В карете повисла гробовая тишина. Точнее, снаружи звуки оставались — стук копыт, скрип подвески, чьи-то голоса на улице. А вот внутри кареты кто-то на секунду выключил звук. Да и в моей голове тоже.

Но спустя мгновение эту самую тишину кое-кто очень нагло нарушил.

Гнедич закашлялся. Сначала тихо, в кулак, как будто просто поперхнулся слюной. Потом громче, уже с надрывом, согнувшись пополам и хватая воздух между приступами. Лицо у коменданта пошло пятнами — сначала шея, потом щёки, потом лоб, и в итоге всё это превратилось в равномерно багровую маску, на которой особенно ярко выделялись выпученные глаза.

Я его понимал. Бедолага всё это время сидел и наверняка прикидывал, какие именно бонусы ему перепадут с этого задания. Что-нибудь жирное по административной части — повышение, расширение полномочий, может, перевод в город посолиднее с приличным окладом и без всяких Мёртвых земель под боком. А как иначе? Архимаг лично заехал, обстановку обрисовывает, в курс дел вводит — значит, дело серьёзное. А за серьёзные дела и награды положены серьёзные.

А вместо ожидаемого пряника прилетело совсем другое. Должность вроде как остаётся, но теперь над ней поставят семнадцатилетнего пацана. И если задание будет выполнено, все лавры достанутся представителю Великого Рода — то есть мне. А самого Гнедича оставят сидеть на прежнем месте, в той же дыре, с теми же ежедневными головными болями и с тем же риском, что однажды из-за стены к ним заявится весёлая компания монстров и закусит комендантом прямо в его собственной резиденции.

Такое, конечно, случалось не часто. Но шансы были вполне реальные, и в Сечи это знал каждый, кто хоть раз в жизни уходил за стену.

По крайней мере, я был почти уверен, что в голове у коменданта сейчас крутится именно такая картина.

Громобой тем временем невозмутимо протянул руку, похлопал коменданта широкой ладонью по спине, потом достал из бокового кармана небольшую серебряную фляжку, отвинтил крышку и протянул Гнедичу.

— Глотни. Полегчает.

Гнедич, продолжая сипеть, принял фляжку дрожащими пальцами и сделал несколько жадных глотков. Откашлялся. Вытер губы тыльной стороной ладони. Цвет лица из багрового медленно пополз обратно в сторону нормального.

— П-простите, — наконец выдавил он. — Что-то в горло попало.

— Бывает, — спокойно согласился Громобой. Подождал, пока Гнедич окончательно отдышится, и повернулся ко мне. — Кстати, чтобы сразу снять возможные неловкости. Гнедич, разумеется, остаётся на своём посту и становится вашей правой рукой по административной части. Все эти бумаги, разрешения, отчётность в столицу, городские службы, налоги, гарнизонные дела — на нём. У человека за плечами двадцать лет опыта, и было бы откровенным расточительством отказываться от такого ресурса. Вы будете обсуждать с ним любые вопросы, касающиеся работы города, а он будет подсказывать вам, как и что делается по имперским правилам.

Архимаг сделал короткую паузу и, не поворачивая головы, добавил уже специально для коменданта:

— А если ваш тандем покажет хороший результат, господин комендант, я лично похлопочу о вашем переводе. Подальше от Мёртвых земель и поближе к столице. Думаю, после стольких лет верной службы вы это заслужили.

Гнедич издал какой-то странный звук — что-то среднее между всхлипом и сдавленным «ах». Глаза у него заблестели, плечи мелко затряслись, и он подался вперёд так стремительно, что я на секунду решил, будто он сейчас бросится Громобою в ноги. Но коменданту хватило приличия не падать на колени посреди кареты. Зато он схватил руку архимага обеими ладонями и явно собирался поднести её к губам.

Громобой одним коротким движением вернул руку обратно на колено и взглянул на Гнедича так, как смотрит хозяин на собаку, которая прыгнула на свежевыглаженный сюртук.

— Вы совсем обалдели? Держите себя в руках, иначе я передумаю.

Бедного коменданта снова накрыло. Лицо опять пошло пятнами, дыхание перехватило, и он торопливо отдёрнул руки, как будто это не он, а кто-то другой только что собирался целовать архимагу пальцы.

— П-простите, господин архимаг! Я… я просто… я не…

— Я понял, — оборвал его Громобой. — Сядьте ровно и дышите. У нас ещё много вопросов впереди.

Гнедич послушно вжался в спинку сиденья и принялся усердно дышать — медленно, глубоко, как будто впервые в жизни осваивал этот несложный процесс. Лицо постепенно возвращалось к нормальному цвету, но руки он на всякий случай сцепил в замок на коленях. Чтобы, видимо, у этих самых рук больше не возникало никаких самостоятельных идей.

Я мысленно хмыкнул. У бедолаги за эти несколько минут, наверное, раз пять вся жизнь перед глазами пролетела. Сначала надежда на повышение, потом ледяной душ — должность остаётся, но над тобой ставят пацана. Потом облегчение и эйфория от возможной награды. И, наконец, ужас от того, что в порыве этой самой эйфории он чуть не наделал глупостей, за которые его могли бы лишить вообще всего и сразу.

Впрочем, винить его за это я не собирался. Гнедич — мужик умный и изворотливый, иначе он бы столько лет на этой должности не просидел. Просто сложно сохранять холодную голову, когда у тебя в карете сидит архимаг, способный одной своей фразой решить всю твою дальнейшую судьбу.

И, если разобраться, такой Гнедич мне был как раз удобен. Опытный, осторожный, прекрасно знающий, кто где что подписывает, у кого какие связи в городе и кому надо вовремя занести, чтобы дело шло гладко. Плюс ко всему — в случае, если я приму это предложение, исчезала необходимость платить ему процент за всё то, о чём мы с ним договаривались по торговой части. Теперь вся эта работа автоматически становилась его прямой обязанностью.

А то, что у Гнедича сейчас перед глазами появилась морковка в виде перевода — так это вообще подарок. Мужик теперь будет рыть носом землю, лишь бы наш тандем сработал и Громобой выполнил своё обещание.

Громобой удовлетворённо качнул головой и продолжил тем же ровным тоном:

— Ну вот и отлично. Раз с этим разобрались, можем переходить к деталям. Сразу скажу, что Император готов выделить…

— Господин архимаг, — спокойно перебил я. — Я ещё не дал своего согласия.

В карете повисла гнетущая тишина, которую нарушал только тихий скулёж Гнедича. Бедняга несколько раз моргнул, потом уставился на меня с выпученными глазами, и на лице у него читалась одна конкретная мысль: «Парень, ты совсем рехнулся? Отказывать архимагу… из Длани… самого Императора!».

Громобой же медленно выдохнул через нос. Похоже, такого поворота он действительно не ожидал. Полагаю, за всю свою службу в Длани архимаг вообще никогда не слышал отказа — обычно люди на его предложения соглашались ещё до того, как он успевал его озвучить. И судя по тому, как он на меня смотрел, отказа он не собирался принимать и в этот раз.

Только вот я не верный пёс Империи, чтобы кидаться выполнять любое задание, не разобравшись в деталях. Пусть сначала объяснит свои мотивы и мои обязанности, а уже потом мы сможем подумать, как быть полезными друг другу. В конце концов, если я за обычную поездку во Вьюжный выторговал торговые преференции, то почему бы и здесь не урвать кусок пожирнее?

— Вот как, — медленно произнёс Громобой. — И в чём же причина ваших… сомнений?

— Сомнений у меня пока нет, — ответил я честно. — Но прежде чем соглашаться на что-либо, мне нужно понимать общую картину. И первый вопрос — почему Император выбрал именно меня? Молодого парня, у которого за плечами нет ни боевого опыта, ни административных заслуг, ни даже законченного образования. Без ответа на этот вопрос двигаться дальше я считаю преждевременным.

К моему удивлению, на лице архимага проступила едва заметная улыбка. Не насмешливая, а скорее одобрительная. Как будто он только что услышал ровно то, что хотел услышать, и теперь окончательно утвердился в правильности сделанного выбора.

— Хороший вопрос, молодой Морн. И тот факт, что вы задаёте его сразу, а не спустя три месяца после согласия — уже многое о вас говорит. Тогда поясняю. Император последний год очень внимательно следит за Сечью. Город особенный, и вы это знаете не хуже меня. Под боком Мёртвые земли, на территории — Академия, через ворота проходит всё, что добывается с убийства монстров. И при всём этом богатстве — фактически нейтральная территория, на которой имперская власть присутствует разве что номинально.

— Насколько я помню, сделано это было не просто так, — заметил я. — Великие Дома в своё время сами и продавили это соглашение. Чтобы не передраться между собой за такой лакомый кусок.

— Всё верно. И на тот момент решение было единственно возможным. Если бы Сечь тогда отошла под руку любого из Домов, остальные восприняли бы это как личное оскорбление, и Империя получила бы гражданскую войну буквально на ровном месте. Поэтому Дома договорились между собой и зафиксировали статус-кво: город стоит сам по себе, никому конкретно не принадлежит, все получают свою долю с торговли, и все довольны.

Громобой выдержал короткую паузу и продолжил.

— Только вот, молодой Морн, любому соглашению рано или поздно приходит конец. Особенно когда обстоятельства меняются настолько, что цена за его сохранение становится несопоставимой с пользой. А обстоятельства, как вы сами уже видите, изменились до неузнаваемости. И главное здесь даже не зверолюды и не скоординированные нападения. Главное — то, что за всем этим, по всей видимости, стоит не просто чужак со стороны. И этому чужаку Сечь зачем-то очень нужна.

Я молча кивнул, так как прекрасно понимал, что именно им здесь нужно. Сердце бездны, плюс ингредиенты для создания зверолюдов.

— А кто конкретно за этим стоит? — спросил я.

— У нас есть определённые основания полагать, что в этой истории так или иначе замешан один из Великих Домов. Пока это только основания, без прямых доказательств, поэтому называть конкретных имён я не буду — слишком серьёзное обвинение, чтобы бросаться им без полного расклада на руках. Но сам факт того, что такие основания вообще появились, для Императора уже более чем достаточный повод пересмотреть свою прежнюю позицию касательно нейтральности Сечи.

— То есть соглашение между Домами фактически уже нарушено. Только одной стороной и втихую, — уточнил я.

— Именно. И раз одна из сторон позволила себе играть не по правилам, то у остальных нет ни малейших причин и дальше эти правила соблюдать. Сечь должна перейти под руку Императора. Окончательно и без обсуждений.

Интересно, какой именно Дом они подозревают. Тоже Волковых, как и я, или в этом мутном деле успели отметиться и другие? Надо будет аккуратно прощупать этот вопрос позже.

— Кроме того, — продолжил архимаг, — щупальца этой тайной организации настолько глубоко проросли в местные структуры, что выдёргивать их теперь придётся вместе с корнями. А корни, как водится, оплели всё подряд — от мелких лавочников и грузчиков до людей, занимающих весьма высокие должности. И вот тут возникает крайне деликатный вопрос. Что произойдёт, если мы зайдём сюда в открытую? Пригоним гвардию или, к примеру, пришлём Паутину разобраться с вопросом.

Я задумался на пару секунд и сам ответил.

— Они уйдут в подполье. Самые заметные люди исчезнут из города в первую же неделю. Остальные затихнут и будут сидеть тише воды, пока буря не уляжется. Внешне ничего не изменится: лавочники будут торговать, чиновники подписывать бумаги, ходоки ходить в Мёртвые земли. А под этой ровной поверхностью сеть просто переждёт и через полгода заработает снова, только уже куда осторожнее. И вытащить её оттуда будет в разы сложнее, чем сейчас.

— Именно так, — удовлетворённо кивнул Громобой. — В верхушке этой организации сидят далеко не дураки. Поэтому действовать надо иначе. Снаружи всё должно выглядеть так, будто в Сечи ровным счётом ничего не изменилось. Никаких показательных арестов, никаких увольнений или иных лишних телодвижений. Гнедич продолжает сидеть в своём кресле, а о вашем настоящем статусе будут знать буквально несколько человек: лично Император, я, пара проверенных людей в Сером Приказе, и Гнедич, поскольку без него тут никак.

Комендант справа от архимага слегка приосанился. Видимо, осознание того, что он теперь входит в очень узкий круг людей, знающих государственную тайну, добавило ему сразу килограмма три собственной значимости.

А вот мне эта картина категорически не понравилась. И не потому, что я имел что-то лично против Гнедича. А потому, что человек, который ещё пару недель назад спокойно делил с Кривым и Щербатым доходы со всего, что движется в Сечи, на роль хранителя моей главной тайны подходил примерно так же, как пробитая бочка — на роль водохранилища. Один разговор по душам с правильными людьми, одна угроза, один ящик золотых монет — и вся моя «легенда» расползётся быстрее, чем я успею выехать из города.

Громобой, словно прочитав мою мысль, едва заметно усмехнулся.

— И прежде чем вы озвучите вполне очевидное возражение, молодой Морн, спешу вас успокоить. Господин Гнедич уже принёс клятву верности лично мне. И в случае, если он эту клятву хотя бы попытается нарушить, — он сгорит заживо. Прямо в то же мгновение и без права на последнее слово.

Гнедич нервно сглотнул, торопливо закатал левый рукав и продемонстрировал мне внутреннюю сторону предплечья. По коже коменданта тянулась тонкая магическая печать — сложный узор из переплетённых символов, который медленно пульсировал ровным зелёным огнём. Печать выглядела совсем свежей, и от неё ощутимо тянуло той земляной магией такой силы, на которую способен только архимаг.

— Вот видите, — спокойно продолжил Громобой. — Так что в вопросе сохранности тайны господин Гнедич сейчас, как ни странно, самый надёжный человек в Сечи.

Гнедич бледно улыбнулся и торопливо опустил рукав обратно, разгладив манжету подрагивающими пальцами.

— То есть формально я остаюсь просто ссыльным Морном, который продолжит заниматься своими делами, — уточнил я. — А по факту через меня идут все ключевые решения по городу.

— Совершенно верно. Для всех остальных, включая ваших ближайших соратников, господин Гнедич — по-прежнему главный человек в Сечи. А вы — амбициозный молодой аристократ, у которого здесь хорошо пошли дела. Чем меньше людей знает правду — тем дольше всё это проработает.

Я кивнул и перешёл к главному. К тому вопросу, на который Громобой пока так и не ответил.

— Хорошо, с этим мы разобрались. Но вы так и не ответили, почему именно я?

Архимаг кивнул.

— Ответ простой. Сколько вы в Сечи, молодой Морн? Несколько месяцев. И что мы имеем за эти несколько месяцев? Торговую лавку, которая отъела у местных авторитетов заметный кусок дохода. Систему страхования, аналогов которой в Империи попросту нет. Команду, где у каждого своё место. Хорошие отношения с директором Академии, некие торговые договорённости с комендантом. А ещё вы участвовали в отражении атаки зверолюдов.

Он выдержал короткую паузу.

— Когда мне в столице легла на стол сводка по вашей активности, я поначалу решил, что произошла ошибка. Что кто-то потихоньку захватывает Сечь, прикрываясь именем ссыльного наследника. Слишком уж быстро вы начали подминать под себя местные процессы.

Глава Длани чуть подался вперёд.

— Меня и отправили в Сечь в том числе для того, чтобы посмотреть на вас лично и решить, действительно ли вы достойны такого предложения. И после событий этой недели все мои сомнения окончательно отпали.

Громобой развёл руками.

— Так что отвечаю прямо, молодой Морн. Император обратил на вас внимание потому, что вы и без всяких имперских назначений уже подминаете этот город под себя. С такой скоростью, что мы за вами едва успеваем. И у Императора, по сути, остался один выбор: либо принять это как факт и легализовать ваши действия, либо считать, что под боком у Мёртвых земель у него растёт неподконтрольная фигура. Как понимаете, для всех будет лучше, если мы пойдём по первому варианту…

Я молча выдохнул через нос. Вот это, надо признать, ответ. Без красивых обёрток, без пафоса. Просто холодная сводка и такой же холодный вывод: либо ты с нами, либо ты сам по себе — и тогда автоматически становишься проблемой.

Но кроме этого вывода в словах архимага лежало кое-что ещё. То, на что я обратил внимание сразу же. Громобой, по сути, прямым текстом сказал: вы и так уже делаете ровно то, что нам нужно. Мы просто хотим, чтобы вы продолжали — только теперь под нашим прикрытием и с нашими ресурсами. А это значит, что вся эта история — далеко не ультиматум, как могло показаться на первый взгляд. Это предложение. А раз предложение, значит, и торговаться имело смысл.

— Молодой Морн, — мягко вернул меня в карету голос Громобоя, — я не жду от вас ответа прямо сейчас.

Я поднял на него взгляд.

— Я ехал сюда понимая, что выкатываю на вас, прямо скажем, не самую лёгкую ношу. И понимая, что на вашем месте человек, который сразу скажет «да», вызвал бы у меня куда больше вопросов, чем человек, который попросит время подумать. Поэтому. — Громобой ровно сложил руки на коленях. — Я даю вам время до возвращения из Вьюжного. Когда вернётесь — мы с вами поговорим ещё раз. Уже по существу.

— Хорошо, — кивнул я.

— И ещё одно. Чтобы у вас сложилась полная картина. — Архимаг посмотрел на меня без всякого нажима, но от того, что он сейчас собирался сказать, у меня уже заранее всё внутри подобралось. — Если по тем или иным причинам вы скажете «нет», молодой Морн, никаких… прямых санкций в ваш адрес со стороны Императора не последует. На моё слово в этом вопросе вы можете полностью положиться.

Я внимательно посмотрел ему в глаза.

— Но? — тихо спросил я.

— Но в этом случае на эту должность сядет кто-то другой. И этот «кто-то» очень быстро начнёт прибирать к рукам всё, до чего сможет дотянуться. В том числе и то, что вы успели построить здесь за последние месяцы.

Дальше можно было не объяснять. Я и сам прекрасно понимал, как это работает.

Любой новый человек на верхней должности начинает с одного и того же — с того, что подминает под себя всё, что приносит деньги и влияние. Торговая лавка, страховки, «Источники», договорённости с купцами — всё это лакомые куски, на которые новый наместник набросится в первую же неделю.

Где-то задавит налогами, где-то перепишет на своих людей, где-то просто отожмёт, прикрываясь имперскими полномочиями. И возразить я толком ничего не смогу, потому что у него за спиной — Император, а у меня за спиной — только моё собственное имя и команда из пары десятков человек.

В итоге через полгода от всего, что я построил, останутся одни ошмётки. А вместе с ними вылетят в трубу и все мои дальнейшие планы — на Сечь, на торговый дом, на возвращение в столицу с серьёзной финансовой подушкой за плечами.

Так что Громобой, по сути, мне даже и не угрожал. Он просто аккуратно нарисовал перспективу того, что меня ждёт в случае отказа. И эта перспектива, прямо скажем, не вызывала у меня никакого восторга.

Хотя кое-что вызывало у меня ещё меньше восторга. А именно — соглашаться вот так, с ходу, на чужие условия, ничего не получив взамен. В моей прошлой жизни такие истории назывались простым и понятным словом — лохотрон. И участвовать в очередном лохотроне, даже с приставкой «имперский», я как-то не планировал.

При этом тянуть с ответом до Вьюжного я тоже не собирался. Зачем? Условия мне ясны, расклад на руках, а Громобой прямо сейчас находится в нужном настроении — он объясняет, убеждает, аргументирует. Дашь ему день на размышление — и он вернётся уже с готовым контрпредложением, в котором мои интересы будут учтены ровно настолько, насколько ему самому будет удобно. А мне такой расклад как-то не очень.

Поэтому разговор стоило заворачивать в обратную сторону. Хотят, чтобы я послужил во благо Империи? Без проблем. Только и цена за такую службу будет соответствующая.

Я выдержал короткую паузу, спокойно выдохнул и посмотрел Громобою прямо в глаза.

— В целом, господин архимаг, я готов принять ваше предложение уже сейчас. Но только при одном условии.

Громобой чуть прищурился.

— Слушаю.

— Я выполню это задание. Доведу его до конца, вплоть до полного уничтожения этой организации в Сечи и на прилегающих землях. — Я выдержал короткую театральную паузу. — Но после того, как всё закончится, я хочу получить свою награду.

— И о какой награде идёт речь?

Я ответил не сразу. Не для того, чтобы набить себе цену, нет. А просто потому что-то, что я собирался сейчас произнести, требовало хоть немного воздуха в лёгких.

— Эти земли. Сечь, прилегающие территории, всё, что тянется отсюда до моих баронств. Когда работа будет сделана, я хочу, чтобы Император передал всё это мне. В полное наследное владение.

Гнедич издал тихий, едва слышный звук. Что-то среднее между «к-х» и сдавленным выдохом. Кажется, у бедняги от моих слов начались самые настоящие галлюцинации, и он искренне отказывался верить, что всё правильно расслышал.

Громобой же даже не моргнул. Просто продолжал смотреть на меня всё тем же спокойным и чуть прищуренным взглядом.

— Молодой Морн. Вы хорошо понимаете, о каком куске земли вы сейчас просите?

— Прекрасно понимаю.

— И зачем он вам?

Я медленно улыбнулся.

— Для того, господин Громобой, — спокойно ответил я, глядя архимагу прямо в глаза, — чтобы создать здесь СВОЁ наследие.

Карета мягко катилась по узкой улочке, плавно сбавляя ход. Громобой неторопливо постучал костяшками пальцев по перегородке за своей спиной, и снаружи донёсся короткий ответный стук возницы. Через секунду колёса прокатились ещё пару метров, дрогнули на стыке мостовой и встали.

— Приехали, молодой Морн, — спокойно сказал Громобой. — «Источники» в полукилометре, дальше по улице. Не буду больше вас задерживать.

Я молча кивнул, так как говорить в этот момент было особо нечего. Архимаг свою партию отыграл блестяще — выложил расклад, обозначил награду и выслушал мою цену. Теперь всё зависело от Императора и его последующих действий.

— Я лично передам Его Величеству ваши условия. — Громобой посмотрел на меня в последний раз, и в его глазах мелькнуло что-то отдалённо похожее на одобрение. — А когда вернётесь из Вьюжного — поговорим уже предметно.

— Договорились, — спокойно ответил я.

Гнедич, всё это время продолжавший делать вид, что он часть обивки кареты, едва заметно подался вперёд и осторожно открыл передо мной дверцу. Видимо, решил напоследок продемонстрировать максимум служебного рвения. Я вылез на мостовую, повернулся, коротко кивнул сначала Громобою, потом коменданту, и захлопнул за собой дверь.

Карета моментально тронулась. Возница неторопливо щёлкнул вожжами, лошади переступили с ноги на ногу, и через несколько секунд тёмный лакированный бок повозки коменданта скрылся за поворотом.

Я постоял ещё пару секунд, медленно выдохнул и потёр шею, пытаясь уложить в голове то, что только что произошло.

Итак… мне предложили место тайного наместника самого Императора. Если бы мне рассказали о подобной перспективе в день прибытия в Сечь, я бы посоветовал рассказчику завязывать с горячительным.

Я мысленно пробежался по тому, что знал о нынешнем правителе. А знал, прямо скажем, немного. По Империи о Петре IV ходили самые разные слухи, и большинство из них сводилось к одному ёмкому прозвищу — «Простоватый Петруша». Капризный, рассеянный, путает имена, лапает фрейлин, заказывает себе мантии за годовой бюджет среднего баронства. В общем, не правитель, а ходячий анекдот, над которым в столичных домах чуть ли не в открытую смеялись.

Но если на троне действительно сидит откровенный дурак, то кто тогда тридцать лет держит в узде Двенадцать Домов? Кто следит за тем, чтобы ни один из них не подмял остальных? Кто, в конце концов, отправил в Сечь архимага из Длани и продумал всю эту схему с тайным наместником? Уж точно не тот «Петруша», над которым потешается двор.

Значит, либо за спиной у Императора стоит кто-то очень умный — тот же Громобой, например, который, по слухам, и принимает ключевые решения, — либо сам Петруша далеко не так прост, как кажется.

Ладно, разберёмся по ходу дела. Сейчас важнее другое.

Зачем мне дали эту паузу «на подумать»? Хотят рассмотреть другие кандидатуры на случай, если я откажусь? Возможно. Пытаются проверить, насколько я тороплюсь ухватиться за предложение? Тоже не исключено — по тому, как быстро человек хватается за подачку, всегда видно его настоящую цену.

Только меня всё это не сильно волновало. Я знал, чего стою, и работать за красивые слова и обещания не собирался. Хотят сильного наместника, который вычистит Сечь от Хозяина Мёртвых земель и его людей, — пусть выворачивают карманы. А не хотят — пусть ищут другого дурака.

Хотя, если Громобой не блефовал и кто-то другой действительно сядет на это место, — расклад менялся. Чужой наместник полезет в мои дела, и тогда придётся либо драться, либо договариваться. К счастью, я был очень неплох в обоих этих направлениях.

Я ещё раз потёр шею и зашагал по улице в сторону «Источников».

— Господин Морн!

Я обернулся. Из-за угла соседнего дома мне навстречу торопливо шагали Карина, Игнат и Сизый. Карина в своём накинутом на плечи Игнатовом плаще выглядела сосредоточенной — видимо, всю дорогу прокручивала в голове, чего от меня хотел комендант. Игнат, наоборот, при виде меня заметно расслабился: до этого момента он явно успел навоображать себе с десяток самых неприятных сценариев и уже мысленно прощался со своим работодателем.

Сизый же при виде меня затарахтел на полную мощность.

— Братан! Ну ты как там, живой⁈ Я чего только уже не представил, а тебя всё нет и нет! А вдруг, думаю, эта карета — никакая и не карета, а ловушка хитрая? Зверолюды же тоже не дураки, могли подослать своего, переодетого! Сядешь — а там вместо коменданта здоровый волчара с зубами в три ряда!

Я вздохнул и покачал головой.

— Сизый, ну ты хоть иногда думай, что говоришь. Откуда в карете коменданта зверолюды?

— А что? Самое подходящее место! Кто на карету коменданта подумает? Никто! Вот и пролезли, сволочи!

— И в охране, как понимаю, тоже зверолюды?

— Конечно! Все трое! Переодетые! — пернатый победно вскинул крыло. — Я их сразу заприметил, больно взгляд у них… подозрительный.

— У гвардейцев всегда взгляд подозрительный. Работа у них нервная, что поделаешь.

Сизый на секунду задумался, потом важно кивнул.

— А вдруг они внедрились в гвардию? Послужили несколько лет, втёрлись в доверие, получили нужную должность! Я, кстати, слышал про такое… они… как их там… — он несколько раз щёлкнул пальцами. — Коматозные агенты!

— Спящие, — поправил я.

— Да без разницы! Доверия к ним всё равно нет!

Карина шагнула чуть ближе и тихо спросила:

— Всё в порядке, господин Морн?

— В порядке, Карина, в порядке. — Я мотнул головой, отгоняя лишние мысли. — Просто разговор был насыщенный. Старые знакомые, новые предложения, ничего критичного.

Мы свернули в проулок и двинулись дальше. Из открытых дверей кузницы напротив доносился ровный звон молота. На углу торговка зеленью орала своему мальчишке, чтобы тот, наконец, оторвал задницу от ящика и помог ей разложить товар. Где-то на соседней улице, скрытой за крышами, лаяли сразу несколько собак — судя по тону, делили какую-то особенно лакомую добычу. А над всем этим, поверх крыш и дымов, плыл тяжёлый запах жареного мяса с ближайшей харчевни — настолько густой, что я поймал себя на мысли, что неплохо бы заскочить туда на обратном пути.

О предложении Громобоя думать пока было рано. Впереди у меня планировались несколько недель во Вьюжном, так что времени всё взвесить хватит с избытком. А вот с «Источниками» надо было разобраться уже сегодня — и прежде чем сесть напротив Кривого, я должен был чётко понимать, ради чего вообще ввязываюсь в эту историю.

— Карина.

Девушка тут же подобралась.

— Да, господин Морн?

— Сколько Роза снимала с «Источников» в день? Чистыми, после всех расходов.

Карина на секунду задумалась, явно решая, насколько откровенно мне отвечать.

— По-разному. В обычный день — около ста золотых. В удачный, когда из Мёртвых земель возвращалась большая ватага с хорошей добычей, — могло доходить и до двухсот. Основной доход даёт сами источники — девочка, парные и бассейн. А ещё кухня и вино — гости заказывают прямо в парные и в комнаты, и на этом тоже неплохо выходит.

Игнат сбоку едва заметно поднял брови. Он, по всей видимости, в общих чертах представлял доходность заведения, но точные цифры услышал впервые.

— А с этих ста золотых сколько уходило Гнедичу? — продолжил я.

— Пятнадцать. Каждый день, без выходных, праздников и скидок на обстоятельства. Помощник коменданта приходил за ними сам, лично, раз в неделю.

— А ещё?

Карина чуть помедлила.

— Ещё пять процентов сверху от месячной выручки забирала городская стража — «за охрану», но фактически за то, чтобы не лезли с проверками. Плюс отдельная такса лекарю, который раз в неделю осматривал девочек. Плюс мелочь по ходу — посыльным, грузчикам, кому ещё. По итогу мадам Розе оставалось… ну, где-то семьдесят-семьдесят пять чистыми в обычный день.

— А Кривой со Щербатым?

— Этим Роза не платила. Они её не трогали, потому что у неё за спиной стоял Гнедич — а с комендантом ни Кривой, ни Щербатый связываться не хотели.

Понятно. Значит, схема была даже изящнее, чем я думал. Гнедич за свою долю не просто закрывал глаза на заведение — он его прикрывал от местных авторитетов. Пятнадцать золотых в день за гарантию того, что в «Источники» никто не сунется. Дёшево и сердито. По крайней мере, для Гнедича.

Я мысленно поморщился. Сама необходимость лезть в подобный бизнес меня, прямо скажем, не радовала. В прошлой жизни я разве что в дешёвых стриптиз-барах подрабатывал вышибалой по молодости, и уже тогда атмосфера казалась мне сомнительной. А теперь, выходит, придётся вникать в подобную тему всерьёз, причём ещё и на правах фактического покровителя.

Первое, что пришло в голову, было простое. Помочь Карине отбиться от наезда, проследить, чтобы заведение работало без давления со стороны, и на этом закрыть для себя эту тему.

Только вот это было глупо. С управленческой точки зрения.

В таком городе, как Сечь, древнейшая профессия не порок, а часть инфраструктуры. Мужики ежедневно уходят в Мёртвые земли, каждый раз не зная, вернутся ли. Половина из них на ножах с местным криминалом, треть пьёт, чтобы не сойти с ума от того, что повидала на той стороне стены.

И всем этим людям, когда они возвращаются живыми, нужно где-то выпустить пар. Жратва, выпивка, баня и женщины. Стандартный мужской набор после тяжёлой работы. И если попытаться его запретить, толку не будет никакого. Дорогие бордели очень быстро превратятся в подпольные притоны, где у девочек не окажется ни лекаря, ни нормальной охраны, а у клиентов никаких правил.

Так что вопрос стоял не «иметь или не иметь в городе бордель». Они будут существовать в Сечи при любом раскладе. Вопрос стоял по-другому: кто им будет управлять. Кривой, Щербатый, какой-нибудь следующий по очереди уголовник — или человек, который держит заведение в порядке, нормально платит девочкам, отлавливает зарвавшихся клиентов и попутно слушает, о чём в парных болтают пьяные ходоки.

А болтают они там, к слову, обо всём. «Источники» — это не просто бизнес. Это лучший информационный хаб в городе, и Лисичка мне раз пять уже намекала, что половину своих свежих новостей она ловит именно через девочек, работающих у Розы. Под моим контролем этот канал заработает в несколько раз эффективнее.

Так что, нравится мне эта тема или нет, заниматься ей придётся всерьёз. А значит, и понимать в ней надо всерьёз. Иначе на встрече с Кривым я буду торговаться вслепую, а это не мой стиль.

Карина шла рядом и явно что-то прикидывала про себя. Я не торопил. Если у девочки есть мысли, пусть сама и озвучит.

Молчание затянулось ровно настолько, чтобы стать заметным. Карина в какой-то момент посмотрела на меня, потом на Игната, потом снова на меня, и наконец решилась.

— Господин Морн… а можно я кое-что предложу?

— Слушаю.

— Я всё хочу спросить. Раз уж вы пообещали разобраться с Кривым и Щербатым… можно я расскажу, что мы с мадам Розой в своё время обсуждали, но так и не реализовали?

— Конечно.

Карина чуть оживилась. По эмоциям было видно, что она к этому разговору готовилась — может, даже не специально, но мысли в голове крутила давно, и сейчас просто нашла повод их озвучить.

— Сейчас у нас в заведении три основных потока денег. Самый большой это девочки. Мадам Роза каждую отбирала лично, держала примерно одинаковое количество, и достойных в Сечи, если честно, вообще немного, поэтому к нам в основном за ними и идут. Дальше сами горячие источники и парные, загруженность у них стабильная и хорошая, но доход упирается в физическое количество отдельных комнат. И третий поток — это кухня и алкоголь, которые гости заказывают на свои посиделки.

Карина чуть поправила куртку на плечах и продолжила.

— У меня была идея, которую я в последний год озвучивала несколько раз, но мадам Роза каждый раз отмахивалась. Сейчас «Источники» работают на ходоков. Это основной поток, и под него заточено всё, включая обстановку, музыку и обслугу. Только вот в Сечи есть и другая публика. Крупные скупщики. Караванщики из имперских городов. Чиновники канцелярии. Иногда заезжие аристократы. У них всех есть деньги, и им всем тоже хочется отдохнуть. Только не в общем зале с пьяными ходоками, которые в любой момент могут затеять драку или начать орать похабные песни.

Игнат сбоку чуть нахмурился, прикидывая, к чему она ведёт.

— И что вы предлагали?

— Отделить второй этаж. Сделать там тихое крыло с отдельным входом со двора. Свои парные, свои девочки из тех, что поспокойнее и поумнее, и свои правила. Никаких пьяных хождений, никаких драк. Цены втрое выше, обстановка совсем другая. Гость заходит со двора, его никто из общего зала не видит, он отдыхает в своём кругу и никто его не беспокоит. И всё это под пологом тишины, потому что наверх с первого этажа просто не попасть.

Игнат уже считал. Я видел, как у него двигаются губы.

— Господин Морн, это может быть очень серьёзная прибавка. Даже по скромным подсчётам, такие гости платят раз в пять больше обычного ходока. Даже если их будет всего человек десять-пятнадцать в день, это уже плюс пятьдесят-семьдесят золотых. И никакого пересечения с основным потоком, оба сегмента работают параллельно.

— И почему Роза отказывалась?

Карина чуть помедлила, прежде чем ответить.

— Ну… вы же знаете её историю. С ходоками всё было просто, потому что хозяйка к ним никогда и не выходила, и они к этому давно привыкли. А вот если бы к нам начали приезжать крупные гости из столицы, то рано или поздно кто-нибудь из них пожелал бы лично познакомиться с хозяйкой заведения. И отказать такому человеку было бы очень непросто, они народ обидчивый. А выйти к ним означало рискнуть быть узнанной.

Я молча кивнул. Логично. И, судя по тому, как Карина чуть подалась вперёд и набрала воздуха, она была готова прямо сейчас выкатить и расчёт прибыли, и план перестройки, и список первых клиентов. Девочка явно к этому разговору готовилась.

Только в этой истории меня интересовало совсем другое.

— Карина, — мягко остановил я её, прежде чем она успела продолжить. — Идею я понял, и она неплохая. Но что мы будем делать с заведением и в каком виде оно вообще будет существовать после моего возвращения из Вьюжного, я расскажу позже.

Тут со стороны Игната раздалось деликатное покашливание.

— Господин Морн, разрешите?

— Давай.

— Я слушал Карину и подумал вот о чём. Вы все, и мадам Роза в своё время, и вы сейчас, думаете про заведение исключительно через призму… кхм… доступных девушек. А ведь это не единственный способ зарабатывать в подобном месте. И, я бы сказал, далеко не самый лучший.

Я приподнял бровь, ожидая продолжения.

— У нас в Сечи большая часть ходоков — люди семейные. Мужики, у которых дома жёны и дети. Они вернулись с рейда, устали, грязные, с добычей. Сходят к скупщику, отнесут добычу, а дальше что? К Розе они не пойдут, потому что дома потом неприятностей не оберёшься, да и денег на такое заведение, если честно, не упасёшься. И в кабак не пойдут, потому что в одиночку напиваться скучно, а с ватагой посидеть негде — кабаки в Сечи это либо притоны, либо тесные грязные дыры. В итоге мужик приходит домой с деньгами, но злой, уставший и недогулявший. А деньги-то при нём.

Игнат чуть прищурился.

— А теперь представьте. Ватага возвращается с рейда и сразу идёт к нам в «Источники». Сдаёт добычу нашему человеку при входе. Тот тут же отправляет её с посыльным в вашу лавку, там добычу оценивают, выкупают и присылают обратно деньги. А ходоки в этом время парятся в бане, заказывают нормальную еду, выпивку — без перебора, по-человечески. И главное — есть, где время скоротать. Я бы поставил в большом зале на первом этаже пару столов для городков, пристрелку для дротиков, может, ещё какую-нибудь игру попроще. Чтобы ватага могла посидеть, поиграть, поспорить, поставить пару медяков друг на друга. А заодно расслабиться перед тем, как идти домой.

Карина повернула голову к Игнату и посмотрела на него уже иначе — с явным интересом.

— Как там тебя зовут… Игнат? Это же очень умно! Я бы сама до такого не додумалась…

Парень на секунду замер, попутно густо краснея.

— Спасибо… — выдавил он, явно стараясь не смотреть Карине в глаза. — Я… ну… просто посчитал…

— Не скромничай, — мягко сказала Карина. — Ты — молодец!

Игнат окончательно растерялся. Я мысленно усмехнулся и поспешил его выручить, пока парень не свалился в полный ступор.

— Давай дальше, Игнат.

Он благодарно посмотрел на меня, выдохнул и продолжил, стараясь говорить ровно:

— А когда посыльный возвращается с деньгами, ходок понимает, сколько заработал, расплачивается за баню и еду, остаток забирает домой. Жена встречает мужа чистого, сытого, относительно не пьяного и с деньгами. Все довольны.

Я медленно усмехнулся. Это было хорошо.

Это было даже не просто хорошо. Это было ровно то, чего я неосознанно ждал от всей этой истории с «Источниками», но не мог сам сформулировать. Не сутенёрство. Не игра в покровителя борделя. А нормальное мужское место, куда можно зайти после тяжёлой работы и просто побыть человеком. С парилкой, горячими источниками, с едой, с какими-никакими развлечениями. И с тем, что добычу примут прямо там же, без беготни по городу.

Я в прошлой жизни в такие места ходил годами, только назывались они парилками при фитнес-центрах. И знал не понаслышке, как сильно мужик ценит возможность просто побыть вечером в нормальной обстановке, без давления, без шлюх и без тонны алкоголя. Игнат, сам того не зная, сейчас изобрёл ровно это.

— Игнат, это действительно отличная идея.

Парень чуть подобрался, услышав эту простую формулу. Он от меня нечасто слышал прямую похвалу, и я видел, что для него это значит больше, чем любая зарплата.

— Спасибо.

— Только мне нужен будет подробный план. Какие игры предлагаешь, как видишь зал, что нужно для запуска. К моему возвращению из Вьюжного я хочу видеть готовый проект, а не просто задумку.

— Сделаю. — Игнат на секунду замешкался. — Если позволите, я бы съездил в Белозёрный, там есть пара заведений похожего формата. Не точно такие, но кое-что у них можно подсмотреть.

— Поезжай. Как раз вернёшься к моему возвращению. Расходы за мой счёт.

— Принято.

Карина, всё это время молча слушавшая, наконец тихо проговорила:

— Господин Морн… а с девочками что? Останутся?

— Останутся, — спокойно сказал я. — Те, кто захочет, продолжат работать. Кто захочет другую работу, найдём другую. Только теперь это будет не основа заведения, а отдельная услуга. И полностью отделённая физически. Здание разделим на два корпуса. В одном будут общие купели, парные, зал с играми и едой. Туда заходят с главного входа, с улицы. Семейные мужики, ватаги после рейда, любой, кто пришёл просто отдохнуть. Никаких девочек в этом корпусе нет. А во втором корпусе будут свои купели, свои парные, свои комнаты и девочки. Туда заходят с другого входа, со двора. И там уже всё своё: и в водичке понежиться, и с девочками посидеть, и в комнату подняться. Два корпуса работают независимо, посетители друг друга не видят, и каждый выбирает то, что ему по нраву.

Карина медленно кивнула. По её эмоциям я считал смесь облегчения и осторожной надежды. Видимо, девочка уже сама про себя думала, что не очень хочет всю свою новую жизнь крутить именно вокруг борделя.

Я ещё раз прокрутил в голове всё, что услышал, и впервые за всё утро почувствовал, что эта история с «Источниками» — не вынужденная ноша, а действительно стоящее дело. Городу такое место нужно. Мужикам, возвращающимся живыми из Мёртвых земель, такое место нужно ещё больше. И тот факт, что я могу его построить, а заодно вытащить из «Источников» весь мутный слой, наработанный Розой, — это, пожалуй, было даже к лучшему.

И тут Карина, после короткой паузы, добавила:

— Господин Морн… а с… другими делами как быть? У мадам Розы было… ну, не только официальное.

Я бросил на неё короткий взгляд.

— Контрабанду пока что сворачиваем.

Карина чуть удивлённо приподняла бровь, но промолчала.

— Слишком много рисков ради сомнительной прибыли. Когда сюда придёт имперская проверка — а она рано или поздно придёт, — у нас всё должно быть чисто. Поэтому каналы тихо гасим. Кто там у Розы этим занимался — пусть передаст текущие дела и сворачивается. Никаких новых заказов, никаких новых партий.

— Поняла. А если придут… со старыми обязательствами? У Розы были постоянные клиенты, которые приносили вещи на продажу. Что им говорить?

— Говори, что заведение этим больше не занимается. Если речь идёт про что-то действительно стоящее — пусть приходят в мою лавку. Но только после того, как я вернусь из Вьюжного. Раньше — никаких разговоров и никаких сделок. Поняла?

— Поняла.

— И ещё. Если кто-то начнёт давить, требовать вернуть «как было при Розе» — сразу ко мне. Сама ничего не разруливай.

Карина кивнула, и по её эмоциям я отчётливо считал лёгкое облегчение. Контрабандой ей заниматься явно не хотелось — слишком мутно и слишком опасно. И то, что я снял с неё этот груз сразу, было воспринято почти как подарок.

Сизый, который всё это время важно вышагивал рядом и явно считал себя полноправным членом совещания, не выдержал и подал голос.

— Братан, а мне-то с этого что перепадёт? Я же тоже как бы при делах. Стратегически присутствовал, морально поддерживал, опять же угрозу зверолюдов вовремя обозначил.

Я бросил быстрый взгляд на Карину.

— Карин, а у вас там, в «Источниках», голубки есть?

Карина ошалело на меня уставилась. По её лицу было видно, что она лихорадочно пытается понять, шучу я или говорю всерьёз, и если всерьёз — то насколько именно всерьёз.

— Г-голубки? — наконец выдавила она.

— Ну да. Хорошенькие, упитанные, с блестящими пёрышками. Желательно ласковые.

Карина медленно покачала головой.

— Нет, господин Морн… таких у нас точно нет.

— Жаль.

Я развёл руками и повернулся к Сизому.

— Извиняй, друг. Голубками не богаты. Могу предложить долю деньгами.

Сизый возмущённо распушился и взмахнул битой, которую постоянно таскал с собой.

— Деньгами! Я что, голубь продажный⁈ Деньги важны, да, но это совсем другое! Голубки — это, братан, отношения! Это душа! Это, можно сказать, смысл существования, ради которого я готов рисковать собой в подобных опасных мероприятиях! А ты мне — деньги!

Я едва заметно усмехнулся, так как уже достаточно знал этого пернатого, чтобы понимать: всё его громкое кудахтанье про голубок было одной большой защитной реакцией. С тех пор как Ласку увели в рабство, Сизый ни разу даже не намекнул, что хочет её обсудить. Только хорохорился, ходил петухом и громко рассуждал, как он покорит первую же встречную пернатую красавицу. А на деле, я готов был поспорить на что угодно, при встрече с настоящей голубкой парень бы стушевался и тихо отступил — потому что место в его сердце было навсегда занято.

Так что я молча слушал. Иногда лучшее, что можно сделать для друга, — это не лезть к нему в душу.

— Сизый…

— А что Сизый⁈ — продолжал тем временем пернатый, всё больше распаляясь. — Сизый честно работает, Сизый защищает, Сизый, между прочим, единственный, кто хоть как-то следит за безопасностью! А они голубку найти не могут!

Он демонстративно отвернулся, поправил воображаемые лацканы под перьями и зашагал вперёд, размахивая битой и продолжая бухтеть что-то о вселенской несправедливости, о том, что в этом мире никто не ценит настоящих стратегов, и что приличного голубя в Сечи днём с огнём не сыщешь.

Карина проводила его взглядом, потом неуверенно посмотрела на меня.

— Господин Морн… а он что, серьёзно?

— Серьёзнее не бывает, — вздохнул я. — Сизый у нас натура романтическая.

Мы дошли до конца проулка, свернули направо и оказались на широкой улице. В её конце, на самом краю Нижнего города, где застройка редела и начинались пустыри, привычно темнел знакомый силуэт двухэтажного каменного здания — широкое крыльцо, два фонаря по бокам от входа, ровная каменная дорожка до самой улицы.

Над дверью висела всё та же вывеска. «Источники мадам Розы». Буквы золочёные, с завитушками. Имя Розы, после недавних событий, звучало уже несколько… неактуально, и в ближайшее время вывеску предстояло менять. Но это потом. Сейчас сойдёт и так.

У коновязи топтались две осёдланные лошади — ранние гости уже добрались до источников и теперь грелись внутри.

Карина рядом со мной как-то незаметно подобралась. Подбородок приподнялся, плечи развернулись, шаг стал ровнее и твёрже. Она явно чувствовала здесь себя намного увереннее, чем в городе. Оно и понятно — когда столько лет являешься правой рукой хозяйки заведения, то быстро привыкаешь к привилегиям и власти.

Но когда мы подошли ближе, идиллию как ветром сдуло.

Прямо на каменной дорожке у крыльца, скрюченный на боку, лежал паренёк лет четырнадцати. Он прижимал к груди руку, и по тому, как неестественно она торчала, было понятно, что рука либо сломана, либо вывихнута. Под носом у пацана набухала кровь, рядом валялся опрокинутый деревянный поднос и черепки от разбитого кувшина. Видимо, один из бегунков-официантов, которые носятся от кухни и склада до комнат, где заказ уже забирают девочки.

Над пареньком возвышались двое. Тот, что повыше, — здоровый бородатый мужик с красной мордой и расстёгнутой до пупа рубахой. Второй, мелкий и кривоногий, держался чуть позади, как шакал при крупном звере. У бородатого в руке болталась снятая с пацана сумка, из которой он, видимо, искал что-нибудь поценнее.

— Я же тебе говорил, сучонок, ещё раз попадёшься мне под ноги — мало не покажется, — лениво процедил бородатый куда-то в сторону скрюченного пацана и от души пнул ему в бок.

Пацан тонко всхлипнул и подтянул колени к груди.

Чуть в стороне от всей этой картины стояли двое охранников Карины. Большие, плечистые, с дубинками на поясах. И самое интересное, что они даже не пытались остановить творящийся беспредел, и просто смотрели на происходящее со скучающим выражением лица.

Затем бородатый поднял глаза, увидел Карину, и его пьяная морда расплылась в широкой ухмылке.

— О-о-о, — протянул он, выпрямляясь и небрежно отбрасывая сумку пацана в сторону. — Кариночка… сама пожаловала. А я как раз объяснял твоим пацанам, что без Розы тут теперь будут… другие порядки.

Мелкий за его спиной мерзко хохотнул.

