой) подобное жульничество было не востребовано, а потому счетный приказ появился лишь в середине XVI века.

Кром подчеркивает, что экономика Московского государства была слабо монетизирована, так как «земля была своего рода «подушкой безопасности» и истинным материальным фундаментом патримониального государства» (с. 183). Однако в течение XVI столетия налоговая нагрузка и монетизация повинностей значительно возрастали, шло неуклонное наступление на тарханные грамоты монастырей. Лишь Иван Грозный в годы опричнины, чтобы замолить грехи, снова расширил привилегии, однако сразу после его смерти церковный собор принимает решение «чтоб вперед тарханом не быти».

Глава производит впечатление некоторой незавершенности, так как автор совсем не касается такого важного финансового фактора в жизни Московского государства, как все возрастающая роль внешней торговли через Архангельск, позволявшей без роста и регуляции налогового бремени значительно увеличивать доходную базу московских государей.

В главе 9 «Идейные основы Московского государства» автор рассматривает ту идеологию, которая скрепляла Российское государство в первые столетия его существования. Важнейшей из этих «скреп» было представление о миссии единственного во вселенной истинно христианского православного царства. Эта миссия налагала серьезную нравственную ответственность на московских государей, требуя от них противиться злодейству, и воровству, и разбоям, и хищениям, преследовать еретиков, каковым, по словам Иосифа Волоцкого, никто не может противостоять, «разве тобя, государя и самодержца всея Русския земли».

Диктатура Ивана Грозного на этом фоне предстает как выламывание из традиционного порядка ответственной добродетели, что выразилось, в частности, в запрете обычая «печалования». «Опричнина была аномалией, нарушением привычного порядка отношений царя и его подданных», — отмечает Кром (с. 198). Иван IV был не традиционалистом, не истинным христианским самодержцем, а, по сути, модернистом, подрывавшим своим террором конструкцию христианского царства как острова справедливости и добродетели. Выражаемые им в его публицистике взгляды на самодержавие, крайне деспотическая философия отношений государя и подданных никак не могут считаться типичными для политической мысли Московской Руси.

Именно Иван IV откатывается от национально-государственной политической философии своего деда к «вотчиному» пониманию государственности, выразившемуся и в учреждении собственно вотчинной политической системы — опричнины, и в бесконечных дипломатических прениях с соседями, что они ниже его, поскольку он «природный государь».

При этом, как указывает Кром, Иван IV пытается превратить этикетное наименование подданных русского государя «холопами» в реальный политический статус (и именно эта его попытка станет основой для бесчисленных построений позднейших русофобских публицистов о «вечном русском холопстве»). Между тем, как отмечает автор, появление термина «холоп» в качестве этикетного обозначения слуги государева связано не с мнимой несвободой царских приближенных, а с семантической сцепкой со словом «господарь». Если слово, означавшее домохозяина, перенеслось на главу государства, то слово, обозначавшее домашних слуг, перенеслось на исполнителей его воли. При этом речь шла исключительно о словесном ярлыке. Бояре были «холопами» царя. Церковники — «богомольцами». Крестьяне именовали себя «сиротами». По сути, речь шла об описании государства как большой патриархальной семьи, политическом «домострое». И это описание было не архаичным, а напротив — новоизобретенным явлением.

Попытка Ивана IV превратить этикетное холопство в реальное «рабство» вызвала закономерный протест, который слышался на протяжении всего его правления, — и от эмигрантов, как Курбский, и с риском для головы от дворян, как от князя Рыбина-Пронского и боярина Ивана Карамышева, подавших прошение «о опришнине, что не достоит сему быти». «Подданные Ивана Васильевича вовсе не чувствовали себя бессловесными рабами, какими их желал видеть грозный царь» (с. 208).

В самосознании русских людей этой эпохи вполне отчетливо оформляется принцип «общего блага» и «земского дела», которое становится рядом с делом государевым. Опираясь на популярную в Европе аристотелевскую политологическую традицию, выдающийся русский публицист Федор Иванович Карпов в послании митрополиту Даниилу о пагубности излишнего терпения рассуждает о том, что долготерпение «в людех без правды и закона общества добро разрушает, и дело народное ни во что низводит», и упоминает «дело опщее человеческое».

С начала XVI века как в государевых грамотах, так и общественной письменности появляется параллелизм «дело государево и земское», подчеркивающий понимание, что общественная польза не сводится к личному интересу государя даже как правителя. Даже тайный осведомитель Василия III при дворе удельного дмитровского князя Яганов подчеркивает, что претерпел труды и скорби, «радея о государевом деле и земском».

«Царь и велики князь идет на свое дело и на земское х Козани», — подчеркивал митрополит Макарий перед знаменитым походом. «Подъем идеологии общей пользы, «земского дела» пришелся на время созыва первых соборов (1549, 1551 и 1566 годов). По-видимому, перед нами две стороны одного и того же процесса — формирования сферы публичной политики и втягивания в нее десятков и сотен людей разного социального статуса, или «чина»», — отмечает Кром (с. 215).