— Без хозяйки же остались, девочки, — продолжал бородатый, нагло раздевая Карину взглядом. — Скучаете, небось. А мы с братишкой как раз мимо шли. Думаем, дай заглянем. Утешим. По очереди…

Карина рядом со мной не пошевелилась, только пальцы у неё на правой руке медленно сжались в кулак.

Я скользнул взглядом по бородатому, потом по мелкому, и где-то на задворках памяти всплыло, что эти две физиономии мне уже где-то встречались. Кажется, среди тех мордоворотов, которые тёрлись рядом с Кривым во время нашей последней встречи. Кто-то из мелочевки, не из приближённых.

Ну всё понятно. Закадычная парочка местных авторитетов продолжает гнуть свою линию. И присылать мордоворотов, чтобы те кошмарили персонал «Источников», это, видимо, одна из мелких, но обязательных деталек их большого плана по перехвату заведения.

Карина рядом со мной едва слышно выдохнула через нос, и по этому короткому выдоху стало понятно, что кое-кто сегодня точно останется без работы.

Я мягко придержал её за локоть, мол, спокойно, дальше я сам, и сделал шаг вперёд.

— Слышь, уроды, я вам очень советую извиниться, компенсировать парню ущерб и валить на все четыре стороны, пока я добрый.

Бородатый не спеша повернул голову. Его глаза при этом заметно поплыли — поймать меня в фокус получилось не сразу, мужик явно был на той стадии, когда мир вокруг немного двоится и норовит уехать в сторону. Но в конце концов взгляд всё-таки зацепился за моё лицо, и бородатый широко, по-хозяйски, ухмыльнулся — показав мне немногие оставшиеся зубы.

— Чё? Слышь, щегол, да иди-ка ты…

Куда именно мне следовало идти, бородатый договорить не успел, так как мелкий, который всё это время висел на нём как мешок, вдруг ожил, отлепился от товарища и тоже развернулся в мою сторону. И с какой-то почти трогательной синхронностью выдал ровно то же самое — только короче, грубее и с упоминанием моей матери.

Сизый сбоку азартно крякнул.

— Бра-тан…

Я ничего не ответил, просто шагнул вперёд и в то же движение вложил короткий прямой в челюсть бородатого, от которого здоровяк сразу поплыл, мотнул головой и тяжело рухнул на доски крыльца. Мелкий, ещё не успевший толком понять, что произошло с его товарищем, словил следующий удар и в ту же секунду оказался рядом со своим приятелем.

Затем я неторопливо развернулся в сторону охранников и сложил руки на груди.

— Так, мужики… Вы какого хрена просто стоите и смотрите на этот беспредел?

Тот, что справа, повыше, с рваным шрамом через всю скулу, хотел было что-то сказать, но так ничего и не придумал. Второй за его спиной молча уставился себе под ноги.

— Так это, господин Морн, — наконец выдавил первый. — Это ж люди Кривого. Сами понимаете…

— От Кривого, — задумчиво повторил я. — То есть пока эти двое избивали парнишку, вы стояли тут красивые и тряслись, как бы вам потом за это от Кривого не прилетело. Так?

— Так это… господин Морн, — шрам неловко переступил с ноги на ногу. — Пацанам тут постоянно от ходоков прилетает. Привыкли уже как-то…

— Привыкли, значит.

Я перевёл взгляд на Карину. Та коротко, едва заметно кивнула, подтверждая слова охранника.

— Ну раз привыкли, — я повернулся обратно к этой парочке, — тогда у меня к вам один очень простой вопрос, ребятки. Раз вы тут исключительно для красоты стоите, может, и заменить вас на что-нибудь действительно красивое? На горшки с геранью, к примеру. Карин, — я повернулся к ней, — а ты какие цветы любишь?

— Ромашки, — мгновенно отозвалась Карина, отчего я невольно поднял брови.

Я как-то готовился услышать что-нибудь более хитросделанное. Орхидеи там, тюльпаны какие-нибудь редкие, что обычно нравится женщинам её типажа. А тут — простые полевые ромашки. Ну ладно, ромашки так ромашки. Век живи — век учись.

— Значит, ромашки и посадим, — кивнул я и снова повернулся к охранникам. — А вы двое валите отсюда. Чтоб духу вашего тут не было.

Я уже собирался шагнуть за Кариной, когда боковым зрением уловил движение. Очень целеустремлённое и очень подозрительное.

Сизый, отложив в сторону биту, уже подцепил бородатого под мышки и деловито тащил его куда-то в сторону, за угол крыльца. Птичьи лапы шкрябали по земле, когти на руках цеплялись за ткань рубахи, а сам пернатый при этом ещё и стрелял глазами по улице — налево, направо, опять налево, — будто ожидал, что вот-вот из-за угла выскочит ненужный свидетель.

Я ошалело хлопнул глазами.

— Сизый… Ты чего делаешь?

— Братан, — отозвался пернатый, не прекращая тянуть тело, — я тебя всегда прикрою. Всегда. И если надо спрятать трупы — я тоже в деле…

— Сизый…

— … я уже присмотрел отличное место за складами, там никто не…

— Сизый!

Пернатый замер. Бородатый, которого он держал под мышки, мягко выскользнул и шлёпнулся обратно на землю.

— Они живы. Просто в нокауте.

Сизый посмотрел на тело. Потом на меня. Потом снова на тело. На его лице отчётливо проступило разочарование.

— То есть… прятать ничего не надо?

— Не надо.

— А я уже настроился…

Пернатый горестно вздохнул, аккуратно поправил бородатому задравшуюся рубаху, видимо, чтобы хоть какое-то приличие сохранилось, раз уж тот внезапно оказался не трупом, и отступил на шаг.

Я повернулся обратно к охранникам, которые всё ещё стояли как два памятника собственному позору.

— Так. Сейчас по-быстрому делаете следующее. Пацана аккуратно поднимаете и заносите внутрь, в тёплое место. Один из вас остаётся с ним и следит, чтобы пацана накормили и переодели. Второй летит за лекарем. И чтоб одна нога здесь, другая там. Если всё сделаете нормально, то может останетесь при работе. Всё понятно?

— Так точно, господин Морн! — хором выкрикнули охранники.

Оба сорвались с места так, будто работали на меня лет десять, не меньше. Тот что со шрамом понёсся за лекарем, а второй охранник уже аккуратно поднимал парнишку с земли.

Я мысленно хмыкнул. Похоже, персонал источников уже начал думать, что именно я здесь являюсь новым хозяином. Ну ладно, не будем пока их переубеждать.

Тем временем Карина рядом коротко выдохнула, шагнула к двери и потянула её на себя.

Мы вошли внутрь.

Тот же день. Столица. Поместье Морнов…

— Вы все и так знаете, кто я. Делец, гроза зверолюдов и просто красавчик. — Я выдержал короткую паузу. — Но вообще я парень скромный, так что в будущем можете звать меня просто… господин Морн.

Несколько девочек хихикнули, только Аделина сверкнула красивыми глазками и даже не подумала улыбнуться.

Вообще-то я неплохо понимал, что сейчас творилось у них в головах. Вчера тут хозяйничал Кривой, и если ничего не изменится, дальше им будет только хуже. Значит, надо сделать всё, чтобы новый человек проникся. Сказали собраться — собрались. Да ещё и выставили напоказ всё, что у них есть. Мне как-никак семнадцать, и повестись на такие аппетитные формы я был более чем способен, и они это прекрасно понимали.

А дальше всё просто. Если девочек крышует сам дом Морнов, это не только отвадит Кривого. Это, чего доброго, откроет дорогу в столицу. Что с того, что ни один нормальный аристократ, включая меня, такой ерундой заниматься не станет, провинциальные девчонки-то думают иначе. Молодые, наивные, насмотрелись красивых историй. Что с них взять.

— И с этого дня в «Источниках» новый порядок. Главная тут Карина. Скажет говорить, вы говорите. Скажет молчать — вы затыкаетесь. Скажет прыгать, вы спрашиваете «на кого». Всем всё понятно?

Ну и само собой понятно оказалось не всем.

— То есть как это, главная? — Аделина чуть подалась вперёд. — По-моему, такие вещи стоит хотя бы вынести на общее обсуждение.

Я неспешно смерил её взглядом. Характер показывает, зараза. И ладно бы тихо, так нет, при всех. Наказать бы за такое, да только боюсь, ей и это понравится.

— Общее обсуждение, — хмыкнул я. — Нет, родная. В этом заведении всё будет так, как скажу я. Сказал, что главная Карина, значит, главная Карина. — Я повернулся к управляющей. — Карин. Ты ведь и так тут все решения принимаешь?

— Я…

— Со всеми атаманами крупных ватаг знакома?

— Да, но…

— Ну вот и будешь главной.

Карина уверенно кивнула, а её соперница, наоборот, недовольно качнула головой.

— Господин Морн…

— Можно просто красавчик, — вальяжно перебил я.

— Э-э… хорошо… красавчик, — растерянно выдавила Аделина.

— М-м, нет. Всё-таки господин Морн.

— Господин Морн, — Аделина всё-таки выровняла голос, — при всём уважении, управление заведением и обращение ко мне — это разные вещи.

— Вот видишь, — я улыбнулся. — Тут слушаешься, а как до Карины доходит, споришь. Не улавливаешь сути. Так что давай без споров, родная. Я не люблю, когда тратят моё время.

Последние слова я специально произнёс жёстко и лёгкой прохладцей. Не потому, что плохо к ней относился, скорее наоборот, девчонка с характером была мне даже симпатична. Просто я знал эту породу. Покажешь слабину — сначала перестанет уважать, а потом и вовсе сядет на шею. А мне на неё, такую красивую и зубастую, было совсем не плевать, потому что на её способности у меня имелись вполне конкретные планы.

Так что иерархию надо было выстроить сразу.

— Х-хорошо… господин Морн, — сдалась Аделина и чуть склонила голову.

Вот только Оценка показывала совсем не то, что эта покорно склонённая голова. Послушание — ноль. Зато злость на сорока, азарт на тридцати, и где-то на задворках нездоровый интерес лично ко мне. Ну, это я как-нибудь переживу.

— Отлично. Раз с этим разобрались, идём дальше. С сегодняшнего дня в «Источниках» вводится несколько новых правил.

Карина рядом подобралась. Её брови поползли вверх, на лице читался один большой вопрос, но я уже разогнался, и останавливать меня было поздно.

— Первое. Терпеть плохое обращение вы больше не обязаны. Если клиент начинает хамить, распускать руки, унижать, вы зовёте охрану, и охрана объясняет этому клиенту, в какую сторону он пойдёт. Быстро, бесплатно и, возможно, даже с ускорением. Понятно?

Аделина деловито подняла руку. Прямо как примерная ученица, если забыть, в каком заведении мы находимся.

— А если клиент доплачивает за то, чтобы плохо с нами обращаться? — спросила она с самым невинным видом. — Это, знаете ли, тоже своего рода удовольствие. Для некоторых.

— Если доплачивает и обеим сторонам в радость — на здоровье. Главное, чтобы добровольно и по согласию. — Я обвёл их взглядом. — Дальше. С сегодняшнего дня каждая из вас получает процент с того, что клиент проел и пропил за вечер. И вот тут вам надо понять одну вещь. Ходок приходит сюда не для того, чтобы присунуть и убежать.

— А для чего тогда? — растерянно спросила Карина.

Я хмыкнул.

— Ну, для этого тоже, не без того. Но в первую очередь ему надо отойти. Он только что вернулся из Мёртвых земель, где трое суток гадал, доживёт ли до утра, и половина его ватаги, может, осталась там навсегда. А раз он сидит сейчас у вас, а не где подешевле, значит, добыча была богатая. Значит, забрался глубоко. А там и твари такие, что нормальному человеку и в страшном сне не…

Я осёкся, потому что ни одна из них даже не моргнула.

Ну да. Кому я рассказываю. Они тут про здешних тварей слышат каждый божий вечер, в красках и подробностях, потому что нет такого ходока, который, выпив и разомлев, не похвастался бы, какую жуть он завалил в Мёртвых Землях. И каждый, ясное дело, привирает: с каждым пересказом тварь становится выше на голову, зубов у неё прибавляется вдвое, а сам рассказчик дерётся всё отчаяннее. Так что про монстров эти девочки могли бы и меня просветить. Причём так, что мне бы потом самому снились кошмары.

— Ладно, неважно, — махнул я рукой. — Суть в том, что ему надо выговориться, отогреться, почувствовать себя живым. Вот это вы ему и даёте. Сначала напоите, накормите, выслушайте, посочувствуйте. А остальное уже потом, вишенкой.

Девочки переглянулись. По лицам было видно, что им такое в голову раньше не приходило: их вроде как держали для одного конкретного дела, а тут вдруг выясняется, что дело-то другое.

Тут я вспомнил ещё кое-что.

— Карин, а у вас же тут была девочка… имя не помню. Миленькая такая, и дар интересный. Что-то вроде умиротворения. В общем, она успокаивала или что-то типа того.

Карина на секунду зависла, потом сообразила, о ком я, и недовольно цокнула языком.

— Так она после ваших слов уволилась и ушла в Академию. Учиться.

Вот теперь удивляться пришлось мне.

— Так её же не брали?

— Сначала не брали. А потом за неё сам Туров вступился, и место сразу нашлось, и что в середине месяца берут, никого уже не смутило. Вы, между прочим, лишили нас одной из лучших девочек. Мадам Роза тогда так рассердилась…

На имени Розы все двенадцать разом притихли. Я мимоходом скользнул по ним Оценкой и слегка удивился: горе. Тихое, ровное, без наигрыша, у кого слабее, у кого сильнее, но настоящее у всех до одной. По покойнице из борделя так не убиваются, а значит, эта женщина для них и правда что-то значила.

Что, если подумать, неудивительно. Без Розы половина из них давно осела бы в какой-нибудь дыре, где за вечер берут пару золотых и живут от силы пять-шесть лет.

— А… какой будет процент? — нерешительно подала голос мелкая блондинка из первого ряда.

— А процент назначит вот этот молодой человек.

Я кивнул на Игната.

И тринадцать пар глаз разом повернулись к нему. Парень, который до этого тихо стоял у стены и старался слиться с обоями, оказался в самом центре внимания. И если первые секунды взгляды были просто внимательными, то теперь в них появилось столько тепла и обещания, что у бедняги, кажется, начали гореть уши.

— Игнат. Что скажешь? Какой процент можно выделить девушкам?

Парень сухо откашлялся, тряхнул головой, приводя мысли в порядок, и заговорил уже собранно, по-деловому:

— Думаю, пять процентов с блюд и десять с алкоголя. Но это навскидку. Мне надо посмотреть вашу выручку за пару месяцев, разбить по дням, понять, сколько вообще проходит через зал, и тогда уже…

Договорить ему не дали.

— Десять процентов? С каждой бутылки? — ахнула высокая в первом ряду.

— А это с моих столов или со всех общий котёл?

— А чаевые сверху идут или в процент входят?

— А если клиент берёт бутылку, а пьём мы вдвоём, это как считается?

Игната забросали вопросами со всех сторон. Парень, который десять минут назад краснел от одного вида шёлковой сорочки, оказался в плотном кольце девиц, и каждой что-то от него было нужно, и каждая готова была расстараться, лишь бы выбить себе процент пожирнее.

Он попробовал ответить, но его перебили на первом же слове. Попробовал ещё раз, перебили снова. Тогда Игнат просто поднял руки, чтобы развести этот галдёж в стороны, и с размаху упёрся ладонями в две очень мягкие и очень тёплые девичьи груди.

Парня будто кипятком ошпарило. Он отдёрнул руки так резко, словно схватился за раскалённую сковородку, залился краской до самых ушей и на секунду вообще забыл, как дышать.

Пора было это прекращать, пока моего финансиста не разорвали на сувениры.

— Так, тихо, — сказал я, и галдёж разом исчез. — На сегодня все свободны. У кого вопросы по проценту, по чаевым, по гостям, по чему угодно, идёте вот с этим молодым человеком в соседнюю комнату и спрашиваете там. Только не всей оравой, пожалуйста. Игнат у меня в единственном экземпляре, и мне он нужен целым.

Игнат глянул на меня с таким лицом, будто я его не выручил, а наоборот, сдал с потрохами. Но деваться было некуда. Он сухо кивнул, поправил ворот и двинулся к боковой двери, а следом за ним, гомоня и шурша юбками, потянулась добрая половина зала.

— Сизый, сходи-ка ты с ним и проследи, чтобы парень там глупостей не наделал.

Уже на середине фразы я понял, что сморозил. Отправлять Сизого следить, чтобы кто-то не натворил глупостей, это всё равно что ставить козла сторожить капусту. Никаких глупостей он не остановит. Он их организует, возглавит и доведёт до логического конца, а потом ещё и удивится, чего это все недовольны. Но других кандидатов под рукой не было, так что сойдёт и такой.

Сизый, явно довольный, что его наконец-то допустили к самому интересному, спрыгнул с подоконника и поскакал за процессией, цокая когтями по полу. Дверь за всей этой компанией закрылась, и галдёж теперь доносился уже из-за стены.

Карина восприняла это как сигнал, что и ей пора. Коротко кивнула мне, развернулась и двинулась к выходу следом за остальными.

— А вас, Карина, я попрошу остаться.

Когда она остановилась, я кивком указал ей на стул.

И так, что мы имеем касательно этой девушки.

Передо мной сейчас сидела миловидная особа, которая несколько лет была правой рукой при мадам Розе, а та бы не стала назначать на эту должность абы кого. Магических способностей она не имела, но компенсировала это умением заводить нужные связи. Я точно знал, что как минимум у Карины есть знакомые в Лиге Теней, и в столичном казначействе.

Откуда и как она заполучила такие контакты — мне неизвестно. Да и, если честно, всё равно. В этих вопросах лучше оставаться в приятном неведении. Главное, чтобы эти контакты сработали в нужный момент.

В общем, эта самая девочка последнюю неделю как на иголках. Казалось, что у неё стабильное и понятное будущее, но тут внезапно прилетает «Чёрный Лебедь» в виде смерти её хозяйки. И всё становится с ног на голову.

При этом держалась она уверенно. Сидела ровно, смотрела прямо, голос не дрожал, и если бы не сцепленные пальцы, я бы решил, что ей и правда всё равно, чем кончится этот разговор. Единственное, что выбивалось из этой картины, это Аделина, потому что я был почти уверен, что она её почему-то побаивается. И с этим мне ещё придётся разобраться.

— Карин. — Я устроился поудобнее. — Давай сразу расставим всё по местам, чтобы потом не возвращаться. Мне не нужен ни этот бордель, ни доходы с него. И уж тем более я не хочу, чтобы моё имя хоть как-то всплывало рядом с «Источниками».

Карина чуть свела брови.

— Но ты же сам сказал девочкам, что…

— Я их успокоил, только и всего. Им важно было понять, что у них за спиной появилась защита и можно спокойно работать дальше, не ожидая, что завтра придёт очередной Кривой и всех нагнёт. Вот это ощущение я им и дал.

— Но почему…

— Почему не хочу лезть в это сам? — Я хмыкнул. — Причин хватает.

Карина замолчала, давая мне договорить.

— Смотри. Я наследник Великого Дома, пусть пока и в ссылке. Аристократу держать бордель, открыто, под своим именем, это не просто несолидно. Это пятно, которое потом ничем не оттереть. И если я когда-нибудь окажусь при дворе, мне это обязательно припомнят. Оно мне надо? Не надо.

Я провёл большим пальцем по краю столешницы, нащупал занозу и отметил, что дерево тут давно пора менять.

— Брезгуете, значит, — сказала Карина, и в уголках губ мелькнула усмешка.

Это была подколка, на которую полагалось либо оскорбиться, либо начать оправдываться, и по реакции она прочитала бы меня насквозь, благо за свою жизнь насмотрелась на мужчин всех сортов. Я не дал ей ни того, ни другого.

— Не брезгую. Просто знаю, чем мне заниматься выгодно, а чем нет. И если ты перестанешь меня перебивать, я наконец расскажу, ради чего вообще завёл этот разговор.

Карина склонила голову.

— Простите, господин Морн.

— Я хочу прибрать к рукам всю западную часть Сечи. И не один твой бордель, а вообще всё, что тут есть. Лавки, торговые дома, кузнечную улицу, которая, считай, уже под мной. Скоро добавится лечебница, нормальная, своя, я её с нуля отстрою. Но прибрать не так, как это делает Кривой, который просто обходит всех по очереди и трясёт с каждого свою долю. Мне это неинтересно. Я хочу, чтобы вся западная часть работала как одно большое хозяйство.

Она медленно кивнула, понимая, куда я клоню. В её мире такие слова значили ровно одно: в город пришёл новый хищник, крупнее всех прежних, и теперь каждый, кто живёт на этой земле, либо идёт к нему в стаю, либо превращается в добычу. Третьего варианта здесь отродясь не водилось.

— Сейчас ты сидишь и гадаешь, что я попрошу взамен за защиту, — сказал я. — Угадал?

— Д-да… то есть… не совсем. — Карина на секунду сбилась, потом собралась. — Для начала я бы хотела понять, как вы вообще собираетесь нас защищать, если вашего имени, как вы говорите, рядом с «Источниками» быть не должно. Это получается защита, которой как бы нет.

А она за словом в карман не лезет. Хорошо.

— Соберу проверенных людей, которые и будут вас прикрывать. На бумаге это будут обычные наёмники, нанятые заведением за деньги, как у всех. А то, что у меня с ними отдельные договорённости, не твоя забота. Так понятно?

— Понятно. — Она помолчала, обкатывая мысль. — Только вот незадача. На тех, кто реально совладает с ватагами Кривого или Щербатого, у нас попросту не хватит денег. Это вам не вышибалы с дубьём у дверей, это бойцы совсем другого уровня, и берут они соответственно. Раньше-то нас спасало имя мадам Розы, а теперь…

— А теперь у вас есть я. И на таких людей деньги у меня найдутся, можешь не сомневаться. — Я чуть подался вперёд. — К тому же прикрывать они будут не одних вас. Так что про охрану и про то, чем за неё платить, не думай вовсе. Это моя забота.

По лицу у неё скользнула едва заметная тень сомнения.

— Но что-то вы с нас всё-таки возьмёте, — сказала она наконец. — В такую щедрость я не поверю, хоть убейте. Так попросту не бывает.

— Всё верно, возьму… — я не стал ходить вокруг да около. — С источников мне нужны будут взносы в «общий карман», из которого я буду тратить деньги на благоустройство района. На дороги, на ту же лечебницу, на новое оборудование для кузниц. Пусть это будет скажем… тринадцать процентов.

Цифра выскочила сама, по старой памяти, из прошлой жизни, где именно столько откусывало родное государство. Я мысленно усмехнулся. Изобрёл, называется, налог на пустом месте.

Карина прищурилась, и я прямо-таки увидел, как у неё в голове защёлкали костяшки невидимых счётов.

— А может, шесть? — осторожно предложила она. — Хотя бы первые полгода, пока мы толком на ноги не встали после всей этой истории. Потом — сколько скажете.

Я чуть не рассмеялся вслух. Нет, ну ты погляди. Я тут на коленке родил подобие налоговой системы, а напротив сидит прирождённый управленец и с ходу пробует соскочить на упрощёнку. В прошлой жизни из неё бы вышел отличный финансовый директор, из тех, что выбивают у налоговой каждую копейку и спят при этом сном младенца.

Только со мной этот номер не прокатит. Помогать малому бизнесу, конечно, надо, и я собирался, но не тут. Послабления приберегу для кузниц, оружие и снаряжение мне важнее борделя, и вот с ними у меня будет совсем другой разговор.

— Нет, — сказал я мягко, но так, чтобы было ясно: торг окончен. — Именно тринадцать. На одно послабление, так и быть, пойду. Возьму с тебя половину, если вторую ты пустишь на стройку. Пристроишь к заведению новый корпус и реализуешь ту самую затею Игната. Дело хорошее, за год отобьётся и тебе же первой ляжет прибылью в карман.

Карина медленно кивнула. Судя по тому, как у неё снова забегали глаза, она уже прикидывала, во что обойдётся пристройка и где найти мастеров.

— А если…

Договорить она не успела, так как за стеной грохнуло так, что на подносе подпрыгнула посуда. Девчонки взвизгнули на одной высокой ноте, следом послышался звук падающего тела, и поверх всего раскатился довольный ор Сизого:

— Ну что, ещё кто хочет⁈ Залетайте, не стесняйтесь, меня на всех хватит!

— Тварь крылатая… да держите же его!

— Поздно, мяско! Раньше думать надо было, куда лезете!

Снова грохот, хруст ломающейся мебели, чей-то болезненный вой.

Карина дёрнулась, обернулась на звук и побледнела. А я, наоборот, выдохнул с улыбкой. Судя по этим воплям, Сизый вошёл в раж и как раз объяснял нашим гостям, что они были в корне неправы.

Я поднялся из-за стола и не спеша размял шею.

— Ну что, — сказал я и пошёл к двери. — Пора приниматься за дело…

При моём появлении люди в зале мгновенно затихли. Только на столе валялась опрокинутая кружка, и с края стола на пол падали последние капли. Кап… кап… кап… Других звуков здесь не было.

Первым делом я осмотрел комнату.

В дальнем углу, прижавшись спинами к стене, сбились в кучу девочки. Одни жались друг к дружке и тряслись, другие озирались, ещё толком не понимая, что происходит и чем им это грозит.

Одна, совсем молоденькая, с круглым юношеским лицом, плакала, давясь и зажимая рот ладонью. Та, что постарше, держала её за плечи и молча озиралась, ждала, чем всё закончится.

Только Аделина смотрела на всё со скукой, будто ходоки из ватаги и не подумают её тронуть. Надо будет, кстати, разобраться, откуда в ней такая уверенность. Сильный мужик за спиной? Или какая-то своя история, из тех, что выскакивают в самый неподходящий момент. Стоило мне войти, как в ней полыхнул интерес, и она подобралась, предвкушая, как семнадцатилетний пацан будет разбираться с потерявшими берега ходоками.

А перед ними, лицом к залу, стоял Игнат и закрывал собой девчонок. Кулаки поднял, по подбородку из разбитой губы текла кровь.

Стойка у него была кошмарная. Кулаки выставил, локти развёл, вес поставил не на ту ногу, и подбородок торчал открытый, бей не хочу. Я за свою жизнь повидал тысячи стоек, и хуже этой ещё поискать. И чем только Данила на тренировках с ним занимается? Ужас какой-то. Ладно, вернусь, сам возьмусь за его обучение, а то завёл моду: бухгалтер, а даже рожу набить не может.

Но была тут и другая сторона. Игнат-то, при всей своей беспомощности, не спрятался, не закрылся, не стал ждать, пока я появлюсь и всё разрулю. По лицу видно: пацан готов драться до конца, и хрен его отсюда сдвинешь. Только вперёд ногами.

Вот это и был, мать его, настоящий характер. А ведь когда мы только познакомились, он к любой задаче подходил с точки зрения расчётов: нет шансов на победу, значит, отступаем. А тут ничего подобного. Стоит и готов грызть врагов хоть зубами.

Слева от него, посреди всего этого разгрома, на чьём-то широком бесчувственном теле развалился Сизый.

Сидел, перекинув птичью лапу через лапу, биту держал на плече, как удочку, и озирал зал с видом хозяина, которому только что привезли долгожданную мебель. У ног его валялись ещё двое. Лицами в пол, и по тому, как неудобно были вывернуты у одного руки, я понял, что эти двое в ближайшее время не встанут.

— Братан! — Сизый расплылся и махнул мне свободной рукой. — А я тут пока порядок навёл. Трое готовы. Дальше сам разберёшься или мне ещё пару оформить?

Но ответить я не успел, так как со стороны главного входа начали входить люди. Я насчитал семерых, но за их спинами в проёме маячили ещё несколько фигур, оставшихся, видимо, стоять на стрёме. Хотя и этих семерых мне хватало с запасом — каждый ранга C, матёрый, из тех, для кого убить человека — обычная работа.

А следом из толпы выступила знакомая парочка местных авторитетов.

Кривой был явно не в духе, это читалось с первого взгляда. Топор на плече, рубаха нараспашку до самого пуза, старый шрам тянет скулу вверх, и на лице та самая ухмылка, от которой прохожие на улице сами собой переходят на другую сторону. Ядро плотное, каналы широкие, тело закалённое, настоящий боец, и сейчас этот боец был взбешён, эмоции выдавали его с головой.

Рядом с ним встал Щербатый, и, насколько я помнил, эти двое впервые показывались на людях вместе.

А я ведь давно подозревал, что никакой войны между ними нет. Слишком уж одновременно они объявились в городе, слишком ровно поделили владения, слишком редко цапались. Выходит одно из двух: либо они с самого начала заодно, либо со временем притёрлись друг к другу, рассудив, что грызня до добра не доведёт.

И то и другое значило, что эти двое куда умнее, чем принято считать в Сечи. А раз они вышли ко мне в открытую, бросив игру в «заклятых врагов», я их и впрямь прижал как следует. Вот и хорошо. Поговорить нам давно пора, особенно после всего, что случилось в последнее время.

Но вот их настрой мне откровенно не нравился.

Если бы они просто пришли отжимать чужой бизнес, то в эмоциях у них бы царили наглость, кураж, предвкушение лёгкой добычи. Это было понятно и предсказуемо.

Только вот у этой парочки ничего такого и в помине не было. Только ярость зверя, которого обложили со всех сторон и гонят на рогатину.

И я отлично понимал, кого они сейчас обвиняют во всех бедах. Сначала лавка, которая отняла у них часть покупателей. Затем страховки, которые напрочь уничтожили грабительские займы, которыми они кормились годами. Затем Кузнечная улица тихонько перешла под мое управление. А теперь я полез ещё и к Источникам, за считай последним жирным куском в городе.

Вот и получается, что все эти месяцы я методично отрезал по ломтю с их источников дохода, и доотрезался до того, что им, похоже, уже нечего терять. А это плохо… загнанные в угол люди, обычно, не способны к здравым рассуждениям.

Первым, само собой, заговорил Щербатый. Он всегда предпочитал решать дело разговорами, в отличие от Кривого, который решал все языком силы.

— Знаешь, Морн, я ведь поначалу решил, что ты просто временное недоразумение… — Он чуть склонил голову набок, разглядывая меня. — Думал: ну приехал столичный мальчик, ну поиграет немного в купца, хлебнёт провинциальной жизни, разноется и заберут его обратно, в столицу. У нас тут таких сотни перебывало. Пошумят сезон-два и либо сопьются, либо укатят обратно, к папке с мамкой.

Он замолчал. Кривой рядом перехватил топорище повыше, стиснул зубы так, что под скулами заходили тугие желваки. Терпения у него было явно меньше, чем у коллеги по бандитскому ремеслу.

— А ты не угомонился, — продолжил Щербатый. — Открыл лавку, и у меня за неделю половина постоянных покупателей и продавцов куда-то растворилась. Завёл свои бумажки, страховки эти, и ростовщичество перестало приносить прибыль, потому что зачем человеку лезть ко мне в кабалу, если он у тебя за пару золотых страхует разом и жизнь, и снаряжение. Кузнецы, которые годами таскали нам долю, теперь тебе в пояс кланяются.

На последних словах Кривой чуть не зарычал. Похоже, основной навар с кузнецов шёл именно ему.

— И вот прикинул я, Артём, что пройдёт ещё полгода, может, год, и нас с Кривым в этом городе попросту не останется. А мы тут, между прочим, давно правим и расклад менять не собираемся.

Я слушал и ловил себя на неуютной мысли, что с его колокольни всё и правда выглядит паршиво. И плевать, что своими займами они ломали жизни обычным ходокам. Плевать, что кузнецы годами не могли поставить нормальное оборудование или хотя бы нанести магические руны на инструмент, потому что едва сводили концы с концами. Это Щербатого волновало в последнюю очередь.

Да и вообще, подозреваю, говорил он сейчас не для меня, а для своих людей. Вслух озвучить претензию, чтобы пацаны чётко понимали, какого чёрта они вообще вышли против представителя Великого Дома.

Грамотно. Ничего не скажешь.

— И на основании этого вы хотите забрать то, что вам никогда не принадлежало? — спросил я ровным тоном.

Кривой тут же шагнул вперёд, снова стискивая зубы:

— Слышь, щенок…

Щербатый остановил его, положив руку ему на плечо.

— Мы пришли просто поговорить и решить вопрос по-человечески. — Он чуть наклонился вперёд. — Пока ещё можно… пока мы даём тебе шанс, мальчишка…

А вот это ты зря, товарищ бандит. Яж парень обидчивый, могу и спалить случайно.

Я обвёл зал взглядом, полным иронии. Семеро матёрых вояк, сами авторитеты, ещё двое в отключке и один под задницей Сизого. Обстановочка, прямо скажем, не для душевного разговора.

— А если я не пойду на ваши условия, то вы… что? Попробуете меня убить? — я усмехнулся. — Щербатый, мы же с тобой умные люди и понимаем, что конфликтом этот вопрос не решить. Хочешь пообщаться? Пожалуйста. Только говорю сразу — источники ты не получишь ни под каким соусом. А если кто-то из твоих ублюдков посмеет кошмарить людей из персонала, я лично оторву ему ноги. Это понятно?

Мужики из ватаги резко подсобрались. Игнат тяжело вздохнул и поднял кулаки выше, и только Сизый радостно крякнул и поудобнее перехватил биту.

Щербатый ещё пару секунд молча меня разглядывал. Потом устало качнул головой:

— Валите его.

Кривой хохотнул. Топор легко скользнул с плеча в ладонь — движение настолько привычное, что глаз едва успевал за ним следить. Мужик шагнул вперёд с явным удовольствием, словно наконец дождался момента, когда можно перестать болтать и заняться делом.

— Ну наконец-то, — выдохнул он почти с облегчением. — Говорил же, этот щенок понимает только язык силы.

Трое из тех, что стояли ближе ко мне, сразу двинулись вперёд после короткого кивка Кривого. Шли мягко, на полусогнутых, постепенно расходясь в стороны, чтобы зажать меня с трёх направлений и не дать встретить всех разом. Сразу видно — работать вместе они умели. Красиво работают, сволочи.

Ну что ж, раз разговор закончился, можно и поиграть.

Я плавно сместился в стойку и слегка топнул по полу. Со стороны это выглядело как обычная разминка перед дракой, но вместе с этим движением в доски ушла крошечная капля энергии. Волна пробежала под половицами, отразилась от сапог, ножек столов и всего, что давило на пол своим весом, а затем вернулась обратно, отдаваясь в теле едва заметной дрожью.

Теперь я чувствовал всех, кто стоял в зале: кто опирается на правую ногу, кто на левую, кто уже переносит вес для шага, а кто только готовится сорваться с места. Люди начинают двигаться раньше, чем сами это понимают, и я успевал уловить этот момент.

Этот фокус я освоил недавно. Раньше я мог только разок «снять» местоположение противников — это помогало, если кто-то из противников использовал магию для ограничения моего обзора. Теперь же картинка не гасла целую минуту, в течении которой я чувствовал передвижения каждого из противников. А в драке минута — это целая вечность.

Ну что… поехали.

Первым на меня бросился здоровяк с татуировкой какого-то змея на предплечье. На тыльной стороне ладони зажглась алый магический свет, что говорил о магии усиления, и в мою челюсть полетел здоровенный кулак.

Хорошо так полетел, и я бы даже похвалил мужика за поставленный удар, только вот в тот самый миг, когда весь его вес лёг на опорную ногу, я едва заметно качнул доску под его сапогом, что сбило его стойку.

Удар сорвался, кулак пролетел над моим плечом, мазнув по щеке потоком воздуха, а сам ходок провалился вперед, уносимый собственной инерцией, и на полной скорости врезался челюстью в мой локоть.

Бам! Раздался звук сломанной кости, после чего мужик рухнул на пол и завыл.

Второго я даже пальцем не тронул. Просто создал мощный поток воздуха, который швырнул его вправо на два шага. А в следующее мгновение в воздухе послышался хлопок, и у него за спиной возникла фигура Сизого.

— Курлык, епта! — и вместо того чтобы ударить битой, он зачем-то рубанул ребром ладони по шее противника. Что, собственно, не произвело никакого эффекта, потому что шея у мужика была толще головы моего голубя.

— Да блин! — удивился он и с ходу шибанул битой, уже наотмашь. — А Данила говорил, что приём рабочий! Так и знал, что звездит!

В следующее мгновение Сизый снова исчез. Раздался хлопок, и там, где он только что стоял, осталось лениво падать одно перо. Сам боевой голубь уже торчал у стойки и орал оттуда:

— Ещё кто хочет⁈ Налетайте, не стесняйтесь! Моя Ласка обо всех позаботится.

В ответ взревело несколько глоток, и оставшаяся пятёрка кинулась на нас разом. Вот это меня совсем не устраивало — времени считать каждого по отдельности уже не было.

Первый шёл под усилением, кулак ходока аж искрил от накопленной магии. Я ушёл вбок, подсёк ему ногу — и он влетел носом прямо в кулак Игната.

— Ай… твою мать!!! — взвыл бухгалтер, хватаясь за руку, и от обиды ещё раз пнул поверженного. — Зубами прямо налетел!

Он замахнулся для второго пинка, но рука бандюгана вдруг сомкнулась у него на голени, и Игнат жёстко приложился об пол. Мужик врезал ему раз, другой — и тут же поймал битой в бок.

— Игнат, братан! — донёсся встревоженный голос Сизого. — Живой?

Парень закашлялся, перевернулся на спину и молча показал большой палец.

А слева на меня полыхнуло жаром. Другой ходок свил на ладони странную огненную змею и швырнул её в меня. Я качнулся в сторону, разом обернул ладонь родовым пламенем, перехватил змею за хвост и, крутанувшись на месте, метнул обратно в хозяина.

— Да как… — только и выдавил он, прежде чем клыкастая огненная тварь вцепилась ему в лоб.

Оставшаяся троица резко затормозила, словно кто-то одновременно дёрнул их за один поводок. Повторять судьбу первой парочки эти явно не спешили, а потому разошлись в стороны веером, чтобы не лезть под раздачу всей кучей.

И самое паршивое — один из них сразу выбрал себе целью Игната. Бухгалтер как раз отплевался, прокашлялся и только-только начал подниматься на четвереньки, так что был самой простой добычей из нас троих. Бери да добивай, пока не очухался.

Только я ему этого не позволил. В два прыжка оказался рядом и провёл быструю серию — в корпус, в корпус, в челюсть. Удар, удар, удар. Мужика уже повело, ноги пошли вразнос, но он всё ещё держался и нагло щерился мне в лицо, мол, и это всё, на что ты способен? Ну ладно, попробуем иначе. Я свил в ладонях два маленьких воздушных потока и резко хлопнул его сложенными лодочкой ладонями по ушам.

Вот тут ходок заорал уже по-настоящему — дико, на всё заведение, а из ушных раковин потекла кровь. Бам! Следом прилетел короткий мощный в челюсть, и противник кончился, осев на пол бесформенным мешком.

— АаАаАаАа!!!

Боевой клич за спиной заставил меня обернуться — и полюбоваться зрелищем во всей красе. Игнат, набычившись, разогнался через весь зал, сделал три или четыре тяжёлых шага и с двух ног влетел в следующего ходока. Того отшвырнуло всего на метр, но этого метра хватило с лихвой: возникший за спиной Сизый коротко подсёк ему опору, а следующим движением впечатал Ласку прямо в грудь.

Хруст! Похоже, кому-то сегодня ещё залечивать сломанные рёбра.

На ногах остался только один.

— Ну что, криворожий, давай по-быстрому закончим, а? — с ухмылкой протянул Сизый. — А то мне жрать захотелось — жуть! Слышьте, а никто не знает, пирога с яблоками сегодня больше не будет?

Девушки ошарашенно переглянулись. Кто-то даже пожал плечами, явно сообщая, что в этом важном вопросе совершенно не осведомлён.

Тем временем последний ходок — кажется, я запомнил его ещё по нашей первой попойке с Кривым — сделал пару неуверенных шагов вперёд, оглянулся на своих лежащих дружков и заметно сбавил прыть.

— Да… да ну его нахер… Слышь, Кривой, мы так не…

Бам! Договорить он не успел: в следующее мгновение мужик кулём осел на пол, получив крепкий удар в затылок.

Правильно! Бей своих, чтоб чужие боялись! Красава, Кривой!

— Слушай, а ты не мог сразу всех сам вырубить? — с иронией поинтересовался я. — Ну… чтоб нам лишний раз кулаками махать не пришлось.

Только Кривой моего юмора почему-то не оценил. Он расслабленно повёл плечами, лениво крутанул топор в руке и двинулся вперёд.

— Отребье бесполезное… хоть бы кто магию нормально применил, так нет — забоялись сынка богатея прищучить! Мудачьё сраное! Ну ничего… с ними я потом разберусь. А сейчас тебе улыбочку поправлю, щенок!

Он качнулся вперёд всем своим сухим, перевитым жилами телом, перехватил топор поудобнее — и обрушил его сверху вниз. Я прочёл замах ещё до того, как у него тронулись с места лопатки. Оценка подсветила траекторию ровной красной дугой — толкнись вбок, и железо уйдёт в пустоту. Я выдохнул и сделал шаг в сторону, уходя с линии атаки.

И тут топор в его руке полыхнул тусклым светом. От одного лезвия веером пошли призрачные копии — пять штук, бледные и полупрозрачные, как смазанный след от слишком быстрого движения. Каждая чертила в воздухе свою дугу. Настоящее железо я пропустил мимо, но одна из призрачных дуг шла прямо на меня, и уйти от неё я уже не успевал.

Призрачное лезвие ударило так, будто было самым настоящим. Плечо обожгло резкой болью, перед глазами вспыхнуло белым — и меня отшвырнуло назад. Весь левый бок прошило болью от подмышки до бедра. Рукав на плече разошёлся по шву. Ноги оторвались от пола, и я спиной впечатался в стойку.

Под лопаткой громко хрустнуло — хорошо хоть это были не мои рёбра, а треснутые доски от стойки. Графины на ней поехали в сторону, два соскользнули с края и разбились о пол у самой моей головы, забрызгав мне щёку вином и осыпав осколками.

При ударе я прикусил язык, и рот тут же наполнился горячей и солоноватой кровью.

— Что, не ждал? — Кривой скалился сверху, и топор уже снова покоился у него в ладони. — Это тебе, щегол, не слабаков по полу возить. Я Кривой, твою мать! Запомни это, сучонок!

Я сплюнул кровь на доски и плавно оттолкнулся от пола, поднимаясь на ноги.

Зараза… это что ещё за магия такая? Пять призрачных лезвий с одного-единственного удара, и каждое бьёт по-настоящему. От такого веера хрен увернёшься, как ни читай замах.

Если память меня не подводила, называлось это магией Размножения. И ведь обиднее всего, что я в своё время поленился её изучить — решил, что речь там идёт то ли про кроликов, то ли про какой-то местный аналог виагры, и пролистал, не глядя. Брррр… Артём, запомни на будущее: надо внимательнее относиться к магии со смешными названиями.

Ладно. Раз не можешь уйти от пяти атак сразу, тогда не уходи вовсе.

Я выдохнул сквозь зубы, утёр запястьем кровь с подбородка и, пока Кривой неторопливо примеривался к новому замаху, быстро прокатил по нему структурное сканирование. Не по эмоциям, как обычно, — куда глубже. По ядру, по каналам, по самой печати.

«Дар: Размножение. Ранг: B. Расход на один веер: критический, около трети текущего резерва. Резерв: 70% и падает. Регенерация ядра: средняя».

Вот оно!

Каждый такой замах жрал просто прорву энергии. Три-четыре удара — и всё, он окажется на грани истощения. Ха… вот она, твоя главная слабость, дружище, я тебя раскусил! Осталась сущая мелочь — понять, как пережить эти самые три-четыре удара и не сдохнуть раньше времени.

По всему выходило, что единственный способ подобраться ближе — это заставить его махать топором впустую, пока резерв не просядет до дна. А значит, надо его разозлить.

Ну хорошо… попробуем.

— Слышь, Кривой, — протянул я как можно небрежнее, — когда я с вами сегодня закончу, то, так и быть, заберу остатки твоих людей себе. Мне как раз охрана для источников нужна, а надёжных рук не хватает…

— Тварь!

Снова взмах топора — и на этот раз в меня полетело всего три лезвия. Ну ты и сволочь экономная!

Я вскинул клинок, шагнул вперёд и резко оттолкнулся вверх, уходя в сальто и попутно рубанув по ближайшему призрачному лезвию. Надо было проверить, реагируют ли эти штуки на железо или проходят сквозь, как туман. Оказалось — реагируют. Два клинка просвистели мимо, не задев, а третий, тот самый, по которому я попал, звякнул о мой и осыпался на пол, растаяв в воздухе.

И тогда я сменил тактику и перестал уклоняться красивыми пируэтами. Вместо этого я нырнул за колонну, потом за опрокинутый стол, потом за тяжёлый диван, на котором ещё утром кто-нибудь наверняка дремал. В общем, метался по разнесённому залу зайцем, без капли красоты, зато с холодным расчётом. Кривой бил, я уходил за ближайшее укрытие, и веер фантомов с тем же гудящим звоном дробил в щепу мебель вместо меня.

— Стой! — рычал он, кроша очередной предмет обстановки, и в голосе уже прорезалась хрипотца. — Стой, гнида! Дерись как мужик!

— А смысл? — отозвался я из-за колонны, спокойно переводя дух. — Тыж тогда выиграешь.

Он зарычал и рубанул снова. И снова мимо.

Сизый хотел было вмешаться, но я остановил его жестом — мол, справлюсь сам. А сам тем временем не сводил глаз с печати на ладони Кривого и следил, как медленно она угасает. Ветви укоротились до середины предплечья, потом сползли ещё ниже, к запястью. Дыхание у него стало заметно тяжелее, с присвистом, лоб взмок, и каждый следующий взмах выходил чуть медленнее предыдущего.

Даже с учётом того, что он выпускал всё меньше лезвий, энергии у него почти не осталось. Ещё немного — и передо мной будет просто уставший мужик с топором, которому очень хочется меня убить.

Вот только в следующее мгновение я понял, что всё-таки ошибся. Не в расчётах насчёт его энергии — тут всё сходилось. Я ошибся в том, на что он эту энергию потратит.

И понял я это в последний момент, когда менять что-либо было уже поздно. Кривой развернулся к дальнему углу — туда, где сбились перепуганной кучей девочки и снова возникший перед ними Игнат.

Топор пошёл наотмашь, широкой дугой, и в этот замах Кривой вложил всё, что ещё скреблось по дну его ядра, — вычерпал себя до последней капли, насухо. Печать на предплечье вспыхнула напоследок, ярко и отчаянно, и удар размножился так, как не размножился ни разу за весь бой. Уже не пять дуг, а восемь, может, девять — целый веер призрачных лезвий распахнулся через полкомнаты и пошёл прямо на людей, которым нечем было закрыться.

Игнат успел только шире раскинуть руки, словно и правда мог собой заслонить девчонок от того, что на них летело. А я стоял у стойки, на другом краю зала, и понимал, что при всём желании не успею.

И тогда я начал лихорадочно перебирать варианты. Тело уже рвануло вперёд, а голова всё ещё считала. Землёй такую ширину не перекрыть — слишком широкий веер. Воздухом восемь линий разом не отбить, дай бог одну сбить с курса. Сизый где-то у дверей, слишком далеко, и к девчонкам тоже не успеет. Ничего не выходило. Не было ни времени, ни подходящего трюка, который я мог использовать.

Чёрт… похоже, выбора не было.

Спину между лопаток обожгло так, будто в неё вогнали раскалённый прут и медленно провернули прямо в кости. И из этой боли, за плечами у меня развернулись крылья — два огромных полотна живого огня в полный человеческий рост.

Снаружи они горели светлым золотым пламенем, чистым и ровным, а в самой их сердцевине проступали тёмные жилы, родовые жилы Морнов, и по ним перекатывались злые алые искры.