Формулу учерждения опричнины невозможно понять, если не учитывать, что она является попыткой отделить «государево дело» от «земского дела». И заметим, что если «государево дело» эта опричная попытка вскоре привела к гибели — к смутному бесгосударью, то «земское дело» восторжествовало и сумело восстановить и государство, и государя. Вся работа ополчения Минина и Пожарского велась «для земского вопчево дела».

Наконец, в главе 10 ««Наше Росийское государьство»: рождение государственного патриотизма» автор обращается к тому, как сформировалось патриотическое отождествление русского человека с его Московским государством. Автор подчеркивает, что исходной ситуацией был локальный патриотизм Новгорода, Пскова, Твери и т. д. и в распоряжении летописцев «не было иного понятия для выражения общерусского единства, кроме словосочетания «русская земля», которое обозначало страну, религиозно-культурную общность, но отнюдь не государство» (с. 222). Однако разве этого так уж мало? Вспомним, как Иван III требовал себе власти во всей Русской земле, а автор не считал это национальным требованием (с. 86)? И вдруг оказывается, что Русская Земля — это все-таки не вотчина, а религиозно-культурная общность.

Со времен стояния на Угре в лексикон русской публицистики входит понятие «отечество». «О храбри мужествении сынове рустии! Подщитеся свое отечество, Русскую землю, от поганых сохранити», — говорится в «Повести о стоянии на Угре», созданной в Ростове под влиянием Вассиана Рыло. Мы обнаруживаем, что Русская земля интерпретируется не как абстрактное понятие, а как отечество, нуждающееся в защите. Те же, кто не защитил своего отечества, как южные славяне от турок, те «погибоша, отечество изгубиша и землю и государьство».

Итак, уже в «Повести о стоянии на Угре», мы обнаруживаем тройственное уравнение: земля, Русская Земля есть отечество и есть «государьство». Причем не следует, как Кром, понимать «отечество» лишь в смысле «наследия предков» (с. 225). С большой вероятностью это понятие проникает в русскую письменность под тем же западно-русским и литовским влиянием, что и слово «господарь», то есть в качестве славянской кальки латинских понятий. Следовательно, оно изначально несет в себе отсылку к латинскому «patria», понимаемому как общественное благо, а не только как наследие.

Постепенно расширяется понятие «государьства»/«господарьства». От понимания его как пространства власти конкретного монарха оно все более сдвигается к современному значению суверенной территориально-политической системы среди других суверенных территориально-политических систем. В Судебнике 1550 года уже упоминается «человек здешнего государьства», противопоставляемый чужеземцу. На рубеже XVI–XVII веков понятия «Московское государство» и «Российское царство» получают широкое распространение в деловой письменности и публицистике. В «Повести о победах Московского государства» автор постоянно говорит про «наше Росийское государство», тем самым осуществляя отождествление своего личного и государственного самосознания. По сути, это развитое самосознание представителя политической нации, уверенно считающего государство своим и готового защищать его как свое владение и собственность.

Подведем итог. Книга М. М. Крома «Рождение государства» — новаторское явление в историографии. Автор не раздувает различия России и Европы с целью последующих русофобских заявлений о «тождестве» государственной традиции от Ивана Грозного до Сталина и недостижимости для русских свободы кроме как на путях радикального разрушения собственной государственности. Он показывает, как Российское государство рождалось и развивалось как нормальное государство раннего Нового времени со всеми его характерными чертами — суверенитетом, территориальной ограниченностью, автономной бюрократией и вовлечением в политику широких слоев, формированием политической идеологии «общего дела» и выработкой патриотической идеологии, отождествляющей государство, отечество и нацию. Во всех случаях можно увидеть в прошлом России если не зрелые плоды, то зачатки такой государственной нормальности. И если некоторые из них были надолго загублены послепетровским абсолютизмом, то это не значит, что их не было в изначальном историческом коде русского государства. Россия была нормальным, в чем-то даже довольно продвинутым европейским христианским государством той эпохи, а не «самобытным» в дурном смысле слова переизданием монгольской империи.

Чего не хватает этой книге, так это, во-первых, свободы от либеральных фобий перед понятием «русского национального государства», каковые вынуждают делать нелепые утверждения о не национальном, но династическом его характере на материале, который буквально вопиет об обратном. А во-вторых, несколько большего внимания к реально имеющимся самобытным цивилизационным основам русской государственности, к своеобразию русского строя, как был во многом своеобразен строй английский, или испанский, даже внутри единой европейской цивилизации. Особая роль православия, уникальная военно-административная, по сути орденская, структура государева Двора, особенности военной организации, связанной с амфибийным характером русских вооруженных сил. Все это создает те самые черты своеобразия, которого несколько не хватает портрету Русского государства в исполнении Крома.

Отмеченные концептуальные недостатки не отменяют того факта, что перед нами замечательная, богатая материалом и идеями работа, которая, возможно, поможет очистить сознание любителей русской истории от массы серьезных вывихов. И, несомненно, это в лучшем смысле слова антирусофобская книга, очень компетентно разрушающая массу устоявшихся нигилистических стереотипов, касающихся русской истории.