Жар ударил по залу тяжёлой волной, как из распахнутой печи. Графины на стойке разом зашлись тонким звоном, пламя в камине вздулось и тут же опало, прижавшись к углям, как пёс прижимается к земле перед тем, кого не смеет тронуть. Воздух вокруг загустел и задрожал от зноя.

Решать было некогда, и тело сработало само, на чистом рефлексе, обогнав и страх, и расчёт. Крылья сомкнулись вокруг меня сами, свернулись плотным огненным коконом, золотой скорлупой от пола до потолка. А в следующий миг этот кокон оказался уже в другом конце зала — между Кривым и девчонками, спиной к удару, заслонив собой всех, кто сбился в углу.

Восемь призрачных лезвий одно за другим врезались в огненный кокон — и пламя Морнов сожрало их все до единого. Каждый удар я всё же ощутил на себе, будто меня хорошенько приложили по спине тупой палкой. Неприятно, конечно, но вполне терпимо.

А в следующее мгновение стало тихо. Причём настолько, что я слышал, как потрескивает мой собственный огонь.

Топор Кривого медленно выскользнул из разжавшейся ладони и глухо стукнул о доски. Сам он смотрел на моё пламя совершенно ошалело, будто никак не мог поверить в реальность происходящего. И я его, признаться, понимал. Одно дело — бодаться со ссыльным мальчишкой из Великого Дома, и совсем другое — увидеть, что дар у этого мальчишки всё-таки проснулся. А значит, очень скоро за ним явится папаша, и вот тогда мало точно никому не покажется.

А вот меня тем временем повело. В горле поднялось что-то тяжёлое и солёное, и я сглотнул, чтобы не закашляться при всех. Крылья пожирали меня изнутри, медленно и без всякой пощады, жгли свежую печать на ладони, тянули силы с самого донышка, и твёрдо понимал, что долго так не продержусь. Минуту. Ну, может, две., а потом всё — грохнусь без сознания.

Но сейчас нельзя показывать слабину. Пока все присутствующие любовались родовым пламенем Великого Дома, оплошать было нельзя.

И тут до меня наконец дошло, что именно я натворил. Я только что зажёг родовое пламя при двух десятках свидетелей. И к вечеру каждый из них раструбит по всей Сечи, что у Артёма Морна пробудился родовой дар.

Да твою же мать… я ведь хотел придержать этот козырь в рукаве. Ну да ладно, злиться на себя было поздно и глупо. Сейчас важно другое — разобраться с последствиями и сделать это максимально прибыльно для себя.

Я перевёл дыхание и медленно обвёл зал глазами.

Сизый поставил биту на какого-то вырубленного мужика и глядел на меня с выражением полного триумфа на довольной морде. Мол, смотрите все, какой у меня хозяин крутой. Сейчас он вам всем задницы-то и поджарит.

Карина и остальные девочки смотрели иначе — с каким-то благоговейным ужасом. Они и не думали, что дело дойдёт до крови, а тут такое.

И только Аделина разглядывала меня с откровенным интересом. Прикусила губу и медленно провела пальцем по груди, будто звала на приватный разговор. Обойдёшься, милая. Сегодня в этой комнате жарить кого-то будут только мои крылья.

Я собрал остатки сил и одним рывком оказался за спиной Кривого. Короткий удар в затылок в нокаут его не отправил, но согнул пополам. И, не останавливаясь, я развернулся, подсёк ноги Щербатому и тем же движением хлестнул Кривого по спине огненным крылом.

— Бл-ля!.. — взвыл Кривой, оседая на доски. — Спина, мудила!

— Кх… — только и выдавил Щербатый, когда из него вышибло весь воздух.

Я посмотрел на эту валяющуюся парочку и крепко задумался. Ведь добей я их сейчас — мне никто и слова не скажет. Даже наоборот, те ходоки, что ещё сомневались, тут же перейдут на мою сторону, ибо язык силы они понимают лучше всего на свете.

Вот только своё наследие я собирался строить совсем иначе. Трупами тут ничего не решишь. Куда важнее живые люди и правильная вербовка.

А потому я повернулся к Щербатому и протянул ему руку.

— Ну что, полагаю, силовая часть на этом закончилась, и мы можем наконец спокойно поговорить?

Щербатый пару секунд смотрел на мою раскрытую ладонь, потом всё же пожал её и поднялся на ноги.

Я перевёл взгляд на Кривого.

— А ты что скажешь?

Тот медленно поднялся с пола, глянул на меня исподлобья и процедил:

— Никогда… слышишь, щенок? НИКОГДА!!!

А в следующее мгновение в его ладони блеснул стилет — и метнулся мне прямо в шею, так быстро, что я понял сразу: увернуться у меня уже не получится…

Горячая ярость поднялась откуда-то из самого нутра, и огонь Морнов мгновенно на неё отозвался, будто только этого и ждал. А в следующее мгновение в глазах полыхнуло и я буквально почувствовал, как зрачки залило золотом. Крылья за спиной налились светом, загудели и потянулись вперёд, к летящему клинку и к тому, кто его метнул.

И плевать, что этот выплеск сожрал почти всю мою энергию. Убивать его я не хотел — но раз уж он сам решил идти до конца, то и я церемониться не стану. Спалю дотла, вместе с его поганой ухмылкой.

Я уже собирался нашинковать его огненными перьями, как… стилет неожиданно исчез. Просто пропал из воздуха перед самым моим лицом и в следующее мгновение оказался… в груди у Кривого.

Секунду я тупо смотрел на торчащую из его рёбер рукоять и совершенно ничерта не понимал. Это когда мой огонь научился разворачивать атаки? Я чего-то не знаю? Если так, то эта новая способность сработала очень вовремя.

А потом перевёл взгляд на Щербатого.

На его правой руке, на тыльной стороне ладони, гасла печать. Тусклая, свинцово-серая, с коротким угловатым узором — я её раньше не видел, потому что всё это время Щербатый прятал её под рукавом, как и положено осторожному магу, который не любит выдавать своё состояние. Сейчас узор медленно бледнел, и до меня наконец дошло, что произошло.

Это он каким-то образом развернул чужой бросок и отправил клинок обратно — туда, откуда тот прилетел. Чисто, без замаха, одним движением. Вот тебе и слабак по магической части…

Кривой охнул, будто его ткнули в бок на ходу, и опустил глаза на торчащую из груди рукоять.

Несколько мгновений он разглядывал собственную грудь так, словно всё ещё ждал, что эта штука вот-вот растает и окажется наваждением. А потом медленно поднял голову — и нашёл взглядом Щербатого.

Тот выдержал этот взгляд. По его виду нельзя было сказать, что его вообще беспокоило произошедшее. Даже наоборот, сейчас на его лице и в его эмоциях читалась исключительно решимость.

Кривой шевельнул губами. Может, хотел что-то сказать, может, выругаться напоследок — но изо рта вышел только тихий хрип. Ноги под ним подломились, и он грузно осел на колени, постоял так секунду, покачиваясь, а после завалился набок и затих. Топор остался лежать рядом, в полушаге от разжавшейся ладони.

В зале повисла мёртвая тишина.

Щербатый ещё мгновение смотрел на тело, потом обернулся ко мне. Поймал мой взгляд, подержал — тяжело, молча, не давая ничего прочесть, — и так же молча отвернулся к своим. К той пятёрке, что уже пришла в себя и теперь пыталась понять, что тут вообще произошло.

— Кривой зарвался, — сказал он негромко, но так, что услышали все. — Решил за вас, кому жить, а кому подыхать. Его волновала только собственная гордость и амбиции. И я не хочу, чтобы хорошие мужики погибали из-за одного мудака, который не способен смотреть на два шага вперёд.

Ходоки молчали. Кто-то переглядывался, кто-то смотрел уже с угрюмой решимостью, и я видел, что по сути каждый из них признаёт правоту Щербатого — просто вся ситуация была донельзя мутной. Как ни крути, прямо сейчас, на глазах у всей братвы, один авторитет по беспределу завалил другого.

Ну, это если изъясняться понятиями моего прошлого мира.

Щербатый тем временем прошёл мимо меня и заговорил снова:

— Мы хотели урвать кусок пожирнее. — Он обвёл взглядом своих людей. — Знали, на что идём, и понимали риски. Но вот что я вам скажу. Умный человек умеет признать поражение и принять новые правила. Так уж устроена жизнь. Если кому-то из Великих Домов приспичило прибрать к рукам Сечь, то куда разумнее встать под его крыло, чем геройски подыхать за чужие амбиции. Верно говорю, мужики?

Один из людей Кривого медленно поднялся на ноги. Несколько секунд смотрел Щербатому в глаза, потом сплюнул ему под ноги и, не оглядываясь, побрёл к выходу.

Остальные, впрочем, с Щербатым согласились.

— Ну… да, — протянул тот самый, что недавно еле потушил собственного огненного змея, вцепившегося ему в лицо. — Кривой в последнее время совсем на взводе был. Он не раздумывая положил бы нас всех, пацаны, зуб даю! Вы же сами видели, что у Морна пробудился дар. Сами понимаете, что это значит. Так на кой-нам подыхать почём зря?

Следом поднялся второй — тот, на котором поначалу восседал Сизый.

— Да и Морн, говоря по правде, нормальный мужик. Город поднимает, ходокам помогает чем может, в лавке у него цены честные. Разве плохо при нём живётся?

И вот тут вся честная компания принялась наперебой доказывать друг другу, до чего же я хорош. Слушать это было даже приятно, хотя и немного дико — пару минут назад эти же ребята дружно ломились меня убивать.

Щербатый дал им выговориться, потом повёл подбородком, указывая на выход. От дверей бесшумно отделились двое из той же пятёрки и подошли к телу. Один взял своего бывшего атамана под мышки, второй подхватил за ноги, и вдвоём, без единого слова, они понесли его к выходу. По дороге второй наклонился, не выпуская ноши, поддел носком сапога топор и кое-как зацепил его свободными пальцами.

А потом зал ожил.

Люди потянулись на выход — те, кто ещё держался на ногах. Кого-то волокли под руки, кого-то приводили в чувство пинками, чтоб встал и шёл сам. Я поймал взгляд Карины, едва заметно кивнул, и она тут же поняла, развернулась к остальным и принялась раздавать команды: этих — наружу, этих — наверх, окна открыть, пол отмыть. Молодец, девочка, быстро ориентируется.

А я наконец-то позволил крыльям погаснуть.

И зря, потому что вместе с ними из меня будто вынули хребет. Жар схлынул, и на его место разом хлынула слабость — мутная, тяжёлая, от пяток до затылка. Я едва устоял, ухватился за треснутую стойку и выдохнул сквозь зубы. Печать на ладони ещё тлела алым, дёргала болью при каждом ударе сердца, и я отчётливо понимал, что следующие несколько часов будут очень тяжелыми.

Но падать было нельзя.

В дальнем углу, тем временем, разворачивалось совсем другое представление.

Игната облепили девочки. Старшая придерживала его за подбородок и придирчиво разглядывала разбитую губу, охала, цокала языком и поворачивала его лицо то к свету, то обратно, выискивая, где ещё досталось. Совсем молоденькая, та, что недавно ревела, теперь прижимала к его боку мокрую тряпицу и смотрела на бухгалтера такими глазами, будто он в одиночку отбил весь город от прорыва тварей.

Третья приволокла откуда-то кувшин с водой и чистый лоскут, намочила его и сунула старшей под руку. Четвёртая просто пристроилась рядом на корточки, держала Игната за локоть и без умолку щебетала, какой он смелый, как страшно ей было и как хорошо, что всё уже позади. Кто-то уже тянул ему табурет, кто-то совал кружку — словом, вокруг одного помятого финансиста хлопотало разом полдюжины красоток, и каждая норовила сделать что-нибудь полезное.

— Да я… да это ерунда, царапина, — бубнил Игнат, краснея до самых ушей и явно не зная, куда девать руки. — Я ж говорю, нормально всё. Ну подумаешь, приложили пару раз…

— Молчи уже, герой, — отрезала старшая. — Сиди смирно и дай нам тебя обслужить.

И Игнат, что характерно, заткнулся и сел смирно. Я смотрел на это и тихо радовался. Дрянной из него боец, что уж там, но в трудную минуту пацан не спрятался за чужие спины, а закрыл собой тех, кто слабее. За такое и приголубить не грех. Заслужил.

А вот кое-кто с этим раскладом был категорически не согласен.

Сизый сидел на той же бесчувственной туше, что и в начале драки, держал биту на плече и сверлил взглядом всю компанию, хлопочущую вокруг бухгалтера. По нахохленным перьям и оскорблённо вздёрнутому клюву читалось, что тут происходит чудовищная несправедливость.

— Это что вообще такое, — наконец не выдержал он, и голос его звенел от обиды. — Это что за безобразие? Я, между прочим, троих оформил! Лично! Вот этого, и вон того, и того который под задницей! А носятся почему-то с бухгалтером, который всего-то и сделал, что подставил рожу под чужой кулак!

Никто ему, разумеется, не ответил.

— Ну Ласка, ты видала? — он горестно постучал битой по неподвижному телу под собой. — Главного героя в упор не замечают. Вот так всегда. Поди разбери этих людей.

— Сизый, — выдавил я, цепляясь за стойку. — Уймись.

— А чего сразу Сизый-то…

— Все на выход, — сказал я уже громче, и в зале снова притихли. Я обвёл взглядом тех, кто ещё оставался: девочек, Игната, Карину, всю эту разношёрстную компанию. — Карина, забирай людей. Игната к лекарю, остальных — в залы. Дальше я сам.

Карина пристально на меня посмотрела. Заметила, видно, как я держусь за стойку, но спорить не стала. Только коротко кивнула и принялась выпроваживать всех к лестнице. Девочки повели Игната, бережно поддерживая его под локти, и уходил он с таким лицом, словно никак не мог решить, стыдно ему или всё-таки приятно.

Сизый с кряхтением сполз со своей туши, демонстративно громко топая, прошагал ко мне через весь зал и встал рядом, упёршись битой в пол, как посохом.

— Я с тобой, братан, — сообщил он. — Мало ли этот ушлёпок что-то задумал.

— И ты тоже иди, — тихо сказал я. — Пожалуйста.

Голубь покосился на меня одним глазом, потом на Щербатого, который всё это время стоял в стороне и молча ждал. И, что удивительно, не стал спорить. Только буркнул что-то вроде «ну смотри у меня» и двинул следом за остальными.

Дверь за ними затворилась.

И в разгромленном, залитом вином и кровью зале нас осталось двое. Я, едва стоящий на ногах, и человек, который только что меня спас, прирезав ради этого собственного подельника.

— А теперь, Щербатый… объясни, что это вообще было?

Несколькими часами позднее…

Повар расстарался от души. Толстый кусок мяса с тёмной поджаристой коркой и розовой, ещё сочащейся серединой, прожаренный ровно так, как я люблю. Рядом горкой лежала стручковая фасоль, обжаренная в масле с чесноком, чуть присыпанная солью. Тут же золотилась картошка, вся в трещинках румяной корки, и от неё шел такой ароматный запах, что у меня сводило челюсти от голода.

Да уж… второй раз за день местный повар меня откровенно удивляет.

Одного не пойму — какого чёрта спец с такими золотыми руками забыл под крышей мадам Розы? Тоже от кого-то прячется? Или что? Хотя мне, по большому счёту, плевать. Я уже для себя решил, что заберу его из этого весёлого заведения. Точнее, решил-то ещё на яблочном пироге, а теперь просто утвердился в этом мнении окончательно.

Я всё-таки заставил себя взяться за вилку, которая от усталости показалась тяжёлой, как лом. Отрезал кусок, отправил в рот, и на пару секунд весь мир сжался до одного этого вкуса — тёплого, плотного и такого… настоящего. Выжатое досуха тело вцепилось в еду, как утопающий в бревно, и я жевал, чувствуя, как по жилам растекается что-то похожее на жизнь.

Как же хорошо…

И именно от этого сытого тепла мысли сами поползли назад — туда, где ещё полчаса назад я едва держался на ногах, цепляясь за треснутую стойку, а напротив стоял человек, который только что зарезал собственного подельника.

Я отрезал ещё кусок и, пока жевал, прокрутил тот разговор заново, с самого начала.

Мы остались в зале вдвоём. Щербатый стоял шагах в пяти, спокойный, будто никакой драки тут и в помине не было, и явно ждал, что заговорю первым. Сил у меня почти не осталось, зато голова работала, и эта самая голова никак не могла уложить произошедшее в стройную картину. Что-то во всём этом ощущалось неправильным.

Наверное, потому, что я вообще не ожидал подобного исхода. Привык просчитывать ходы наперёд, прикидывать, куда вырулит ситуация, но вариант, в котором один авторитет на ровном месте кладёт другого, мне даже в голову не приходил.

Собственно, я прокручивал только три основных варианта развития событий: они принимают мои условия; Они уходят из города; Они пытаются меня завалить и красиво подыхают.

А Щербатый взял и выкинул то, чего не было ни в одном раскладе. И удивил меня по-настоящему — особенно с поправкой на то, что я подозревал насчёт этой парочки с самого начала.

— А теперь, Щербатый, — сказал я, — объясни, что это вообще было.

Он чуть качнул головой, набрал воздуха, собираясь что-то ответить, но я его сразу перебил.

— Только давай без лапши на уши про то, что вы с Кривым были врагами. Эту сказку прибереги для ходоков, а я на неё не куплюсь.

Сказал — и сам внутренне подобрался, потому что никакой уверенности у меня в этом не было и в помине. Только подозрения, которые возникли еще во времена, когда я знакомился с этими двумя и пытался понять кто и что из себя представляет.

Так что сейчас я просто забросил вариант и приготовился смотреть, как он на него отреагирует. Если ошибусь — максимум покажусь самонадеянным подростком, переживу как-нибудь. А вот если попал, то подозрения только усилятся…

Только вот со стороны на лице Щербатого ничего не изменилось. Лицо спокойное, морщинки не сдвинулись, тело расслабленно. Любой другой бы подумал, что собеседник никак не отреагировал на моё высказывание, но вот Оценка способна была показать немного больше.

И вот! Всего на долю секунды в эмоциях выросло удивление и страх, после чего Щербатый тут же взял себя в руки.

Всё-таки попал…

Несколько секунд он молча меня разглядывал, уже без прежней снисходительности.

— Любопытно, — произнёс он наконец. — И давно ты это понял?

— Можно сказать, что знал с самого начала, — уверенно произнёс я. — Так что советую больше не темнить и начать говорить правду. Зачем ты его убил?

Несколько секунд он молчал, а потом выдал фразу, которая в этой обстановке прозвучала почти дико:

— Потому что так проще, Артём.

И, поняв, видимо, что коротким ответом я не удовлетворюсь, зашёл издалека.

Оказалось, что они с Кривым знали друг друга едва ли не с пелёнок. Росли в одном дворе, ещё в старой Сечи, которая в те годы была куда более диким местом, чем сейчас.

Отцы у обоих ходили в Мёртвые Земли и оба сложили головы в одну ночь, в той резне между ватагами, о которой здесь до сих пор вспоминают вполголоса. Сечь тогда едва себя не сожрала. Несколько ватаг не поделили территорию расширяющегося города, сцепились всем скопом и резали друг друга прямо на улицах, пока в дело не вмешалась Имперская Гвардия во главе с генералом Кулибиным, который как раз возвращался от южной границы Империи.

Двум пацанам, разом оставшимся без отцов, та ночь запомнилась на всю жизнь. Вот именно тогда, если верить Щербатому, они и решили, что так больше продолжаться не может. Что городу нужна одна твёрдая рука, иначе он будет раз за разом захлёбываться в собственной крови.

Решить, правда, одно, а суметь — совсем другое. Двое нищих сопляков ничего бы не наворотили, и они это прекрасно понимали. Поэтому они собрались и уехали далеко на юг, в Союз Свободных Стай, где пропали почти на десять лет.

А когда вернулись, их толком никто и не узнал. Уходили двое злых голодных мальчишек, а пришли двое мужчин, которые точно знали, чего хотят и как это взять.

План этот, если коротко, Щербатый придумал такой. Одной рукой город не удержать, как ни старайся. Всегда найдутся те, кому не понравится новый лидер, кто захочет его свалить, и рано или поздно эти недовольные точно собьются в стаю и вгрызутся в глотку вожаку — ровно так, как когда-то перегрызли друг другу полгорода в той резне.

Значит, рассудил он, недовольным нужно заранее дать вторую силу — чтобы им было куда идти. Чтобы человек, обозлённый на одного вожака, не собирал таких же злых вокруг себя, а просто перебегал под крыло к другому, который этому первому вроде как соперник. Двое во главе города, которые на людях друг друга на дух не переносят и тянут одеяло каждый на себя.

А на деле оба этих вожака — один человек. Точнее, два, но с одной головой, одним кошельком и одной целью. Кому бы в городе ни стало тесно под одним вожаком, он бежал ко второму и думал, что нашёл защиту от первого. А на самом деле просто перекладывался из одной их ладони в другую.

Так что любой недовольный, сам того не понимая, всё равно оказывался под ними же. Куда ни кинься — упрёшься либо в Кривого, либо в Щербатого, а это одно и то же. Чистая политика, ничего личного. На людях грызть друг друга, а на деле спокойно держать город в своих руках.

В этой связке Щербатый был мозговым центром, а Кривой работал кулаком, тараном, а заодно и страшилкой для большинства ходоков.

— Только вот беда, — сказал он, заканчивая их историю. — В последнее время мой давний друг начал превращаться ровно в того, от кого мы когда-то этот город спасли. Поверил, что любой вопрос можно решить кровью. А куда это ведёт, кроме новой резни, в которой опять поляжет половина Сечи?

Я посмотрел на него с подозрением.

— И ты вот так, с ходу, принял настолько непростое решение?

Щербатый устало качнул головой.

— Да куда там с ходу. Я эти варианты не первый месяц в голове кручу, и этот, к сожалению, всегда был среди главных. — Он тяжело вздохнул. — Пойми, Артём, ходоки — это дикий народ, который понимает только язык силы. И в тот миг, когда у тебя за спиной раскрылись крылья родового пламени, для меня вопрос закрылся сам собой. Сразу ясно: в город пришёл Великий Дом, а тягаться с таким — гиблое дело. Так на кой-мне терять хороших мужиков? Проще убрать одного зарвавшегося дурака, который не умеет считать последствия, чем хоронить десяток бойцов из-за его задетой гордости.

Всё это время я не сворачивал Оценку и продолжал считывать его эмоции. И раз за разом она выдавала примерно одно и то же — ровную, гладкую картинку без единого всплеска. Такое я видел только у людей, которые либо совсем уж расслаблены, либо ещё толком не проснулись и не врубаются, что вообще творится вокруг.

— Разумно, — наконец признал я.

И это было чистой правдой. Жестокой, слишком уж прагматичной, но всё-таки правдой.

И раз уж он сам разговорился, грех было не дожать. Поэтому я зашёл с другой стороны и спросил, почему вообще дошло до драки в зале — если он такой расчётливый, как же выпустил ситуацию из рук.

И тут он снова не стал ничего приукрашивать.

— Я был против, — сказал он. — С самого начала. Мы прикинули, что ты будешь занят своими делами и в «Источники» не полезешь. Заведение покойной Кречетовой-Волковой — тема мутная. Аристократ, наследник Великого Дома, и вдруг держит бордель на краю Мёртвых земель? Поползли бы разговоры, а тебе оно надо? Мы решили, что ты сам не захочешь в это влезать.

— Но просчитались, — закончил я за него.

— Просчитались, — спокойно согласился он. — Тебя я недооценил, чего уж. Был уверен, что ты отсидишься в стороне. Наследник Великого Дома, пусть и ссыльный, — на что ему сдался бордель покойной Кречетовой-Волковой? Тема грязная, возни много, прибыли чуть. Я и решил, что ты побрезгуешь в это лезть.

Он помолчал, словно заново прикидывал, где именно дал маху в своих расчётах.

— А ты взял да полез заступаться за каких-то там шлюх. — Он чуть склонил голову набок и оглядел меня с новым, оценивающим интересом. — Видать, и правда тебя сюда изначально сослали. Настоящий аристократ ни за что не впрягся бы в подобную историю.

— Что значит «изначально»? — решил уточнить я.

Щербатый глянул на меня со скепсисом и хмыкнул.

— Ну Артём… мы же вроде поняли, что оба неглупые люди. Если тебя сослали за отсутствие родового пламени, то что, по-твоему, произойдёт, когда твой отец узнает, что оно у тебя наконец-то пробудилось?

Я только хмыкнул в ответ. В чём-то его рассуждения были вполне здравыми, вот только он не угадал с глубиной раскола в нашей семье — там всё куда запутаннее, чем выглядит со стороны. Но разубеждать его я не собирался. Пусть и дальше думает, что разложил меня по полочкам.

— Кривой клялся, что только припугнёт тебя, — продолжил он, и в голосе у него впервые мелькнуло что-то похожее на досаду. — Что просто обозначит, кто в городе хозяин, чтобы ты отошёл в сторонку и не лез куда не надо. Я ему поверил. А оно вон как обернулось. Его понесло, он попёр до конца и не оставил мне выбора. Вот и пришлось решать: либо старая дружба, либо собственная жизнь.

Я снова прошёлся по нему Оценкой, всматриваясь в каждую мелочь, и снова не нашёл ничего подозрительного, кроме той же ровной, гладкой картинки.

Зато теперь я наконец сумел как следует рассмотреть его печать. Рукав он так и не одёрнул — то ли забыл в горячке, то ли уже не видел смысла прятаться. На тыльной стороне правой ладони, там, где в драке полыхнул серый узор, теперь тлела тонкая, едва живая линия. Свинцово-серая, без всякого тепла в цвете. И сам узор — ломаный, угловатый, как трещины, что расходятся по льду, когда на него наступаешь. Ни на огонь не похоже, ни на лёд, ни на одну из стихий, которые я знал. Что-то совсем другое.

Заострять на этом внимание я пока не стал. Просто запомнил узор, линию за линией, излом за изломом, и отложил до лучших времён. Дёргать его сейчас расспросами о даре — всё равно что в открытую признаться, что я его не раскусил. А когда дар подводит, нужно цепляться за внешние мелочи и не подавать виду. Меня этому ещё прошлая жизнь научила: словам не верь никогда, смотри на то, что человек делает и что он на самом деле из себя представляет.

Так что с тем, что скрывает Щербатый, мне только предстояло разобраться. А пока меня ждал разговор, ради которого я, собственно, и задержал его в этом зале.

— Ну… будем считать, что я тебе поверил, — выдохнул я и протянул руку.

Несколько мгновений он молча смотрел на неё, а потом криво усмехнулся и ответил на рукопожатие.

— Так о чём ты хотел потолковать? — спросил он. — Вряд ли же о том, что завтра с утра не желаешь видеть меня в городе.

Смотри-ка. И это просчитал.

Я откинулся на спинку дивана, взял со стола вино, которое каким-то чудом выжило в недавней драке, и сделал глоток, давая мыслям улечься в нужное русло.

— Ну смотри. Сечь в нынешнем своём состоянии — это, по сути, дыра, — начал я. — Сюда приползают либо подыхать, либо урвать по-быстрому и свалить, пока не сожрали. Да что там приползают — сюда целыми обозами свозят сброд со всех уголков Империи. Тут отсиживаются те, кому светит плаха, тут прячут концы беглые преступники, сюда же сплавляют и неугодных аристократов в надежде, что они по-тихому сложат голову в пьяной поножовщине с ходоками.

Щербатый молча ждал, пытаясь понять, куда я клоню.

— Но вот в чём штука. Место-то здесь золотое. — Я повёл рукой, будто раскладывал перед ним карту. — Мы одни из немногих, кто не просто имеет доступ в Мёртвые земли, а ещё и умеет там ориентироваться. Через эту землю проходят десятки тысяч товаров, без которых не могут обойтись ни Империя, ни южные страны, что с нами граничат.

Я дал ему пару секунд переварить услышанное, после чего завершил мысль.

— И никого почему-то не смущает, что город, набитый ресурсами для алхимии и артефакторики, при всём при этом висит на грани выживания. Ходоки с этого богатства не имеют ни хрена, а жиреют одни только торговые дома, что наживаются на перепродаже ингредиентов. Да чего далеко ходить — даже моя лавка и та готовится продавать товары Торговому Дому Жилина. Понимаешь, к чему я?

Судя по виду, понимать-то он понимал, но особого восторга не испытывал.

— Да понятно, чего уж там, — протянул он. — Только вот делиться с нами никто не будет.

— Оно и понятно! Вы ж разбились по ватагам и каждый тянет одеяло на себя. Авторитеты гнут в одну сторону, нейтральные ватаги — в другую, этот идиот Гнедич вообще норовит в третью. Вас много, а сила распылена, вот вами и помыкают как хотят.

Щербатый ненадолго задумался, после чего протянул:

— А ты, значит, хочешь это исправить.

— Я хочу сделать из этой дыры торговый узел. Чтобы сюда ехали не подыхать, а торговать. Чтобы добыча шла ровным потоком, а не как сейчас — кто что нашёл, то в ближайшем кабаке и пропил.

Он слушал не перебивая, и по лицу было видно, что понимает, к чему я веду, — пусть не до конца ещё верит, но понимает.

— Складно говоришь… — сказал он. — Только не понимаю, тебя-то чего не устраивает? У тебя, по сути, половина города уже в кармане. Многие ещё этого не понимают, но полгода, максимум год, и именно тебя буду считать главным человеком в Сечи.

Я хмыкнул. В целом-то он прав, только дьявол, как говорится, кроется в деталях.

— Вот тут и загвоздка. Половина ходоков, как ты говоришь, мне и правда доверяет. Да только этого мало. Одни кинутся искать скупщиков пощедрее, другие напрямую столкуются с Торговыми Домами, потому что те посулят куш пожирнее, а третьи из чистого упрямства сами потащат добытое аж в столицу. Сам ведь понимаешь, что я прав.

Щербатый молча кивнул.

— Каждая ватага как была сама по себе, так и останется. Никакого единства, каждый сам за себя. А мне нужно совсем другое. Чтобы они прикрывали друг другу спины в Мёртвых землях, чтобы товар шёл одним потоком, чтобы в случае чего могли сжаться в один кулак, если кто-то решит влезть и помешать моим планам. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Потому-то мне и нужен человек, которого ходоки знают и которого боятся. Чтобы свести все ватаги в одну артель и держать её под единой рукой. Чтобы ты отвечал за них, пока я занимаюсь остальными делами города. Ты ведь сам хотел спокойной жизни да развития? Вот он, твой шанс.

Тут он впервые за весь разговор задумался по-настоящему.

— Артель, — медленно проговорил он.

— Артель. Ты регистрируешь ватаги, выбиваешь у скупщиков честную цену, судишь свары между атаманами, сводишь людей на общие выходы. Берёшь свой процент — открыто, честно, без всякого обмана. Имя Морнов при этом нигде не мелькает. Снаружи это целиком твоё дело и твоя власть. — Я выдержал паузу. — Но деньги будут идти через моего человека. Это не обсуждается.

— То есть власть мне, а прибыль тебе, — протянул он. — Да и власть-то, выходит, условная. Как-то нечестно получается, не находишь?

— Власть будет настоящей, без всяких «как бы». Да и деньгами тебя никто не обидит, не за тем зову. Если моя задумка выгорит, ты начнёшь грести такие суммы, какие тебе и в самых сладких снах не снились.

Он долго смотрел на меня. А потом задал вопрос, которого я, признаться, отчасти ждал.

— А ты не боишься, Артём, что в один прекрасный день я соберу всех ходоков под своей рукой да и вышвырну Великие дома из Сечи ко всем чертям? И тебя, кстати, заодно с ними.

Я даже не дрогнул.

— Нет. Не боюсь.

— Это почему же?

— Потому что ты, Щербатый, умный мужик, уже сейчас способный прикинуть, кем я стану через несколько лет — и чем закончит всякий, кто рискнёт встать у меня на пути!

С Щербатым мы проговорили несколько часов.

Это был наш первый по-настоящему долгий разговор, и всё это время я прощупывал его сразу с двух сторон — и Оценкой, и тем чутьём на людей, которое нарабатывается десятилетиями общения с особой породой людей, которые улыбаются тебе в лицо, а за спиной уже прикидывает, как бы половчее тебя кинуть.

Чутьё это редко меня подводило. И вывод, к которому я в итоге пришёл, был простой и неутешительный: доверять Щербатому нельзя совершенно.

Не потому, что он подлец или лжец, — как раз наоборот. Он умён, дисциплинирован, прекрасно знает, когда нужно отступить и склонить голову. Но я так же ясно понимал, что в ту самую секунду, когда расклад изменится и шансы выжить в очередной заварухе покажутся ему достаточно приемлемыми, он без малейших колебаний покажет зубы. Не из ненависти ко мне или какой-то там мести, а просто потому, что так выгоднее.

Из таких людей, к слову, получаются отличные заместители. С одной стороны, на них можно свалить кусок ответственности и не проверять каждый шаг — сами разрулят, сами решат, ещё и сделают лучше, чем ты ожидал. С другой стороны, именно они в любой момент готовы устроить тебе весёлую жизнь. Именно потому рядом с таким человеком не получается расслабить булки и почивать на лаврах. Что, если подумать, тоже скорее плюс, чем минус. Расслабленный начальник — это хреновый начальник, эту истину я усвоил ещё в прошлой жизни.

Так что общий вывод выходил такой: работать с ним можно и даже нужно. Но при этом держать ухо востро, не выпускать его действия из виду и время от времени мягко напоминать, кто тут, собственно, батя. Ну и становиться сильнее — само собой, без этого никуда. Тут Щербатый, надо отдать ему должное, обозначил всё предельно честно: ходоки — народ дикий и понимают только язык силы. Уж кому об этом судить, как не ему: вырос в семье ходока, да и сам не один год бродил в Мёртвых землях, прежде чем перешёл в бандитскую стезю.

В итоге мы сошлись на нескольких договорённостях, и я нагрузил его парой заданий. А вот дальше начиналось самое интересное — потому что смотреть я собирался не на то, выполнит он их или нет, а на то, как именно это сделает.

Исполнительность исполнительностью, но меня куда больше волновали методы. Если выяснится, что он сгоняет ходоков под моё крыло, ломая их через колено, то придётся с ним распрощаться. Управление с помощью страха — это надёжный и проверенный веками метод удержания власти, спору нет. Но как-то он мне не по душе. А вот кнут и пряник — другое дело. Виновных, значит, поощрить, отличившихся — наказать.

Или там как-то по-другому было…

Когда Щербатый наконец ушёл, я размял шею, в которой за эти часы будто застыл цемент, и отправился туда, где всё это время кипела работа поспокойнее.

А кипела она знатно. Пока мы со Щербатым делили город, Карина занималась делом куда более приземлённым, но не менее важным — наводила порядок. И в прямом, и в переносном смысле.

Дел навалилось разом и много. Дальние комнаты, годами стоявшие забитыми всяким хламом, надо было расчистить под новые нужды; погреба — освободить от остатков Розиной контрабанды, и поскорее, пока на горизонте не нарисовалась имперская проверка, которая после смерти хозяйки могла нагрянуть в любой момент; плюс надо было пополнить запасы, так что часть своего персонала Карина разослала по лавкам и Торговым Домам со списком покупок.

Так что рабочих рук катастрофически не хватало, и именно поэтому к уборке привлекли буквально всех, включая девочек. Хотя лично я прекрасно понимал, что дело тут не только в нехватке рук.

При Розе в Источниках сложилась негласная иерархия. Нескольким любимицам доставались лучшие заказы, выходные, чтобы «прийти в себя», и прочие приятные мелочи. Остальные стискивали зубы и делали, что велено, потому что за строптивость и провинности наказывали быстро и жёстко. Поговаривали, что особо ретивых Роза и вовсе спроваживала за Урал — а что ждало девушку за Уралом, лучше было не думать.

И вот теперь, отправив элитных девушек с пониженной социальной ответственностью драить полы наравне со всеми, Карина одним махом показала две вещи: кто здесь новый хозяин и что иерархию отныне будут выстраивать заново, с чистого листа.

Это была исключительно воспитательная мера, против которой лично я ничего не имел.

Вот только у этой меры обнаружился любопытный побочный эффект, о котором Карина, подозреваю, даже не подумала. А если и подумала, то наверняка усмехнулась про себя. Виден он стал сразу, стоило мне переступить порог общего зала.

Дело в том, что девушек своих Роза в своё время отбирала по одному-единственному и вполне очевидному признаку. И вот теперь весь этот тщательно подобранный коллектив ползал по залу с тряпками. Кто-то тёр полы, кто-то оттирал столы, кто-то возился с диванами — и все как одна делали это, перегибаясь, потягиваясь и закатывая по локоть рукава с той ленивой грацией, которая давно вошла у них в привычку. Подоткнутые юбки, прилипшие к мокрым лбам пряди, блестящие от пота плечи и ключицы — словом, чтобы вспомнить, зачем я вообще сюда шёл, мне потребовалось определённое усилие воли.

Так что в дверях я задержался чуть дольше необходимого. Сугубо чтобы оценить масштаб проделанной работы, разумеется. По-хозяйски.

И, кстати, не я один. Мимо как раз проходил грузчик с ящиком на плече, засмотрелся на ближайшую девушку, запнулся на ровном месте и с грохотом растянулся посреди зала, выронив ящик. Второй грузчик, шедший следом, поставил свою ношу и бросился помогать своему непутёвому коллеге.

По залу прокатилось девичье хихиканье.

— Эй, красавчик, шею не свернул? — крикнула одна из девушек, не отрываясь от лавки, которую тёрла.

— Да он не на тебя пялился, ты себе не льсти, — фыркнула вторая.

— А ящик-то цел? Карина с тебя за него три шкуры спустит! — добавила третья, и кто-то одобрительно постучал черенком швабры по полу.

Ну а мне стало очень любопытно, на кого именно бедняга так загляделся, что забыл, как правильно ставить ноги. Впрочем, гадать долго не пришлось — направление, в котором он пялился до своего эффектного падения, я приметил ещё тогда.

Аделина.

Она протирала длинную барную стойку, перегнувшись через неё всем корпусом, и тонкая ткань платья натянулась так, что облегла каждый изгиб тела — от лопаток вниз, по выгнутой спине, к бёдрам, будто бы случайно чуть оттопыренным назад. Лиф съехал ниже, чем позволяла бы любая работа, и в вырезе тяжело качнулась грудь, пока девушка медленно, по широкой дуге, вела тряпкой по дереву. Подол задрался выше колена, открыв полоску бедра.

Потом она выпрямилась, лениво откинула голову и тыльной стороной ладони отвела со лба влажную прядь — так плавно и неторопливо, что обречён был практически любой мужчина. Чего уж говорить про несчастного грузчика, которому такая девушка и во сне бы не дала. Причём в его же собственном сне.

Чертовски хороша, ничего не скажешь.

Вот только чем дольше я смотрел, тем отчётливее понимал, что цепляет меня тут совсем не то, что остальных.

Прочие девушки занимались тем же самым просто по привычке, не задумываясь, — для них эта плавность давно стала второй натурой, такой же привычной, как дышать. А Аделина всё то же самое проделывала осознанно. С холодным, выверенным до мелочи расчётом. Каждый наклон, каждый поворот плеча, каждое движение тряпки били точно в цель, и краем глаза она следила за результатом. Как боец, отрабатывающий связку по груше, а не как девушка, увлечённо моющая стойку.

К тому же, в отличие от остальных, Аделина даже головы не повернула в сторону грузчика. Только довольно усмехнулась полученному результату.

Ох и натерплюсь я с ней… Ну ничего. Мы и не таких обламывали.

— Братан, ты это… не пались так жёстко, — раздалось откуда-то сбоку.

Это был Сизый, который устроился в углу на перевёрнутом ведре, покачивал упёртой в пол битой и наблюдал за уборкой с видом театрального критика на премьере.

— А ты чего тут расселся?

— Инспектирую, — с достоинством сообщил голубь. — Слежу, так сказать, за порядком. А то ленивые нынче человеки пошли, без пригляда никак.

Я мысленно хмыкнул. Ну да. Сизый и дисциплина — две вещи настолько несовместимые, что их и рядом-то поставить совестно.

Но в одном пернатый прохвост был прав: пялиться действительно стоило поаккуратнее. Так что я отвёл взгляд от Аделины и пошёл дальше, где меня ждали дела поскучнее, но поважнее.

Запах вчерашнего вина и дешёвых благовоний понемногу отступал, вытесняемый куда более честным запахом мокрого дерева и мыла. В дальнем конце зала двое работяг снимали тяжёлые бордовые портьеры. Где-то возмущённо ворчала одна из девушек — судя по всему, искренне считавшая, что отскребать полы в её обязанности не входит. И по тому, кто ворчал громче всех, я без всякой Оценки прикинул, кому при Розе жилось вольготнее прочих.

Полезное наблюдение, надо сказать. Карина, сама того не желая, развернула передо мной расклад в местной иерархии.

Оторвавшись наконец от инспекции, я прошёл через зал, мимо лестницы наверх, в дальнюю комнату. При мадам Розе тут был кабинет, и обстановка осталась прежней — тяжёлый стол, кресла, шкаф с бумагами. Вот только за столом теперь сидел не покойная хозяйка, а Игнат, обложившийся бумагами, и напротив него — Карина.

Причём сидела она с таким лицом, что я сразу понял: разговор у них идёт уже не первую минуту, и шёл он не так, как она ожидала. От снисходительности, с которой она наверняка встретила «мальчика с бумажками», не осталось и следа. Теперь на её лице читалось редкое для таких женщин выражение — она поняла, что недооценила противника.

— Вот здесь, — Игнат постучал пальцем по строчке. — Скупщик кожи принимал товар по восемь медяков за штуку. В книге записано шесть. Разницу делили пополам — половина скупщику за молчание, половина в карман. И так с каждой партией.

Карина молчала.

— Дальше. Вино. — Он перевернул лист, не торопясь, как человек, у которого впереди вся ночь и который точно знает, что собеседнику деваться некуда. — В погребе сорок бочек. По книге проходит двадцать восемь. Двенадцать оптом ушли на сторону, выручка нигде не отражена. Дальше жалованье прислуги: в ведомости двадцать два человека, на деле работают семнадцать. Пять лишних ртов исправно получают деньги три года подряд, вот только этих людей не существует. — Он перевернул ещё лист и посмотрел на меня. — Закупка провизии завышена примерно на треть. И так по каждому пункту, господин Морн. Это не отдельные кражи тут и там. Это выстроенная, аккуратная и продуманная система, с двойными бухгалтерскими книгами и подложными расписками. Человек, который её вёл, отлично знал, своё дело.

— Этот человек — управляющий Розы, — сказала наконец Карина. — Не я. И спросить с него уже не выйдет: как госпожа умерла, он той же ночью собрал вещи и пропал. Заодно прихватил кое-что из сейфа…

— Само собой, — кивнул Игнат, и уши у него были красные, как всегда, когда он злился. — Я и не говорю, что это вы. Я говорю, что три года девочки работали, а половину заработанного у них забирали ещё до того, как они успевали увидеть деньги. Управляющий сбежал, а схема осталась. И пока её не разобрать до основания, заведение будет течь, как дырявое ведро, кто бы за этим столом ни сидел.

Я промолчал, потому что лезть сейчас с комментарием было бы всё равно что подсказывать актёру реплику в середине хорошей сцены. Игнат справлялся прекрасно и без меня, а наблюдать за тем, как трусоватый на вид парень с аллергией на яблоки вскрывает финансовую кухню борделя за каких-то пару часов, было отдельным удовольствием.

Зато про мадам Розу я задумался всерьёз. И чем дольше думал, тем яснее понимал любопытную вещь. Покойная хозяйка Источников была, без сомнения, умна и хитра — связи по всему городу, рычаги на нужных людей, влияние, которым она ловко опутала половину города. В этом ей не откажешь.

Вот только связи и влияние — это одно, а бизнес — совсем другое, и второе у неё, похоже, хромало на обе ноги. Потому что построить сеть полезных знакомств и проворонить под собственным носом управляющего, который три года тащил из казны по выстроенной схеме, — это, как ни крути, диагноз.

Роза прекрасно умела заставлять людей быть себе полезными, но следить, чтобы эти же люди её не обкрадывали, у неё то ли руки не доходили, то ли голова была устроена иначе. Скорее второе. Талант плести интриги и талант считать деньги уживаются в одном человеке нечасто — я и в прошлой жизни таких видел: гениально чувствуют людей, а на цифрах прогорают, потому что цифры, в отличие от людей, не поддаются обаянию.

Что ж, тем лучше для меня. Заведение, которое годами обворовывали, в умелых руках обещало приносить куда больше прибыли.

— Игнат остаётся с вами на пару дней, — сказал я после недолгой паузы. — Поможет навести порядок в счетах и посчитать девочкам, сколько им причитается по-честному. И заодно прикинет смету на второй корпус.

— Второй корпус? — переспросила Карина.

— Я про идею Игната…

— Я поняла. Только мы вроде сошлись на том, чтобы поделить нынешнее здание надвое. — Она кивнула на стену. — Одну половину под девочек, другую под твою баню. Зачем строить отдельное здание, когда можно перегородить имеющееся? Это же дешевле и быстрее.

— Считай, что я передумал. — сказал я. — Девочки остаются здесь, а рядом ставим новое здание, со своим отдельным входом.

— А разница-то какая?

— Разница простая. С одной дверью на двоих ты однажды встретишь у себя на пороге разъярённую бабу со скалкой, которая будет точно знать, что её муженёк зашёл сюда вчера в обед и до сих пор не выполз. — Я пожал плечами. — А за ней — вторую. А за второй — третью, потому что бабы такие вещи чуют за версту и сбиваются в стаю быстрее волков. И вот они уже толпой выламывают дверь, таскают друг друга за космы прямо в зале, попутно калечат твоих девочек, твоих гостей и твою мебель.

Карина медленно кивнула, и по лицу было видно, что довод она оценила.

— Погоди, братан. — Сизый, оказывается, всё это время топал позади меня и теперь протиснулся вперёд. — Ты действительно хочешь сказать, что берёшь лучший бордель на всю округу и делаешь из него… обычную баню?

— В том числе.

Голубь посмотрел на меня. Потом на Карину. Потом снова на меня, и в жёлтых глазах было столько искреннего, вселенского недоумения, что Карина не выдержала и фыркнула.

— То есть мужики приходили сюда за бабами, — медленно проговорил он, — а ты им теперь будешь предлагать попариться и в кости сыграть. Гениально. Слушай, а можно я буду в дверях стоять и смотреть на их лица, когда они будут получать это предложение?

— Можно, — сказал я. — Только биту оставь.

— Бита, между прочим, отлично создаёт атмосферу доверия.

— Сизый, ты битой создаёшь атмосферу, после которой обычно зовут лекаря.

— Так одно другому и не мешает! — оскорбился голубь. — Сначала доверие, потом лекарь. Всё по порядку.

Спорить с этой железной логикой было трудно, а главное — некогда. Утром я уезжал во Вьюжный, и до отъезда мне нужно было оставить хозяйство в таком виде, чтобы оно несколько недель нормально функционировало. Потому что человек, который держит всё лично и не может отойти от дел на месяц, — никакой не хозяин, а нянька при собственном деле.

— Карина, главная здесь — ты, — сказал я. — Все спорные вопросы решаешь сама. Деньги, люди, стройка — твоя с Игнатом зона ответственности.

Она кивнула, уже деловито, прикидывая, как действовать дальше.

— Кстати о стройке, — подал голос Игнат, складывая бумаги в одному ему понятную систему. — Недели две назад вы поручили мне разведать землю по западному кварталу — кто чем владеет, что продаётся, по какой цене. Я разведал. И заодно нашёл способ подобраться к нужным участкам заранее: скупаю по кварталу просроченные расписки. У кого дом или мастерская в залоге, того долг беру на нас. Когда дойдёт до выкупа под застройку, договариваться с человеком, который тебе и так должен, куда проще, чем торговаться с ним на рынке.

— Бери, — сказал я. — Только по-тихому.

Он кивнул, будто иначе и быть не могло.

Уходя, я ещё раз окинул взглядом общий зал. Девочки таскали вёдра, сворачивали ткань, спорили, куда ставить столы, — обычные люди при обычной работе. И только одна стояла чуть в стороне, у окна, и смотрела в мою сторону.

Аделина. Загадка, которую я собирался разгадать в самое ближайшее время.

Я напоследок скользнул по ней Даром — и с удивлением обнаружил, что она совершенно спокойна. А ведь девочка в её положении должна либо заискивать перед новым хозяином, от которого зависит, останется она тут или вылетит на улицу, либо хотя бы пытаться его соблазнить. Аделина не делала ни того, ни другого. Просто смотрела на меня, как равная на равного.

Можно было остановиться, развернуться и разобраться с этой проблемой прямо здесь и сейчас. Но за окном синели сумерки, утром меня ждала дорога, а дел оставалось ещё на полночи.

Так что я просто вышел в холодный вечерний воздух и зашагал домой.

Где меня уже, как оказалось, ждала Мира.

В окнах первого этажа было темно, зато сверху, из комнат, где ночевали мои оболтусы, лился свет и долетал такой гогот, что я остановился на пороге. Кто-то травил байку, кто-то ржал, кто-то спорил под мерный стук — судя по звуку, резались в кости. А ведь давно перевалило за полночь, и по всем моим правилам эта компания уже давно должна была видеть десятый сон, потому что подъём на утреннюю пробежку никто не отменял.

Данила обычно ночует в Академии, а без него присматривать за порядком в этом курятнике было некому. Стоило только отвернуться — и дисциплина мгновенно испарилась, как вкусная выпечка рядом с Сизым.

Надо оставить тут Марека. Вот будет потеха. Я представил, как мой суровый, немногословный начальник стражи поднимает заспанных подростков затемно и гоняет по двору, а те впервые в жизни узнают, что бывает дисциплина пострашнее моей, — и почти развеселился.

Почти — потому что в этот самый момент внизу, у одного из окон, шевельнулась тень. Рука метнулась к поясу, но спустя мгновение её догнал мозг и сообщил, что этот силуэт мне прекрасно знаком.

— Расслабься, — сказала Мира. — Это я.

Она сидела на широком подоконнике, подтянув одно колено к груди, и не скажи она этих слов, я бы, наверное, ещё долго пялился в темноту, не понимая, что смотрю прямо на неё. Химеры умеют растворяться в тенях так, что глаз отказывается их признавать, а Мира была сильнейшей из всех, кого я встречал. В слабом свете, что сочился с улицы, я различал пятнистые разводы на скулах, длинные золотистые волосы и янтарные глаза с вертикальным зрачком, ловившие остатки света, как у любой кошки, забредшей в подворотню.

За последние месяцы я просмотрел пару занятных книжек про химер. В первую очередь про кошачьих, благо именно они были самым распространённым боевым видом этого… народа? Если честно, я так до конца и не разобрался, кем люди вообще считают химер. Вроде бы отдельный народ, а вроде бы и второй сорт. Одни за равных не держат, другие, как где-нибудь в Южной Африке, едва ли не богами почитают, но при этом через границу не пропускают.

Нелогично? Согласен. Вот только правительство тех южан само держится за счёт создания и эксплуатирования зверолюдов, действует ровно по принципу «никогда не знакомься со своим кумиром». Боги есть? Прекрасно. Пусть будут где-нибудь там, за тридевять земель. А то ведь кому-то из почитаемых однажды придёт в голову, что раз тебя держат за божество, то можно под шумок прибрать и власть, а такая головная боль никому не нужна.

Хотя, справедливости ради, у тех южан власть так просто не отберёшь. Ведь они, по слухам, возвели выведение зверолюдов в абсолют и пользуются методиками, которых больше ни у кого нет. А когда половина армии состоит из таких вот прокаченных бойцов, война с ними закончится реками пролитой крови. Так что у соседних стран кишка тонка, а остальным, если честно, это не особо и нужно. Так и живут.

Ну так вот, вернёмся к теме вопроса. Кошачьи химеры свою натуру никуда не девают, так что уши и хвост выдают их с потрохами. Особенно хвост: сознательному контролю он почти не поддаётся и начинает ходить ходуном, едва хозяйка занервничает.

Лицо Мира держала не хуже имперского дипломата, скупая на слова и на жесты. А вот хвост её предательски жил своей жизнью. Правда, читал я эту азбуку пока на глаз, по верхам нахватавшись из книжек, и всегда с поправкой «возможно, всё не так». Но даже моих скромных познаний хватило, чтобы понять: дела неважные.

Кончик хвоста подрагивал, коротко, резко, будто отбивал ритм, который Мире самой не нравился. Уши вели себя и того страннее: одно настороженно торчало в мою сторону, ловя каждое слово, а второе прижалось к голове, как у зверя, который вот-вот огрызнётся. Злость и внимание разом, в одном флаконе. Будто она и слушала и злилась на меня одновременно, причём сама не очень понимала, чего из этого больше.

— Ты поздно… — сказала она.

Тон ровный, без нажима. Слушай я только слова, решил бы, что она просто отметила факт, как отмечают, что на улице стемнело. Но хвост дёрнулся снова, и стало ясно, что слова и хвост рассказывают мне две разные истории.

Любопытно.

— Дела в горячих источниках, — ответил я, скидывая плащ на спинку стула. — Долгая история.

Её нос едва заметно дрогнул, один короткий вдох, и второе ухо легло назад к первому.

От меня, надо полагать, до сих пор тянуло чужими духами и тем сложным букетом, которым пропитан любой бордель от потолка до пола, а для носа химеры этот запах был, наверное, как для меня кричащая вывеска в три этажа. Только вот хвост у неё заплясал ещё до того, как я открыл рот про Источники.

— Турова снимают, — сказала она, и хвост наконец замер, будто, добравшись до того, ради чего пришла, она снова взяла себя в руки. — Так что с нами во Вьюжный он не поедет. Громобой отправляет его сторожить купца Жилина.

Вот это новость. Я медленно опустился на стул.

Логику Громобоя я понимал отлично: купца раскрыли, купец под прицелом, купца надо беречь. С этой стороны всё разумно. Беда в том, что Турова к нам приставили не для красоты. Ни я, ни Мира во Вьюжном прежде не бывали, и ни здешних порядков, ни троп, ни того, чего ждать от тамошнего люда, мы не знали. Так что нам нужен был человек, который обладает этой информацией. А теперь этого человека у нас отбирали и отдавали Жилину.

— И кто вместо него? — спросил я.

— Какая-то блондинка из Серого Приказа. — Мира произнесла это таким тоном, каким говорят о подозрительном пятне на скатерти. — Дознаватель Соколова. И что-то мне подсказывает, что поедет она не задание выполнять, а вынюхивать что-нибудь по твоей части.

Да твою же дивизию. А я-то надеялся, что моё знакомство с этой особой закончится вместе с её отъездом из Сечи. Но нет же. Прицепилась, как клещ.

— Погоди. А Громобоя вообще не смутило, что мне там, может, придётся применить Приручатель? И что-то мне совсем не улыбается делать это на глазах у агента Серого Приказа.

Мира вздохнула и закатила глаза.

— Артём. Ты правда думаешь, что они не выяснили, куда делся древний артефакт с той мельницы? — Она покачала головой. — О Приручателе они знают давным-давно.

Хех. И почему я не удивлён? Готов поспорить, в этом самом ведомстве на меня уже завели папочку, которую непременно достанут, когда придёт время. А единственный способ отбиться от них в будущем — стать силой, с которой невозможно не считаться. Чем я и собираюсь заняться в самое ближайшее время.

Но блондинка. Эта поездка с каждой минутой нравилась мне всё меньше.

— Вы с этой Соколовой уже успели пообщаться?

— О да, — на мгновение в голосе Миры прорезались чувства. — Ещё как.

Ну понятно. Блондиночка успела допечь даже Миру, а это, между прочим, надо постараться. Вот бывает у людей талант с ходу располагать к себе кого угодно. У Соколовой, судя по всему, была ровно противоположная способность, и осечек он не давал.

Я ждал продолжения, но его не последовало. Мира отвернулась к окну, и за неё всё сказал хвост: ходил из стороны в сторону, медленно и тяжело. А что именно её так разозлило, она не сказала. То ли сама не понимала, то ли понимала, но со мной делиться не собиралась.

И вот это было очень любопытно. Мира не из тех, кто ломается на пустом месте. Если агент Союза, годами читавшая людей лучше любого дознавателя, при одном имени какой-то столичной ищейки прижимает уши по-боевому, значит, она почуяла то, чего я пока не разглядел.

— Послушай. — Она спрыгнула с подоконника одним текучим движением, без единого лишнего звука, и оказалась посреди комнаты так быстро, что я не уследил за переходом. — Тебе не обязательно ехать во Вьюжный.

— Это с каких пор?

— С таких. — Янтарные глаза в полумраке смотрели прямо, без обычной насмешки. — Вьюжный, Артём, это тебе не лавку в Нижнем городе прибрать к рукам. Там опасно. А теперь, когда ясно, какую игру ведёт Хозяин и какого она размаха, опасно вдвойне. Я могу поговорить с Громобоем. Съезжу одна, разведаю, вернусь и всё тебе расскажу. А ты переждёшь здесь. Так безопаснее…

Сказано было ровно и по-деловому, как и всё, что она вообще говорила. Вот только меня этим тоном было уже не обмануть, потому что я знал, куда смотреть. Хвост, который только что унялся, снова напрягся и заходил из стороны в сторону, уши прижались к голове, а в груди у неё зародился тот самый низкий вибрирующий звук, что прорывался всякий раз, когда она забывалась, и на этот раз она задавила его не сразу и явно через силу.

Похоже… она волновалась за меня. И, судя по тому, как метался её хвост, волновалась так сильно, что сама не знала, куда деть это чувство, а оттого злилась ещё сильнее.

Подразнить её в такой момент было бы проще простого, и подходящая подколка уже вертелась у меня на языке сама собой. Но я её проглотил. Потому что под коркой ровного делового тона пряталось что-то, над чем не шутят, и мы оба прекрасно это понимали.

Так что я просто усмехнулся, и усмешка вышла куда мягче обычного.

— То есть план у тебя такой, — я откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — Ты, значит, в одиночку лезешь в самое пекло, в дыру, где из живых людей шьют зверолюдов, как сапоги на заказ, да ещё и в начале зимы, прямо под нос ребятам, которые не побоялись сунуться в саму Сечь. А я, по-твоему, должен отсиживаться дома, греть бок у печки и считать дни до твоего возвращения. Угадал?

— Угадал, — сказала она без тени иронии.

— А ты вообще за кого меня держишь? — Я подался вперёд.

— За человека, у которого хватит ума не соваться туда, где его могут убить, — ровно ответила она.

— Ну вот тут ты меня и недооценила. — Я поднялся со стула, потянулся так, что хрустнуло в плечах, и шагнул к ней. — Сидеть сложа руки и ждать у моря погоды, пока ты где-то там разгребаешь то, что по-хорошему касается нас обоих, это, знаешь ли, вообще не мой профиль. К тому же ты собралась лишить меня всего веселья, а это уже откровенное свинство. Так что нет, дорогая моя. Если уж судьба у меня такая весёлая — околеть где-нибудь на краю света, в снегу по пояс, столкнувшись с людьми, мечтающими отправить меня на тот свет, — то я предпочту делать это бок о бок с тобой, а не куковать дома в обнимку с кочергой и гадать, жива ты ещё или уже нет.

Мира уставилась на меня, и несколько секунд я не мог понять, чего ей хочется больше: расхохотаться или приложить меня затылком о косяк. Хвост выдал и то и другое сразу, дёрнулся раздражённо, а потом обмяк, и кончик его едва заметно качнулся, как у кошки, которая ещё злится, но злость уже отпускает.

— Идиот… — сказала она наконец, и в этом слове было больше тепла, чем в ином признании.

— Регулярно это слышу.

Она шагнула ко мне ближе обычного, и на секунду у неё в груди всё-таки зародился тот самый низкий, тёплый звук, который она не умела сдержать. Я уловил его кожей раньше, чем слухом. Мира поняла это в тот же миг, замерла, и я почти увидел, как внутри неё что-то захлопнулось. Она отступила на полшага, и звук оборвался, будто его и не было.

Воздух между нами сгустился так, что на секунду стало не по себе нам обоим, и я прекрасно понимал, отчего она держит эту дистанцию: она химера, я человек, а между такими, как мы, ничего быть не может даже теоретически.

Мы оба это понимали. Но держать эту дистанцию ей с каждым разом давалось всё тяжелее, и сегодня это лезло наружу отовсюду, сколько бы она ни пыталась спрятать. Хвост ходил из стороны в сторону, уши вздрагивали на каждое моё слово, а то самое мурлыканье, которое она задавила на полузвуке и сделала вид, будто его и не было, я всё-таки успел уловить. Живой барометр работал безотказно и сдавал хозяйку с потрохами, как бы она ни храбрилась.

— Выезд в девять, — сказала она, и голос снова стал ровным, профессиональным, будто и не было ничего. — Мы за тобой заедем.

— Заедете?

— Я и блондинка. — Хвост напоследок дёрнулся. — Не опаздывай.

А потом она шагнула к окну и растворилась в ночи, тихо, без единого шороха, только что была — и уже нет.

Я подошёл к раскрытому окну и поглядел в темноту, в которой она растворилась, и поймал себя на до ужаса будничной мысли: а ведь могла бы, между прочим, выйти и через дверь, по-человечески. Я бы её проводил до порога, придержал створку, сказал бы на прощание что-нибудь приличествующее моменту. Но это же Мира, поэтому, разумеется, окно. Вечно это чёртово окно.

Сколько мы вообще были знакомы, она ни разу не ушла как нормальный человек: договорили — и эта женщина уже грациозно сигает в ночь мимо совершенно исправной двери, будто ту изобрели лично ей назло и пользоваться ею ниже её достоинства. Издержки ремесла, не иначе. Когда годами зарабатываешь на жизнь тем, что проникаешь в чужие дома через всё, кроме входа, рано или поздно начинаешь искренне забывать, что у домов этот самый вход вообще предусмотрен.

Я хмыкнул и поймал себя на мысли, что девочки, будь они хоть сто раз кошками-химерами-спецагентами, всё равно остаются девочками.

А потом в дверь забарабанили так, что задребезжала щеколда. Именно забарабанили, кулаком, со всей дури, плевать хотев и на поздний час, и на чужой дом.

Я мысленно перебрал, кого вообще может принести в такое время. Свои так не стучат: оболтусы наверху, Игнат с Варей по ночам не шастают, Надя если бы что и понадобилось, постучала бы робко, а не так, будто решила вышибить дверь к чертям. Стало быть, либо стряслась какая-то беда, либо за порогом стоял кто-то чужой, и оба варианта означали, что встречать гостя лучше с оружием под рукой.

Я отодвинул щеколду, распахнул створку и с удивлением обнаружил пороге стояла Серафима.

И прежде чем я успел сказать хоть слово, температура на крыльце упала так, что у меня изо рта пошёл пар, а доски под её сапогами подёрнулись тонкой, потрескивающей коркой инея, разбежавшейся от подошв двумя белыми звёздами. Фиолетовые глаза смотрели на меня в упор, бледные щёки тронул сердитый румянец, и весь её вид говорил, что кому-то сегодня крепко не повезло. Вопрос был только в том, мне или кому-то ещё.

— Нам надо поговорить, — сказала она.

Ровно. Спокойно. Тем самым тоном, от которого половина Академии переходила на другую сторону улицы, а вторая делала вид, что у неё срочные дела в противоположном направлении. Только вот меня этим тоном пугать было поздновато, а кроме того, я уже скользнул по ней Оценкой, и Оценка рассказывала куда более занятную историю, чем её ледяное лицо.

«Озёрова Серафима. Ранг B. Дар: Эхо, ранг A. Эмоциональное состояние: гнев — 61%, досада — 24%, усталость — 9%. Адресат гнева смешанный: внешний объект — 40%, на себя — 21%».

Любопытно. Злится она от души, тут и Оценки не надо. А вот то, что почти треть этой злости направлена на саму себя, это уже интересно. На себя так злятся, когда влипли по собственной дурости, прекрасно это понимают, но признавать вслух совершенно не хотят.

— Заходи, — сказал я и посторонился. — На улице ты мне всё крыльцо проморозишь, потом доски менять.

Она прошла мимо меня, обдав холодом, и по полу за ней потянулась тонкая дорожка инея, тут же таявшая в мокрые следы. Посреди комнаты Серафима остановилась, сложила руки на груди и уставилась на меня так, будто это я был во всём виноват.

— Человек, у которого я собиралась выкупить здание под лечебницу, отказался его продавать.

Здание под лечебницу. Некоторое время назад я поставил перед ней эту задачу и с тех пор намеренно держался в стороне. Условия были простые: подыскать в западном квартале подходящий дом, сторговаться с хозяином о цене и оформить покупку по всем правилам.

Для Серафимы это было первое серьёзное поручение, если не считать тренировок, на которых она пропадала вместе с остальными моими бойцами. Я нарочно отдал ей это дело целиком, от первого шага до последнего, потому что хотел посмотреть, как она справится сама, без моих подсказок на каждом шагу. И вот, судя по всему, меня ждал первый отчёт о проделанной работе.

И начало, прямо скажем, было так себе.

— С чего вдруг? — спросил я. — По цене не сошлись?

— Да с ценой всё нормально. — На бледных щеках проступили два сердитых пятна румянца, а воздух в комнате стал ощутимо холоднее. — Цена меня устраивала. Я пришла к нему сегодня, готова была торговаться, готова была переплатить, если упрётся. Но он даже разговаривать не стал. Как только увидел, кто именно хочет купить дом, сразу сказал, что я его не получу ни за какие деньги…

— Причину назвал?

— Назвал.

И вот тут она запнулась. Всего на миг, но я заметил, как заледенел воздух у неё за плечами и как по оконному стеклу побежала тонкая морозная паутина. Что бы этот человек ей ни сказал, это сидело в ней глубоко и больно, и произносить это вслух ей до смерти не хотелось.

— Серафима. — Я говорил мягко, и она тут же ощетинилась — Кто этот человек и что у вас произошло?

Она молчала. Лёд под её сапогами разросся ещё на ладонь.

— Его зовут Авдей, — произнесла она наконец, будто само имя было ей противно. — Год назад он ко мне подкатывал. Долго, нудно, всё никак не унимался: подарки, разговоры, заглядывал в Академию якобы по делам. Я терпела, сколько могла. А потом он полез ко мне прямо у скупки, при своих дружках.

Озёрова на мгновение запнулась.

— И я сорвалась, — сказала она глуше. — Стоило, наверное, просто оттолкнуть его и уйти. Но меня тогда так замкнуло, что я… В общем, я отделала его словами при всех. Сказала, что он жалкий, что от него несёт потом и дешёвым пойлом, что ни одна баба в здравом уме к такому добровольно не подойдёт и что свои подарки он может засунуть куда подальше.

Она вскинула на меня глаза, и в них на секунду мелькнуло что-то похожее на вызов, будто она заранее ждала осуждения и готовилась огрызнуться.

— Я перегнула. Знаю. Можно было просто отморозить ему что-нибудь, но он действительно меня вывел!

Ну вот и первая половина истории. Авдей оказался из той породы злопамятных людей, что готовы потерять хорошие деньги, лишь бы свести старый счёт. Год просидел, затаив обиду, а тут ему в руки сама собой свалилась гордая ледяная ведьма, которая когда-то опустила его перед всеми друзьями, да ещё и пришла к нему за услугой. О таком подарке судьбы он мог только мечтать.

— А сегодня он тебе всё припомнил, — сказал я.

— Припомнил. — Голос у неё сел, стал чужим и глухим. — Сказал, что дом он мне не продаст, даже если я приползу к нему на коленях. Сказал, что наслышан, на кого я теперь работаю. И что таким, как я… — она осеклась, и я увидел, как у неё задрожали пальцы, прежде чем она сжала их в кулаки. — Что не собирается разговаривать с подстилкой Морна, и что если мне так уж нужен дом, я знаю, чем за него можно расплатиться. А потом расхохотался мне в лицо и велел своим людям выставить меня вон.

Где-то глубоко внутри начал разгораться пламя ярости, и больше всего на свете ему сейчас хотелось добраться до этого ублюдка и спалить его дотла, прямо вместе с его драгоценным домом.

— И ты просто ушла? — спросил я.

Серафима виновато отвела взгляд в сторону, и это было настолько на неё не похоже, что я невольно насторожился.

— Ушла, — призналась она тихо. — Хотя, видит пламя, мне до зубовного скрежета хотелось вморозить его в стену по самую макушку и оставить так до весны. Но я сдержалась. Я ведь знаю, что ты затеял в этом городе и какое имя себе выстраиваешь по всей Сечи. И мне совсем не хотелось, чтобы завтра по всем кабакам трепали, будто Морн связался с какой-то бешеной психопаткой, которая морозит людей за один косой взгляд.

В комнате стало тихо. По-настоящему тихо, потому что я молчал, а Серафима, выговорив наконец всё то, ради чего пришла, стояла посреди моей комнаты, смотрела в пол и ждала, и впервые за весь вечер её лёд не полз вперёд по доскам, а замер на месте, словно она и сама затаила дыхание в ожидании того, что я скажу.

А я молчал и не торопился говорить. Я просто слушал, как где-то внутри меня очень спокойно, очень буднично и очень ровно защёлкивается тот самый механизм, который я давно за собой знал и которому давно перестал удивляться. Так у меня бывало всегда, когда кто-то трогал то, что трогать не следовало, и обычно для того, кто этот механизм запускал, всё заканчивалось скверно.

Подстилка Морна…

Я прокрутил это в голове ещё разок, медленно, без всякой спешки, перекатывая каждое слово на языке так, как перекатывают имя должника перед тем, как заглянуть к нему на огонёк и душевно напомнить о сроках возврата долга.

Авдей, значит. Злопамятный, терпеливый, выждал целый год и решил, что нашёл идеальный момент поквитаться, прилюдно унизив женщину, которая когда-то унизила его. Расчётливо. По-своему даже красиво.

Вот только об одном он не подумал, бедолага. Серафима была моей. А тех, кто решается тронуть моих людей, я учу хорошим манерам лично. Потому что человек, поднявший руку на кого-то из моих, поднимает её на меня. А такое в моём мире не прощается.

Никому и никогда.

Но прежде чем идти кому-то крушить черепа, стоило разобраться, кто такой этот Авдей и с чем его едят. Защита защитой, а к делу даже в таких случаях надо подходить с холодным расчётом, а не на одних эмоциях.

— Так… сядь, — сказал я.

— Я постою.

Ну ещё бы. Даже сейчас Серафиме обязательно нужно было показать свою несгибаемость. Спорить я не стал, просто присел на край стола и приготовился слушать.

— Рассказывай, — сказал я. — Только давай с самого начала, а то день был на удивление долгим и голова уже плохо варит. Так что давай по порядку, с чувством, с толком, с расстановкой. Что это за Авдей и как ты на него вышла?

Мои слова были только наполовину правдой. Я действительно устал, но голова работала отлично. Просто я давно усвоил, что человеку легче говорить с тем, кто не сидит напротив с выражением осуждения на лице, а сам слегка не в форме. Серафима была из породы, которая не выносит, когда её жалеют, но прекрасно открывается, когда собеседник чуть слабее её самой. Тогда она перестаёт защищаться и начинает командовать, а командуя — выкладывает всё.

И сработало. Она выдохнула — облачко пара растаяло на полпути к лампе — и заговорила.

— Четыре дня назад я присмотрела отличное место на углу Кожевенной улицы. Каменное, двухэтажное, с внутренним двориком и парой дворовых построек.

— Чем оно так хорошо?

— Тем, что под основной корпус нам нужен именно камень, а в западном квартале каменное здание на продажу ровно одно. — Произнесла она деловым тоном. — Дерево под лечебницу не годится, так как рано или поздно полыхнёт, потому что во время операций случается слишком много неконтролируемых выбросов магической энергии.

Я кивнул. Тут она была права на все сто. В прошлой жизни самое страшное, что грозило операционной, — это короткое замыкание. А здесь, когда на столе лежит раненый стихийник и его магическая сила выплескивается наружу, мало не покажется никому: ни лекарю, ни санитарам, ни тем более стенам. Такое случалось не часто, так как маг должен быть на грани безумия от боли, но всё-таки случалось. И даже одного раза будет более чем достаточно.

— Так в чём проблема? — спросил я. — Можно же наложить гасящие руны, или новое здание под это дело отстроить.

— Конечно, можно, — кивнула Серафима. — Только это выйдет раз в пять-десять дороже. А тут готовый вариант, представляешь? У них даже две комнаты для подавления магии уже есть, с рунами. Там раньше что-то вроде тюрьмы хотели сделать, так что руны остались, надо только обновить, а это сущие копейки против того, чтобы выводить их с нуля.

И, сказав это, она посмотрела на меня так, что я едва не рассмеялся: с вызовом, мол, гляди, как я радею за общее дело, и с плохо спрятанной надеждой, что я её сейчас за это похвалю.

Серафима, Серафима. И откуда в тебе при всей твоей холодности столько желания, чтобы тебя погладили по головке? Знать бы, кто тебя в детстве так редко хвалил, что ты теперь выпрашиваешь одобрение даже взглядом, прикрывая его вызовом.

Вслух я этого, разумеется, говорить не стал.

— Так. С этим разобрались. Дальше?

— Дальше соседние участки. — Она сделала шаг, и иней под старым следом начал подтаивать, а под новым нарастать. — Слева от дома пустырь, хозяин спился и только рад избавиться от участка. Справа сгоревшая мастерская. С обоими я уже договорилась, там всё просто: хозяева отдают по хорошей цене.

— И что на них будет?

— Пустырь пущу под двор: там встанут сушильня под травы, склад с колодцем и небольшой корпус для тех, кто уже идёт на поправку, — лекарь таким больным больше не нужен, а домой их отпускать ещё рано. На месте сгоревшей мастерской поставлю приёмную для людей с лёгкими ранениями: тех, кому надо перевязать руку, вправить вывих или просто отлежаться денёк-другой. Туда же перенесу кухню и прачечную, чтобы пар и запахи готовки не тянуло к больным. — План у неё в голове был выверен до мелочей. — Словом, всё, где не нужны ни гасящие руны, ни лечебная магия, я выношу в деревянные постройки по краям участка. Там и места достаточно, и если что-то по мелочи загорится, большой беды не случится.

— А каменное здание?

— А каменное здание целиком отдаю под саму лечебницу. Внизу приём и смотровая, чтобы поступившего сразу осмотрели и решили, куда его: на операцию, в палату или вообще домой. Рядом операционная, и не одна, а две, чтобы не ждать очереди, если разом привезут нескольких. Тут же, на первом этаже, аптека и лаборатория, где варят и хранят зелья, потому что бегать за обезболивающим через двор посреди операции — это чья-нибудь смерть. Наверху палаты для тех, кто лежит долго: после операции, с лихорадкой, с серьёзными ранами. Отдельным крылом комнаты с гасящими рунами для раненых магов. А в подвале холодная комната под кровь, зелья и всё, что портится, плюс хранилище для дорогих ингредиентов под замком, чтобы не растащили.

Я слушал и мысленно прикидывал размах. По планам это была уже не лечебница, а небольшой госпиталь, и продумано всё было так, что мне, человеку из мира с настоящей медициной, и придраться-то было не к чему.

— А ты с размахом подошла к вопросу.

— Если я за что-то берусь, Артём, то делаю на все сто. Иначе не стоило и начинать.

Сказала с гонором, но почти сразу осеклась, и я понял почему. Весь этот размах, выверенный до последней комнаты в подвале, упирался в одну-единственную преграду, и преграда эта сводила на нет всю её работу. Гордость за сделанное и злость на то, что сделанное не складывается, столкнулись у неё на лице, и злость взяла верх.

— Вот только в этом вся и загвоздка, — сказала она с раздражением. — Нужный мне дом не рядом с участками, а ровно между ними. Понимаешь, как удачно вышло? А без него у меня остаются два пустых участка, между которыми пришлось бы гонять людей туда-сюда. Это никуда не годится. — Она вздохнула. — Я все варианты перебрала, Артём. Лучше места нам попросту не найти.

Вот теперь стало ясно, почему она пришла ближе к ночи, а не дождалась утра. Дело было не в капризе и не в том, что её задели. Она нашла единственно верное решение, ту самую точку, вокруг которой всё собиралось, и упёрлась в одного человека, без которого вся конструкция рассыпалась.

А такое бесит сильнее любого оскорбления: когда задача целиком решена в голове, продумана до последнего шага, и не складывается в руках лишь из-за одной недостающей детали.

— Ладно. С участком в целом понятно. Теперь про самого Авдея. Кто он вообще такой? В какой ватаге?

— Уже год как сам по себе. — Серафима пожала плечами. — Раньше имел какие-то дела с Кривым, но потом подружился с Гнедичем и за короткий срок поднялся в крупного зерноторговца. Вроде как заключили долгосрочный контракт на поставку продовольствия в гарнизон. Есть ещё пара складов и лавок, но это мелочи против государственного заказа.

— Так вот отчего он такой смелый. — Я кивнул сам себе. — Думает, что Гнедич его прикроет, если что.

— А может, просто от больших денег крышу снесло, — мрачно отозвалась она.

— Деньги есть у многих, а нос задирают не все. — Я качнул головой. — Мужик, который хамит человеку Морна и в ус не дует, либо за кем-то прячется, либо дурак. Впрочем, тут может быть сразу два в одном: идиот, который работает на Гнедича…

Серафима прищурилась.

— И что это меняет?

— Многое, — сказал я и поднялся со стола. — Но тебе это знать пока необязательно. Вернусь — расскажу, как всё прошло. А пока поверь на слово: у этого урода есть одно слабое место, и я очень хорошо знаю, куда нужно надавить.

Серафима побуравила меня взглядом ещё немного, потом сдалась и выдохнула.

— Фух… а я уж было подумала, что ты собрался его прикончить.

— Прикончить? — Я хмыкнул и потянулся за курткой. — Нет, родная, это было бы слишком просто. Он же ходок, а ломать таких физически практически бесполезно. Ну отделаю я его, и что? С его деньгами он уже через неделю будет как новенький, а через месяц уже сам себе сочинит историю, как геройски сражался против Морна и почти победил. Боль быстро забывается. А вот хорошее, качественное унижение остаётся с человеком до самого гроба. Таких людей надо ставить на место.

— И как ты собираешься это сделать?

— А это, — я подмигнул, накидывая куртку, — коммерческая тайна.

Откуда-то сверху, из темноты лестницы, донёсся сонный, недовольный голос:

— Братаааан, ты там сам справишься, или мне расчехлять Ласку? Если будем драться, то я готов, только дай сперва чего-нибудь пожарить.

Вот это поворот. А Сизый когда успел вернуться? И почему не через главный вход? Вот ей богу, у химер какая-то неадекватная антипатия к дверям.

— Спи, — крикнул я в лестничный пролёт. — Без тебя обойдёмся.

— Вот вечно так, — проворчал голубь и затих.

Серафима фыркнула, и колючий мороз, которым она выстудила мне полкомнаты, наконец-то начал отступать. Уже хорошо. С холодной и злой Серафимой разговаривать всё равно что с сугробом — красиво, но без толку.

— Ты прямо сейчас собираешься идти? — спросила она, наблюдая, как я застёгиваюсь. — Посреди ночи?

— Прямо сейчас. — Я кивнул на темноту за окном. — Утром мне будет не до решения этой проблемы, а закрыть её надо прямо сегодня. Через несколько недель, когда вернусь, Авдей может окончательно упереться рогом или, что даже хуже, продать здание кому-нибудь другому с обязательством не перепродавать его в ближайший год. А это меня совершенно не устраивает.

— Тогда я с тобой.

Она шагнула ко мне.

— Нет, — сказал я.

— Артём…

— Нет.

Я сказал это тихо, и она осеклась. Затем подошёл вплотную и положил ладонь ей на плечо. Под пальцами чувствовалось, как сильно она напряжена, и от кожи ещё тянуло той прохладой, что выдавала её волнение вернее любых слов.

— Сима… ты пришла к своему мужчине с проблемой, — сказал я мягче. — Так дай ему эту проблему решить, хорошо? Просто расслабься и хотя бы на мгновение позволь себе побыть слабой девочкой.

И тут что-то в ней наконец отпустило. Плечи опустились, напряжение ушло, она качнулась вперёд и прижалась ко мне, уткнувшись лбом мне в грудь, и впервые за весь вечер от неё повеяло не холодом, а живым теплом.

— Знаешь, — сказала она почти шёпотом, — я ведь всю жизнь одна. Привыкла, что рассчитывать не на кого, что чуть зазеваешься, и тебя тут же ударят в спину. Всегда настороже, всегда сама за себя. А сейчас стою вот так, рядом с тобой, и мне впервые спокойно. По-настоящему. Будто можно выдохнуть и больше не бояться. Я уже и забыла, каково это…

Я мягко приподнял её лицо за подбородок. Фиолетовые глаза смотрели на меня снизу вверх, и теперь в них была только усталость и тепло, которое она обычно прятала ото всех.

Я наклонился и поцеловал её. Несильно, но так, чтобы она почувствовала за этим всё, что я хотел сказать. Губы у неё были прохладные и под моими быстро теплели.

— Ты моя девушка, Серафима, — сказал я, отстранившись. — И запомни: на меня всегда можно положиться.

И, ухмыльнувшись напоследок, вышел из лавки.

Бросаться на эту толпу было откровенно глупо. Десяток профессиональных бойцов, каждый при оружии, да ещё с неизвестным мне уровнем владения, годились в противники примерно как стая голодных псов годится в приятную вечернюю компанию. К тому же после Источников, где родовое пламя выжгло меня досуха, мой резерв едва тлел на самом дне, и любое заклинание сейчас било бы по собственному ядру, которое такого отношения мне точно не простит.

Да и пришёл я сюда ради Авдея, а не ради его охраны. Каждый из этих десятерых, кого я свалю по пути, по сути решал не больше, чем пешка на чужой доске. Свалю одного, на его место встанут двое, и так провожусь до утра, растрачивая время и силы на пустую возню, пока настоящий виновник посмеивается в сторонке.

Значит, валить их незачем. И мне нужно просто добраться до этого ублюдка.

Я наметил взглядом короткую линию через двор, прямо к грузной фигуре у поленницы, выдохнул и сорвался с места.

Ближний, рыжебородый, ударил первым, замахнувшись дубиной с плеча и вложив в удар весь свой немалый вес. Я прочёл замах раньше, чем палка пошла вниз, и шагнул противнику навстречу, под самую дугу, так что дубина просвистела за моей спиной по пустому месту, а самого его повело вперёд от собственной инерции. К этому мгновению я был уже на шаг ближе к Авдею.

Сбоку сунулся второй, вертлявый, целя коротким тычком ножа мне в бок, но я мягко положил ладонь ему на локоть и довёл его руку чуть дальше, чем он рассчитывал, так что нож вошёл в плечо его же напарника, заходившего справа. Оба сбились с движения и на миг потеряли друг друга из виду, и этого мига мне хватило, чтобы проскользнуть между ними.

Третий, плечистый, метнулся им на выручку, явно рассчитывая поймать меня в тот момент, когда я застряну, добивая первых двоих. Расчёт был хорош, вот только я и не думал их добивать. Вместо того чтобы сцепиться, я рванул дальше, и плечистый по инерции влетел в свалку из своих, которую сам же и спешил разнять, а на лице его застыло глупое удивление человека, который приготовился к одной драке и обнаружил, что её попросту нет.

Краем глаза я видел, как с лоснящегося от самодовольства лица Авдея медленно сползает уверенность. Он всё просчитал заранее, а теперь смотрел, как его люди молотят оружием по воздуху, пока я подбираюсь всё ближе и ближе.

Дальше стало труднее. Прямо на пути встал бритый здоровяк с тушей центнера на полтора, и спокойствие, с которым он меня поджидал, выдавало в нём защитный дар вроде уплотнения кожи. Бить такого голым кулаком означало сломать себе руку, поэтому я качнулся вправо, вынудил его развернуться следом и оставил его широкую спину между собой и двумя бойцами из дальнего угла. Те налетели на своего, замешкались, а я тем временем снова проскользнул мимо.

И вот тут меня едва не достали.

Невысокий жилистый левша бил без замаха и без разворота плеча, рукой, которая словно жила отдельно от головы и срабатывала прежде всякой мысли. Нож пошёл мне под рёбра без малейшего предупреждения, и я ушёл с линии на чистом рефлексе, потому что прочитать это движение заранее было попросту невозможно.

Лезвие чиркнуло по предплечью, и рукав сразу потемнел и прилип к коже.

Чёрт… А этот действительно опасен.

Такого нельзя было оставлять за спиной, понадеявшись, что он отстанет, поэтому второй попытки я ему не дал. Перехватил бьющую руку у запястья и коротко ударил ребром ладони по предплечью. Нож выпал из разжавшейся ладони прежде, чем левша успел понять, что обезоружен. В ту же секунду я добавил локтем ему под дых, складывая его пополам, и подбил опорную ногу короткой подсечкой, так что весь его жилистый вес ушёл вниз, и он рухнул на утоптанную землю, потеряв разом и оружие, и воздух, и желание подниматься.

Между мной и Авдеем оставался последний, кряжистый, с длинным ножом в руке. Он выбросил руку в выпаде, целя мне в грудь, но я качнулся в сторону, пропуская клинок мимо, поймал его запястье и вывернул на излом, и в тот короткий миг, когда пальцы поддались и хватка ослабла, перехватил нож.

Ещё шаг, и я очутился за спиной Авдея, прижав к его горлу чужой клинок, а кряжистый позади застыл с пустой ладонью, так и не поняв, как лишился оружия.

Двор замер.

Они готовились к драке, заходили с флангов, прикидывали, как обложить меня и завалить числом, и каждый честно делал свою работу. Вот только драться я и не думал. Я просто прошёл сквозь них к Авдею, и пока десять профессионалов настраивались на схватку, всё уже закончилось.

Дрожащий свет факелов выхватывал из темноты застывшие фигуры с занесённым оружием, опущенные дубины и топоры, поднятые ножи, бесполезные сейчас все до единого, и на лицах медленно проступало одно и то же понимание: стоит кому-то дёрнуться, и человеку, который им платит, придёт конец.

При этом своё оружие я так и не достал. Много чести.

Авдей подо мной задёргался, чувствуя у горла чужую сталь, и весь его гонор разом куда-то делся.

— Постой, постой! — зачастил он, захлёбываясь словами. — Господин Морн, давайте по-хорошему! Я ж не со зла, я ж пошутил насчёт Озёровой, сорвалось с языка, с кем не бывает! Дом забирай, забирай даром, бумаги хоть сейчас выпишу, только убери нож, а? Мы ж с тобой умные люди, мы ж договоримся, всегда можно…

Он торопливо лебезил, и под его жирной, лоснящейся от пота шеей я чувствовал, как колотится пульс. И куда только делся тот самодовольный боров, что пару минут назад предлагал мне поучить мою женщину уму-разуму.

А ведь когда-то этот трясущийся студень ходил в Мёртвые земли. Значит, было в нём когда-то и хладнокровие, и злость, и умение смотреть смерти в лицо. А хватило одного сытого года под крылом Гнедича, чтобы всё это заплыло жиром и страхом, и теперь он трясся, готовый отдать что угодно, лишь бы я обрывал его никчёмную жизнь.

Хотя нет, тут я перегибал. Ходок ходоку рознь, и звание это само по себе мало что значило. На первые два порога Мёртвых земель таскался кто попало, от желторотых сопляков до пьяниц, и геройства там особого не требовалось, потому что вся наука сводилась к одному: вовремя заметить тварь и быстро унести ноги. Кто бегал хорошо, тот и возвращался.

Правда, теперь даже не верилось, что эта туша когда-то умела бегать.

— Оружие на землю, — бросил я наёмникам, не повышая голоса. — Быстро.

Никто не двинулся с места. Просто стояли, переглядываясь, ждали то ли команды, то ли подвоха, и тогда Авдей, почувствовав заминку, забился подо мной и сорвался на визг.

— Опустите! Опустите оружие, кому говорю! — заверещал он, забившись подо мной. — Делайте, что велит! Он же убьёт меня, идиоты!

Вот теперь наёмники зашевелились. Видя своего нанимателя с ножом у горла и слыша, как он сам орёт им сложить оружие, они начали выполнять мой приказ. Первым разжал кулак седой, тот, что держался чуть в стороне и драться так и не полез. Он повёл рукой в сторону, мол, стоять, всем стоять.

— Отбой, мужики… — сказал он ровно, не сводя с меня глаз. — Оружие на землю.

Авдей снова начал тараторить какую-то фигню, но я уже не слушал. Выпрямился и обвёл взглядом наёмников.

— Кто из вас старший?

— Я, — седой шагнул вперёд, не делая резких движений.

— Меня зовут Артём Морн, — представился я. — Наследник дома Морнов. И вам, ребята, не стоило ввязываться в это дело. Сейчас мы с вами спокойно поговорим и я обрисую ситуацию. А дальше уж сами будете думать, что делать. Договорились?

Седой коротко кивнул, принимая сказанное.

— Только сначала, — добавил я, — одна мелочь.

И коротко, без замаха, ударил Авдея рукоятью ножа в затылок, оборвав его на полуслове. Грузная туша обмякла и мешком сползла к поленнице, а во дворе наконец стало тихо.

— Сбежать? — осторожно переспросил я. — Ты вообще о чём? Насколько мне известно, тебя прикрывает сам Громобой. От него ты тоже свалить собрался?

Жилин замялся. Он явно понимал, откуда у меня сомнения, но как из этого выкрутиться, пока не придумал.

— Там всё… не так просто.

Я отодвинул мешок в сторону и присел на край стола. А купец-то оказался умнее, чем я думал поначалу. На его месте я бы тоже не стал больше никому верить и свалил бы по-тихому, куда подальше, благо деньги, судя по этой осевшей груде на досках, у него водились.

Вопрос только в том, каким боком сюда затесался я и чем вообще могу ему помочь. А чтобы понять, какого чёрта он притащился среди ночи именно ко мне и что творится в его голове, мне нужно было сперва услышать всю его историю.

— Ладно. Если хочешь, чтобы я тебя выслушал, и заметь, только выслушал, ни о каком решении пока речи нет, то рассказывай. Всё и в подробностях. Я слушаю.

Я попробовал пройтись по нему Оценкой, но снова уткнулся в ту же кривую кашу, которую дар выдавал на зверолюдах: две личности внахлёст, данные плывут, ничего толком не разобрать.

Так. Это меня не устраивает. Мне нужно видеть, что творится в его эмоциях.

— Только сперва, прежде чем начнёшь, прими звериную форму.

Жилин на миг опешил. Подозреваю, что о таком его за всю жизнь ни разу не просили.

— З-зачем?

Объяснять ему, как именно работает мой дар и почему звериный облик считывается чище, я не собирался. Поэтому пришлось импровизировать.

— Затем, что мне так хочется. Привык точно знать, с кем имею дело.

Жилин тяжело вздохнул, тряхнул головой и опустил её, будто разом обмяк. А когда поднял, это уже был не вполне он.

Перемена прошла без вспышек и грохота. Кожа на лице натянулась и пошла мелким узором чешуи, отливающей старым золотом в свете единственной свечи. Лицо плыло: челюсть подалась вперёд и вытянулась, нос с подбородком сошлись в плоскую морду, губы истончились и разошлись, открывая ровный ряд мелких острых зубов. Зрачки сузились в две вертикальные щели, белки залило тем же расплавленным золотом, и теперь на меня смотрели глаза, в которых от прежнего Жилина осталось примерно… ничего.

Руки тоже менялись. Пальцы удлинились, суставы перестроились с тихим костяным пощёлкиванием, на тыльной стороне ладоней проступила та же золотая чешуя, а ногти потемнели и загнулись в короткие когти.

И на этом всё. Ниже шеи Жилин остался собой: та же грузная купеческая фигура, тот же дорожный кафтан, разве что плечи держал теперь иначе, ровнее, будто скинул вес, который таскал на себе годами. Человеческое тело со змеиной головой и руками хищника, и эта половинчатость меня заинтересовала ещё больше, так как раньше я не видел частичной трансформации.

За спиной сдавленно охнула Серафима. Воздух мгновенно похолодел, так как она машинально потянулась к силе, готовая в любой момент ударить.

Я же смотрел на это золотое чешуйчатое лицо и поймал себя на интересной мысли. А ведь красиво. Что-то в нём было величественное, древнее, будто передо мной сидел сошедший с очень старого знамени герб, а вовсе не загнанный купец.

Я снова прошёлся по нему Оценкой, и на этот раз дар наконец зацепился за чистую картинку.

«Эмоциональное состояние: страх (38%), надежда (33%), решимость идти до конца (29%)».

А вот это уже разговор. Как бы это странно ни прозвучало, но звериная личина дала то, чего не давала человеческая: за золотой чешуёй открылся живой человек, и читался он насквозь.

Страху в нём хватало, оно и понятно при таком раскладе. Но под страхом ровным фоном горела решимость идти до конца. Чувствовался характер бывшего ходока — ты можешь хоть сто раз наложить в штаны от ужаса, но будешь до последнего бороться и искать выход. Такое мышление я понимаю.

— Вот теперь можешь говорить, — сказал я.

Жилин провёл когтистой ладонью по чешуйчатой морде, словно умылся, собрался с духом и заговорил. Голос из змеиной пасти шёл хриплый, с лёгким присвистом на шипящих, но слова разбирались легко. Говорил он долго и без спешки, как человек, который сто раз прокрутил всё это в голове и теперь просто выкладывает по порядку, чтобы ничего не упустить.

В общем, история у него была следующая…

Много лет назад Тимофей Жилин водил свою ватагу. Десяток жилистых мужиков, таких же, как он сам, ничего особенного. Кормились со Второго порога, изредка совались за Третий, когда совсем прижимало, и старались возвращаться тем же составом, каким уходили. Выходило не всегда, но чаще, чем у таких же ватаг, и именно за это Жилин получил в Сечи какую-никакую репутацию. Мол заботится о своих людях, лишний раз не рискует, за жадностью тоже не замечен.

А потом им подвернулся заказ, от которого у любого ходока разом загораются глаза.

В самой дальней части Второго порога, в стороне от хоженых троп, стоял рудник, где добывали особо ценный уголь. В Империи за него отваливали хорошие деньги, так что при руднике крутились серьёзные торговцы.

И вот на тропе к этому руднику завелась тварь, которую местные прозвали Жерновом. Туша с груженую телегу, спина в костяных пластинах, об которые обычное железо складывалось как бумага, и поганая привычка зарываться у самой дороги и бить из-под земли, перемалывая жертву раньше, чем та сообразит, что стала чьим-то обедом. За месяц она сожрала столько народу, что тропа к руднику встала намертво.

Вот хозяева рудника и вывесили заказ. Сумму назначили внушительную, но не такую, чтобы по-настоящему заинтересовать сильных ходоков.

И заказ этот долго висел без дела, потому что попал в неудобную для всех вилку. Сильным ватагам он был попросту неинтересен, ведь возни на несколько недель, идти приходилось через половину Мёртвых земель в дальнюю глушь, а за то же время они успевали дважды сгонять за Третий порог и принести вдвое больше, не связываясь с какой-то зарывшейся в землю тушей. Слабым же он был не по зубам, так как они привыкли искать работу попроще. Вот заказ и пролежал, пока не дошёл до таких середняков, как Жилин, которым и деньги были в самый раз, и сил вроде бы должно было хватить.

Но клюнул он, по его собственному признанию, даже не на деньги.

Рудником владели как раз те торговцы, в чей круг Жилин давно мечтал попасть. Он уже тогда смотрел дальше ходочьего ремесла и понимал, что вечно лазить за порог не получится: рано или поздно Мёртвые земли заберут либо одну из конечностей, либо и жизнь. А если он разберётся с тварью и вернёт им рудник, эти люди запомнят его имя и при случае отплатят добром.