Фигура Фернана Броделя (1902–1985) является одной из ключевых в европейской и мировой историографии XX века. Если в первой половине столетия его лавры могут оспорить бельгиец Анри Пиренн и русский Михаил Ростовцев, оказавшие на самого Броделя огромное влияние, то вторая половина века в глобальной историографии может быть без преувеличения названа эпохой Броделя.

Огромное значение Бродель имеет и для интеллектуальной истории России. Партия и правительство крайне неохотно допускали в затхлый мирок позднесоветского марксизма внешние интеллектуальные веяния. Даже классика марксизма и, пожалуй, самого гениального из коммунистов — Антонио Грамши — публиковали с крупными купюрами. На роль «прогрессивных западных ученых» назначались по большей части ничтожества.

Роль единственной отдушины в отношениях с Западом играла советско-французская дружба, традиционный альянс времен царей и республики, возобновленный генералом де Голлем. «Для научных библиотек» были изданы «Космос и история» Мирчи Элиаде (работавшего во Франции румына-традиционалиста-фашиста) и «Слова и вещи» Мишеля Фуко — постструктуралиста, гомосексуалиста и отчаянного левака. Дошли до советского читателя аж две книги гуру структурализма Клода Леви-Стросса «Печальные тропики» (в сильном сокращении) и программная «Структурная антропология». Увидела свет «Апология истории» Марка Блока — основателя школы «Анналов», замученного гестаповцами в 1944 году в Лионе.

Но даже на этом фоне «вечных французов» (в основном, впрочем, левых) выход на русском языке в 1986 году первого тома огромного исследования Броделя «Материальная цивилизация, экономика и капитализм в XV–XVIII вв.» был событием незаурядным, почти революционным. Начнем с того, что это была новинка. Книга была опубликована во Франции в 1979 году и являлась не вчерашним днем, а последним словом науки. Бродель написал к переводу предисловие и не дожил до выхода русского издания всего год.

При этом, несмотря на множество дружелюбных реверансов в сторону марксизма, книга Броделя представляла собой его абсолютный разгром. Выяснялось, что не только в рамках марксистской модели профессиональный историк легко может играть эпохами, континентами, рынками, мануфактурами, городами, типами земледелия, но и выстраивая совершенно непохожую на марксистскую модель того, что именовалось магическим словом «капитализм».

Наконец, это попросту было красиво! Советские издатели один в один скопировали франко-английский образец книги, снабженный многочисленными иллюстрациями, несшими не меньшую смысловую нагрузку, чем основной текст. До тех пор советских гуманитариев не слишком баловали «книжками с картинками», не посвященными искусству. В совокупности с неплохо переданным переводчиком завораживающим литературным стилем Броделя, эта книга изумляла.

В 1991 году я учился в 10-м гуманитарном классе знаменитой некогда московской школы. И вот, на одном из факультативов — «история культуры» — перед нами помахали двумя вышедшими к тому моменту томами Броделя. Спустя несколько дней моя одноклассница взяла второй том «Игры обмена» в библиотеке и уже должна была возвращать его, но я умолил дать мне книжку хотя бы на одну ночь и погрузился в невероятный красочный мир, созданный скорее кистью художника, чем пером историописателя.

В последние десятилетия теория академика Л. В. Милова об особенностях русского исторического процесса, о климатической обусловленности хозяйственно-культурного типа и системы социальных отношений в России заняла для некоторых направлений нашей историографии место трудов Маркса и Ленина. Эта материалистическая теория в некотором роде даже удобней Маркса и Ленина. С одной стороны, она ведет ровно к тому же результату, что и марксизм-ленинизм — колхозы, ВЧК, тоталитарная власть, а с другой — обосновывает их не потребностями космополитической мировой революции, а почвой и судьбой: в России по другому нельзя, допустим только коллективизм, иначе — помрешь с голоду. Впрочем, той же теорией можно было обосновать и более мягкую политическую утопию — тысячелетнюю русскую общинную демократию, которая противостоит западническому императорскому абсолютизму и частной собственности, — как это делает И. Я. Фроянов (Фроянов 2015: 4–6).

Суть теории Л. В. Милова может быть сведена к двум положениям.

Первое. Природа России исключает высокую продуктивность сельского хозяйства. Урожаи в России чудовищно низки и исключительно зависимы от погодных условий. Продуктивный период сельскохозяйственных работ крайне короток, а нагрузка, падающая на крестьянина в этот период, невыносимо тяжела, и потребовались бы невероятные перегрузки, чтобы давать хорошо обработанную пашню и урожай, сравнимый с европейским. При этом русский крестьянин еще и безнадежный заложник слепых капризов погоды.

Второе. Стало быть, развитие городского общества, промышленности, сложной государственности и цивилизации в России естественным эволюционным путем невозможно. Необходима сверхжесткая экспроприационная государственность, подавление общиной индивидуального крестьянского хозяйства (на основе которого, по мнению Милова, выросли западная гражданственность и культура), рабовладение в промышленности, чтобы Россия хоть как-то была конкурентоспособна с Западом.