Такие связи на дороге не валяются и ни за какие деньги не покупаются. Куш кончится за одну зиму, а хорошая репутация кормит человека десятилетиями.

Но дело было опасное, и Жилин это понимал. Тварь так просто свою тропу не отдаст, а значит, готовиться придётся всерьёз, и даже тогда без потерь могло не обойтись. Поэтому решать он за всех не стал. У каждого в ватаге была семья, свои планы на жизнь, и класть людей ради собственных амбиций Жилин не собирался. Если бы мужики отказались, он бы не держал на них зла: набрал бы под одно это дело новую группу, сходил с ней, а после вернулся к своим как ни в чём не бывало.

Но мужики своего командира не бросили. Да и деньги стояли на кону такие, что грех было отказываться. В итоге соблазн одним удачным делом обеспечить себя на год вперёд, а заодно подняться в глазах нужных людей и открыть дорогу к новым заказам, пересилил страх перед неизвестностью.

Так что они потратились на хорошие зелья, потратили несколько дней на сборы и подготовку, а когда решили, что готовы настолько, насколько к такому вообще можно подготовиться, двинулись в путь.

Тут Жилин замолчал. Раздвоенный язык на миг показался между зубов, тронул воздух и спрятался обратно, а когтистые пальцы на столешнице медленно сжались, оставив на дереве несколько светлых бороздок. По всему было видно, что эта часть рассказа даётся ему тяжело. Золотые глаза смотрели куда-то мимо меня, в стену, а по змеиной морде, как ни странно это звучит, разлилась самая обыкновенная человеческая тоска. Он будто снова стоял там, на той тропе, рядом с своими людьми, которых, судя по всему, повёл на смерть.

Потом всё-таки собрался и продолжил.

С самого начала всё пошло наперекосяк. Жернов повёл себя так, как твари себя не ведут. Вместо того чтобы тупо переть на добычу, он будто играл с ними: уходил из засады, не трогал выставленную приманку, отступал именно тогда, когда его почти поджимали, а после снова подныривал под землю и тянул ватагу за собой.

Шаг за шагом он уводил их всё дальше от рудника, в незнакомую глушь у самого Третьего порога, куда ватага Жилина изначально редко забиралась. Тогда он списал это на хитрость особо матёрого зверя, и только потом, когда стало поздно, понял: тварью кто-то управлял. Их не выматывали, их вели. Аккуратно, как пастух гонит стадо в нужный загон.

А в загоне уже ждали. Когда ватага, измотанная этой беготнёй и поредевшая вполовину, выползла на открытое место, их там и приняли неизвестные маги…

И вот тут голос у него сел.

К тому моменту от ватаги осталось всего ничего. Половину людей Жилин положил ещё на тропе, пока их гнали через глушь. Из тех, кто дотянул до конца, четверых, вместе с самим Жилином, взяли живыми, а ещё двое лежали тяжело раненные и идти уже не могли. Их пленили не работорговцы и не чужая ватага из тех, что любят отбирать добычу: с такими хотя бы ясно, как торговаться. Это были маги из-за Урала.

И вели они себя так, что от одного этого делалось не по себе. Раненых добивать не стали, бросать тоже. Они забрали всех до единого: и пленных, и тех, кто не мог встать, и даже мёртвых. Собрали по тропе все тела, до последнего трупа, и увезли за Урал, будто каждое из них могло на что-то им сгодиться.

Зачем им понадобились мертвецы, Жилин понял намного позже. Тогда же, в плену, он понял другое: почему из всех ватаг маги выбрали именно их.

Наслушавшись историй от таких же бедолаг, как он сам, Жилин сложил из обрывков мерзкую, но логичную картину. Магам нужны были крепкие и выносливые бойцы, способные выдержать трансформацию и не сгинуть на первом же этапе. Но при этом такие, кого нетрудно скрутить.

Под оба условия идеально подходила средняя ватага вроде Жилинской. Бойцы в ней крепкие, иные и за Третий порог ходят, и тварью в рукопашку справятся. А вот мага хорошего в такой ватаге не сыскать. Сильные боевые маги идут работать к тем, кто побогаче, а середнякам остаётся довольствоваться кем придётся.

Вот и выходила идеальная добыча: бойцы крепкие, а толкового отпора магам дать некому. Такую ватагу легко заманить в ловушку, вымотать долгой гонкой и взять почти без боя. Куда проще, чем лезть к настоящей элите, где каждый второй это вполне себе опытный маг средней руки.

— Мы были для них обычным мясом, — тихо проговорил он. — Полгода в одной камере. Только народ там менялся: одних уводили и обратно уже не приводили, на их место бросали новых. Бойцы, как я, и совсем простые люди, не пойми за что схваченные. Лица мелькали и пропадали, а к концу полугода я огляделся и понял, что из тех, с кем меня туда бросили в самом начале, не осталось ни одного человека. Все сгинули. Один я почему-то до сих пор дышал.

Серафима тяжело вздохнула.

— А потом был очередной опыт, — продолжил он. — Какой по счёту, я уже и не помнил, сбился давно. Только в тот раз всё пошло иначе. В самый разгар, когда меня обычно ломало болью пополам, внутри вдруг будто щёлкнул замок. Что-то встало на место, срослось намертво, и впервые за полгода я почувствовал не боль, а… силу. Чужую и свою одновременно. Это очень сложно описать обычному человеку, внутри которого никогда не было зверя.

Золотые глаза на миг полыхнули ярче, будто он заново переживал тот момент.

— И вот тут заполошились уже они. Обступили со всех сторон, давай водить надо мной руками да выспрашивать, что я чувствую. Раньше я для них был очередной тушкой на столе, отработал и в расход, а тут вдруг стал самым ценным, что у них есть.

Вот на этих словах я снова использовал Оценку. Захотелось своими глазами увидеть, что у этого человека внутри, раз он сидит передо мной живой после всего, что вокруг него творилось. Скользнул по нему даром вполсилы и почти ничего не разобрал, потому что зверолюды всегда отдавали ту самую кривую кашу из двух личностей. Тогда я поднажал, разогнал способность сильнее обычного, и картинка наконец проступила.

Внутри у Жилина и правда сидели два ядра. Одно обычное, человеческое, какое есть у любого мага. А рядом второе, чужое, холодное, свернувшееся тугим кольцом, и от него тянуло чем-то древним и звериным, как от спящей под камнем змеи. По каналам бежали два разных потока энергии: первый я узнал сразу, а второй был незнакомый, тягучий и плотный, и эти два течения шли бок о бок, не мешая и не глуша друг друга.

— Они хотели сделать из меня обычное пушечное мясо, — сказал Жилин, и в усталом голосе мелькнула тень иронии. — Запихнуть в меня ядро змеи и получить очередную тварь, которую можно натравить на кого-нибудь. Внедряли в меня эту змеиную дрянь раз за разом, а оно не приживалось, тело отторгало, и я должен был сдохнуть, как остальные сорок пять моих сокамерников. Только в тот последний раз чужое ядро неожиданно намертво вросло в моё собственное.

Он развёл когтистыми руками.

— И результат вышел таким, какого они даже не надеялись получить. Я стал золотым змеем. Они потом годами пытались повторить этот эксперимент, но так и не смогли повторить результат. Насколько мне известно, у них несколько раз получалось подбираться к нужному результату, но раз за разом змеиная сущность брала верх и человек терял свою личность.

Жилин тяжело вздохнул.

— А касательно меня… подозреваю, что просто звёзды так сошлись и никакого научного объяснения этому превращению попросту не было.

На несколько секунд в зале повисла тишина.

— Допустим, — сказал я. — Но «золотой» и «редкий» это пока просто красивые слова. Что в тебе такого, чего нет в обычном змее-зверолюде? Из-за чего они так над тобой тряслись?

Жилин чуть усмехнулся, будто только этого вопроса и ждал. Приоткрыл рот, и между зубов мелькнул раздвоенный, как у гадюки, язык. Тронул воздух парой быстрых движений и спрятался обратно, так быстро, что зазевавшийся человек списал бы это на нервный тик.

— Я чувствую, врёт человек или говорит правду, — произнёс он спокойно. — И не угадываю по бегающим глазам, а просто пробую воздух и сразу знаю, когда человек врёт, а когда говорит правду. Так что, как понимаете, за столом переговоров против меня мало у кого есть шансы.

Он выдержал паузу.

— Вы со своим даром лучше прочих поймёте, чего это стоит в нашем деле. Я за долгие годы ни разу не ошибся в компаньоне и ни разу не подписал гнилого договора, а оттуда и деньги, и караваны, и всё, что у меня сейчас есть.

Тут я уже не сдержал короткого смешка. Потому что напротив меня сидел человек, который своим раздвоенным языком делал ровно то же, что я своей Оценкой, и мы оба сейчас читали друг друга, прекрасно зная об этом.

— Поэтому я пришёл к вам, господин Морн. Вы — единственный человек, рядом с которым моё чутье не вопит об опасности. Единственный, который говорит правду. И единственный, кому я могу доверить собственную жизнь. К тому же… деньги — это не единственное, с чем я к вам пришёл.

В его эмоциях неожиданно плеснулось предвкушение.

— А с чем ещё?

— Дело в том, господин Морн, что насколько мне известно, несколько из тех учёных, которые проводили на мне опыты, сейчас перебрались в другую лабораторию. И, я думаю, вы уже догадались в каком именно городе она находится…

Я даже не удивился. Уже утром я выезжаю во Вьюжный, и там, выходит, осели те, кто когда-то ставил на Жилине опыты. Слишком удобно всё сходится. А когда всё сходится само собой, это обычно значит, что кто-то подстроил.

— То есть, — медленно проговорил я, — ты намекаешь, что вся эта поездка может оказаться ловушкой.

Жилин коротко прикрыл вертикальные глаза. Язык тронул воздух и спрятался.

— Сами посудите, господин Морн. — спокойно произнёс он. — Я не сомневаюсь, что наша общая знакомая гепарда прекрасно знает своё дело. Но уж больно вовремя она вынюхала дорогу именно в этот городок — горный, тесный, из которого человеку затеряться легче лёгкого. А заодно туда зачем-то тащат и вас. Дело государственное, никто не спорит, да и Мира… — он склонил голову, — один из лучших бойцов, кого я встречал за всю жизнь. Но я бы на вашем месте задался вопросом — а не нужно ли этой организации конкретно что-то от вас.

Серафима за всё это время не проронила ни слова. С той минуты, как Жилин сменил облик, она перебралась к стене и оттуда внимательно следила за змеем.

— И с чего вдруг такая забота? — спросила она холодно. — Вам-то какое дело, случится с Артёмом что-то или нет?

Жилин повернул к ней узкую голову, и зрачки на миг стянулись в две вертикальные щёлки.

— Да потому что он единственный, кто способен помочь мне сбежать! Я это и пытаюсь вам сказать с самого начала, но вы ведь сами попросили рассказать всю историю!

Я скользнул по Серафиме оценкой и с удивлением обнаружил большую долю презрения, опаски и злости. А я ведь уже начал забывать, что если к химерам в Империи просто относились с пренебрежением, то зверолюдов так и вовсе боялись и ненавидели. Только для меня одного наличие зверолюда на переговорах — это рутинное дело, к которому не надо относиться с особой опаской.

Впрочем, людей тоже можно понять, так как до этого дня всё моё общение со зверолюдами заканчивалось конфликтом и смертью последних. Так что… возможно эти самые предрассудки возникли не на пустом месте.

Тем временем Серафима продолжила распыляться.

— И что теперь? Артём должен поверить какому-то чешуйчатому гаду на слово? Ты нам это предлагаешь?

Жилин потёк к ней — плавно, всем корпусом.

— Ещё раз меня оскорбишь, женщина, и я не посмотрю, чья ты там девушка…

— Так! — Я хлопнул ладонью по столу, и оба дёрнулись. — Голосовые связки свои приберегите, вы мне сейчас полдома на ноги поставите. А тебе, Жилин, между прочим, по твоему же раскладу полагается быть тише воды и ниже травы, а не шипеть на хозяйку дома.

Я развернулся к Серафиме.

— Сим, для меня важно, что ты за меня беспокоишься, но дай человеку договорить.

И обратно к змею, тем же любезным тоном:

— А ты ещё раз вильнёшь языком в сторону моей девушки — и я тебе устрою феерический экскурс по неизведанным возможностям человеческого тела.

Жилин моргнул. Язык застрял на полпути.

— Ч-чего?

— Глаз на жопу натяну.

Секунду в лавке стояла тишина. Потом Серафима коротко фыркнула — против воли, явно злясь на себя за это. Хороший знак: когда она начинает смеяться над моими угрозами, значит, отошла и кусаться больше не будет.

— Вот и славно, — кивнул я. — По Вьюжному вопрос закрыт, я туда еду и этот вопрос не обсуждается. Но за предупреждение спасибо. — Я на мгновение задумался, приводя мысли в кучу, после чего продолжил: — Расскажи для начала, как ты вообще выбрался из лаборатории.

— Через недели две, после моего обращения, на территории прогремел взрыв. — Язык на миг тронул воздух. — Что рвануло и отчего — я по сей день не знаю. Стены заходили ходуном, решётки повело, охрана забегала туда-сюда, пытаясь понять, что происходит. В той суматохе несколько подопытных вырвались наружу, в том числе и я. Они устроили погоню и, кажется, кого-то всё-таки поймали. Но мы скрылись в Мёртвых Землях, а уже там… точнее оттуда… выйти удалось только мне. И то, исключительно благодаря новой, змеиной сущности.

— То есть они так просто тебя отпустили? — с сомнением произнёс я. — Золотого змея, которого, как ты сам сказал, очень редко удается создать?

— Если честно, я думал, что мне просто повезло… — Он усмехнулся, и между зубов мелькнули клыки. — Думал, что это награда, за то, что я до последнего стоял на своём…

— Это ты про что?

— А это уже отдельная история, господин Морн. — Жилин сложил чешуйчатые руки перед собой. — Пока я сидел в клетке, ко мне повадился ходить один обходительный господин. Садился напротив и вёл беседы. Сперва по-хорошему: расписывал, какая меня ждёт жизнь, если соглашусь им служить. Золото, моя мечта стать влиятельным купцом, женщины… Дескать, такой редкий дар грех гноить в подвале. Что всё, чего они хотят от меня получить — это мелкие услуги в разное время. Ничего серьезного… в конце концов я должен быть им благодарен за получение такой редкой и важной для торговца способности.

— И ты отказался.

— Отказался. — Он качнул золотой головой. — Я ведь уже тогда понимал, что мелкими поручениями дело не кончится. Что рано или поздно меня заставят сделать такое, после чего я перестану спать по ночам. Вот и упёрся. Сколько они мне ни сулили, сколько ни грозили — я всё равно отвечал отказом. А потом этот обходительный господин вдруг перестал приходить. С неделю его не было. Я уж решил, что меня списали как порченый товар и теперь просто пустят обратно под нож, как остальных. Но вместо этого случился тот самый взрыв, а за ним и побег.

Слишком уж всё удачно сложилось.

— То есть побег случился аккурат после того, как ты их послал, — медленно проговорил я.

— Аккурат после. — Зрачки сузились в две щёлки. — Только понял я это много позже, когда отыгрывать назад было уже поздно. Силой в клетке они меня не сломали — упрямого зверя в подвале не запряжёшь, он скорее сдохнет назло, и я им это доказал. Вот они и зашли с другой стороны.

— Выпустили тебя на свободу.

— Выпустили. Сами устроили и взрыв, и побег — чтобы я поверил, будто мне улыбнулась удача и я вырвался своими силами. — Он чуть помолчал. — И ведь поняли, сволочи, что ломать меня бессмысленно — всё равно на сотрудничество не пойду. Так что просто дали мне время, чтобы я сам затянул удавку на собственной шее.

Он подался вперёд, ближе к лампе, и по чешуе на скулах прошёл зеленоватый отблеск.

— А теперь смотрите, как чисто сработано. Я — золотой змей, зверолюд, а зверолюду в Империи не жить. Закон в этом случае суров.

— Допустим. — Я подпёр подбородок ладонью. — Но ты ведь не виноват в том, что с тобой сделали. Умысла твоего тут не было, и любой толковый ментальщик — а при дворе такие точно водятся — подтвердил бы это в два счёта. Так что ты мог спокойно прийти в тот же Серый Приказ и всё выложить. Что сделали, кто сделал, где сделали. Думаю, тебя бы за такое ещё и наградили.

Жилин грустно усмехнулся.

— Простите за дерзость, молодой Морн, но рассуждаете вы как человек, с чьим словом в Империи считаются. А я тогда был обычным ходоком, из тех, кто звёзд с неба не хватает. — Язык на миг показался изо рта. — Думаете, я один такой умный? Да у Серого Приказа таких, как я, вагон и маленькая тележка. Иной боец сам идёт к тёмным алхимикам — переделать себя в зверолюда, лишь бы силу заполучить. А как дело будет закончено, придумывает хитрый план, как от будущей казни отмазаться. Вот и бежит с повинной, мол «я не виноват, добрые господа, это злые люди схватили и переделали меня силой.»

Я хмыкнул.

— Ну понятно. Все вокруг резиновые изделия, один он воздушный… змей.

— Что-что? — не понял Жилин.

— Да эт я так. Продолжай.

Зверолюд посмотрел на меня с подозрением, но ещё раз уточнять всё же не стал.

— Так что в Приказе на такие сказки особо не верят. И мне бы, скорее всего, тоже не поверили.

— А если бы поверили?

— Тогда у меня было два пути. Или до конца дней работать в особом отряде при Сером Приказе. Или… — он вздохнул, — снова на стол. Только теперь в имперской лаборатории.

Я тут же вспомнил, что собирались сделать с Корсаковым, не добей я его на дуэли. В этом Жилин был прав. И страх его был оправдан.

— Вот я и не пошёл сдаваться. Можете считать, что испугался. Наверное, так оно и было. — Зрачки сузились. — Затаился и стал жить дальше. Потихоньку скупал на чёрном рынке дорогие артефакты, из тех, что прячут вторую сущность.

— И этим сам подписал себе смертный приговор.

— Да… — тихо согласился он. — Поначалу-то я просто отсиживался. А потом освоил частичную трансформацию, распробовал своё чутьё в деле и пустил его в ход на всю катушку. Каждая сделка приносила баснословную прибыль. Я очень быстро разбогател с помощью новых способностей. — Язык дёрнулся. — Приди я сразу, меня бы взяли на службу в Серый Приказ: дар редкий, такому всегда найдётся дело. А за то, что полгода скрывал, да ещё и наживался на запретном даре, полагается только одно — смертная казнь.

— И чем выше ты забирался…

— Тем короче делался поводок, — закончил он за меня.

Вот теперь весь их расчёт сложился у меня в голове окончательно. Зачем ломать человека, когда он упёрся рогом и доведён до края, если можно дать ему распробовать новую жизнь, богатую и сытую, а уже потом прийти и начать всё это отбирать.

— Получается, они просто выждали, — хмыкнул я.

— Именно. Дали мне подняться, хорошенько заработать, обрасти связями… — он усмехнулся, — я даже женился, и о детишках начал подумывать. И вот как-то вечером приходит записка. А в ней — красиво, со вкусом — расписано, кто я такой, где и как заполучил свои способности, к каким делам приложил руку. И кому всё это ляжет на стол, если я откажусь с ними сотрудничать.

Язык метнулся и спрятался.

— Вот тут отказать было куда тяжелее. Тогда, в лаборатории, я ведь уже и сам давно хотел смерти. Смирился с ней. Ждал её. Тогда стоять на своём было проще простого — я и так не верил, что меня выпустят оттуда живым. А теперь… — он понуро опустил голову, — теперь мне было что терять. И не мне одному. За правду обо мне поплатился бы не только я, но и все, кто мне поверил. Так что выбора у меня, считай, и не было.

На самом деле был. Просто он снова испугался, и до последнего не хотел себе в этом признаваться.

— Вот с тех пор, господин Морн, меня и взяли за горло по-настоящему.

Я кивнул, давая ему перевести дух, и зашёл с другой стороны.

— И что ты для них делал? Чем они платили?

Жилин усмехнулся — невесело, одними уголками рта.

— Да всё, в общем-то, просто. — Раздвоенный язык скользнул изо рта. — Они сводили меня с нужными людьми. Купцами, чиновниками, отпрысками Великих Домов — теми, до кого я сам в жизни бы не дотянулся. А я заводил знакомства, втирался в доверие, вёл с человеком дела честно и выгодно, так, чтобы он ко мне прикипел. И попутно собирал информацию. Кто с кем спит, кто кому должен, у кого и насколько рыльце в пушку.

— То есть ты собирал компромат?

— Он самый. — Зрачки сузились в две щёлки. — А чутьё золотого змея, как понимаете, очень в этом помогает. Я за версту чую, где у человека гнильца и где он её прячет. Для торговли дар бесценный. А для тех, кто стоял за моей спиной, — и подавно.

— И какой с этого толк? — подала голос Серафима. Она глядела на змея с холодом, но любопытство всё же пересилило брезгливость. — Знать чужие секреты — одно. А доказать их — совсем другое. Без доказательств твои сплетни и медяка не стоят.

— А доказательства тут и не нужны, — сказал я раньше, чем Жилин успел открыть рот.

Серафима повернулась ко мне.

— Сама информация и есть товар, — пояснил я. — Подходишь к нужному человеку и роняешь между делом, что знаешь, в каком грязном деле он успел замазаться. И всё, он уже твой. Ему теперь не до того, есть у тебя доказательства или нет, — он думает об одном: что ты со всем этим сделаешь. — Я кивнул на змея. — А есть они на самом деле или это блеф — поди разбери. Человек, которому есть что прятать, перепугается одного того, что его тайну вообще кто-то произнёс вслух.

Жилин качнул золотой головой, подтверждая мои рассуждения.

— Молодой Морн схватывает на лету, — произнёс он почти с уважением. — Половину людей мне и пугать не приходилось. Достаточно было дать понять, что я знаю. Остальное они додумывали сами, причём всегда в худшую для себя сторону.

— А взамен? — Я не отставал. — Что ты с этого имел?

— Деньги и связи. — Раздвоенный язык скользнул изо рта. — За каждую наводку, за каждый добытый секрет они очень щедро платили. Тот, кого вы видите перед собой, один из крупнейших торговцев юго-восточной Империи, во многом поднялся благодаря их наводкам.

На полминуты в зале повисло молчание, и каждый думал о своём. Я — о том, насколько же большой организацией управляет Хозяин Мёртвых Земель. Жилин, наверное, о том, что к главному в разговоре мы ещё даже не подступились. А Серафима… Серафима, полагаю, вспоминала, как славно и спокойно ей жилось ещё полгода назад — до того дня, когда на её пути возник Артём Морн. То есть я.

— То есть это целая организация… — подытожил я. — Ты знаешь, как они себя называют?

— Бездна.

Ну ещё бы. И что-то мне подсказывает, что назвали они себя не просто так, и это как-то связано с Сердцем Бездны, судьбу которого мне ещё предстоит решить.

— Бездна — это целая сеть, которая тянется далеко из-за Урала. И, насколько мне известно, у них есть три ветви, которые работают непосредственно в Империи. — Он начал загибать пальцы с тёмными когтями вместо ногтей. — Багровый Клык — занимается работорговлей и перевозками запрещённых артефактов и ингредиентов. Тигель — это группа алхимиков и тёмных магов, которые экспериментируют над людьми и химерами, а также создают зверолюдов. И Чёрная Свора — которые считаются кем-то вроде… чистильщиков. Они приходят, когда что-то пошло не так и подчищают концы. Отсюда и название.

Так-так-так… а с одной из этих ветвей я уже знаком. В Рубежном именно «Багровый Клык» чаще прочих мелькал в бумагах. Только, если память не подводит, орудовала эта братия в основном в Союзе Свободных Стай. Надо будет потолковать с Мирой — у неё наверняка побольше сведений о… своих.

Хотя делиться ими она вряд ли захочет. Ну да ничего, уламывать строптивых девиц — это по моей части. Даже если эта девица — кошка.

— Ладно, с этим разобрались, — сказал я. — Но как ты вышел на Громобоя?

— В какой-то момент я стал понимать, насколько широко расползлась их сеть. И к чему всё это однажды приведёт — а приведёт оно к большой крови, господин Морн, для всей Империи. — Язык тронул воздух. — И ещё я понял одну простую вещь: как только они доведут свой замысел до конца, каким бы он ни был, меня в тот же час уберут с доски. Лишний свидетель никому не нужен.

— И ты решил найти тех, кому информация о Бездне может пригодиться.

— Решил. К гвардейцам идти было без толку, а в Серый Приказ я бы не пошёл, так как точно знал, что там у Бездны есть свои люди. Приди я туда, то скорее всего не дожил бы даже до дачи показаний. Так что у меня оставался только один вариант, с кем хотя бы стоило попытаться связаться. А именно, с Дланью Императора. — Он чуть качнул золотой головой. — И тут мне, считайте, повезло. Как раз в ту пору меня позвали на большой приём в императорском дворце. Там я и свёл знакомство…

— С Громобоем, — закончил я за него.

— Да куда там. — Жилин коротко, с шипением, усмехнулся. — Там я повстречал особу поинтереснее. Прекрасную и одновременно безумно пугающую Паутину. Это она с одного взгляда смекнула, что со мной что-то нечисто, и, почитай, силой вытянула меня на тот самый разговор. С него всё и завертелось. Вот с тех пор я и хожу в двойных агентах.

Пока всё в целом складывалось одно к одному. Жилин выходил мужиком трусоватым, но по сути неплохим: о своих людях заботился, и в решающий момент всё-таки не сдрейфил, а пошёл искать помощи. Такому и подсобить не грех. Понять бы ещё, о чём он собрался меня просить.

— Так, погоди. — Я подался вперёд. — Если за твоей спиной и Паутина, и Громобой, то я-то тебе зачем?

Жилин тяжело вздохнул.

— Дело в том, господин Морн, что меня уже давно раскрыли. И теперь, как ни крути, попытаются убить.

— Само собой, — кивнул я. — Поэтому, как я понимаю, тебя и спрячут под надёжной охраной. В чём загвоздка-то? Не веришь, что они сумеют тебя уберечь?

Жилин испуганно замахал когтистыми ладонями.

— Что вы, что вы, ни в коем случае. — И тут же, осторожнее: — Просто… боюсь, что моему выживанию уделят куда меньше внимания, чем мне бы хотелось. Сами рассудите. На что способна организация, которая сумела убрать мадам Розу — прямо здесь, в Сечи, где находился и Громобой, и имперские гвардейцы? — Зрачки сузились в две щёлки. — Нет. Оставаться в Империи мне нельзя. Мне нужно уходить, и чем скорее, тем лучше.

Мы с Серафимой переглянулись. Куда клонит Жилин, было понятно: его обложили со всех сторон, и он ищет нору поглубже. Непонятно было одно — при чём тут вообще я.

— И всё-таки, — сказал я. — Чем тут могу подсобить именно я? И при чём здесь, — я кивнул на мешок с золотом и расписками, — вот это вот всё?

Вот тут мы наконец и подошли к самому главному — к тому, ради чего золотой змей сбежал от своей охраны и пришёл в мою лавку.

— Дело в том, господин Морн… — Он помолчал, собираясь с духом. — Дело в том, что мне нужно, чтобы вы воспользовались своим правом Друга Стаи. Я прошу защиты у вас и… у Союза Свободных Стай.

Право Друга Стаи.

Медальон, который Мира вручила мне под единогласное решение Совета, был настолько редкой штукой, что я до сих пор толком не знал, чего она на самом деле стоит. И вот теперь напротив сидел человек, который просил меня воспользоваться этим званием… или статусом… или привилегией… да блин! Я даже не знал, как эта штука правильно называется. Всегда думал, что разберусь в вопросе, когда соберусь в страну химер — а это рано или поздно точно случится.

— Слышь, пресмыкающееся, ты совсем офигел? — раздался возмущённый голос Серафимы.

Я мысленно хмыкнул. Общение со мной точно не доводит до добра — вот уже и аристократку ругаться научил… Эх, Артём, не тому ты учишь молодёжь. Не тому.

— Сим, ну ты же девушка… — вздохнул я и повернулся к Жилину. — Но по сути моя подруга права. Звание Друга Стаи за деньги не покупается. К тому же я вообще не уверен, что Союз Свободных Стай на такое пойдёт. Ты всё-таки основной свидетель, да ещё и под крылом Громобоя… не хотелось бы, чтобы из-за наших делишек две державы поссорились.

— Не поссорятся, — с ходу отрезал Жилин и, помолчав, добавил: — Точнее… лёгкая напряжённость будет, не спорю, но только для вида. Сам посуди: всё, что с меня можно было получить, Громобой уже получил. Дальше меня нужно просто охранять, а это трата ценных ресурсов, которая никому не нужна. Так что повозмущаются для приличия — и забудут.

Я задумался. А ведь Жилин прав. Как агент он отработан, всё, что знал, — рассказал. Дальше его положено пожизненно охранять, что никому, по большому счёту, не упёрлось. Только напрямую этого никто не скажет, и все будут продолжать делать вид, что он охренеть какой ценный свидетель.

А значит… можно и помочь.

— Ты хоть понимаешь, о чём просишь? — спросил я.

— Понимаю, господин Морн, — Жилин коротко качнул головой.

Я поднялся.

— Сиди. Я сейчас.

Как ни крути, без Миры в этом вопросе всё равно не разобраться. Во-первых, только она могла подсказать, как этим правом вообще пользуются — есть там какой-то порядок, ритуал, или достаточно показать медальон, ткнуть пальцем в Жилина и сказать, что эту змеюгу надо спрятать. А во-вторых, только, она могла прямо сказать мне в лицо, что я поехал крышей, раз вообще рассматриваю подобную авантюру. И к этой части разговора я, честно говоря, уже морально готовился.

Значит, нужно было звать её сюда, и чем быстрее, тем лучше. А самым быстрым средством доставки сообщений в этом доме был Сизый. Который в данный момент преспокойно досматривал десятый сон этажом выше.

Комнату ему выделили месяц назад, и за это время он обустроил её со всем размахом голубиной души. Кровать — настоящая, человеческая, хотя я предлагал насест: Сизый тогда оскорбился до глубины души и заявил, что на насестах спят куры, а он боец и личность. Поверх кровати — ворох подушек, которые он стаскивал со всего дома, пока не собрал коллекцию штук из десяти, и в этой куче он каждую ночь выкапывал себе что-то среднее между гнездом и блиндажом.

На стене — гвоздь, на гвозде — «Ласка», повешенная ровно на той высоте, чтобы, как он выражался, в случае чего хвататься за оружие, не открывая глаз. Рядом на полке выстроился его личный арсенал ценностей: три блестящие пуговицы, осколок зеркала, серебряная ложка неизвестного происхождения и аккуратно сложенный обрывок красной ленты. Что бы он там ни говорил про бойца и личность, голубя из него было не вытравить ничем.

Сам хозяин дрых поперёк кровати, раскинувшись на манер морской звезды, наполовину зарывшись в подушки, и вёл во сне переговоры:

— … по три монеты не возьму… сам жри своё просо… я тебе чё, птенец подзаборный…

Я тронул его за плечо. Сизый, не просыпаясь, отмахнулся и перешёл к следующему пункту повестки:

— … и битой по хлебальнику…

— Сизый.

— … а Ласке передай…

— Сизый!

Он подскочил так, будто под кроватью рванул огненный шар. Цапнул гвоздь над изголовьем, промахнулся мимо биты, сшиб с полки пуговицы, рухнул с кровати вместе с двумя подушками и заорал из этой кучи, воинственно размахивая подушкой как щитом:

— НАПАДЕНИЕ! Братан, держись, я их задержу! Уводи женщин и детей! — тут он разлепил второй глаз, обнаружил, что в комнате никого, кроме меня, нет, и сбавил тон. — А. Это ты. А чего ты ко мне подкрадываешься среди ночи?

— Я не подкрадывался. Я тебя за плечо тронул.

— Вот! Об этом и речь! — Он выкарабкался из подушек и встопорщился. — Кто трогает спящего бойца за плечо⁈ Я мог тебя покалечить! У меня реакция, как у мангуста, между прочим!

— Видел я твою реакцию. Ты даже биту со стены не смог зацепить.

— Бита скользкая, — отрезал Сизый с достоинством и принялся запихивать подушки обратно на кровать. — Ну? Чего хотел-то? Порядочные голуби в это время спят, между прочим!

— Нужна твоя помощь. Ты знаешь, где сейчас живёт Мира?

— Обижаешь. — Сизый приосанился. — Только вчера с ней разговаривал.

— Отлично. Тогда мне нужно, чтобы ты нашёл её и сказал, что у меня к ней срочное дело и нужно прийти прямо сейчас.

— Будить гепарду прям посреди ночи⁈ — Он замер с подушкой в обнимку. — Братан, у меня же семья… ну, будет когда-нибудь. Я планировал!

— Сизый.

— Понял, понял. Но если меня сожрут — похороны за твой счёт. И чтоб с оркестром.

Сизый распахнул окно, примерился — и исчез. Воздух хлопнул, на пол медленно осело облачко пуха. Секундой позже он объявился на краю соседней крыши, ловко пробежал по гребню и короткими телепортами ушёл в темноту, перемахивая с крыши на крышу, пока не растворился где-то над спящим кварталом.

Я прикрыл окно и спустился вниз. Жилин сидел всё в той же позе, сложив когтистые ладони на столе, и всем видом старался выглядеть безобидным. Получалось, если честно, так себе — я в принципе слабо представляю, как может выглядеть безобидно двухметровый мужик со змеиной головой.

— Мира скоро будет, тогда и примем решение, — сказал я, усаживаясь напротив. — А пока поговорим о цене. Что ты там принёс?

Жилин ожил, ещё раз развязал горловину мешка и подвинул его ко мне.

— Здесь десять тысяч золотом. В расписках вдесятеро больше. Бумаги чистые, хоть завтра неси в казначейство и обналичивай.

Эх… красота. Сто тысяч золотых. Я даже не глядя мог назвать с десяток дыр, куда эта сумма провалилась бы целиком и сразу: лечебница, новый корпус Источников, отряд гвардейцев для Марека, выкуп расписок по западному кварталу… Соблазн был такой, что руки сами тянулись к мешку.

Но в том и подвох. Деньги — ресурс конечный: сколько ни принеси, рано или поздно они заканчиваются, и ты снова стоишь с протянутой рукой. А я сейчас собирался разменять вещь, которая в принципе не имеет цены, да ещё и Громобоя позлить в придачу. За такое брать разовую выплату, пусть и жирную, — всё равно что продать дом за хороший ужин.

Значит, и просить нужно было что-то куда более ценное.

— Убери.

Жилин поднял надбровную дугу. Брови у змеиной морды не предусмотрены, но он справился.

— Мало?

— Деньги мне без надобности, с наличкой у меня порядок. — Я отодвинул мешок. — Мне нужен твой Торговый Дом.

Вот тут я смог его по-настоящему удивить. По крайней мере, в эмоциях полыхнули злость, возмущение, недоверие и даже капля отчаяния. Видимо, змей подумал, что я пытаюсь его попросту кинуть по беспределу.

А зря. Это был вполне себе законный отжим, с выгодой для всех сторон.

— Губа не дура, — выговорил он наконец. — Господин Морн, вы сейчас говорите о связях, деньгах, наработанных контрактах… о репутации в конце концов. Это слишком много за одну услугу.

— А ты считаешь, что моё участие в твоих делах подпортит репутацию Торгового Дома Жилина?

Бамс! Один — ноль, товарищ змеелюд. Будешь знать, как изображать из себя оскорблённую невинность.

— Н-нет, конечно, — замялся Жилин. — Просто вы просите слишком много.

— Давай-ка посчитаем вместе, сколько я прошу. — Я откинулся на спинку стула. — Завтра утром Туров обнаружит, что ты исчез. К полудню об этом будет знать Громобой, к вечеру — все, кому положено. И с этой минуты ты уже не Тимофей Жилин, крупнейший торговец юго-востока. Ты беглый зверолюд, который годами водил за нос Империю. А у имущества беглого зверолюда судьба короткая и всем известная: его конфискуют. Причём оформят всё по закону — скажут, что состояние нажито подлыми нечеловеческими способностями, обманом честных подданных, и потому подлежит изъятию в казну. Чиновники быстро найдут нужные законы и подмахнут нужные бумажки.

Жилин молчал, но язык за сомкнутыми губами дёрнулся.

— Только вот думаю, что до казны твоё добро тоже не доедет, — продолжил я. — Сеть растащат конкуренты ещё до конца разбирательств, склады отпишут кому-нибудь правильному и преданному, людей перекупят, должников простят — за долю малую. Через год от Торгового Дома Жилина останется вывеска, и ту перекрасят. Так что я не прошу много, Тимофей Андреевич. Я единственный покупатель, который вообще явился на эти торги. И единственный, при котором твоё дело будет только расцветать.

Некоторое время он молча смотрел на меня, и проверять его Оценкой даже не требовалось — всё было написано на змеиной морде. Наверняка уже проклинал тот день, когда решил постучаться в дверь Артёма Морна. Думал, что я обираю его до нитки, пользуясь тем, что деваться ему некуда.

Что ж, пусть думает. Если он хорошенько пораскинет мозгами, а он это явно умеет, то и сам придёт к простому выводу: я прав, и другого выбора у него действительно нет.

Видимо, к этому выводу он и пришёл, потому что спустя минуту его плечи чуть опустились.

— Какие условия? — глухо спросил он.

— Имперская часть Торгового Дома переходит мне целиком. С неё твоя семья пожизненно получает десять процентов прибыли. Заграничная часть остаётся тебе, и с неё десять процентов идут уже мне. — Я развёл руками. — Можешь считать, Тимофей Андреевич, что мы будем держать друг друга за яйца. Тебе невыгодно меня топить, мне невыгодно тебя забывать.

Жилин просчитывал конструкцию молча, и по неподвижной змеиной морде было видно, что внутри идёт большая работа: обороты, контракты, проценты, риски — всё взвешивалось и раскладывалось по полочкам. Потом он негромко хмыкнул.

— Ещё недавно я бы за помощника с такой головой отдал два каравана.

Я хмыкнул в ответ. А вот это ты зря, Тимофей Андреевич.

— То есть ты действительно считаешь, что наследник Великого Дома должен был пойти к тебе в помощники?

Вот теперь на змеиную морду было откровенно весело смотреть. Бедняга перепугался так, что не знал, куда деть свои когтистые лапы: сначала убрал их со стола, потом вернул обратно, потом просто прижал к груди, как нашкодивший приказчик.

— Ладно, — сжалился я, решив прекратить издевательство над зверолюдом. — Будем считать, что на этом мы сошлись. А теперь предлагаю обсудить твою семью, Тимофей Андреевич.

— А что с ними? — не понял он. — Они тут совершенно ни при чём.

От стены послышалось возмущённое фырканье Серафимы. Даже она уже сообразила, к чему я веду, — а человек, который годами собирал компромат для Бездны, почему-то нет. Точнее, не «почему-то». Просто есть вещи, о которых не хочется думать настолько, что разум послушно обходит их стороной.

— Тимофей Андреевич, — сказал я. — Завтра тебя хватятся и не найдут. И какая, по-твоему, будет самая первая мысль у тех, кто тебя ищет? Правильно: раз нельзя ударить по тебе — бьём по тому, что тебе дорого. По родственникам.

Гора в кафтане окаменела. В зверином виде змей читался как открытая книга, и сейчас в этой книге на всю страницу было выведено одно слово: страх.

— Они ничего не знают, — сказал он севшим голосом. — Жена думает, что вышла за ходока, который выбился в купцы своими силами. А Егорка… он же вообще не мой. Мы ж его с улицы забрали, когда он совсем маленьким был…

— Тимофей Андреевич, — мягко перебил я. — Бездне всё равно, что они знают. Их возьмут не ради информации, а затем, чтобы ты сам приполз к ним на коленях.

Жилин некоторое время ошарашенно молчал, после чего наконец произнёс:

— Тогда пусть они меня возненавидят. Пусть думают, что я сволочь, который натворил дел и сбежал с золотом. Сволочей не жалеют. За сволочей не мстят. И в заложники брать семью, которую попросту кинули, тоже не будут. Какой смысл, если мне на них якобы будет плевать…

— Уверен? — Я внимательно посмотрел на него. — Это не та ложь, которую можно будет потом забрать обратно. Жена будет тебя проклинать. А сын вырастет с мыслью, что отец их предал. И даже если когда-нибудь всё закончится, то далеко не факт, что они тебя простят. Даже если ты расскажешь им правду.

Жилин ответил не сразу. Когтистые пальцы медленно сжались на краю стола.

— Пусть лучше проклинают живого отца, чем оплакивают мёртвых родственников, — глухо сказал он. — Я уже всё решил, господин Морн. Давно решил. Вы просто первый, кому я говорю это вслух.

Я кивнул. Что ж, логика в этом была: брошенная семья как рычаг бесполезна, в Бездне должны будут это понять. Другое дело, что я не был уверен в этом плане на все сто процентов, а значит, этого недостаточно.

— Хорошо. Тогда добавим к твоей легенде второй слой. — Я постучал пальцем по столу. — Я поставлю Громобоя в известность и подскажу ему простую мысль: ты сбежал, концы обрублены, и единственное место, куда люди Бездны могут сунуться в поисках следа, — это твоя семья. Лучшей засады не придумаешь: сиди и жди, пока враги сами придут тебе в руки. Громобой такую наживку мимо не пропустит — он выставит вокруг твоих негласную охрану и будет караулить агентов Бездны. А заодно, сам того не планируя, охранять твою жену и Егорку. Пусть Империя поработает сторожевым псом за свой счёт.

— А деньги? — Жилин подался вперёд. — Десять процентов брошенной семье — это не содержание. Это вывеска «он жив, ищите лучше».

— Верно. Поэтому официально твоя семья не получит ни монеты.

Жилин замер, и я поднял ладонь, не дав ему возмутиться.

— Теперь смотри, как всё будет выглядеть со стороны. Жилин сбежал, бросил дело и семью. Я принимаю Торговый Дом и быстро выясняю, что жена беглеца все эти годы была в самой гуще дел: знает поставщиков, помнит контракты, половина оборота у неё в голове. Глупо разбрасываться такими людьми — и я беру её управляющей.

— Управляющей… — медленно повторил Жилин.

— Именно. Никого это не удивит: новый хозяин нашёл человека, который знает дело изнутри, и поставил его вести хозяйство. Чистый расчёт, любой купец на моём месте поступил бы так же. Твоя жена получит жалованье, дом и положение — всё открыто и законно. А сверху я буду доплачивать твою долю в качестве… бонусов за удачную работу, к примеру. Ну а позже, когда история с твоим побегом подзабудется, можно будет выделить ей и официальную долю — но это потом, когда никому уже не придёт в голову искать в этом второе дно.

Жилин медленно качнул головой.

— Она справится, — сказал он наконец. — Она и так половину вела, просто не знала, откуда что берётся.

— Тем лучше. Значит, и притворяться никому не придётся.

Жилин долго молчал, глядя куда-то сквозь стол, и когда заговорил, в его голосе уже не было ни торга, ни купеческой осторожности. Только усталость.

— Скажите это вслух, господин Морн. Что они будут получать свою долю. Вовремя и всегда.

Я понял, зачем ему это. Жилин чует ложь языком, так что он попросил сказать это вслух, чтобы самому проверить — вру я или нет. И я сказал, глядя в жёлтые глаза с вертикальными щелями зрачков:

— Твоя семья будет получать свою долю вовремя. Даю слово.

Жилин подался вперёд, и раздвоенный язык дважды тронул воздух — змей пробовал мои слова на вкус. Серафима у стены брезгливо поморщилась, но промолчала. А Жилин прикрыл глаза и медленно выдохнул, словно держал этот воздух в груди последние лет десять.

— Принято, господин Морн.

— Вот и отлично. Тогда не будем тянуть и оформим бумаги прямо сейчас. — Я обернулся: — Сим, принеси, пожалуйста, из кабинета бумагу, чернила и воск.

Серафима смерила Жилина долгим взглядом, явно прикидывая, стоит ли оставлять меня наедине с двухметровым змеем, но всё-таки оттолкнулась от стены и вышла. Я повернулся обратно к Жилину.

— Купчую датируем задним числом. Будем считать, что ты продал мне Торговый Дом за неделю до того, как ударился в бега, — обычная сделка между купцом и наследником Великого Дома, всё чисто. Тогда к моменту твоего исчезновения имущество уже не твоё, и конфисковывать у казны будет попросту нечего.

Жилин кивнул, но по жёлтым глазам было видно, что одна мелочь в этом плане его всё-таки беспокоит. Он повертел в когтистых пальцах край рукава, прикидывая, как сформулировать, и наконец решился:

— А Громобой? Когда он поймёт, что вы увели свидетеля у него из-под носа, он эту купчую может и оспорить. Найдёт свидетелей, докажет, что сделка фиктивная… для человека его уровня это же проще простого.

— Не оспорит. — Я качнул головой. — Поверь, с этой стороны всё под контролем.

Я не стал углубляться в подробности, но про себя усмехнулся. Ничего Громобой оспаривать не станет. Наоборот, когда узнает, что именно я провернул, то скорее всего даже мне поаплодирует.

Им ведь нужен был наместник в Сечи? Вот они его и получат. Причём не простого, а богатого: с собственной торговой сетью на половину Империи, с караванами, складами и людьми в каждом крупном городе юго-востока. Такой наместник стоит десятерых, и в Длани это быстро сообразят. Так что для них моя сделка с Жилиным не убыток, а самое настоящее вложение.

Вскоре вернулась Серафима со стопкой бумаги, чернильницей и куском воска. Всё это она сгрузила на стол, демонстративно подальше от когтистых лап, после чего снова заняла своё место у стены, всем видом показывая, что за змеем нужен глаз да глаз.

— Ну что, приступим. — Я придвинул Жилину чернильницу.

Перед тем как взяться за перо, Жилин вернул рукам человеческий облик. Писал он быстро, уверенно, и рука у него не дрожала. Сначала купчая на Торговый Дом, за ней передаточные листы на конторы и склады, следом доверенности на управляющих и приказчиков. Имена в доверенностях мне ни о чём не говорили, я слышал их впервые, но суть от этого не менялась: с этой ночи все эти люди работали на меня.

Закончив с последним листом, Жилин стянул с пальца перстень-печатку и прокатал оттиск по тёплому воску на каждой бумаге. Потом накрыл первый оттиск ладонью, и воск под ней засветился ровным янтарным светом: в отпечаток потекла капля его собственной энергии, навсегда вплавляя в документ след ядра. Подделать такую печать невозможно — любой стряпчий с амулетом проверки за минуту подтвердит, что бумагу заверял настоящий Тимофей Жилин, своей рукой и своей силой.

— Теперь вы, господин Морн.

Я приложил ладонь рядом. Печать на ней отозвалась слабым золотистым мерцанием, и воск принял мой след так же послушно, как и его. Всё, готово. Два ядра, два оттиска, одна сделка.

— Подождите-ка. — Серафима оттолкнулась от стены и подошла к столу. — А остаточный след? Любой грамотный артефактор считает с оттиска, когда именно в него вливали энергию. Купчая помечена прошлой неделей, а заверена сегодня ночью. Вот вам и прямые доказательства о фиктивности сделки, всё как на ладони.

А ведь молодец. Я взял верхний лист и поднял его к свече, рассматривая янтарный отпечаток. След действительно ещё жил: в глубине воска едва заметно пульсировало тепло, как угли под золой.

— Само собой они обо всём догадаются, — согласился я. — Если доберутся до бумаг в ближайшие недели. Только вот купчая поедет со мной во Вьюжный, и до того момента я покажу её одному-единственному человеку — Громобою. А его слова о том, что сделка чистая, хватит любому суду Империи с запасом. Ну а когда бумаги впервые лягут на казённый стол, остаточный след давно выветрится, и единственное, что сможет сказать самый дотошный артефактор, — что оттиски заверены подлинными печатями Морна и Жилина. Дата на бумаге, подлинность подтверждена. Всё.

Серафима побарабанила пальцами по столешнице, поискала, к чему ещё придраться, не нашла и молча вернулась к своему месту.

Жилин тем временем смотрел на свой перстень. Потом подержал его на ладони и положил поверх заверенной стопки.

— Печать Торгового Дома передаётся вместе с Домом, — сказал он. — Надеюсь, господин Морн, вы сдержите своё слово…

И тут наверху что-то грохнуло — тяжело, со звоном, будто кто-то уронил шкаф вместе с посудой. Не успел я подняться, как воздух хлопнул, и посреди комнаты возник Сизый: встопорщенный, с перекошенным от возмущения клювом, вывернувшийся назад и пытающийся разглядеть собственный хвост.

— Не, ну ты видел⁈ — заорал он, поворачиваясь ко мне задом и оттопыривая помятые хвостовые перья. На присутствие других людей в комнате ему было плевать. — Я ей дверь открываю, как культурный, а она мне чуть хвост не отчекрыжила! Между прочим, боевой хвост! Я им на виражах равновесие удерживаю между прочим! Без него я кто? Просто курица бесхвостая!

— Сизый, кто…

— Я ей: «дамы вперёд», а она мне когтями — вжух! Это вообще закон… — тут его взгляд наконец зацепился за Жилина, и голубь поперхнулся на полуслове.

Секунду они смотрели друг на друга: двухметровый купец в дорогом кафтане и взъерошенный голубь с помятым хвостом. Потом Сизый медленно, бочком, начал смещаться к стене, где висела кочерга.

— Братан, — сказал он громким шёпотом, не сводя глаз с гостя, — не делай резких движений. У тебя в доме здоровенная змея. Я её отвлеку, а ты беги за битой, она у меня наверху…

— Сизый, это Жилин… Который купец.

Голубь замер на полпути к кочерге, наклонил голову набок и присмотрелся к Жилину внимательнее. Раздвоенный язык, чешуя, вертикальные зрачки. Потом выпрямился и понимающе протянул:

— Ку-у-упец… Ну вот, а мне говорили — «Сизый, не суди людей, Сизый, ты предвзятый». Я всегда знал, что все вы, купцы, змеюки подколодные в душе!

Пока всё внимание в комнате принадлежало голубю, у меня за спиной едва слышно скрипнула рама. Я обернулся.

На подоконнике, поджав под себя ногу и обернув хвост вокруг лодыжки, сидела Мира. Сидела так, будто провела здесь весь вечер: спокойная, собранная, золотистые волосы чуть растрёпаны ночным ветром. Янтарные глаза с вертикальными зрачками уже закончили осматривать комнату и теперь не отрываясь следили за Жилиным.

Опять подоконник. Двери в этом доме существовали, похоже, для всех, кроме неё.

— Мира, — кивнул я. — Спасибо, что пришла так быстро.

— Твой гонец не оставил выбора. — Она перевела взгляд на Сизого. — Он орал под моим окном на всю улицу. Я попросила тише.

— Попросила⁈ Когтями⁈

— Да не собиралась я по тебе бить. Просто сон снился хороший…

Сизый открыл клюв, собираясь высказать всё, что думает о такой меткости, но передумал и ограничился тем, что демонстративно расправил помятые хвостовые перья и уселся подальше от гепарды.

Мира бесшумно спустилась с подоконника. Янтарные глаза неторопливо прошлись по комнате, цепляя одну деталь за другой: Серафима у стены, исписанные бумаги на столе, мешок с золотом, перстень поверх стопки. Считала она всё это за пару секунд — я почти видел, как картинка складывается у неё в голове.

Закончив, она снова посмотрела на Жилина. Тот под её взглядом замер и постарался стать как можно незаметнее, что при его габаритах выглядело даже трогательно: сто двадцать килограммов купца сидели смирно, сложив когтистые лапы на коленях, и изображали предмет мебели.

— А ты рисковый… — медленно протянула она.

— Присядешь? — спросил я.

— Нет. — Хвост качнулся за её спиной. — Артём, я, кажется, понимаю, зачем ты меня позвал. И отвечу сразу: нет. Этого человека охраняла Длань. Если Союз поможет ему исчезнуть, Громобой решит, что мы украли его агента. Союзу не нужна ссора с архимагом из-за какого-то купца. Мне жаль, но я действительно не могу тебе ничем помочь.

Она развернулась в сторону выхода.

— Мира…

Шаг… Ещё один…

— Я хочу воспользоваться правом Друга Стаи.

Она остановилась. Сначала замер хвост, оборвав движение на середине, потом дрогнули и прижались уши, и только после этого остановились ноги — будто команда прошла по телу сверху вниз.

А потом она повернулась, и стало ясно: лёгкая часть разговора закончилась. Ленивую кошачью вальяжность смыло без следа, и на меня смотрел уже не знакомая гепарда, с которой мы прошли через огонь и воду, а агент Союза Свободных Стай, услышавший кодовую фразу, значение которой знали только мы двое.

— Ты вообще понимаешь, чем именно собираешься воспользоваться?

Она сделала медленный шаг в мою сторону.

— Если честно, не особо, — невозмутимо ответил я. — Но ты сама говорила: если мне понадобится помощь химер — у меня есть право её попросить.

— ТЕБЕ, Артём! Именно тебе! А ты просишь, чтобы мы рискнули дипломатическими отношениями с Империей и спрятали у себя зверолюда, к которым даже в нашей стране относятся… — она бросила на Жилина раздражённый взгляд, — с некоторой опаской.

Отступать я не собирался.

— Ну раз я об этом прошу, значит, в этом есть и мой интерес, правильно? — хмыкнул я. — Или ты считаешь, что меня тут развели, как местного дурачка?

Хвост гепарды несколько раз нервно хлестнул по воздуху.

— Артём… Звание Друга Стаи делает тебя желанным гостем по всему Союзу. Тебя оденут, накормят, укроют, даже защитят, если надо. Но просьбы такого уровня… — она по-кошачьи зажмурилась, словно подбирала слова с закрытыми глазами, — считай, что это единственная попытка на всю твою жизнь. И ты хочешь потратить её на… него?

Она перевела взгляд на Жилина.

— На зверолюда, который годами работал на две стороны, потому что до конца определялся, какая из них его прикончит. А когда сообразил, что его смерть выгодна обеим, пошёл искать третью. Потрясающая изворотливость, нечего сказать.

— Которой я и собираюсь воспользоваться, — ответил я и подошёл к ней вплотную.

Дальше у нас состоялась короткая дуэль взглядов. Она всем видом показывала, что я идиот и она готова на всё, лишь бы отговорить меня от самой глупой затеи в моей жизни. Я в ответ показывал, что решение принято, взвешено и обжалованию не подлежит.

Убедившись, что переглядеть друг друга у нас не выйдет, я выложил на стол следующий аргумент.

— Мира, мы с тобой оба знаем, что на территории Союза работает Багровый Клык. А Жилин, насколько я понимаю, имел с ними кое-какие контакты. И уверен, он готов поделиться с Советом информацией, которую Громобой запретил передавать даже союзникам.

Вот тут на лице гепарды мелькнул интерес. Она прищурилась и медленно повернула голову к Жилину.

— Тебе действительно есть что рассказать Совету?

Купец нервно сглотнул.

— Д-да… За последние годы я десятки раз пересекался с людьми из Багрового Клыка. Ну или с теми, кто с ними активно сотрудничает. И точно могу сказать, где у них основная база в ваших землях. Городок Сухой Брод — маленький, на отшибе, вы о нём, наверное, и не слыша…

— Я знаю Сухой Брод, — перебила Мира. — Запад страны, три дня от тракта, рядом старые каменоломни. Мы давно к нему присматривались, но дальше догадок дело не шло. — Она помолчала. — Выходит, догадки были верные.

Жилин заметно приободрился. Впервые за вечер на него смотрели не как на проблему, от которой хочется поскорее избавиться, а как на человека, у которого есть что-то ценное, — и купеческая хватка тут же взяла своё. Он подобрался, сел ровнее и заговорил уже без запинок.

— И сразу скажу: в их основном промысле я не участвовал, как они меня ни прогибали. — Он покосился на меня. — Поначалу давили всерьёз, угрожали семье, но я… — он провёл рукой по змеиному лицу, — после того, что они сделали со мной, я физически не мог помогать им проделывать то же самое с другими.

Он тяжело вздохнул, а я про себя отметил: похоже, именно тогда они и переключились на мадам Розу с её контрабандой. Жилин упёрся — пришлось искать другой канал.

— В итоге, после долгого и очень неприятного разговора, мы сошлись на том, что я занимаюсь только закупками. Кое-какие артефакты с чёрного рынка, которые им самим покупать слишком заметно.

Я скользнул по нему Оценкой. Пока он говорил правду.

— Что именно ты для них доставал? — холодно спросила гепарда.

— Ошейники-подавители. — Жилин выдержал её взгляд, хотя далось ему это тяжело. — Те, что глушат звериную форму и перекрывают доступ к ядру. К ним — зелья сонного корня в дорожной фасовке. И подорожные грамоты. Настоящие имперские бланки, уже с печатями — бери и вписывай любое имя. Я покупал их на чёрном рынке через перекупщика и передавал Клыку. А вот кто их выносил из канцелярии и сливал перекупщику — для меня до сих пор загадка.

— Сколько ошейников?

— По два-три десятка за партию.

— Как часто?

— Раз в сезон. — Жилин помолчал и добавил тише: — Иногда чаще.

Хвост Миры замер. Совсем — даже кончик перестал подрагивать, а это, как я уже успел выучить, было самым тревожным признаком из всех возможных. Уши прижались к голове, зрачки сузились в две вертикальные щели, и на пару секунд мне показалось, что сейчас она просто перепрыгнет через всю комнату и одним быстрым движением вскроет купцу горло.

Я видел, как она сглотнула. Как медленно разжались пальцы с выпущенными было когтями. Как поднялась и опустилась грудь — один глубокий вдох, второй. Она загоняла это внутрь на чистой выучке, тем же усилием, каким держат тяжесть на вытянутых руках, и со стороны это выглядело почти спокойно. Почти. Выдавал её только хвост, который так и остался каменным.

— Два-три десятка… — повторила она. — Раз в сезон…

Слова вышли ровными, но под ними, где-то глубоко в груди, послышался низкий, утробный рокот, от которого Сизый на полу подобрался и очень медленно, очень аккуратно отодвинулся к стене.

Я знал, о ком она сейчас думает. О сестре, которую три года назад увезли точно в таком же ошейнике. Может быть, в одном из тех самых, что прошли через руки сидящего перед ней купца.

— Я знаю, как это звучит, — тихо сказал Жилин.

— Нет! — Рык вплёлся в слово, исказил его, и на секунду человеческая речь почти утонула в зверином. — Не знаешь! Для тебя это были ящики с товаррром. Накладные… срррроки… оплата… — Каждое слово она выталкивала отдельно, сквозь сжатые клыки. — А я потом находила тех, на ком эти ошейники защёлкнули. Точнее, то, что от них оставалось!

Когти вышли из пальцев на всю длину. До Жилина было три шага, и я прекрасно понимал, что для Миры это даже не расстояние. Купец тоже это понимал, поэтому замер и старался лишний раз даже не дышать. Что было забавно, учитывая различие в их габаритах.

А потом Мира закрыла глаза.

Вдох. Медленный, глубокий, до самого дна. Выдох — ещё медленнее. Рокот в её груди стих и растворился. Когти втянулись — по одному, словно она убирала их усилием воли, каждый отдельно. А когда она снова открыла глаза, зрачки уже расширились до обычного, и передо мной опять стоял собранный и сосредоточенный агент Союза.

Как ни крути, гепарда была настоящим профессионалом своего дела.

— Поэтому, когда Паутина меня раскусила и предложила работать на Длань, я сразу согласился, — осторожно сказал Жилин, выждав, когда напряжение немного спадёт. — Я просто не мог больше в этом участвовать.

— Очень удобно, — сухо заметила Мира. — Совесть проснулась ровно тогда, когда ты понял, что сам из этой заварушки не выберешься.

— Может, и так. — Жилин грустно усмехнулся. — Даже спорить с вами не стану, потому что герой из меня действительно никакой. Но я бывший ходок. А ходоки раз за разом выживают в Мёртвых землях по одной-единственной причине: они подмечают любую мелочь и ни одну из них не оставляют без внимания. Эта привычка осталась со мной и в торговле.

Он поднял взгляд на Миру.

— Все годы, что я работал на Клык, я смотрел и запоминал. Я ведь получал заказы не напрямую, а через посредников — их за это время сменилось трое, и с двумя я вёл дела лично. Я знаю их в лицо, знаю привычки и слабости. Дальше — перевалочный склад под Гуляй-Камнем, куда я свозил закупленное и где товар перегружают на караваны до Урала. Сроки, маршруты, сколько охраны при каждом обозе. — Он помолчал. — И всё это я готов отдать Совету.

Мира молчала, но уши, прижатые с самого начала разговора, медленно поднялись. Она слушала.

— И ещё одно. — Жилин подался вперёд. — Часть товара уходит за Уральский хребет, в саму Бездну. А вот вторая часть остаётся здесь — расходится по лабораториям Тигеля в Империи. И, как я подозреваю, в Союзе тоже.

— Что значит — в Союзе? — Глаза гепарды сверкнули. — Хочешь сказать, у Тигеля есть лаборатории на наших землях?

— Прямых доказательств у меня нет. Но есть догадки, и довольно весомые. И ими я поделюсь, когда буду уверен, что вы готовы мне помочь.

В янтарных глазах впервые за весь разговор сверкнул азарт. Гепарда словно почуяла свежий след и хотела по нему броситься.

Несколько долгих секунд она молчала. Я понимал её сомнения, но как ни крути, выгоды от такого сотрудничества будет куда больше, чем возможных проблем.

— Ладно, — сказала она совсем другим тоном. — Но обещаний такого уровня я в одиночку дать не могу при всём желании. Сначала мне нужно согласовать всё с Советом.

— До Союза недели пути, — осторожно заметил Жилин.

— Для писем — да.

Она вытащила из-под ворота небольшой овальный медальон на шнурке. Тусклый металл, выгравированные по краю знаки, мутный камень в центре. Похожую вещь я уже видел: артефакт связи, работающий на крови и магической энергии владельца. Стоили такие столько, что даже Великие Дома заводили их штучно и берегли для крайних случаев.

— Мне нужна отдельная комната.

Я кивнул в сторону кухни. Мира сняла медальон с шеи, обмотала шнурок вокруг запястья и направилась к двери. Шагов я так и не услышал: она пересекла комнату беззвучно, как умела только она, скользнула внутрь, и дверь за ней закрылась мягко, без единого щелчка.

В комнате повисла тишина. Жилин какое-то время смотрел на закрытую дверь, словно пытался прожечь её взглядом и подслушать, что происходит внутри. Потом нервно облизнул губы раздвоенным языком, поёрзал на стуле, устраиваясь поудобнее, и наконец повернулся ко мне.

— Господин Морн… вы ведь понимаете, что если Совет откажет, я к утру останусь и без Торгового Дома, и без защиты? — Он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой и тут же сползла с лица. — Так себе получится сделка…

— Если откажет, придумаем другой способ, — спокойно ответил я. — Но она согласится.

— Откуда такая уверенность?

— Ты сам слышал, как она отреагировала на информацию о Сухом Броде. — Я кивнул в сторону кухни. — Насколько я знаю, Союз уже несколько лет гоняется за Багровым Клыком, но каждый раз тем удаётся выскользнуть в последний момент. А тут к ним приходит человек, который видел всю кухню изнутри. Имена, склады, маршруты, да ещё и догадки про лаборатории на их собственной земле. От таких подарков Совет отказываться не станет, и Мира понимает это лучше нас с тобой. Так что она пошла туда не разрешения спрашивать, а ставить их перед фактом.

Жилин выдохнул и чуть расслабил плечи, хотя взгляд его то и дело возвращался к закрытой двери. Сизый, пользуясь паузой, бочком перебрался поближе к мешку с золотом, уселся рядом и принял вид существа, которое поставили охранять казну и которое скорее умрёт, чем сдвинется с поста.

Ждать пришлось минут десять. Наконец дверь кухни открылась, и Мира вернулась в комнату, на ходу убирая медальон обратно под ворот. По её лицу, как обычно, прочитать что-либо было невозможно, зато хвост двигался спокойными, размеренными волнами, и я решил считать это хорошим знаком.

— Совет выслушал, — сказала она, останавливаясь напротив Жилина. — Решение такое: просьба Друга Стаи будет исполнена. Союз принимает тебя и берёт под защиту. Взамен ты выкладываешь всё, что знаешь о Багровом Клыке, до последней мелочи.

Она повернулась ко мне, и в янтарных глазах мелькнуло что-то среднее между сочувствием и «я же говорила».

— И ещё, Артём. Совет просил передать… — она на мгновение замялась, подбирая формулировку помягче, — точнее, намекнуть молодому Морну, что подобные просьбы исполняются один раз. Считай, что мы в расчёте за твою помощь Союзу…

— Без проблем, — кивнул я.

Жилин тем временем прикрыл глаза и несколько секунд просто дышал. Сто двадцать килограммов напряжения, которые весь вечер держали его как сжатую пружину, начали понемногу отпускать: плечи опустились, когтистые лапы перестали стискивать колени, и даже чешуя на шее, кажется, улеглась ровнее.

— Спасибо, — хрипло произнёс он и тут же поправился: — Спасибо Совету. И тебе, госпожа.

— Благодарить будешь, когда пересечёшь границу, — отрезала Мира. — До неё ещё нужно добраться. И вот здесь начинается та часть разговора, которую вам обоим стоит выслушать очень внимательно.

Жилин, который только-только начал расплываться на стуле, тут же подобрался обратно. Я тоже почувствовал, как расслабленность уходит: таким тоном хорошие новости уже не сообщают.

— Утром мы с Артёмом уезжаем во Вьюжный, и перенести отъезд я не могу. Виктория заметит любую задержку, начнёт задавать вопросы, а вопросы Серого Приказа нам сейчас нужны меньше всего. — Мира обвела нас взглядом, убеждаясь, что её слушают. — И в самом побеге я участвовать не буду. Совсем. Ни вести, ни прикрывать, ни даже стоять рядом, когда он выйдет за порог. Если агента Союза поймают на вывозе человека, которого охраняла Длань, это перестанет быть услугой другу и превратится в большую политику, из-за которой старейшины будут разгребать последствия годами, а крайней во всей истории окажусь я.

— Тогда как мне выбираться? — спросил Жилин, и в его голосе снова прорезалась та нервная нотка, с которой он смотрел на закрытую дверь кухни.

Мира ответила не сразу.

— У меня есть свой выход из Сечи, — наконец сказала она. — Каждому агенту, который работает в чужом городе, заранее готовят путь отхода на случай провала. Маршрут, укрытия по дороге, доверенный человек у границы, который встретит и доведёт до места. Мой план эвакуации собирали ровно под такой случай: когда за тобой гонится гвардия и все обычные дороги перекрыты. — Она посмотрела на Жилина. — Вот им ты и воспользуешься…

— Это на какой же случай тебя так готовили? — с прищуром спросил я. — Что ты такого должна была натворить в моём городе, чтобы за тобой гналась вся имперская гвардия разом?

— Точно кому-то хвост собиралась отрубить, — недовольно буркнул Сизый. — Я ж говорю, бешеная кошка. И зачем её вообще позвали…

Мира медленно повернула голову и посмотрела на голубя. Молча. Со спокойствием хищника, который уже пообедал, но в принципе готов и поужинать. Сизый поперхнулся остатком фразы, вспомнил, что у него срочные дела по охране казны, и углубился в пересчёт золота.

— Профессиональная привычка, — невозмутимо ответила она, поворачиваясь обратно ко мне. — Всегда нужно готовиться к худшему из вариантов. Такая работа.

— Отлично, — сказал я. — Тогда всё складывается даже проще, чем я думал. Ты связываешь Жилина со своим человеком, объясняешь, как добраться до начала маршрута, и к утру его в Сечи уже не будет.

— Не спеши, — Мира подняла ладонь. — Сначала про сам маршрут, чтобы потом не было сюрпризов. Первая его часть идёт через Мёртвые земли.

— Через Мёртвые земли? — Серафима оттолкнулась от стены, у которой простояла почти весь разговор, и подошла к столу. — Это и есть ваш надёжный план эвакуации? Вы представляете, что такое идти в Мёртвые Земли в одиночку? Да его же там сожрут даже на первом пороге!

— Именно поэтому маршрут так и построен, — спокойно ответила Мира. — Ни гвардия, ни Серый Приказ туда не сунутся. Все будут перекрывать тракты и трясти караваны, а искать беглеца в Мёртвых землях не догадается никто, потому что для нормального человека это самоубийство. Но наш маршрут относительно безопасен… тем более для опытного ходока. Пусть и в прошлом. Так он обогнёт все имперские заставы и выйдет к южной границе. А там уже Цзин-Ло. Мой человек встретит его сразу за границей и проведёт через королевство до земель Союза.

Цзин-Ло. Я мысленно развернул карту и хмыкнул.

А ведь красиво придумано. Цзин-Ло — закрытое восточное королевство к юго-востоку от нас, за горами, и с Империей у него вялотекущий конфликт, который тянется уже несколько десятилетий. Послов отозвали, торговлю свернули, на границе время от времени дуэлятся боевые маги с обеих сторон. Так что имперский розыск для них — пустой звук: выдавать беглеца тамошний король не станет из чистого принципа, даже если его очень вежливо попросят.

Одна беда: в закрытую страну ещё надо как-то попасть, чужаков там не ждут. Но раз маршрут построили через Цзин-Ло, значит, у Союза там всё схвачено, и у Миры на той стороне есть свои контакты. Коридор получался чистый: зашёл в Мёртвые земли с нашей стороны, вышел с чужой — и всё, имперские законы остались за спиной вместе с погоней.

— Через Цзин-Ло? — Сизый оторвался от пересчёта золота и резко развернулся к Жилину. — Стоп. Это где храмы в горах и монахи лысые? Братан, слушай сюда. Будешь там — купи мне благовонных палочек. Только настоящих, храмовых, а не той трухи, что у нас на рынке жгут. Мне торговец один рассказывал: подожжёшь такую в комнате — и перья потом неделю пахнут запахом настоящего мужчины.

— Сизый.

— Чего?

— Он бежит от Бездны, Серого Приказа и гвардии одновременно. А ты ему список покупок составляешь?

— И что? — Голубь искренне не понимал претензии. — Прошёл мимо храма — зашёл, купил. Делов на пять минут. Братан, вот ты вечно всё усложняешь…

Жилин, к его чести, даже не улыбнулся. Только вежливо наклонил голову, как на деловых переговорах:

— Если доберусь живым, за мной не заржавеет.

— Во! — Сизый торжествующе ткнул когтистым пальцем в сторону купца. — Слыхал, братан? Змей-то хорошим мужиком оказался.

Я тяжело вздохнул, покачал головой, а затем повернулся к Мире:

— Ну что, тогда дело осталось за малым. Объясняешь ему, как добраться до начала маршрута, мы выводим его из города, и к рассвету наш купец уже шагает по Мёртвым землям.

— План у тебя, конечно, отличный… — согласилась Мира, и по её тону я сразу понял, что сейчас прозвучит «но». Она неторопливо подошла к окну, отодвинула край шторы и посмотрела вглубь тёмной улицы. — Только сначала ответь мне на один вопрос. Как именно вы собираетесь выводить его из города, если за твоим домом следит группа Виктории?

За несколько часов до этого…

Виктория неспешно шла по улицам ночной Сечи и удивлялась, как этот городишко вообще ещё дышит. За какие-то полтора часа неспешной прогулки к ней двенадцать раз подкатили пьяные ходоки и ещё дважды попытались обчистить местные отморозки. Или изнасиловать. Или всё сразу — она не вникала, а сами они уже вряд ли кому расскажут. С такими Виктория не церемонилась никогда.

Кошмар, в общем. Честной девушке на улицу не выйти.

Тут любой бы заметил, что и платье на ней не для вечерней прогулки — слишком короткое, едва прикрывает бёдра, а корсет туго подчёркивает её четвёртый размер. И кошелёк на поясе позвякивал слишком призывно. Ну а Виктория ответила бы на это просто: в своей стране она ходила где хотела и в чём хотела.

Ну а если у кого-то от этого разыгрывалось воображение или чесались руки, то… она с удовольствием оторвёт ему всё лишнее. У каждого свои развлечения.

А сегодня ей хотелось хоть немного развлечься — потому что после прогулки её ждал долгий и наверняка нудный разговор с местным комендантом, от одного вида которого к горлу подкатывала тошнота.

Таких людей она не выносила с детства. Скользких, хитрых лизоблюдов, готовых на любое унижение, лишь бы урвать себе тёплое местечко под солнцем. И хуже всего, что платили за это тёплое местечко обычно не они, а кто-то совершенно другой и ни в чём неповинный.

Вот этого Виктория и не терпела — когда страдают обычные люди. Она вообще ко многому относилась резко, но несправедливость, помноженная на тупость и жадность, заводила её сильнее всего остального.

А Гнедич, этот жирный кусок дерьма, собрал в себе все эти качества разом.

Виктория на мгновение остановилась, тяжело вздохнула, мотнула головой, отгоняя ненужные мысли, и пошла дальше.

В этот момент дверь одной из таверн распахнулась, и наружу вывалилось здоровенное чучело под два метра ростом. Своей татуировкой водной стихии этот красавец явно гордился: рукав закатал почти до плеча, чтобы её было видно, а сам рисунок выглядел таким свежим, будто он подрисовывал её синей краской, для солидности.

Идиот. Какие же тут все идиоты. И какого чёрта она вообще тут забыла? Отец, чтоб тебя…

Здоровяк, разумеется, заметил симпатичную девушку и тут же оживился.

— Эй, красотка! — гаркнул он, словно невзначай поворачивая татуировку к свету. — Выпьешь с магом ранга B? Я ведь водник. А мы, водники, любую жидкость в женском теле чувствуем и любой умеем управлять. Так что со мной, красотка, ты очень быстро промокнешь… если ты понимаешь, о чём я.

Виктории хватило одного мгновения, чтобы во всех подробностях представить, что именно этот гений имел в виду. К горлу подкатила тошнота, и она с трудом удержалась, чтобы не скривиться.

Она прикрыла глаза, прокрутила кольцо на пальце и решила, что проще пройти мимо. А то её маленькое развлечение начинало выходить из-под контроля и грозило перерасти в массовую бойню.

— Эй, сука, я тебе говорю! — послышалось сзади. В следующее мгновение перед ней выросла водяная стена, перегородив улицу. — Когда с тобой разговаривает Игорёк-водовоз, такой сочной тёлке положено стоять и пищать от восторга, что я вообще на неё посмотрел.

Виктория лениво скользнула взглядом по правой руке, прикрытой рукавом, — будь её собственная татуировка на виду, к ней бы никто и на километр не подошёл, и никакого развлечения тогда бы не вышло.

Что ж. Раз водовоз так настаивает.

Она неторопливо обернулась, поймала его взгляд и едва шевельнула пальцем — тем самым, на котором уютно разместилось колечко. Игорёк не успел ничего понять. Воздух вокруг него загустел, навалился на плечи мокрой глиной и потянул вниз, так что водяная стена с плеском осыпалась на мостовую, а сам он хрюкнул, качнулся и осел на колени, будто кто-то усадил ему на спину невидимого быка. По лбу покатился пот, руки задрожали, упираясь в землю.

— Знаешь, в чём твоя беда, водовоз? — Виктория подошла ближе и присела на корточки, чтобы он хорошо её слышал. — Ты решил, что высокий магический ранг позволяет тебе больше, чем всем остальным. — Она надавила чуть сильнее, и Игорёк ткнулся лбом в мостовую, не в силах удержать собственную голову. — А это совсем не так.

Водовоз попытался что-то проскулить, но не сумел и просто забил ладонями по земле, показывая, что сдаётся.

— Ну чего ты запаниковал, кабанчик? — усмехнулась Виктория. — Никто не собирается тебя убивать. Наверное…

Она огляделась по сторонам и, убедившись, что свидетелей нет, наклонилась чуть ниже.

— А теперь лежи тихо и считай до ста. Встанешь раньше — вернусь и переломаю тебе все кости. И если я ещё хоть раз узнаю, что ты пристал к какой-нибудь бедняжке, то… — она склонилась к самому его уху и понизила голос, — ты вообще представляешь, что бывает с мужскими яйцами, если резко придавить их гравитацией к земле?

Водовоз с трудом поднял на неё взгляд, и в этом взгляде ясно читалось, что такого развития событий он не хочет ни за что на свете.

Идиот. Идиот и недоучка. Любой мало-мальски опытный маг знает, что гравитация так точечно не работает. Может, у какого-нибудь архимага и вышло бы, но… таких Виктория не встречала. Она вообще не слышала ни об одном человеке, который сильнее её в этой области магии. Хотя искала долго и упорно.

Она убрала тяжесть, выпрямилась и пошла дальше, слыша за спиной тяжёлое, сиплое дыхание здоровяка. Подниматься тот даже не думал — видно, всё ещё представлял в красках, что магия гравитации может сделать с его мужским достоинством. И не только с ним.

За углом Виктория едва не сбила с ног девчонку — маленькую, лет семи, чумазую, в обносках явно с чужого плеча. Та налетела на неё, ткнулась лицом куда-то в живот, отскочила и испуганно пискнула:

— Простите, госпожа!

— Смотри, куда несёшься, — буркнула Виктория и хотела уже идти дальше, но тут откуда-то сбоку вылетел мальчишка чуть постарше, и суматошно махнул рукой в сторону рынка.

— Госпожа, госпожа, а вы стражу не видали? У нас там лавку обчистили, отца побили, я бегу-бегу, а где они стоят — не знаю! — тараторил он, дёргая её за рукав и заглядывая в глаза так жалобно, что хоть самой беги за стражей.

— Да отцепись ты. — Виктория стряхнула его ладонь. — На соседней улице ищи. Там, вроде, патруль ходил…

— Спасибо, госпожа! — Мальчишка просиял и метнулся обратно в темноту. Девчонки рядом уже не было.

Виктория сделала пару шагов и остановилась. Рука сама легла на пояс — туда, где ещё минуту назад призывно позвякивал кошелёк с золотом.

Пусто.

— Вот засранцы, — протянула она почти с уважением.

Виктория не стала кричать, бросаться в догонку или, ещё хуже, применять магию. И вместо этого просто прислушалась.

Вокруг стояла тишина. Ни топота убегающих ножек, ни малейшего шороха впереди — значит, мелкая и не думала удирать. Заныкалась где-то рядом, в подворотне, сидит тихо, как мышь, и ждёт. Расчёт простой и, надо признать, неглупый: богатая тётка поймёт, что её обокрали, и кинется искать стражу или умчится дальше по своим делам — и вот тогда можно спокойно выползти и идти своей дорогой.

Только «богатая тётка» попалась неглупая.

— Я знаю, что ты тут, — негромко сказала Виктория в темноту, не повышая голоса. — И знаю где. Выходи сама. Так будет лучше для нас обеих.

Тишина.

Виктория вздохнула, закатала рукав и приподняла руку ладонью вверх. По коже от запястья к локтю прокатилось серебристое свечение — концентрические круги печати, расходящиеся, как рябь по воде. На грязные стены переулка легли холодные блики, и тьма по углам сразу стала глубже и чернее.

Из-за бочек у стены донёсся придушенный писк.

— Раз, — лениво сказала Виктория.

Дальше считать не пришлось. Из темноты, спотыкаясь, выползла та самая девчонка — маленькая, чумазая, с зажатым в кулачке кошельком, и личико у неё было такое, будто она уже распрощалась с жизнью.

— Не убивайте! — выпалила она, выставив кошелёк перед собой, как щит. — Вот, вот ваши деньги, все целы, я даже не открывала, честное слово! Я ж не знала, что вы из магов!

— И как же ты не разглядела… — протянула Виктория.

— Так у вас же печать под рукавом спрятана! — Девчонка чуть не плакала от несправедливости. — Кто ж так делает-то⁈ Честный маг её на виду держит, чтоб сразу было видно, к кому лезть, а к кому близко не суйся. А вы спрятали и ходите!

— На виду, значит, надо держать. — Виктория хмыкнула. — А я-то, негодяйка, спрятала. Действительно, безобразие. Была бы обычной — ты б меня и не боялась.

— Так обычных и нечего бояться! — Девчонка осмелела и теперь удивлялась, будто Виктория спросила несусветную глупость. — Они что? Поймают да за ухо оттаскают, вот и всё. А маг — он же и в лягушку превратить может, и в камень, и вообще в кого захочет! Был человек — и нету, скачет себе лягушкой по лужам да квакает. — Она жалобно посмотрела на Викторию снизу вверх. — Тётенька, пожалуйста… не превращайте меня в лягушку…

И вот тут у Виктории внутри полыхнуло. Чёрт с ним, с кошельком! Но эта мелкая засранка назвала её тётенькой. Тётенькой! В двадцать-то лет!

Девчонка по-своему истолковала её перекосившееся лицо и заторопилась, шмыгая носом:

— Я ж как платье ваше увидела, красивое такое, короткое, так и подумала — раз госпожа так нарядилась, значит, к мужчине идёт. К красивому. А раз к красивому — так ей и не до денег вовсе, ей и без денег хорошо будет. Ну а если она расстроится, так красивый мужчина ей другие деньги даст!

Виктория несколько секунд молча переваривала эту безупречную в своей детской прямоте мысль.

— А я ведь и правда иду к мужчине, — наконец произнесла она. — Только с таким, моя дорогая, держи ухо востро: сам тебя до нитки обчистит, оглянуться не успеешь.

Девчонка ничего не поняла, но на всякий случай сочувственно покивала — мол, бывают и такие мужчины, что поделать.

Виктория опустила руку, и печать на коже медленно погасла. Темнота в переулке снова сомкнулась, стала обычной, нестрашной, и девчонка заметно выдохнула.

— Звать-то тебя как?

— Зорька, — настороженно отозвалась та.

— Слушай сюда, Зорька. — Виктория присела перед ней на корточки, оказавшись с девчонкой на одном уровне. — Завтра с утра приходишь в комендатуру и спрашиваешь дознавателя Соколову. Это я. Определю тебя на обучение — и не здесь, а в столице. Выучишься грамоте, человеком станешь. Пальчики у тебя ловкие, голова, смотрю, тоже на месте. Жалко такому таланту в канаве пропадать.

— В сто… в столице? — Зорька разом забыла, что её только что «чуть не превратили в лягушку». — В настоящей? Туда же таких как я не пускают, наверное…

— Не беспокойся, — хмыкнула Виктория. — Тебя пропустят.

Зорька вдруг сникла, закусила губу.

— А как же… у меня тут брат. Я… я не могу его тут оставить.

— Брат, значит. — Виктория прищурилась. — Это, часом, не тот шустрик, что меня за рукав хватал да про обчищенную лавку заливал, пока ты мне пояс резала?

Зорька насторожённо кивнула.

— Хорошая работа, — без всякого осуждения хмыкнула Виктория. — С фантазией всё обыграли. Ну а так как я люблю смекалистых, то его можешь брать вместе с собой.

Девчонка продолжала смотреть на магиню недоверчивым и слегка ошарашенным взглядом.

— Это твой шанс выбраться отсюда, — спокойно добавила Виктория, поднимаясь. — Один на миллион, как говорят. Придёте — считайте, вытянули счастливый билет. Испугаетесь — ваше дело, гоняться за вами я не стану.

Она потрепала Зорьку по сальной макушке и, оставив кошелёк у неё в руках, пошла дальше.

— А… а деньги? — растерянно раздалось ей в спину.

— Деньги? — Виктория обернулась через плечо и усмехнулась. — А я, пожалуй, воспользуюсь твоим советом и заберу их у «красивого мужчины».

С этими словами она свернула за угол, где её уже не видела ни Зорька, ни кто-либо другой, — и усмешка сползла с её лица, потому что дальше её ждал разговор с комендантом Гнедичем. И стоило о нём вспомнить, как к горлу опять подкатила тошнота.

Дверь в кабинет Громобоя оказалась не запертой. Оно и понятно, ведь кому в здравом уме придёт в голову врываться к архимагу посреди ночи? Он тебя одним движением по пояс в землю закатает и скажет, что так всегда и было. А все остальные дружно закивают, мол, ага, точно, тут действительно всегда что-то торчало.

Впрочем, на правила приличия Виктории сейчас было плевать. Ей и в обычные дни не было до них особого дела, но сегодня, после того что разболтал Гнедич, она просто не могла держать себя в руках, так что дверь в комнату едва не слетела с петель, когда она ввалилась внутрь.

А внутри всё говорило о том, что хозяин вот-вот тронется в путь. В углу стоял сундук, набитый одеждой, на столе были разложены бумаги, а сам Громобой неторопливо водил ладонью над разложенной рубахой. Ткань под его рукой будто оживала: складки, которые только что лежали кое-как, медленно расходились в стороны и разглаживались сами собой, а от рубахи вверх тянулась тонкая струйка пара.

Виктория знала, как это устроено: магия на стыке огня и воды, доступная даже слабому магу. Нагреть, увлажнить, разгладить, ничего сложного или необычного. Вот только архимаг всю свою жизнь занимался этим собственноручно.

И сколько лет она знала Громобоя, столько и не могла понять этой его причуды. Однажды даже спросила напрямую, зачем он возится с тряпьём, когда вокруг полно прислуги. Громобой ответил, что это для него своего рода медитация: руки заняты ерундой, а голова тем временем спокойно думает над важным.

Вот и сейчас он, похоже, обдумывал что-то по-настоящему серьёзное, потому что по правую руку от него уже высилась внушительная стопка разглаженных рубах.

— Ваше Высочество, — вздохнул он, не отрываясь от процесса. — Напомню вам, что мы тут гости. А я, между прочим, только что закончил выслушивать жалобу о том, как некая девица из Серого Приказа посреди ночи вдавила в мостовую местного водника. Слухи о ваших прогулках уже начинают пугать местную фауну…

Виктория сверкнула глазами и тут же отбила его упрёк.

— На тех, кому не нравятся мои методы, мне плевать. Была бы моя воля, я бы вообще весь этот сброд вывела под корень. Если честно, я до сих пор не понимаю, какого чёрта отец не прибрал эту дыру к рукам. Они тут вообще в курсе, что в Империи есть законы, или им попросту насрать? Похоже, что второе, потому что такого беспредела я нигде больше не видела. А я, между прочим, проходила практику в Испанских Трущобах!

Закончив с отпариванием, Громобой аккуратно сложил рубаху, положил её поверх стопки и повернулся к Виктории, глядя на неё с отеческим осуждением.

— Это Сечь, и у неё свои правила. Большинство здешних ходоков каждый день рискуют жизнью только потому, что им дозволено чуть больше, чем обычному жителю Империи. Забери у них эту возможность, и они тут же разбегутся по всей стране в поисках лучшей доли. А нам тогда придётся посылать в Мёртвые земли преданных сынов Империи, чтобы и дальше сокращать поголовье монстров и собирать драгоценные ингредиенты.

Виктория нахмурилась.

— То есть всё, что тут творится, это целенаправленная политика? — В её голосе зазвенел лёд. — Вы просто согнали сюда всех отморозков, нарисовали им перед носом морковку, мол, живи как хочешь и есть шанс разбогатеть, и теперь пользуетесь ими в полный рост?

Громобой слегка улыбнулся.

— Ну-у… формулировка у вас грубовата, но в целом всё так.

Виктория вспыхнула снова.

— А обычные жители тут при чём? Им-то за что такая жизнь?

— А обычные мирные жители не выходят ночью на улицу в одном платье, которое, к слову, почти ничего не скрывает.

Виктория оглядела себя и гордо вздёрнула подбородок.

— Я не собираюсь под кого-то подстраиваться!

— Потому что вы, Ваше Высочество, можете себе это позволить. Вы красивы, сильны, влиятельны, и мир так устроен, что поневоле прогибается под вас. Но понимаете, какая штука… — Он взял ступку и аккуратно переставил её в сундук. — Не бывает такого мира, где у всех на руках такие же козыри. Кто-то родится обычным человеком, у другого не будет влияния, третий получит при рождении не самую приятную внешность, а это, поверьте, тоже лишает кучи возможностей. И вы, как дочь Императора, должны понимать: мир всегда будет несправедлив. И с этим ничего нельзя поделать.

Виктория молчала. Спорить с Громобоем о справедливости мира — занятие пустое, она это знала ещё с детства: он всегда оказывался прав, а она всё равно оставалась при своём. Да и пришла она сюда среди ночи вовсе не за тем, чтобы выслушивать нравоучения.

Она стянула с шеи шнурок с потемневшим камнем и сунула его в карман, и вместе с ним ушло тепло, которое весь вечер укрывала её от мороза. Это был согревающий амулет, та самая причина, по которой Виктория полночи разгуливала по улицам в одном платье и не чувствовала холода, но здесь, в протопленной комнате, в нём отпала всякая нужда.

— Ладно, мир несправедлив, я поняла. Только вот пришла я совсем не за этим… — Виктория крутанула на пальце кольцо, поймала себя на этом и прекратила движение. — Зачем отец отправил меня сюда?

— Чтобы ты делала свою работу.

— Не юлите. — Она прошла к столу и оперлась на него ладонями, нависая над разложенными бумагами. — Меня отправляют в дыру на самом краю Мёртвых земель, а оттуда гонят ещё дальше, во Вьюжный. И туда же, по счастливой случайности, вы отправляете этого вашего Морна, которым так заинтересовался мой отец.

Громобой удивлённо приподнял бровь.

— Это ваш Гнедич проболтался, — пояснила Виктория. — Идиот редкостный. Зачем вы его тут вообще держите, даже спрашивать не стану, мне это не особо интересно. Вы лучше объясните, как же так удачно вышло, что отец, который спит и видит мою свадьбу с кем-нибудь из наследников Великих Домов, отправляет меня на первое же задание ровнёхонько к представителю этого самого рода. К тому, который приглянулся ему настолько, что он прислал ВАС лично проверить мальчишку.

Архимаг всё так же глядел на неё сверху вниз, и в глазах у него стояло то самое снисхождение, от которого Виктория в детстве лезла на стену, а сейчас её просто затрясло.

— Он хочет свести меня с этим Морном! — Слова вырвались раньше, чем она успела прикусить язык. — Признайтесь уже! Скажите прямо, что я должна подложить свою задницу под удобного наследника, лишь бы папочка мог…

— Виктория!

Голос ударил по комнате. Пол под ногами дёрнуло вниз, посуда на столе звякнула, и Виктория, сама не желая того, отступила на полшага. Не от страха, нет, просто тело само вспомнило, кто перед ним стоит.

И в этот же миг до неё дошло, каким тоном и кому она всё это выкрикивает. Громобою. Человеку, который таскал её на плечах, когда она была от горшка два вершка, и которого она уважала едва ли не больше родного отца. Злость схлынула так же резко, как накатила, оставив после себя стыд. Виктория опустила голову.

— Простите… я… — Голос предательски дрогнул, и она разозлилась на себя ещё сильнее. — Просто не укладывается в голове, что отец до сих пор видит во мне всего лишь породистую кобылу, которую надо в нужный момент случить с нужным жеребцом ради нужного потомства.

Что-то в каменном лице архимага дрогнуло и поплыло. Жёсткие линии разгладились, давление в комнате растаяло без следа, и пол снова стал просто полом. Громобой шагнул к ней, и тяжёлая ладонь легла ей на плечо, накрыв его целиком.

— Ваше Высочество, — проговорил он мягко, так, как умел говорить только с ней одной, — никто и не думал вас ни с кем сводить.

Виктория вскинула на него глаза, и в них, помимо воли, затеплилась надежда.

— Правда?

— Честное архимагское.

Он усмехнулся в ответ на её взгляд, потрепал по плечу и как ни в чём не бывало вернулся к столу, к недоглаженной стопке, словно они только что перекинулись парой слов о погоде, а не о будущем, которое отец, похоже, расписал за неё на годы вперёд.

Виктория перевела дух. Камень с души, который давил всю дорогу от дома коменданта, наконец сполз, и она уже почти поверила, что вся эта история ей просто померещилась. Громобой тем временем расправил на столе очередную рубаху и повёл над ней ладонью, и по комнате снова потянуло тёплым паром.

— Ну вот, а ты, как всегда, себя накрутила, — обронил он, так и не подняв глаз от ткани. — Отец и не думал сводить тебя с Морном. Хотя, если тебе интересно моё мнение, то очень даже зря.

Виктория моргнула, не уверенная, что расслышала верно.

— Ч-чего?

— Артём Морн — достойный мужчина, — всё так же буднично проговорил архимаг, ведя ладонью над рубахой. — И тебе действительно стоило бы к нему присмотреться.

И вот тут внутри у неё что-то предательски качнулось. Перед глазами в одно мгновение встал сам Морн — таким, каким она запомнила его с первой же встречи. Наследник Великого Дома, который осаживает сильных и подаёт руку слабым. Который отрёкся от родни и не взял с неё ни единой монеты. Но цепляло её даже не это.

Цепляло то, как он держался с ней самой. Он её не боялся. Ни капли. Перед Серым Приказом обычно стелились все подряд, от последнего ходока до аристократа. Спешили угодить, заглядывали в глаза, лишь бы отвести от себя беду, а этот смотрел спокойно, будто перед ним сидела не дознавательница, от одного слова которой зависит чужая жизнь, а так, заезжая знакомая.

Не лебезил, не торговался. А главное, что её зацепило, — даже не попытался подкатить. Он прекрасно видел перед собой молодую красивую женщину, но держался так, будто ему это попросту неинтересно. И смотрел не сверху вниз по праву наследника Великого Дома, а как-то иначе — будто он старше, мудрее и видит её насквозь вместе со всеми уловками.

И вот теперь архимаг, которого она уважала с малых лет и чьё слово ценила едва ли не выше отцовского, стоял перед ней и советовал к этому Морну присмотреться.

Нехорошие подозрения снова зашевелились у Виктории в груди, и от них никак не выходило отмахнуться.

— Как удобно-то всё, а, — протянула она медленно, разглядывая архимага. — Смотрите сами. Отец вдруг ни с того ни с сего интересуется каким-то Морном. Вы, человек его ближнего круга, нахваливаете мне этого Морна. А меня, по чудесному совпадению, везут аккурат туда, где этот Морн обитает. И всё это, разумеется, само собой так удачно сложилось. Случайность на случайности.

— Именно так, — без тени улыбки подтвердил Громобой. — Тебя прислали сюда потому, что отец тебе доверяет, а также рассчитывает на твоё благоразумие и на твой профессионализм. — Он задержал на ней взгляд чуть дольше, чем следовало, будто прикидывал, стоит ли говорить дальше, но в итоге решил придержать. — И этого вполне достаточно.

Доверяет. Ну-ну. Виктория едва не фыркнула ему в лицо. Если бы отец и правда ей доверял, он не отправил бы родную дочь на четырнадцать лет за тридевять земель и вспоминал бы о ней почаще, чем о новом блюде своего шеф-повара или об очередной молоденькой фрейлине.

Хотя вернее будет сказать, что отец о ней всё-таки помнил. Только помнил не как о дочери, а как о редком и ценном даре, которому повезло уродиться в его семье.

Викторию очень рано начало тянуть к магии гравитации. Сколько она себя помнила, ей не давали покоя рассказы о том, как редкие маги умеют делать вещи тяжелее или легче, придавить человека к земле или, наоборот, взмыть в прыжке на несколько метров. Другие девочки её возраста бредили нарядами да балами, а она замирала всякий раз, стоило кому-нибудь обмолвиться об этом даре, и мечтала об одном: чтобы он достался и ей.

И мечтала она, как выяснилось, не напрасно. Этот редкий дар достался Виктории от матери, а та происходила из древнего рода, почти угасшего, от былого величия которого только и осталось, что умение вдавливать человека в землю одним движением пальца.

Вот только умение это было очень капризным. Из поколения в поколение дар передавался по крови, но просыпался хорошо если у одного отпрыска на десяток, а то и реже, так что большинство носителей этой крови так и доживали свой век обычными, ничем не примечательными магами.

А вот Виктории повезло. Кровь матери проявилась в ней рано и ярко, и сомнений почти не осталось: дар в девочке есть, надо лишь дождаться, когда он пробудится.

Потому-то её ещё ребёнком и увезли подальше от двора, от Великих Домов, от лишних любопытных глаз. Во Франкию, к одному старику, который, как говорили, понимал в гравитации больше всех на свете. Там Викторию долго и втайне готовили к церемонии пробуждения, и кровь матери в итоге не подвела: в тринадцать лет её ядро откликнулось именно той магией, о которой она грезила с самого детства.

А дальше потянулись долгие годы учёбы. Старик гонял её нещадно, год за годом, не делая скидок ни на возраст, ни на происхождение, и за этой наукой Виктория не заметила, как из девчонки превратилась во взрослую женщину. Домой, ко двору, она вернулась лишь полгода назад — повзрослевшая, выучившаяся, с даром, отточенным до остроты клинка.

И первое, что она сделала, едва переступив порог дворца, — попросилась на службу в Серый Приказ.

А ведь могла остаться при дворе и жить так, как жили все наследницы престола до неё: блистать на приёмах по правую руку от отца, носить лучшие платья, принимать поклоны Великих Домов и ждать единственного, что от неё по-настоящему требовалось, — выгодного замужества. Дочь Императора, разменная фигура в большой игре, которую рано или поздно отдадут нужному человеку в нужный момент. Тихая, золочёная, сытая жизнь, о которой иные и мечтать не смеют.

Вот только Виктория от одной мысли о такой жизни лезла на стену. Четырнадцать лет её ломали и собирали заново, четырнадцать лет она вкалывала до седьмого пота, чтобы научиться вдавливать в землю тех, кто сильнее её вдвое, и всё для того, чтобы под конец стать украшением на отцовском троне? Ну уж нет.

Если ей и достались такая сила и такой дар, то она хотела приносить настоящую пользу. Хотела ловить тех, кто ломает жизнь обычным людям, тех самых скользких, жадных и подлых тварей, которых она с детства на дух не выносила. А такую работу во всей Империи давал только Серый Приказ.

Тем обиднее было, что первое же её дело попахивало не настоящей работой, а попыткой свести наследницу с нужным человеком.

— И всё-таки не пойму, зачем меня тащат во Вьюжный, — произнесла она, отлепившись от стола. — Этот ваш Морн, если верить слухам, и сам кому угодно шею свернёт. На кой ему моя защита?

— Затем, что во Вьюжном будет опасно, — спокойно ответил Громобой. — Я бы вообще отговорил Его Высочество тебя туда отправлять, но с тобой поедет Мира, а ей я доверяю, как самому себе. Рядом с ней с вами ничего не случится. В этом я уверен…

Виктория поморщилась. Сама мысль о том, что с ней, оказывается, надо кого-то отправлять, чтобы она вернулась живой, царапала самолюбие.

— Я бы и одна справилась.

— Не сомневаюсь, — согласился он, не собираясь спорить.

— И напарница из химеры, честно говоря, так себе. — Виктория повела плечом. — Терпеть не могу работать с теми, кого не понимаю. С человеком хотя бы ясно, чего от него ждать, а что на уме у этих… химер… попробуй угадай.

Громобой отложил недоглаженную рубаху и медленно повернулся к ней. По лицу было видно, что слова эти ему не понравились, и он собирается сказать что-то в ответ. Что-то такое, отчего Виктории, кажется, станет немного стыдно за свою брезгливость. Что не звериная морда делает существо опасным. Что химеры, которых она так не любит, не предавали его ни разу, чего не скажешь о людях с самыми честными глазами.

Но произнести он не успел. В дверь коротко, дробно постучали — условным стуком, который знали только люди из её отряда.

— Войди, — бросила она через плечо.

На пороге возник один из её дознавателей: в дорожном плаще, с потемневшими от ночной мороси плечами. Он скользнул взглядом по архимагу, на миг замялся, но, повернувшись к Виктории, был уже собран и деловит.

— Госпожа дознаватель. Всё, как вы и предполагали. — Он перевёл дух. — Объект сам пришёл к Морну. И, похоже, готовится к побегу.

Виктория медленно повернула голову и бросила на Громобоя хищный, торжествующий взгляд — вот оно, я же говорила. Архимаг в ответ лишь лениво повёл плечом, мол, говорила, и что с того.

Об этом они спорили ещё несколько дней назад. Для Громобоя Жилин давно превратился в отработанный материал, пустую породу, из которой выбрали всё ценное до последней крупицы, и дальнейшая судьба змея архимага совершенно не волновала. Хочет бежать — скатертью дорога, одной обузой меньше.

Вот только Виктория, с её упрямым, не признающим поражений нравом, смотрела на это совсем иначе. Дать добыче ускользнуть из-под самого носа? Ну уж нет. Не в этой жизни.

— Бегом! — рявкнула она, машинально крутанув на пальце кольцо. — Поднимай отряд! Этот гад не должен уйти!

Бойца как ветром сдуло.

— Виктория… — начал было Громобой.

— Нет. Это моё дело. — Она оборвала его, не дослушав, и на губах у неё заиграла хищная улыбка. Решительным шагом Виктория направилась к двери, но у самого порога обернулась. — И раз уж окажетесь в столице, то передайте моему отцу, что я никогда… слышите, никогда и ни при каких обстоятельствах не стану женой Артёма Морна. Никогда!

Виктория спускалась во двор, и собственное «никогда», брошенное архимагу, всё ещё вертелось у неё в голове. Опять сорвалась, опять дала эмоциям себя обогнать. Теперь, когда злость схлынула и голова немного остыла, ей было стыдно за то, каким тоном она говорила с Громобоем. С человеком, в котором она видела настоящего правителя Империи и которому была безмерно благодарна за то, что в текущих реалиях власть Романовых держалась на его плечах.

Согревающий амулет остался лежать на столе у Громобоя. Забрать его значило вернуться в кабинет и снова попасться архимагу на глаза, а после того, как она вылетела оттуда, этого хотелось меньше всего. Так что во двор она вышла как была, в одном платье.

На морозе её сразу пробрало холодом, по голым плечам, по запястьям, по спине. И вместо того чтобы поёжиться, она даже обрадовалась этому холоду. Ведь он помогал ей остыть как в прямом, так и в переносном смысле.

А сейчас ей нужна была ясная голова, чтобы не упустить ни одной лишней детали.

Платье для такой ночи не годилось: длинный подол путался бы в стременах, узкие рукава сковывали руку, а заодно прятали печать. Поэтому она, не раздумывая, рванула по шву сначала один рукав, потом второй, обнажив руки до плеч, и так же безжалостно оборвала подол, укоротив юбку едва не до середины бедра. Лоскуты полетели в мёрзлую грязь.

Двор встретил её суетой, и в этой суете поднятый среди ночи конюх спросонья никак не мог затянуть ремень на седле, так что она просто отодвинула его плечом и сделала всё сама. Не грубо, просто он был медленный, а она нет, а седлать она научилась раньше, чем танцевать, и до сих пор считала это умение куда более полезным.

Она перехватила ремень узды, поставила ногу в стремя и одним движением взлетела в седло, коротко и зло бросив через плечо одному из своих людей:

— Ещё раз посмотришь на мою задницу, и я тебя в лепёшку размотаю!

Тот поперхнулся, вскинул глаза к небу с таким старанием, будто всю жизнь только звёзды и разглядывал, и торопливо полез в седло, бормоча что-то про то, что и в мыслях не держал.

— Где остальные?

— У дома Морна, госпожа. Жилин вошёл к нему ещё с вечера и обратно не выходил. Наши там, ждут.

Кольцо на пальце потяжелело, как всегда, стоило ей разозлиться. Лошадь под ней качнулась, осела на задние ноги, придавленная разом потяжелевшей всадницей. Виктория выдохнула, разжала пальцы, и тяжесть нехотя сошла. Не хватало ещё продавить коня под собой на глазах у своих людей.

— За мной!

Она тронула пятками, и все трое вылетели со двора в темноту. Они едва свернули в первый проулок, как небо прорвало, и дождь обрушился плотной холодной стеной.

За считанные мгновения он насквозь промочил тонкое платье, так что мокрая ткань прилипла к телу, обрисовывая каждую линию. Вода стекала по голым плечам и рукам, по растрёпанным волосам, что липли теперь к щекам и шее, и от всего этого Виктория, влитая в седло, с прямой спиной и злым прищуром, смотрелась красиво и очень опасно.

Те немногие, кого ещё носило по улицам в такой час, чуяли это сразу и убирались с дороги: загулявший пьянчуга качнулся прочь и канул в подворотню, а двое припозднившихся прохожих под навесом лавки подняли головы, поймали взгляд летящей на них всадницы и молча вжались в стену.

Сечь под копытами была вся в колдобинах и разъезженной грязи, теперь ещё и развезённой дождём. Кое-где брошены деревянные настилы, скользкие от воды. Фонари над ними горели через один, а то и через два: тусклые магические шары мигали, захлёбывались, а добрая половина давно выгорела и стыла на столбах мокрыми тёмными стекляшками.

По сторонам тянулись низкие приземистые дома с крошечными окнами, а на стене дежурила стража, и один из часовых проводил её взглядом, но окликать не стал.

Дождь, тёмные фонари, встреченные прохожие — всё это не имело для неё никакого значения, ведь мыслями она была уже у дома Морна. Сейчас Виктория думала только о том, чтобы не упустить Жилина, так как на него у Серого Приказа и у неё лично были большие планы.

Он чуял ложь, а такое чутьё в их работе дорогого стоило. И он же оставался живой приманкой: рано или поздно на него вышли бы прежние хозяева, и тогда у неё в руках оказалась бы ещё одна ниточка, ведущая вглубь заговора. Терять такую фигуру она не имела права.

Но дело делом, а была у этой ночной гонки и другая причина, в которой Виктория себе признаваться не хотела.

Морн… Этот наглый парень бесил её до зубовного скрежета, и ладно бы за дело, а то ведь ни за что: просто держался спокойно и смотрел так, будто видел её насквозь. От одной мысли, что он может её обыграть, всё внутри закипало. Проигрывать она не любила и не привыкла, а уж проигрывать ему и подавно не собиралась.

«Не лети," — сказала она себе на повороте, чувствуя, как злость и азарт подбираются к самому горлу и так и норовит перехватить управление головой. — "Как подъедешь, сначала осмотрись, составь план, а уже потом действуй! Не наоборот!».

С этими словами она заложила ещё один поворот, проскакала по прямой шагов тридцать и на полном ходу легко спрыгнула наземь, напоследок хлопнув лошадь по крупу, чтобы та уносилась дальше уже без седока. Стук копыт по этой пустой улице был слышен далеко, и выдавал бы их реальное местоположение.

Двое её людей сделали то же самое, вот только верхом они держались куда хуже Виктории, и чтобы спешиться на скаку чисто, без переломанных ног, им пришлось помочь себе магией. Один соскользнул с седла и поймал себя тугим воздушным потоком, мягко осадившим его на землю. Второй прямо под собой вырастил подушку рыхлого песка, и тот послушно принял его в себя, погасив удар.

— Что дальше, командир? — спросил земляной маг, отряхивая ладони.

Виктория повела взглядом по сторонам, убедилась, что лишних глаз поблизости нет, и молча мотнула головой в сторону тёмного переулка.

Дальше они пошли пешком, и следующие минут пять двигались тихо, в тени, держась ближе к стенам.

Владения Морна в Нижнем городе занимали западный квартал. Начинал он с одной лавки, потом выкупил соседнее здание и переделал его во что-то вроде тренировочного пансиона, где и сам пропадал большую часть времени. Странно, если вдуматься: жить ему вроде бы полагалось при Академии. Но учёба, как Виктория уже поняла, Морна занимала мало. Похоже, он был из тех, кто до всего доходит сам, и, надо отдать ему должное, выходило у него это на редкость толково.

Когда они вышли на улицу напротив дома, её человек, тот, что караулил тут с самого прихода Жилина, отделился от стены и заговорил вполголоса:

— Двадцать минут назад внутрь вошли гепарда Мира и Морновский голубь. С тех пор внутри тихо, никакого движения.

У Виктории напряглись скулы. Она и помыслить не могла, что чёртова химера решится в это влезть. Да кем она себя возомнила, если думает, что ей позволено лезть в государственные дела Империи?

Руки так и чесались устроить прямо тут показательный арест, а следом и допрос с пристрастием. Вот только дурой Виктория не была и прекрасно понимала, чем такая попытка обернётся.

Во-первых, сорвётся их собственная миссия во Вьюжный. Во-вторых, разразится дипломатический скандал, который запросто разрушит и без того хрупкие отношения между странами. А в-третьих, и это вернее всего, гепарда просто уложит их всех мордой в землю за пару мгновений. Если уж сам Громобой говорил, что она очень сильна, то Виктории с ней пока не тягаться.

И, словно прочитав её мысли, один из её людей подал голос:

— Может, вызвать подкрепление? Отправим человека сейчас, и через пятнадцать минут тут будет половина местной гвардии. Тогда им точно некуда деться.

Ну да, конечно. И что они им потом предъявят? Что собрались поужинать? Что сидели, разговаривали, а неадекваты из Серого Приказа испортили им приятный вечер? Нет уж. Виктория прекрасно понимала, что брать этих людей надо с поличным, прямо на попытке побега.

Если такая попытка, конечно, состоится.

И вот тогда все козыри окажутся у неё на руках. Во-первых, она спровадит химеру обратно в её страну. Во-вторых, заполучит Жилина. А в-третьих, утрёт нос этому Морну.

От одной мысли об этом на лице у Виктории проступила хищная улыбка.

— Никого не вызывать, только шум поднимете. Справимся сами. — Она повернулась к магу, что отвечал у них за поиск целей. — Жилин точно внутри?

Тот прикрыл глаза, направил ладонь на дом, и печать на ней загорелась зелёным. Спустя мгновение он выдохнул:

— Да. На первом этаже. — По лицу было видно, что энергию сенсорная магия жрала прорву. — С ним ещё… ещё люди… много… почему-то…

Он открыл глаза, качнулся, вытащил из-за пояса склянку, выпил её залпом и облегчённо перевёл дух.

— Васильев, твою мать, — раздражённо бросила Виктория. — Ты опять вышел на задание полупустой? Издеваешься?

Парень замялся.

— Ну я… там надо было…

— Если узнаю, что ты снова просвечивал способностью стены в женских банях, вылетишь со службы к чёртовой матери, ясно?

По его испуганным глазам было понятно, что именно этим он и занимался.

— А теперь соберись и говори, где Морн.

Она не сводила с него взгляда, требуя результата. Тот нервно сглотнул, перевёл глаза на дом и вдруг ошарашенно выдал:

— Так… вон он…

— Что? Где? — Виктория обернулась и чуть не поперхнулась: Артём стоял посреди улицы и приветливо махал им рукой. — Какого чёрта он делает?

Васильев тут же попытался реабилитироваться:

— Мне подойти? Спросить?

В ответ он получил испепеляющий взгляд Виктории. Она давно бы выкинула этого олуха из отряда, не обладай тот таким редким и ценным даром.

— Всем ждать. — Сама того не заметив, она выпрямила спину и пошла навстречу Морну. — Посмотрим, что у него на уме.

За полчаса до разговора Виктории и Артёма…

— Как именно вы собираетесь выводить его из города, если за твоим домом следит группа Виктории?

Слова Миры застали всех врасплох. Серафима инстинктивно качнулась прочь от окна, будто в этом мире водились снайперы и она боялась поймать прицел лбом. Жилин сглотнул, нервно и тяжело, если змеи на такое вообще способны. А Сизый, наоборот, как ни в чём не бывало подошёл к окну, козырьком приставил руку ко лбу, словно ему мешало бьющее в глаза солнце, и принялся изучать тёмную улицу.

— Так, — возмущённо протянул он. — И где они? Слышь, кош… — он осёкся, краем глаза поймав, как на пальцах Миры неторопливо выезжают когти, — то есть… я хотел сказать… уважаемая Мира, а ты точно уверена, что за нами следят? Лично я там что-то ни одной живой души не наблюдаю.

— Сизый, — шёпотом прошипела Серафима. — Отойди от окна! Они же тебя увидят!

Голубь возмущённо повернул к ней голову.

— Ну и чего? Мы ничем незаконным не промышляем. Сидим себе, общаемся с честным купцом, который верой и правдой служил Империи. А что рожа у него змеиная, так это не беда: в семье не без урода. Законов мы не нарушаем, так что со всеми своими предъявами они могут идти в пешее эротическое.

Мы медленно переглянулись, постепенно осознавая, что Сизый-то, в общем, прав.

— А голубь дело говорит, — подтвердила Мира. — Только уйти вам всё равно не дадут. Я больше скажу: как только Жилин ступит за порог, его тут же приберут «под надёжную охрану», из которой он уже не выберется. — Она оглядела наши помрачневшие лица и пояснила: — В смысле, дальше его просто заставят пахать на Серый Приказ. А то, что он среди ночи приплёлся к Артёму, только лишний раз доказало: за таким нужен глаз да глаз. В Приказе не дураки сидят. Они всё прекрасно понимают.

Ну да. Особенно эта Виктория, от которой, судя по всему, отделаться будет ой как непросто.

Вот только вместо того, чтобы занервничать, я поймал себя на том, что улыбаюсь. Ведь тренер внутри меня откровенно ликовал. Вот оно! Наконец-то! Нормальный вызов, в котором достойного противника надо переиграть головой, а не кулаками. Да ещё и отличный повод посмотреть, чего стоит моя команда и готовы ли эти ребята ради меня пойти против Серого Приказа.

Поэтому я поднялся, не спеша прошёлся по залу и, мельком глянув в сторону тёмной улицы, сказал:

— Мира права. Если устраивать Жилину побег, то делать это надо прямо сейчас.

Серафима тут же вспыхнула.

— Артём, ты совсем рехнулся, идти против Серого Приказа? И ради чего? Чтобы получить какой-то там Торговый Дом? Зачем тебе вообще всё это?

Ответить за меня вызвался Сизый.

— Эх, женщины, — вздохнул он с видом умудрённого жизнью философа. — Не понимают, как далеко могут простираться амбиции их мужчин. — Он подошёл и по-отечески положил мне крыло на плечо. — Братан, я с тобой. Только скажи, куда бежать и кого бить, и я мигом всё организую. А на морозилку не обращай внимания. Ну струхнула девочка, с кем не бывает.

Температура в комнате рухнула ниже нуля.

— Это я струхнула⁈ — В глазах Серафимы поднялась белёсая снежная муть, и стакан, забытый Жилиным на столе, тихо хрустнул, схватившись изнутри коркой льда.

Сизый юркнул мне за спину и подал голос уже оттуда, из безопасного тыла:

— Да чего ты сразу! Я ж тебя мотивирую! Какие все нервные сегодня… жуть! Братан, а ты не мог себе в компанию подобрать девушек с нервишками покрепче?

— Что ты сказал? — прилетело сразу с двух сторон.

Я прикинул, что голубь мне ещё может пригодиться, да и не время сейчас для самосуда.

— Сизый, ты молодец. Всех привёл, всех замотивировал. — Я подождал, пока до него дойдёт, что его спасают, и добавил: — А теперь подними мне ребят и веди их сюда. И разыщи Себастьяна. Он мне нужен.

— Уже бегу. — Голубь возник из-за моей спины с такой скоростью, будто его там и не было, и бочком засеменил к лестнице, бормоча под нос что-то про неблагодарных баб и тонкую душевную организацию творческой личности. У самых ступеней он на всякий случай обернулся, убедился, что никто не собирается отрубать ему хвост, и только потом рванул наверх.

И в этот самый момент за нашими спинами что-то с грохотом обрушилось на пол.

Среагировали все разом. Серафима развернулась, выбросив перед собой ладонь, и по полу от неё стрельнула ледяная корка. Мира оказалась в полуприседе с выпущенными когтями раньше, чем я успел повернуть голову. Ну а я вскинул руку, готовясь выдавить из выжженного резерва хоть что-нибудь.

А на полу, между опрокинутым стулом и стеной, лежал Жилин и… сладко сопел.

Несколько секунд мы молча смотрели на тушу торгового магната, который ещё минуту назад испуганно ловил каждое наше слово, а теперь дрых, привалившись щекой к половице, с самым блаженным выражением на змеиной морде.

— Он что, помер? — шёпотом спросила Серафима, опуская ладонь.

— Дышит. — Мира убрала когти и в два бесшумных шага оказалась рядом с купцом. Присела, коротко тронула жилку у него на шее, оттянула веко. Жилин на всё это никак не отреагировал, только стал сопеть чуть громче. — Она просто спит.

— Чего? Ну нормально вообще?

Вместо ответа Мира залезла куда-то под плащ, в один из десятка своих ремешков с подсумками, и выудила оттуда крохотный стеклянный пузырёк с притёртой пробкой, который тут же откупорила и поднесла Жилину под нос. А в следующее мгновение даже до меня, стоявшего в паре шагов, долетела едкая вышибающая слезу волна, от которой в голове мгновенно прояснилось, так что на самого купца это подействовало и подавно. Жилин всхрапнул, дёрнулся всей своей немалой тушей и распахнул глаза.

— Я не виноват! — выпалил он, ещё толком не проснувшись, и заозирался по сторонам, спросонья не понимая ни где находится, ни что это за люди нависли над ним.

— Тихо-тихо… — успокоила его Мира, убирая пузырёк обратно под плащ. — Ты чего уснул-то?

— Уснул⁈ — Серафима задохнулась от возмущения. — Мы тут к штурму готовимся, а он, значит, вздремнуть решил?

— Простите. — Жилин наконец сообразил, что лежит на полу, и заворочался, тяжело подбираясь в сидячее положение. — Я и правда задремал. Это всё холод. Когда я в змеиной сущности, от резкого похолодания меня почти мгновенно вырубает. — Он виновато развёл руками. — Против физиологии не попрёшь.

— Стоп. — Я нахмурился. — В резиденции коменданта тоже были змеи-зверолюды. И что-то я не припомню, чтобы хоть один из них этак вот реагировал на холод.

— Так они же дрались. — Жилин сказал это так, будто очевиднее некуда. — В холод нас и правда клонит в сон, но только когда вокруг спокойно и ничто не грозит жизни. А в бою всё иначе: кровь кипит, внутри сплошные страх, ярость да азарт, и эта горячка уснуть попросту не даёт. — Он зевнул, широко, во всю змеиную пасть, и тут же смущённо прикрыл её ладонью. — А я ведь к вам с миром пришёл. Сижу в тепле, сделка заключена, защита есть, компания приятная. Вот и разомлел. А тут ваша подруга возьми да заморозь полкомнаты, ну меня и сморило окончательно.

Серафима ошарашенно хлопнула глазами. Кажется, впервые за весь вечер ей было решительно нечего ответить.

Я оглядел эту живописную картину: стучащего зубами купца на полу, изморозь на стекле, собственный пар изо рта, — и решил, что пора возвращать совещание в рабочее русло.

— Так, отставить полярную экспедицию. Серафима, сворачивай свою магию, пока наш купец обратно не уснул. — Я подал Жилину руку и помог его немалой туше подняться с пола. — А ты соберись и больше мне не отключайся, ты нужен в сознании. Досыпать будешь, когда выйдешь за городскую стену.

Серафима фыркнула, но ладонь всё же опустила, и иней на стекле начал медленно оплывать, а воздух в комнате довольно быстро прогрелся. Жилин благодарно крякнул, утвердился наконец на ногах и принялся растирать озябшие плечи.

Только когда все вернулись в более-менее боеспособное состояние, я перешёл к тому, что меня по-настоящему занимало.

— То, что за Жилиным следят, было ясно с самого начала. Непонятно другое: с какой стати этим занимается Серый Приказ? Разве это их епархия? Я-то думал, за ним следит Туров по личному распоряжению Громобоя, а оно вон как обернулось. — Я перевёл взгляд на гепарду. — Мира, что скажешь? Ты ведь наверняка разговаривала с архимагом касательно Жилина?

Девушка неопределённо повела плечами.

— Вот про змея мы как раз не особо разговаривали. Но если тебе интересно моё мнение, то всё происходящее — это личная инициатива Соколовой. — Она на мгновение задумалась, и кончик хвоста медленно качнулся из стороны в сторону. — Знаешь, она мне кого-то напоминает, никак не пойму кого. Да ещё и дар этот…

Вот насчёт дара я был с ней полностью согласен. Гравитация — штука редкая, и пробуждалась она в основном у представителей рода Державиных. Нет, случалось, что подобный дар просыпался и у других магов, но редко и явно не такой силы.

Беда в том, что самих Державиных осталось не то чтобы много. Бесконечные войны, интриги да и в целом взрывной нрав, которым славилась вся их порода, привели к закономерному итогу: большую их часть попросту вырезали. А те, кто уцелел, разбрелись по Империи и старались лишний раз не отсвечивать. Да и сам дар, насколько я помнил, передавался по крови далеко не каждому.

Так что дознаватель Соколова вызывала у меня всё больше вопросов. Вот только копать под такую — себе дороже. Сам я в это лезть не собирался, а отправлять за справками Лисичку было бы чистой воды подставой. Ну какой человек в здравом уме станет по доброй воле следить за сотрудником Серого Приказа?

— Ладно. С личностью Соколовой разберёмся в дороге, благо времени впереди более чем достаточно. — Я отодвинул мысли о роде Державиных на потом и оглядел комнату. — Сейчас вопрос один: как вытащить Жилина из города так, чтобы его не сцапали прямо у меня на пороге. Только сначала вот что, Мира. С чего ты вообще взяла, что у дома стоят именно люди Соколовой? Мало ли кто там топчется ночью.

— Да узнала одного. — Мира бесшумно скользнула от окна к столу. — Когда сама сюда пробиралась, заметила у дома слежку и пригляделась. Один из тех, кто стоял на углу, на этой неделе уже попадался мне на глаза, и попадался как раз рядом с Соколовой. Так что это точно её человек.

— Хорошо, убедила. — Я кивнул. — Тогда дальше. Сколько их там и с какими они способностями?

— А вот этого не скажу. — Она развела руками. — Чтобы их нормально посчитать, мне нужно было самой на время скрыться и какое-то время понаблюдать за периметром, но я торопилась к тебе. А сейчас они уже заметили моё присутствие, так что незаметно это сделать не получится. Но кое-какая информация у меня всё-таки есть…

Она запустила пальцы в один из подсумков на поясе и выложила на стол плоскую тёмную пластинку на цепочке, размером с крупную монету. Тусклый камень в середине отливал мутным, нездоровым блеском.

— Эта штука нагревается, когда рядом кто-то ведёт поиск по магическому ядру. — Она тронула пластинку когтем, и я заметил, что та и впрямь запотела по краю, будто её только вынули из-за пазухи. — Кто-то снаружи следит за домом и не сводит с него своего магического взгляда. А значит, в отряде у Соколовой есть сенсор, и сидит он сейчас где-то поблизости.

— Насколько хороший? — спросил я.

— А вот этого я тебе не скажу. — Мира качнула головой. — Сенсоров много, и все они разные. Но если обобщать, то делятся они на два вида. Одни улавливают магический след. Другие работают уже не с магией, а с окружающим миром. Среди таких попадаются и вовсе занятные экземпляры: одни видят сквозь стены, другие умеют настроиться на нужного человека и слышать его разговор за пару сотен шагов. Вот только встречаются они нечасто. Стоит такому объявиться, как любая разведка тут же прибирает его к рукам, уж больно ценный дар.

Жилин, который всё это время растирал озябшие плечи, при слове «сенсор» заметно посерел и подобрался на стуле.

— А раз так, — продолжила Мира, и взгляд её остановился на купце, — то весь наш разговор сводится к одной-единственной вещи. Понимаешь, нет никакой разницы, станем мы прорываться напролом или попробуем тихонько проскользнуть незамеченными: пока ядро Жилина открыто для чужого взгляда, его будут вести как собаку на поводке, куда бы он ни сунулся. А значит, первое, что нам нужно сделать, и самое главное, — это спрятать его ядро. Заглушить, замаскировать, укрыть так, чтобы сенсору попросту не за что было зацепиться. Вот когда мы с этим справимся, у нас и появятся хоть какие-то варианты. А пока ядро открыто, любые наши хитрости ничего не стоят.

— Выходит, надо как-то погасить ядро нашего змея. — Я побарабанил пальцами по столешнице. — Ладно, с этим разберёмся. Какие у нас вообще есть варианты, чтобы вытащить его из города?

— А может, и вытаскивать никуда не надо? — подала голос Серафима. — Утром вы с этой Соколовой всё равно уезжаете во Вьюжный. Так пусть Жилин пока отсидится здесь, у тебя в доме, тише воды ниже травы. Уедете — глядишь, и наблюдение снимут.А там, как всё уляжется, мы его спокойно и выведем, без всей этой ночной беготни.

Мысль была неплохая, и будь на месте Соколовой кто-нибудь другой, я бы, пожалуй, так и сделал.

— Не пройдёт, — покачал я головой. — Я уже успел оценить эту девицу и точно тебе скажу: упёртая она до невозможности.

Серафима скрестила руки на груди.

— Это когда, интересно, ты успел её оценить? И что именно ты там оценивал? Я-то её видела. — Она отвела взгляд в сторону и недовольно буркнула: — Там любой парень самообладание растеряет.

Жилин подпёр голову рукой, с откровенным интересом наблюдая за этой перепалкой, а Мира тихонько хихикнула и тут же отвернулась, явно решив оставить меня разбираться с неожиданной вспышкой ревности в одиночку.

— Хороша, не спорю, — миролюбиво согласился я. — Вот только я предпочитаю девушек с длинными ушками и ледяным характером. Так что можешь считать, что она просто не мой типаж.

К моим подколкам насчёт её ушей Сима давно притерпелась, поэтому только залилась краской и снова уставилась куда-то в стену.

— Ну а раз со сценой ревности мы закончили, может, вернёмся к делу? — Я усмехнулся и продолжил уже серьёзно: — Так вот, насчёт Соколовой. Я уверен на все сто, что если эта особа вцепилась в Жилина, то хватку не разожмёт, пока не получит своё. Так что снимать наблюдение после отъезда она и не подумает. Скорее наоборот, удвоит посты и будет терпеливо ждать, когда наш купец высунет нос на улицу. Хотя… — я вдруг осёкся и хмыкнул собственной мысли. — Да ей и ждать-то не придётся. Сейчас её сдерживает только одно: то, что я в доме. Серый Приказ, конечно, очень влиятелен, но в открытую беспределить под носом у наследника Великого Дома точно не станет. А вот стоит мне уехать, и церемониться с вами никто не будет. Они просто придут и заберут своё.

Серафима недовольно поджала губы, помолчала, а потом выдала то, чего я, в общем-то, от неё и ждал.

— Тогда зови Марека. Он один такого отряда стоит. Продавит нам коридор, прикроет змея собой…

— Во-первых, Марек на Источниках, — оборвал я. — У него там своё задание, и времени, чтобы гонять за ним туда-обратно, у нас попросту нет. — Я качнул головой, отметая саму идею. — Но даже будь он сейчас здесь, я бы не стал его использовать. Сама подумай, как Марек решает любую проблему? Силой. Грубо, в лоб, чтобы от противника мокрого места не осталось. А теперь представь, что мы эту силу выпускаем на людей из Серого Приказа.

Я обвёл взглядом комнату, давая каждому домыслить картину.

— Стоит нам хоть пальцем тронуть имперского дознавателя при исполнении — и про тихий побег можно забыть. Потому что это уже не купец из города ускользнул, это нападение на Серый Приказ. А Соколовой ровно того и надо. Мы ей своими руками дадим то, чего ей сейчас так не хватает: законный повод развязать себе руки. И тогда за Жилиным придёт не небольшой отряд, а вся гвардия Сечи разом, и крыть нам будет нечем.

Я развёл руками.

— Понимаешь, к чему я клоню? Бывает так, что лезть в драку невыгодно, даже когда ты заведомо сильнее. Потому что иной противник только того и ждёт, чтобы ты вспылил и начал решать всё силой, — на этом он тебя и подловит. Так с какой стати нам плясать под её дудку и переться туда, где мы заранее в проигрыше, если ту же задачу можно решить тихо и красиво?

— И что же ты предлагаешь? — Серафима скрестила руки на груди. — Раз уж, по-твоему, ни прорваться, ни прокрасться, ни пересидеть нельзя.

— Не прорываться и не прятаться. — Я улыбнулся, чувствуя, как разрозненные мысли наконец собираются в голове в одну стройную картину. — Я предлагаю обратить их малочисленность против них же самих. А иными словами — попросту запутать.

Серафима уже открыла было рот, чтобы спросить, как именно я собираюсь это провернуть, но спросить не успела, так как её перебил шум сверху.

Началось всё с одиночного скрипа половицы где-то над нашими головами, а через миг весь второй этаж разом пришёл в движение. По перекрытию прокатился тяжёлый топот, заходили ходуном ступени под доброй дюжиной ног, к ним примешался чей-то протяжный зевок, потом — недовольное бормотание, в котором кто-то спросонья поминал чью-то матушку. Завершился весь этот концерт смачным глухим ударом и обиженным шипением: кому-то в темноте не дался поворот, и бедолага со всего маху приложился боком о стену.

А следом вся эта какофония выплеснулась вниз, и по лестнице в зал хлынула моя орава.

Возглавлял шествие Сизый, вышагивавший впереди всех, точно генерал перед войсками на параде. По его донельзя довольной физиономии было сразу видно, что он уже успел всех поднять, всех построить и каждого как следует замотивировать.

За ним, на ходу протирая глаза и натягивая куртки, спускались мои ребята. Десятка два пацанов и девчонок, которых я за последние месяцы подобрал по подворотням Сечи и в Академии. Сонные, взлохмаченные, выдернутые из тёплых постелей посреди ночи, и при этом ни один не проворчал, с чего это его будят в такой час. Они просто спустились, встали полукругом и принялись ждать, что скажет их лидер.

Следом, никуда не торопясь, сошёл Данила, который, в отличие от всех прочих, выглядел так, словно и не думал ложиться.

За его спиной прошмыгнула Лисичка, маленькая и остроносая, с тем вечным хитрым прищуром, с каким она мигом считывала любую обстановку. Вот и сейчас она юркнула поближе к столу, чтобы оказаться в самой гуще событий.

Замыкал процессию Бык. Он пригнул голову под притолокой, шагнул через порог, и половицы под его сапогами протяжно скрипнули, словно жалуясь на этакую тяжесть. А у самых его ног, ловко уворачиваясь от чужих ботинок, скользил Себастьян.

Я окинул взглядом всю эту разношёрстную, заспанную, но готовую хоть сейчас сорваться в ночь компанию, и тренер внутри меня тихо, но очень гордо хмыкнул.

Дрим тим, мать его!

Ребята тем временем наконец-то разглядели, что в зале они не одни. И если на Серафиму, давно ставшую среди них своей, никто и внимания не обратил, то вот два других гостя вызвали нешуточный интерес.

Первым делом взгляды зацепились за Миру. Несколько пацанов, что помладше, при виде кошачьей морды с пятнистой шерстью и длинного хвоста, лениво ходившего из стороны в сторону, попятились и сбились в кучу. Кто-то восхищённо присвистнул, кто-то, наоборот, на всякий случай отступил поближе к стене. Лисичка же, ничуть не смутившись, разглядывала гепарду в открытую, с откровенным любопытством.

А следом дошла очередь и до Жилина, и вот тут уже кое у кого вытянулись лица. Зверолюд. Самый настоящий, с чешуйчатой змеиной мордой, какими пугают детишек и о каких на рынке шёпотом травят байки одна страшнее другой. Одно дело слышать про такого, и совсем другое — обнаружить эту самую морду живьём, у себя в зале, посреди ночи. Кто-то из младших сглотнул и попятился, кто-то застыл, не зная, чего ждать от этакого гостя.

— Господин Морн… — первым не выдержал один из старших, белобрысый парнишка по кличке Шкет. — А это вообще кто? И чего вдруг такая запара посреди ночи? Случилось чего?

— Случилось, — не стал отнекиваться я. — Если коротко: вон тот солидный господин со змеиной мордой — наш гость и в некотором роде деловой партнёр. А ещё его прямо сейчас разыскивает Серый Приказ, и под моими окнами уже топчется их наружка, которая ждёт не дождётся, когда он высунет нос на улицу.

По залу прокатился негромкий гул. Кто-то переглянулся, кто-то нервно хмыкнул, но, что характерно, к двери никто не попятился.

— А вот эта прекрасная госпожа, — я кивнул на Миру, — наш союзник и по совместительству причина, по которой у нас вообще есть шанс провернуть задуманное.

Мира едва заметно повела ухом, но промолчала.

— И сразу скажу главное, чтобы потом не было обид. — Я обвёл взглядом весь этот сонный, всклокоченный полукруг, и говорил уже без тени улыбки. — Сегодня мы пойдём против Серого Приказа. Против имперских дознавателей. И если что-то пойдёт не так, прилететь может всерьёз, по-взрослому, без всяких скидок на возраст. Я вас в любом случае вытащу, но, возможно, какое-то время придётся потерпеть.

Я выдержал паузу, давая словам осесть в их головах.

— Поэтому если кто-то боится, если кто-то не хочет связываться с Приказом — это нормально, и я никого не осужу. Просто разворачивайтесь и идите спать, ничего страшного. Мне сегодня нужны только те, кто готов идти со мной добровольно.

В зале повисла тишина. Ребята переглядывались, и я видел по их лицам, что каждый сейчас всерьёз взвешивает услышанное.

А потом вперёд шагнул Данила.

— Артём. — Он посмотрел на меня. — А этот… зверолюд… он стоит того, чтобы ему вот так помогать? Чтобы мы из-за него лезли на разборки с Серым Приказом?

Хороший вопрос. Правильный.

— Стоит, — сказал я твёрдо, глядя ему в глаза. — Иначе бы я вас не поднимал.

Данила выдержал мой взгляд ещё пару секунд, кивнул каким-то своим мыслям, а затем неторопливо обернулся к остальным.

— Ну, раз так. — Он пожал плечами, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Тогда мы с тобой.

И никто не возразил. Лисичка только улыбнулась краешком губ, словно ничего другого от ребят и не ждала. Бык молча сложил руки на груди, и на его широком лице застыла та самая сосредоточенность, с какой он обычно готовился к серьёзной работе. Остальные подобрались, расправили плечи, и от недавней сонливости не осталось и следа.

Данила снова повернулся ко мне.

— Ну а раз все согласны, выкладывай. Какой у нас план?

Я обвёл взглядом эту разношёрстную, заспанную, но готовую идти за мной хоть к чёрту на рога компанию, и почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

— Сегодня, ребятки, мы устроим такое шоу, которое этот город запомнит надолго.

Стоило крыльям за моей спиной полыхнуть огнём, как вся моя команда по этому условному знаку разом брызнула врассыпную, в один миг сбивая людей Серого Приказа с толку. С разных концов улицы захлопали ставни, застучали по мостовой подошвы и копыта, ночь наполнилась беготнёй и криками, — и в этой же суматохе из-за ближнего угла вынырнул крытый экипаж и покатил прямо на меня.

Бык, как всегда, не подвёл. Этот корявый, бритый, неразговорчивый верзила был настоящим гением вожжей: на крутом повороте он не сбросил ни на полшага, выдержал дугу впритирку к стене и провёл тяжёлый короб мимо меня так близко, что меня обдало ветром и сыростью из-под колёс. Большего мне и не требовалось.

Я дождался, пока он со мной поравняется, и напоследок широко улыбнулся стоящей напротив Соколовой.

— Рад был повидаться, Вик. Увидимся утром!

С этими словами я оттолкнулся от мокрой брусчатки и прыгнул на проезжающую карету. Ладони ударили по скользкому от дождя борту, проехались по нему и в последний миг поймали верхний край крыши, так что я повис на одних пальцах. Карету как раз тряхнуло на колдобине и рвануло вперёд, и этого рывка едва хватило, чтобы сбросить меня под колёса, но я удержался, подтянулся и забросил себя наверх, на ходящие ходуном доски. Там я и распластался, вжимаясь животом в мокрое дерево и пережидая, пока тряска уляжется хоть немного.

Дождь хлестал в затылок, где-то подо мной грохотала ось и тряслись рессоры, и весь этот деревянный ящик жил своей бешеной тряской жизнью, унося меня всё дальше от дома. Но само бегство сейчас занимало меня меньше всего. Куда важнее было то, что осталось за спиной, поэтому я повернул голову — всего на один удар сердца — и поймал взглядом явно вышедшую из себя девушку.

Виктория стояла посреди улицы и глядела вверх, запрокинув мокрое от дождя лицо. Волосы прилипли к её щекам, рваное платье облепило тело, а взгляд намертво вцепился в меня — в огонь за моей спиной, в карету, в меня самого. Так смотрят на человека, которого очень хотят прикончить.

Впрочем, именно такого взгляда я и добивался, сыграв на её горячем нраве.

А крылья тем временем уже осыпались искрами, и каждая отзывалась дикой болью под лопатками — будто туда всадили раскалённые спицы и принялись медленно их проворачивать.

И дёрнул же меня чёрт жечь родовое пламя, когда почти вся энергия осталась на Источниках. В следующий раз просто свистну, вот и весь условный знак. А тут, видите ли, захотелось провернуть всё эффектно.

Виктория что-то кричала мне вслед. Губы шевелились зло и часто, но слов я не разобрал: их рвал в клочья дождь, топот и ор разбегающейся во все стороны толпы.

Убедившись, что смог привлечь к себе внимание, я перекатился к люку, поддел крышку и нырнул внутрь, в тёплую сухую темноту, пахнущую сеном и сыростью, где меня уже дожидался единственный пассажир.

На лавке, привалившись к стенке, горбился здоровенный тюк соломы, замотанный в куртку Жилина, с натянутым на верхушку капюшоном. Куртку мы напялили на это пугало не из любви к моде. Кто их знает, как этот ихний сенсор ищет добычу: одни чуют магическое ядро, другие живой запах, тепло, плоть. Вдруг он из вторых, а от потёртой кожи за версту несло прежним хозяином, так что пусть нюхает на здоровье.

На груди чучела я пристроил кое-что посерьёзнее тряпок. Амулет, в который сам Жилин перед уходом влил добрую часть своей силы, так что фонил он теперь почти как настоящее живое ядро. Причём влил не абы какую энергию, а свою, звериную, которую ни с чем не спутаешь.

Так что если сенсор и впрямь чего-то стоит, он нащупает этот огонёк, признает в нём знакомую цель и вцепится в карету как в самого Жилина. Не шедевр оперативного искусства, конечно, но ничего лучше за те крохи времени, что у нас были, мы выдумать не успели.

В полумраке, на каждой кочке, ряженое чучело согласно мне кивало и таращилось тёмной дырой капюшона с тупым достоинством знатной особы, которую вытащили из постели посреди ночи.

— Извини, дружище, — сказал я ему. — Но тебе сегодня точно прилетит…

Кукла качнулась на кочке, гордо соглашаясь со своей участью.

Я постучал кулаком в передок короба, туда, где над козлами горбилась широкая спина возницы.

— Бык! Помнишь, что делать?

— А чего тут помнить, — прокричал он в ответ, не оборачиваясь. — Гнать что есть силы и не останавливаться, пока меня не начнут убивать! Потом сдаваться и косить под дурачка!

— Вот и умница, — я хлопнул его по плечу, пригнулся под низким потолком и шагнул к дальней дверце, той, что выходила на глухую тёмную сторону, подальше от Виктории и её людей.

Вот только соваться в неё прямо сейчас не стоило, потому что распахни я её на виду у всей улицы, и кто-нибудь наверняка засёк бы, как из кареты вываливается наследник Морнов, а вместе с этим полетела бы к чертям и вся затея с чучелом. Поэтому я выждал, и дождался того момента, когда карета нырнула за угол и высокая стена встала между мной и улицей, разом скрыв меня от чужих глаз.

Вот теперь можно. Я оттолкнулся и сиганул на полном ходу.

Земля встретила меня без особой нежности, но тело быстро вспомнило, как делать такие прыжки правильно. Ноги спружинили под весом, удар ушёл в перекат через плечо, и я по инерции проехался по луже, пока не затормозил на одном колене, увязнув по щиколотку в ледяной жиже.

Приземлился я, конечно, с изяществом мешка, сброшенного с телеги, но зато ничего себе не отбил, а это по нынешним временам уже удача. Карета между тем и не подумала притормозить: Бык гнал её всё дальше в темноту, увозя моего соломенного двойника навстречу славе и приключениям.

Я поднялся, отлепил наконец взгляд от уезжающей кареты и метнулся в чёрную щель между двумя домами. Узкий простенок, куда не дотягивался ни один из редких уличных фонарей, что и без того захлёбывались под дождём и горели через два на третий, подходил как нельзя лучше. Я вжался спиной в мокрый камень, забился в самую гущу тени и перевёл наконец дух.

Под лопаткой всё ещё тупо ныло, сердце колотилось после прыжка, но рассиживаться было некогда. Я ведь не случайно выпрыгнул именно здесь: оба дома стояли на пригорке, на самой макушке пологого склона, так что все соседние крыши лежали ниже, и с него открывался лучший обзор на всю улицу. Оставалось только туда забраться.

Я прошёлся ладонью по мокрой стене, нащупал выступы кладки и полез наверх, цепляясь за щербатые камни пальцами рук и носками сапог. Стена была старая, вся в выбоинах и трещинах, так что подъём вышел не сложнее, чем по приставной лестнице, и уже через пару мгновений я подтянулся на край крыши и осторожно выглянул вниз.

Вот теперь всю улицу было видно как на ладони. Внизу, в свете редких фонарей, моя команда бросилась врассыпную, а люди Серого Приказа заметались следом не понимая, за кем именно им гнаться в первую очередь.

— Ну что, Вик, — сказал я тихо в мокрую темноту. — Давай поиграем…

Сизый обожал крыши всем своим гордым химерьим сердцем.

Там, внизу, среди людей, ему всегда делалось тесно и неуютно. Люди химер не жаловали, и Сизый давно перестал ждать от них чего-то хорошего. От толпы у него начинало звенеть в голове. Слишком много чужих людей, слишком много косых и брезгливых взглядов, и каждый встречный так и норовил оттереть его плечом к стене и пройти мимо, как мимо пустого места, будто Сизый был не живым существом, а досадной помехой под ногами.

Так что в толпе Сизый чувствовал себя как никогда одиноким и раздражённым.

Но стоило ему вскарабкаться по водостоку, перемахнуть на мокрый гребень и встать там во весь рост, над дымоходами, над всей этой копошащейся внизу мелочью, как с плеч будто снимали тяжёлый, давивший весь день груз. Тут, наверху, одиночество переставало давить и превращалось в кайф, и Сизый расправлял плечи и впитывал его всей грудью, как заядлый курильщик впитывает первую затяжку после долгого перерыва. Никаких тебе взглядов и брезгливо поджатых губ. Только он сам, скользкая черепица под лапами да мокрый ветер в лицо.

Эх, как же Сизому хотелось взлететь.

Раскинуть крылья, поймать ими ветер, оттолкнуться от мокрой крыши и взмыть выше всего этого паршивого города, — хоть на минуту, хоть на единый вдох вспомнить ни с чем не сравнимое чувство полёта. Он прекрасно помнил то чувство… А потом его поймали, посадили в клетку и подрезали крылья, чтобы птичка не вздумала упорхнуть. С тех пор всё, на что они годились — это плавное планирование с крыши.

Но Сизый верил, что рано или поздно это изменится. Братан как-то пообещал, что однажды они придумают, как его вылечить, а свои обещания братан держал всегда. Так что Сизый ждал и не унывал.

А пока крылья его подводили, он отыгрывался на крышах. Тут даже бескрылому ему было раздолье: он перемахивал с одной крыши на другую, скользил по мокрым скатам, цеплялся за трубы и карнизы и носился поверху так, что любой верхолаз удавился бы от зависти. Весь этот верхний мир, тёмный, мокрый и заброшенный, принадлежал ему одному.

И всё-таки даже здесь, наверху, наедине с ветром и черепицей, Сизый знал: быть одному и быть одиноким — это не совсем одно и то же. На крыше он сидел один в охотку, для собственного удовольствия, а вот внизу, в людской толчее, его делали одиноким против воли. И вся разница с его ещё недавней жизнью была в том, что теперь ему было к кому спуститься.

Потому что теперь у Сизого появились свои люди…

Та самая разношёрстная, бедовая компания, что собрал вокруг себя братан. Среди этих ребят Сизый ни разу не почувствовал себя лишним: его принимали таким, какой он есть, ржали над его шутками и звали братом. За одно это он, если бы пришлось, не раздумывая лёг бы костьми за любого из них.

Даже за этого самодовольного ушлёпка Данилу, будь он неладен.

А больше всех Сизый уважал самого братана. Сколько он повидал на своём веку начальства, людского и не очень, а такого, как Артём, не встречал ни разу. Тот никогда не смотрел на него сверху вниз, не держал его на побегушках для всякой грязной работы. Артём ему доверял, просто и без затей, как доверяют надёжному человеку, и от этого доверия у Сизого всякий раз теплело в груди и хотелось расшибиться в лепёшку, лишь бы сделать всё как надо.

И вот сегодня братану и правда понадобилась помощь, так что Сизый пристроился на гребне крыши, поглядывал, как Артём внизу заговаривает зубы блондинке из Серого Приказа, и ждал своего часа.

— Ну давай, братан… давай… — шептал он, ёрзая от нетерпения. — Она же сейчас подмогу позовёт, и тогда хрен мы эту змеюку вытащим!

Едва он договорил, за спиной Артёма полыхнули огненные крылья, и в ту же секунду из дома повалили люди.

Вот оно. Началось!

Свою задачу Сизый отлично помнил: как можно больше кривляться, шуметь, раздражать всех вокруг и, что самое главное, как можно дольше изображать, будто Жилин находится именно с ним.

А змея ему заменили Шкетом. Брать пацана Сизый не хотел, да только без него было никак. Амулет с магией зверолюда фонил как настоящее ядро Жилина, но повесь его на мага — и сенсор сразу учует два ядра разом и поймёт, что его дурят. А Шкет был обычным мальчишкой, без капли магии, и идеально подходил на роль приманки.

Потому-то пацанёнок сейчас и стоял рядом, решительно глядя на своего товарища и дожидаясь команды «бежать».

— Пошёл! — дал сигнал Сизый, после чего выпрямился во весь рост на самом краю крыши, подбоченился и заголосил вниз, людям Соколовой, с самым издевательским видом, на какой только был способен: — Эй, служивые! Чего скисли? Никак змея потеряли?

Несколько голов внизу задрались на голос. Отлично. Сизый отвесил картинный поклон, едва не навернувшись с мокрого ската, и пошёл куражиться дальше.

— А он тут, со мной! — Сизый хлопнул себя по груди и кивнул вниз, на белобрысую макушку у стены. — И хрен я вам его отдам! Хотите — забирайте, да кишка тонка. Где вам, двуногим, за нами угнаться? Тут крылья нужны да хвост, а у вас одни ноги кривые!

Он прошёлся по гребню туда-сюда, виляя хвостом, помахал крылом, послал кому-то воздушный поцелуй и вообще всячески изображал из себя самую нахальную мишень во всей Сечи. Расчёт был на то, что взбешённый человек быстро глупеет. Кинь людям в лицо обидную подколку, они тут же забудут про всякую логику и кинутся ловить горлопана, чтобы свернуть ему шею.

И ведь сработало. Снизу долетела отборная брань, кто-то погрозил кулаком, а потом воздух свистнул, и в то место, где Сизый только что отвешивал поклоны, влепился разряд молнии.

Вот только Сизого там уже не было. Он метнулся вниз и в тот же миг оказался у стены, рядом со Шкетом, целый и невредимый, только перья на загривке слегка встопорщились.

— Так… — он перевёл дух и одёрнул рубаху с самым деловым видом. — Разозлить их у меня получилось. А теперь валим!

И они рванули.

Шкет понёсся низом, вдоль стен, по самой кромке темноты, а Сизый держался над ним, перемахивал с крыши на крышу, не отставая ни на шаг. Бежали слаженно, будто сто раз так уже делали: пацан нырял в подворотни, протискивался между домов, перемахивал через поленницы, а Сизый сверху подсказывал дорогу и заодно не давал служивым заскучать. То обматерит их с высоты, то мелькнёт на свету, то швырнёт вниз новую подколку, лишь их не теряли из виду.

Получалось легко, почти весело, и ему уже казалось, что у этой парочки идиотов, к которым присоединился целый отряд гвардейцев, так и не выйдет их поймать.

А потом Сизый понял, что запахло жареным: с крыши он увидел, как наперерез выбегает ещё один отряд, поменьше.

Раздумывать было некогда. Сизый метнулся вниз и оказался прямо перед Шкетом, на ходу запустил руку пацану за пазуху и сдёрнул амулет вместе со шнурком.

— Всё, потеряйся, — он сунул добычу себе под рубаху. — Дальше я сам.

Пацан схватил всё на лету, кивнул и шмыгнул в темноту, будто его и не было. А Сизый рванул в другую сторону, унося на себе амулет, фонящий зверолюдской магией.

Сизый запрыгал по крышам, направляясь к кабаку «У Хромого», и ещё издали увидел, как из окон даже сквозь дождь бьёт тёплым светом, пьяным гомоном и запахом дешёвого пойла. Кабак вовсю гудел, и Сизый отлично знал почему: по этим дням там всегда гуляли разом две ватаги, и к такому часу обе уже доходили до той славной кондиции, когда море по колено, а любая искра норовит обернуться доброй дракой.

Лучшего пороха для своей затеи Сизый и желать не мог.

Он скатился по водостоку, перемахнул на козырёк над крыльцом, спрыгнул на порог и ввалился в распахнутую дверь. Прокатился по чьему-то столу, опрокинув пару кружек, вскочил на ноги и заорал во всю глотку:

— БРАТАНЫ, НАШИХ БЬЮТ! ВОЛКИ ПОЗОРНЫЕ ВАШЕГО ХОДОКА В ПЕРЕУЛКЕ ПИНАЮТ! УБЬЮТ ЖЕ БЕДОЛАГУ, ПОКА ВЫ ЗДЕСЬ ПЬЁТЕ!

Какого ходока, какие волки и в каком переулке, Сизый уточнять не стал, да его никто и не спрашивал. Ходоки своих в обиду не давали никогда, таков был их первейший неписаный закон. А тут ещё и обидчиками выходили гвардейцы, с которыми у ходоков и без того тянулась давняя глухая вражда. Двух причин разом хватило с лихвой: слова «наших бьют» подняли на ноги два десятка крепких, пьяных, истосковавшихся по хорошей драке мужиков.

Скамьи полетели назад, кружки гулко стукнули о доски, и вся орава, рыча и матерясь, повалила к выходу, на ходу засучивая рукава. Сизый едва успел вжаться в стену, чтобы его не снесло этим хмельным потоком.

А на улице ходоки хлынули навстречу погоне. Люди Серого Приказа и набежавшие на шум гвардейцы со всего разгона влетели в живую стену пьяных, злых, заведённых мужиков, и всё смешалось разом. Чей-то кулак нашёл чью-то скулу, кого-то впечатали в бочку, кто-то с гиканьем повис у служивого на спине, и улица в одно мгновение превратилась в орущую кучу-малу.

Сизый высунулся из дверей, оглядел это безобразие и злорадно похихикал.

— Глупые людишки… до чего же вами легко манипулировать…

— Чего-чего? — раздался голос за спиной.

Сизый чуть не подпрыгнул. Шкет каким-то образом оказался прямо у него за плечом, целый и весьма довольный собой.

— Я ж тебе сказал — потеряйся, — проворчал Сизый.

— Так я подумал, вдруг тебе помощь нужна, и вернулся, — невозмутимо отозвался пацан. — Мы ж это… вроде как в одной команде?

И уставился на него такими честными глазами, что Сизый чуть снова не растёкся в улыбке. Не успел. Мимо, кувыркаясь, пролетел здоровенный ходок и с гулким стуком впечатался в стену рядом с ними, осыпав обоих трухой. Драка расползалась, подбираясь всё ближе.

— Так, ладно… пора сваливать, — Сизый мотнул головой в сторону тёмного проулка. — Давай за мной!

Они скользнули вдоль стены, прочь от мордобоя, и уже почти добрались до спасительного угла, когда под ноги Сизому подвернулся приблудный пёс. Тощий, перепуганный, он метался вдоль забора, нарезал круги и путался у всех под ногами, не понимая, куда деваться от всего этого шума. Сизый сперва шуганул его было в сторону, а потом вдруг застыл, глянул на пса повнимательнее, и его осенило.

— Держи, лохматый, — он присел и ловко накинул шнурок амулета псу на шею. — Будешь сегодня главным злодеем. Работа непыльная: побегай по городу, пусть за тобой важные дяди погоняются. Глядишь, и прославишься.

Он подобрал с земли палку и зашвырнул её подальше в темноту, и пёс, обрадовавшись понятному делу, ошалело гавкнул и припустил следом, унося на шее чужую змеиную энергию неведомо куда.

А они со Шкетом нырнули в ближайший проулок и не спеша потопали прочь.

Хорошая выдалась ночка. Прямо праздник какой-то.

Тем временем, Серафима выполняла вторую часть плана…

Дорогие читатели, сегодня в течение дня выйдет еще 2–3 главы. В рандомное время, так как в целом они готовы, я сейчас занимаюсь редактурой, и они будут выпускаться по мере готовности:)

Серафиме с самого начала не нравилась эта затея. Вот так рисковать ради какого-то зверолюда — что за глупость, Артём? Зачем?

Но хуже всего, что она прекрасно понимала: Артём делает это не столько ради выгоды, хоть и выгода была немаленькая, сколько ради того, чтобы просто помочь Жилину, попавшему в такую передрягу. Он ведь не по своей воле стал зверолюдом. Не по своей воле сливал сведения. И всё, чего хотел теперь, — это просто жить.

Так что в глубине души Серафима понимала решение Артёма, и от этого злилась только сильнее. Потому что сама она никогда бы не решилась на подобное, а значит, чувствовала себя недостойной находиться рядом с таким человеком.

Об этом она и думала, пока неспешно шла по ночным улицам города. Задание от Артёма она получила первой, а потому и вышла сразу, едва дослушала, что именно ей нужно сделать, и теперь у неё было полно времени, чтобы добраться до места и как следует обо всём подумать.

Сейчас Серафима просто изображала обычную горожанку, из тех, что бредут куда-то по своим делам посреди ночи, ни на кого не глядя и никуда не торопясь. И только руки её слегка выдавали, потому что подрагивали от общего напряжения, от всего того, что сейчас творилось вокруг и во что она по уши влезла.

Да уж. Скажи ей кто-нибудь полгода назад, что совсем скоро она будет утирать нос самому Серому Приказу, она бы ни за что не поверила в подобную глупость, да ещё и подняла бы говорившего на смех. И на то у неё нашлась бы целая куча причин. Во-первых, она и в принципе не лезла ни в какие разборки, а старалась держаться от людей подальше. А во-вторых — ну где она, а где Серый Приказ? Да и что им, такой серьёзной имперской организации, вообще делать в этом «прифронтовом городишке»? Они же больше по заговорам, да борьбе с вражеской разведкой.

Так что нет, ещё совсем недавно даже сама мысль о подобном показалась бы ей полной чушью, не стоящей и пары секунд раздумий. А потом в её жизни появился Артём, и всё разом перевернулось с ног на голову.

Из кабака на углу послышался пьяный хохот, и Серафиму невольно передёрнуло. До чего же она ненавидела этот город со всей его грязью, перегаром и вечно недовольными рожами, которые шарахались в сторону, стоило им только наткнуться на её фиолетовые глаза и непривычно длинные, заострённые уши.

Она прекрасно помнила, как в первый же год из-за этих ушей ей не давали прохода: эльфийка, эльфийка, неслось ей вслед на каждом шагу, пока совсем ещё юной и зелёной первокурснице не пришлось силой, через лёд и боль, вколачивать в особо языкастых мысль, что они в корне не правы.

А потом, спустя целых три года, в городе объявился человек, который снова повадился то и дело поминать ей эти самые уши. Вот только делал он это так, что у Серафимы каждый раз теплело в груди. Что-то лёгкое и хорошее поднималось внутри от его слов, отчего хотелось улыбнуться и спрятать глаза. Рядом с ним она впервые за всю свою жизнь почувствовала себя красивой. По-настоящему красивой девушкой, которой эти самые ушки очень даже подходят.

Но дело было даже не в ушах и не в комплиментах. Артём вообще смотрел на неё иначе, чем весь остальной город: видел в ней не психованную ледяную ведьму, от которой надо держаться подальше, а кого-то, в кого стоит верить. А за таким человеком, как однажды поняла Серафима, пойти-то можно хоть на край света.

Оттого и затею Артёма перевернуть весь этот город с ног на голову она встретила с большим воодушевлением. Знать бы только тогда, во что это воодушевление в итоге выльется…

В этот самый момент из кабака вывалились двое мужиков, и Серафима тут же натянула капюшон пониже и чуть прибавила шагу. Ей сейчас нельзя было привлекать к себе лишнее внимание.

— Эй, красотка! — окликнул один из них с пьяным хохотком. — Чего одна бредёшь? Промокла небось вся до нитки. Айда к нам, мы тебя живо согреем!

Вместо ответа Серафима молча отдёрнула мокрый рукав, оголила запястье с печатью и коротко её зажгла, так что по тёмному переулку скользнул холодный голубоватый отсвет с игольчатым узором.

И этого хватило с лихвой. Слишком уж хорошо в Сечи знали этот свет, на который моментально реагировали даже самые буйные ходоки. Никто не хотел связываться с Ледяной Озёровой, уж больно скверная у неё была репутация. К примеру, большинство считало, что особо настойчивые ухажёры вполне рисковали уйти после «свидания» с отмороженными причиндалами. Что, в целом, было недалеко от истины.

Так что мужики моментально заткнулись и поспешили скрыться за дверьми кабака.

— Идиоты, — раздражённо бросила им вслед Серафима и ускорила шаг. Надо было поторопиться.

Вот только стоило неприятной встрече остаться позади, как мысли, словно того и ждали, тут же снова потекли к нему. Опять. Достаточно было ослабить хватку хоть на секунду, и всё неизменно скатывалось в одну и ту же колею, к одному и тому же наглому спокойному лицу. К человеку, который не испугался её холода и прошёл сквозь него, как сквозь распахнутую дверь.

Три года Серафима возводила вокруг себя стену, по камешку, по льдинке, а он пришёл и играючи её снёс, будто её там отродясь и не стояло. И впервые в жизни она позволила себе подумать, что рядом с кем-то можно больше не держать оборону. Что можно наконец выдохнуть, опереться на чужое плечо и хоть ненадолго побыть слабой, зная, что за твоей спиной кто-то есть.

Вот только за это самое чувство приходилось платить страхом.

А боялась Серафима сразу нескольких вещей. Боялась, что однажды Артём узнает, что ей подсказали, как его заполучить, узнает, чьих это рук дело, и решит, будто она оказалась рядом с ним не случайно. И вот тогда он её бросит. Бросит за то, что врала, за то, что такой девушке нельзя доверять, за то, что так и не набралась смелости рассказать ему правду.

Но ещё сильнее она боялась другого. Что рано или поздно рядом с Артёмом появится другая девушка, которая окажется и сильнее, и увереннее, да вдобавок ещё и с куда более благородной кровью, а ведь для Великих Домов это едва ли не самое важное.

Да, допустим, сейчас Артём и отгородился от рода Морнов, вот только кто сказал, что так будет всегда? Семья — это ведь совсем другой уровень, родная кровь, а её ничем не перебьёшь. И что бы там ни было между ним и Серафимой, против такого ей попросту нечего поставить. Куда ей тягаться с целым родом, когда она всего-то девушка, которая хочет быть с ним рядом.

От этих мыслей её и пробрало холодом, да таким, что собственному льду впору позавидовать, так что Серафима мотнула головой и отогнала наваждение. Дура. Стоит тут, под дождём, и накручивает себя на пустом месте, вместо того чтобы делать дело.

А потому она свернула за гору пустых бочек и наконец-то вышла к нужному месту.

Впереди, шагах в тридцати, за серой пеленой дождя тускло желтели два фонаря над длинным приземистым зданием. Это и были казармы городской стражи, то самое осиное гнездо, из которого по первому же тревожному свистку вываливала добрая половина всех вооружённых людей Нижнего города.

Серафима отступила в тень под навес напротив, вжалась спиной в мокрую стену и замерла, будто пережидала непогоду. Со стороны и не придерёшься — обычная девушка, которую ливень загнал под крышу. А на деле она встала ровно туда, откуда лучше всего просматривались казармы, и принялась ждать.

Благо ждать пришлось недолго.

На западе, в той части города, откуда она и пришла, ночь вдруг раскололась. Над тёмными крышами полыхнули первые вспышки заклинаний, выхватывая их из темноты, следом ударил чей-то крик, потом ещё один, и вот уже вся западная окраина зашлась рёвом, лязгом и топотом, и весь этот шум, наперекор дождю, покатился через спящий город сюда, к притихшим казармам.

Началось. Вот прямо сейчас, там, на западе, в самой гуще этой свалки, среди вспышек и криков был и он, и от одной этой мысли у Серафимы похолодело в груди, а сердце заколотилось часто и гулко, отдаваясь толчками в самое горло.

Она стиснула под мантией до того ледяные пальцы, что собственная кожа казалась чужой, и твёрдо, едва ли не по слогам сказала себе, что трястись будет потом. Когда всё закончится, когда они выйдут из этой заварухи живыми, вот тогда и можно будет хоть в голос реветь, хоть оседать спиной по мокрой стене. А сейчас нельзя, сейчас не время.

И пусть она до сих пор не знала толком, что он чувствует к ней и есть ли у них хоть какое-то общее завтра, зато другое она теперь знала твёрдо, без всяких «может быть» и «посмотрим».

Что любит его.

Серафима наконец-то призналась себе в этом. Пусть только в мыслях, пусть на одном адреналине, но призналась честно. И от этого вдруг стало легче. Страх, что всё это время сидел где-то внутри, разом притих, ужался и отступил, а на его место пришло ледяное спокойствие и упрямство.

И тогда всё сразу сделалось ясно, будто на неё снизошло озарение. Есть он. Есть его план. И есть она, которая в лепёшку расшибётся, но выполнит свою часть, чего бы это ни стоило.

«Ну что, Серафима, давай покажем им всем», — сказала она себе, и впервые за всю ночь губы тронула злая, азартная усмешка. Холод послушно качнулся в ладонях, отзываясь на это новое, незнакомое чувство.

Минут через пять со стороны главной улицы долетел дробный, частый стук копыт по мокрой мостовой, и к самым воротам, разбрызгивая лужи, на взмыленном коне вылетел всадник. Он осадил лошадь так резко и так зло рванул поводья, что та с маху присела на задние ноги и заскользила копытами по камню, а он, не дожидаясь, пока она выровняется, уже колотил кулаком в тяжёлую створку и надрывал глотку на весь переулок.

— Тревога! Общий сбор! Поднимай всех, живо!

За воротами тут же всё пришло в движение. Звякнуло железо, тяжело бухнул отодвигаемый засов, в подслеповатых окнах заметались, заплясали огни, и казарма загудела, заворочалась, как развороченный среди ночи улей.

Изнутри неслись топот десятков ног, ругань, лязг наспех расхватанного оружия, чей-то заспанный мат, грохот опрокинутой в темноте лавки — вся эта махина просыпалась, поднималась на ноги, наливалась злой суетой. Ещё минута, от силы две, и она лопнет, выплеснет наружу добрую сотню вооружённых людей, и вся эта орава чёрной волной хлынет на запад, прямо в спину Артёму и нашим ребятам.

Вот этого самого мгновения Серафима и дожидалась.

Она выступила из-под навеса на открытое место, под самый ливень. Холодные капли катились по лицу, стекали за шиворот, отяжелевшая мантия намокла и липла к плечам, а она стояла, не шевелясь, смотрела на мечущиеся за воротами огни и тихо, одними губами, говорила в дождливую темноту тому, кто был сейчас далеко и не мог её услышать:

— Не знаю, что будет с нами дальше… — голос предательски дрогнул, но она перевела дыхание и продолжила: — Но ты запомни, Артём. Куда бы ты ни пошёл, я пойду за тобой. До самого конца.

И в этот самый миг её фиолетовые глаза залило белой плёнкой.

Радужка светлела прямо на глазах, теряла цвет, наливалась изнутри ровным белоснежным сиянием, пока от прежнего густого фиолета не осталось и следа, и на их месте застыли два пятна чистого зимнего льда. На тыльной стороне правой кисти проступил и медленно разгорелся узор печати, бледно-голубой, весь сложенный из тонких игольчатых кристаллов, и от него по коже потянуло таким холодом, что капли дождя на пальцах схватывались инеем, так и не успев скатиться. И весь страх, вся тоска, вся накопленная за последние дни злость на саму себя разом качнулись куда-то вниз, перелились в руки и попросились наружу.

Серафима развернулась лицом к воротам, опустилась на одно колено прямо в ледяную лужу и вжала обе ладони в мокрую брусчатку.

От её рук во все стороны метнулся иней.

Он побежал по камню живой расходящейся коркой, обгоняя сам себя, и всё, чего касался, на ходу белело и стекленело. Лужи застывали гладкими зеркалами, так и не успев пойти рябью под дождём, тонкая водяная плёнка поверх камня смерзалась в скользкое стекло, и вся улица перед казармой за какие-то пару ударов сердца оделась в ровную блестящую наледь. Лёд дотёк до самых ворот, заполз в щели под створками, растёкся по каменному порогу и замер там, поджидая выбегающих солдат.

Благо долго ждать ему не пришлось.

Ворота с грохотом распахнулись, и первый гвардеец, здоровенный заспанный детина, вылетел из них наружу на полном ходу. Подошвы его сапог встретили лёд, ноги тут же поехали куда-то вбок, детина взмахнул руками, на один нелепый миг завис в воздухе почти горизонтально и со всего маху грянулся спиной о камень, так что из него с шумным хеканьем вышибло весь воздух. Подняться он уже не успел.

Следом за ним, ничего не разбирая в темноте, вывалился второй. С разбегу споткнулся о первого, кубарем перелетел через него и пропахал носом по гладкому льду. Сверху на обоих тут же обрушился третий, за ним ещё двое, и вся эта лавина тел, ругани и мелькающих сапог сбилась прямо в воротах в одну барахтающуюся, отчаянно матерящуюся кучу.

Те, кто бежал сзади и успел разглядеть свалку, силились притормозить и упереться. Да только напирающие из глубины казармы товарищи толкали их в спину, и ледяной каток исправно валил с ног всех без разбору.

Кого-то уже несло на четвереньках, и он полз, цепляясь пальцами за мокрую стену. Кого-то протащило по льду через весь двор и крепко впечатало в ту самую гору пустых бочек, и бочки с оглушительным грохотом раскатились по всему переулку.

Так что единственный выход из казармы намертво запечатало живой пробкой из заспанных и ошарашенных гвардейцев.

За воротами на миг всё захлебнулось руганью и грохотом. А потом сквозь общий гвалт прорезался зычный командирский рёв: кто-то наводил порядок, расталкивал барахтающихся, орал поднимать головы и глядеть под ноги.

Куча в проёме начала кое-как разбираться. Гвардейцы расцепляли руки и ноги, сползали с товарищей и на четвереньках выбирались обратно во двор, подальше от проклятого катка.

И почти сразу до Серафимы долетел приказ командира:

— Маги! Где маги, мать вашу! Кто-нибудь, растопите эту дрянь!

В проёме ворот, за спинами осторожно пятящихся гвардейцев, разгорелся рыжий огонь. Какой-то крепкий мужик в наспех наброшенном поверх рубахи доспехе протолкался вперёд, выставил перед собой ладонь, и с неё неровными толчками сорвалось пламя, грубое, чадящее, дорогое, какое и выходит у человека, что берёт силу одним голым рангом, без всякого дара. Огонь лизнул кромку наледи, и лёд под ним нехотя подался: пошёл паром, осел, потёк мутной водой, и в сплошной белой корке наметилась узкая дорожка к свободе.

Серафима следила за этим из тени, и в первый миг внутри у неё ёкнуло. Слишком рано! Ещё немного, и они протопчут себе проход, и вся её работа пойдёт прахом.

Но уже в следующий миг холодный, привычно считающий рассудок взял своё, и она едва не усмехнулась тому, до чего же слепо эти вояки тычутся в темноте. Они ведь думали, что воюют с лужей под ногами. А настоящий-то её союзник был совсем не там. Он был повсюду вокруг, он сыпался им на головы, на плечи, на занесённые для удара руки. Дождь.

Этой воды, что без устали лилась с чёрного неба, было куда больше, и вся она, до последней капли, охотно слушалась Серафиму. Нужно было только дотянуться до неё и чуть-чуть подтолкнуть.

Серафима плотнее вжалась спиной в стену, низко надвинула капюшон, пряча под ним предательски светящиеся глаза, и подняла лицо к ливню. Затем выдохнула, и весь холод, что ещё бродил в ней после первой волны, потянула наверх, в тёмное небо над казармой, к тем самым тяжёлым каплям, что висели в воздухе на пути вниз.

И капли её послушались.

Над двором, прямо над сгрудившимися у ворот гвардейцами, дождь вдруг замедлился, загустел, заиграл колючими искрами, и каждая капля на лету схватилась стужей и обернулась льдинкой. Тёплый шумный ливень в одно мгновение сменился злым сухим стуком града, и весь этот град посыпался вниз, в одно-единственное место, на головы тех немногих смельчаков, что выступили вперёд жечь её лёд.

Серафима не стала разгонять стихию на полную силу, чтобы случайно никого не убить. Никаких острых льдышек, никакой крови, ей вовсе ни к чему было калечить этих людей, у неё и так хватало дурной славы. Льдышки шли мелкие, с лесной орех, не больше, но били густо и хлёстко, целой осыпью, и каждая прилетала крепко, наотмашь, как добрый камень из пращи.

Огненный маг, тот самый, что почти прожёг себе дорожку наружу, поймал заряд первым. Град ударил его по темени, по плечам, по вскинутым к лицу рукам, сбил весь настрой, и пламя на ладони задёргалось, зачадило и опало. Маг охнул, согнулся, закрывая руками голову, попятился, поскользнулся на собственной подтаявшей промоине и тяжело сел на лёд, а ледяная крупа всё молотила и молотила его сверху, не давая ни подняться, ни собраться с мыслями, ни тем более вспомнить про собственное пламя.

Досталось и остальным. Один, оглушённый, осел на колени и закрыл голову локтями. Другой шарахнулся назад, к стене, споткнулся о товарища и кубарем покатился обратно во двор. Огненные язычки, что один за другим затеплились было у ворот, гасли под градом так же быстро, как загорались, и жечь её лёд стало попросту некому.

А лёд тем временем только крепчал. Весь тот дождь, что гвардейцы с таким трудом растопили своим огнём, теперь лился на остывшие камни и тут же схватывался обратно, слой за слоем, и подходы к воротам затягивало коркой ещё толще прежней.

И вот тогда, поняв наконец, что голым огнём эту стену не взять, гвардейцы остервенели по-настоящему. С той стороны на неё посыпались проклятия, кто-то узнал почерк, и над переулком, перекрывая шум дождя, взвились знакомые, ненавистные выкрики:

— Озёрова! Ледяная ведьма, тварь! Это она, она, больше некому!

Догадаться и впрямь было нетрудно. На всю Сечь криомантов такой силы набралась бы от силы пара человек, так что всякий, у кого имелось хоть подобие извилин, без труда сложил бы два и два. Вот только знать и видеть своими глазами — далеко не одно и то же. Пусть попробуют доказать.

А если кому-то взбредёт в голову решить всё по беспределу, то здесь Серафима была спокойна. Что-то ей подсказывало: стоит тронуть её всерьёз, и в ту же ночь добрая половина ватаг Сечи выступит против гвардейцев.

Дело, конечно, было не в ней самой. Её по-прежнему сторонились и побаивались, как чумной. Просто весь город знал, чья она женщина. А вот этого человека в Сечи безмерно уважали.

Кто-то из магов, отчаявшись пробить лёд под ногами, плюнул огнём уже не в наледь, а в саму тёмную фигуру у стены. Но Серафима ждала чего-то такого. Она коротко взмахнула рукой, и поперёк переулка из земли поднялась мутная ледяная стена ей по грудь, в ладонь толщиной. Огненный сгусток впился в неё, зашипел, выел в мутном льду неглубокую пробоину и угас, так и не долетев до Серафимы.

Тогда она выпрямилась и в последний раз оглядела дело своих рук. Запечатанные ворота, мечущиеся за ними огни, барахтающихся и орущих на неё людей. На губах у неё проступила тонкая, очень довольная усмешка.

Заперла она их крепко. Минут на пять, может, на десять. Ровно столько, сколько и требовалось, чтобы погоня на западе осталась без подмоги и чтобы Артём спокойно довёл до конца всё, что задумал.

Белый свет в глазах понемногу угас, и на их место вернулся прежний фиолет. Печать на руке потускнела, истончилась и ушла под кожу, а из густой тени снова выскользнула обычная промокшая до нитки девушка, которую дождь некстати застиг посреди улицы.

Серафима поправила сползший капюшон, спрятала под ним лицо и неспешно, всё с той же скучающей миной, двинулась прочь, в темноту между домами, под рёв, брань и бессильные проклятия запертой за спиной стражи.

И тут наверху, над самой её головой, что-то стремительно мелькнуло. Серафима вскинула глаза и едва успела разглядеть, как по гребню крыши, легко перемахивая с дома на дом, несётся знакомая фигура, до того похожая на Артёма, что её с расстояния и не отличить. На плече у бегущего, вцепившись когтями и распушив хвост, восседал чёрный кот, и этот кот, поводя мордой из стороны в сторону, щедро плевался огнём во все стороны разом, расчерчивая мокрую ночь рыжими росчерками пламени.

Данила. И Себастьян у него на плече.

Серафима застыла, проводила их озадаченным взглядом и нахмурилась. Про то, что кто-то будет бегать по крышам в одежде Артёма да разбрасываться огнём направо и налево, ей никто и словом не обмолвился. Видно, придумали это уже после её ухода.

— И что это они задумали? — тихо пробормотала она себе под нос, глядя вслед удаляющимся по крышам огонькам.

Впрочем, гадать было некогда, да и незачем. Раз Артём так распорядился, значит, так и надо. Свою задачу она выполнила, а в остальном доверяла ему без оглядки. Серафима качнула головой, отогнала лишние мысли и нырнула в темноту переулка.

Лиса…

— Поняла, что нужно делать? — спросил Артём.

— С третьего-то раза? Обижаешь.

— Тогда повтори.

Лиса вздохнула, но повторила план без запинки, слово в слово. Артём любил проверять, правильно ли его поняли, и она давно смекнула, что проще один раз всё отбарабанить, чем потом ловить на себе его тяжёлый взгляд.

— Молодец. Только осторожнее там. Ребят под удар не подставляй.

— Да что им сделается? — Лиса фыркнула. — Если поймают, то максимум по заднице надают. — Она помолчала, склонила голову набок и нагло, во весь рот, ухмыльнулась ему прямо в лицо. — А я, между прочим, очень даже не против, чтобы меня хорошенько отшлепали.

Артём окинул её скептическим взглядом, и именно этого Лиса и ждала. Она вечно ляпала ему что-нибудь этакое, провокационное, без всякого умысла, чисто повеселиться да поглядеть на его реакцию. А больше всего ей хотелось хоть один разочек пробить эту его невозмутимость. Только ничего у неё не выходило: он не краснел, не отводил глаза, не мямлил, как мямлил бы на его месте любой пацан из подворотни, а просто смотрел на неё с немым укором, будто на расшалившегося щенка.

— Мелкая ещё, — сказал он наконец.

Лиса прыснула в кулак. За это она его, в общем-то, и уважала. Смутить его такой ерундой было нельзя, выбить из колеи тоже, и оба прекрасно понимали, что это просто способ спустить напряжение перед делом.

— Приступаешь сразу после сигнала, — добавил он уже без улыбки. — Не раньше.

— Так точно, командир! — Лиса вытянулась в струнку и состроила самую серьёзную мину, на какую была способна.

— Ты хоть иногда бываешь серьёзной? — вздохнул Артём.

— Обижаешь. Серьёзнее меня только голодный кот, в ожидании своего хозяина.

Артём смерил её долгим взглядом, в котором поровну намешалось «ну что ж ты за наказание» и «и куда я тебя теперь дену», затем покачал головой и пошёл что-то втолковывать своему слегка чокнутому голубю.

Лиса же накинула капюшон, толкнула дверь и шагнула в дождь, в свой любимый ночной город.

Любила она его, ясное дело, не за красоту. Вонь, грязь, битые фонари, половину которых так и не удосужились переделать в магические, какая уж тут красота. Ко всему этому она была привычна с детства и давно перестала замечать.

Любила она ночную Сечь за другое. За то, что с темнотой город будто выворачивался наизнанку. Днём в нём заправляли те, кто мог спалить тебя одним щелчком или развалить пополам топором, и перед такими оставалось только гнуть спину да убираться с дороги. А ночью, в дождь и темень, верх брали совсем другие: мелкие, юркие, неприметные, те, кто умел растечься по теням и тихо взять своё прямо из-под носа у опасных людей.

Вот как раз из них и была Лисичка.

Она шла знакомыми переулками, привычно держась тени, и думала о Морне. О человеке, который месяц назад перевернул всю её жизнь и сам, похоже, не придал этому особого значения.

А ведь ещё совсем недавно она и не знала, что так бывает. Просто воровала, привычно сваливая всё на несправедливость этого мира, и о будущем не думала вовсе. Вся её жизнь умещалась в три простые заботы: раздобыть что пожрать, не попасться и дотянуть до завтра. А там, глядишь, повезёт утянуть кошель потолще и сбежать наконец из этого городишки. Ну а не повезёт, так прирежут в подворотне на каком-нибудь неудачном деле. Другого выхода для себя она попросту не видела.

Артёма она в тот день и приметила как раз потому, что лучшей мишени было не найти. Мешочки с золотом болтались у него на поясе чуть ли не на соплях, сам он увлечённо собачился с каким-то торговцем тканями, а вокруг бурлила такая толкучка, что грех было не запустить руку. Лиса решила, что ей крупно подфартило. Решила, что вот он, билет в новую жизнь.

И, как ни странно, угадала.

Новая жизнь действительно настала, только совсем не такая, какую Лиса себе представляла. Эта была прибыльнее, надёжнее и, чего уж там, куда веселее. Занималась она вроде бы всё тем же: болтала, вынюхивала, собирала слухи, при случае и подворовывала, если того требовало дело. Только теперь за её спиной стоял наследник Великого Дома, а это давало ни с чем не сравнимое чувство, будто за спиной у неё наконец-то кто-то есть. И впервые в жизни она почувствовала себя по-настоящему важной.

Да и сам Артём оказался не из тех наследников, какими она их себе рисовала. В её фантазиях все они были избалованными истеричными уродами, от которых нормальному человеку надо держаться подальше. А этот был рассудительным, спокойным, взрослым не по годам, так что рядом с ним она порой и забывала, что он старше её всего на пару лет.

За таким человеком Лиса пошла бы хоть в пекло. Не за деньги, хоть и платил он щедро. А за то, что рядом с ним замызганная рыночная воровка впервые почувствовала себя человеком. И впервые выбраться из этой ямы стало не пустой мечтой, а всего лишь вопросом времени. Дай только срок.

Из темноты к ней одна за другой стягивались тени.

Они выскальзывали из подворотен, из-за бочек, из щелей между домами, бесшумные и быстрые, и пристраивались следом, так что вскоре за Лисой беззвучно скользила уже целая стайка, десяток чумазых и цепких ребят, отобранных ею по всему городу. Каждого она знала, кого по полгода, кого по паре недель, и каждого вытащила из той же грязи, в которой выросла сама.

Ближе всех держалась Зорька со своим старшим братом. Их она знала давно, но они ещё не успели засветиться на улицах

— Лиса, — шёпотом сунулась сбоку Зорька. — Слышь, Лиса. Поговорить надо. Это важно, честно.

— После. — Лиса не сбавила шаг. — Всё после, малявка. Сейчас у нас есть работа.

Зорька насупилась, но отстала. Лиса мельком на неё глянула и едва не усмехнулась: семь лет, чумазая, злющая, пальцы быстрее мысли, вылитая она сама в детские годы. Из такой точно выйдет толк. Если доживёт, конечно.

— Сегодня большой улов, — бросила она через плечо, и стайка тут же подобралась, и навострила уши. — В город понаехали важные дядьки в дорогих плащах, и у каждого на поясе побрякивает кое-что вкусное. Вот это вкусное нам и нужно стянуть. Всё, до последней склянки.

Она остановилась под навесом, и стайка сгрудилась вокруг.

— Слушаем сюда и запоминаем. Работаем двойками и тройками, поодиночке никто не лезет. Для тех, кто не в курсе, маги — это те, что в дорогих плащах и с печатью на руке. Вот у них на поясе и висят склянки с зельем, маленькие такие пузырьки. Их и срезаем, все до единой, сколько найдёте. Если подвернётся стража, можно и её пощипать, кошели там, ножи, что под руку попадётся, но это уже так, баловство, для забавы. А главное наше дело — это склянки.

Кто-то из мелких хихикнул. Лиса цыкнула, и хихиканье оборвалось.

— Теперь самое важное. Никакого геройства. Жизнь дороже любого кошеля, ясно вам? Схватят — не дёргаться, не кусаться. Сразу в рёв. — Она скривила такую жалобную, зарёванную рожу, что мелкие прыснули. — Вот так. Слёзы, сопли, «дяденька, не бейте, я больше не буду». Любой растает, особенно когда ему сейчас не до вас. А уж если попался совсем злой и руки распускает — бьём по яйцам со всей дури и ходу. По яйцам, запомнили? Не по морде, не по пузу. По яйцам.

— А если девушка-маг попадётся? — деловито уточнил кто-то из задних рядов.

— А с такими ревите ещё громче. Закатывайте истерику, вопите, что убивают, рыдайте в три ручья. Словом, отыгрывайте по полной, а при первой же возможности ныряйте в переулок. Туда за вами уже никто не угонится.

Стайка довольно зашушукалась. Лиса оглядела свою мелкую гвардию, прищуренную, мокрую и нетерпеливую, и поймала себя на том, что глядит на них почти с гордостью.

— Всё. Ждём сигнал.

И сигнал вышел на загляденье.

Лиса своими глазами видела, как за спиной у Артёма с гулким хлопком развернулись огненные крылья и на миг выхватили его из темноты. А он, словно ему и этого было мало, в три прыжка взлетел на крышу проезжавшей кареты и играючи удержав равновесие, скрылся внутри.

— Красиво, — против воли протянула Лиса. Потом встряхнулась, обернулась к своим и коротко махнула рукой. — Двинули!

И стайка брызнула врассыпную, растекаясь по переулкам десятком быстрых теней.

А дальше всё пошло как по маслу.

Первым Лисе на глаза попался Заяц. Тощий вертлявый мальчишка примерился к здоровенному магу в плаще до пят, пристроился ему под бок и засеменил рядом, задрав голову и канюча самым жалобным голоском, на какой только был способен:

— Дяденька, а дяденька, а вы маг, да? Маг, по плащу же видать! А правда, что вы человека в жабу превратить можете? А меня заколдуйте, а? Ну дяденька, ну чего вам стоит!

Маг отмахнулся от него, как от назойливой мухи, потом рыкнул, чтоб проваливал. А Заяц, знай себе канючил и висел на рукаве, и под этот скулёж преспокойно чиркнул ножом по чужому поясу, смахнул связку склянок и юркнул под ближайшую телегу прежде, чем приказной успел опустить глаза. Тот ещё долго охлопывал себя по бедру, не понимая, куда подевались склянки, а добыча уже грелась за пазухой у мальчишки в двух переулках оттуда.

Чуть дальше двое мелких пацанов взяли в оборот гвардейца, обступив его с двух сторон. Один вцепился служивому в рукав и заныл, тыча куда-то в темень:

— Дяденька, там брата моего бьют! Здоровые, трое на одного, насмерть забьют! Скорей, ну скорей же!

Гвардеец дёрнулся было за ним, а второй мальчишка тем временем спокойно и деловито обчистил его со спины, сняв и кошель, и кинжал, и даже флягу. Служивый отпихнул нытика, шагнул в указанную сторону, да так и встал столбом, нашаривая опустевший ремень и тупо соображая, куда подевалось разом полпояса.

А Зорька, та и вовсе обнесла мага из Серого Приказа прямо посреди улицы, и сделала это так чисто, что Лиса невольно залюбовалась. Подкатилась под ноги чумазым колобком, запнулась, ухватилась за полу его плаща, будто спасаясь от падения, и подняла такой жалобный рёв, что маг растерялся:

— Ой, простите, простите, дяденька, я нечаянно! Не бейте! Я уже бегу, бегуууу!

И правда побежала, оставив опешившего мага хлопать глазами. А вместе с ней убежали и все его зелья и кошелек. Маг только досадливо отряхнул плащ да потопал дальше, ещё не зная, что остался гол как сокол.

Лиса глядела на всё это, прикрыв рот ладонью, и едва сдерживала смех.

А ведь это была лишь капля в общем море. Куда ни глянь, всюду мелькали свои, и вместе они подняли на улицах такую кутерьму, что приказным впору было хвататься за голову. Дети висли у магов на плащах, ныли, цеплялись за ноги, тыкали пальцами кто куда, орали про потерянных матерей и побитых отцов, путались под ногами и пропадали так же внезапно, как появлялись. Маги отбивались, ругались, оборачивались на каждый крик, теряли в толпе друг друга, а пока вертели головами, лишались то склянок, то кошелей, то всего разом.

Лиса прошлась взглядом по всей этой свистопляске и мысленно поставила каждому из своих по галочке. Чисто работали, на загляденье.

Засмотревшись на чужую работу, Лиса и сама не удержалась, чтобы поучаствовать. Мимо, тяжело шлёпая по лужам, пёр здоровенный маг из Серого Приказа в намокшем плаще, и она скользнула ему наперерез, на полушаге качнулась, будто её саму толкнули в спину, мазнула пальцами по чужому поясу и ушла в сторону раньше, чем тот успел повернуть голову. В кулаке у неё остались два тёплых пузырька, а маг потопал дальше, так ничего и не заметив.

Но настоящую цель, ради которой всё и затевалось, Лиса увидела чуть позже.

Тощий нервный парень жался к стене, в стороне от всей этой кутерьмы, прижимал ладонь к виску и морщился так, будто голова у него вот-вот лопнет. Лиса сразу сообразила: вот он, тот самый сенсор, которого надо оставить без капли восстановительных зелий.

Она скользнула к нему через толпу, мелкая и юркая, для всех этих мечущихся здоровяков попросту невидимая. Подобралась со спины, нашла на поясе шнурок со склянками, подвела под него нож. Ещё одно движение, и добыча у неё.

И тут её впечатало в землю.

Будто на плечи разом рухнул весь дождь, вся ночь, весь этот треклятый город. Ноги подкосились, колени вошли в лужу, нож выпал из ослабевших пальцев, а саму её прижало к брусчатке так, что не вдохнуть. Лиса захрипела, дёрнулась раз, другой, но с тем же успехом могла бы пытаться скинуть с себя дом. Тело перестало её слушаться.

— Хватит с ними миндальничать! — резанул сквозь шум дождя злой женский голос. — Разберитесь уже с этой мелюзгой!

— Убивать, что ли? — отозвался кто-то рядом.

— Совсем дебил? — рявкнула девушка. — Скрутите, и всё!

По лужам зашлёпали тяжёлые шаги. Лиса, вывернув шею, успела разглядеть ту самую бабу в рваном платье, что была у Серого Приказа за главную. Та шла прямо к ней, неторопливо, уверенно, как идут к добыче, которая никуда уже не денется. И с каждым её шагом незримая тяжесть на плечах Лисы наливалась свинцом и вдавливала всё глубже, так что перед глазами поплыли мутные круги.

«Вот и всё,» — мелькнуло в голове. — «Кажется, допрыгалась…»

И в этот самый миг полыхнуло небо.

Где-то там, над крышами, ночь раскололась надвое, вспоротая исполинским рыжим заревом. Оно поднималось над городом, ширилось, разгоралось, заливало мокрые крыши тревожным дрожащим светом, и тьма, что копилась над Сечью всю ночь, шарахнулась прочь, забилась по щелям и подворотням.

А в самом сердце этого зарева, высоко над городом, паря над крышами, развернулись крылья.

Огромные… Огненные… Они хлестнули в стороны двумя гудящими полотнищами пламени, расчертили ночь от края до края, и каждое перо в них жило само по себе, текло, дышало, роняло вниз тяжёлые капли огня, что гасли, не долетев до земли. А между этих крыльев, в гудящем мареве, темнела фигура. Лиса узнала её сразу, всем нутром, ещё до того, как разглядела.

Артём.

Он висел в воздухе, будто сошедшее с ума маленькое солнце, и смотрел поверх города вниз, на копошащуюся внизу мелочь. И даже отсюда, издалека, сквозь дождь и темень, Лиса видела, как горят у него глаза. Два злых раскалённых уголька на спокойном лице. В них не было ни страха, ни злости, ни натуги, ничего из того, что Лиса привыкла видеть в чужих глазах. Только холодный, ленивый вызов, брошенный всем разом: ну вот он я. Все сюда смотрите.

И на него посмотрели.

Весь город задрал головы к небу. Маги, гвардейцы, её собственные ребята, застывшие с чужими кошелями в руках. Дождь, крик, лязг, погоня, всё разом будто провалилось куда-то, и над улицей повисла одна оглушённая, задранная к небу тишина.

Дольше всех смотрела эта баба.

Она застыла на полушаге, и тяжёлая хватка, что вдавливала Лису в брусчатку, на миг дрогнула и ослабла. На лице у девушки не было ни испуга, ни ярости. Только голодное выражение человека, которому наконец-то, после долгих поисков, показали ровно то, ради чего он сюда и тащился. Губы её шевельнулись и беззвучно выговорили чьё-то имя.

А потом она сорвалась с места и понеслась прочь, забыв и про Лису, и про сенсора, и про всё на свете, туда, где над крышами полыхали огненные крылья, и вместе с ней схлынула, отпустила наконец и придавившая Лису к земле тяжесть.

Отпустило так резко, что Лиса едва не ткнулась лицом в лужу, а в грудь её одним глотком хлынул воздух, и враз обмякшее тело снова сделалось своим. Вот только разлёживаться было некогда, и раздумывать тоже, так что она, ещё толком не отдышавшись, метнулась к опешившему сенсору, который и сам стоял, задрав голову и разинув рот, поддела повисший на честном слове шнурок и аккуратно сняла с него оставшиеся склянки, а уже в следующий миг катилась прочь, в спасительную темноту между домами.

— Стой… — донесся ей вслед растерянный голос. — Да стой же!!!

Но Лиса не стала дослушивать, чего от неё хотел сенсор, так как темнота уже приняла её, и узкий переулок без следа поглотил мелкую и очень быструю тень.

…………….

Лисичка

Данила сидел в окружении своих ребят, и руки у него немного подрагивали. Он украдкой сжимал кулаки, прятал ладони под локти, лишь бы никто не заметил эту дрожь, потому что на него смотрел весь отряд, а показывать им свой страх было нельзя.

А страшно, если по-честному, было. И преданность Артёму тут ничего не меняла, и понимание, что дело сулит немалую выгоду, тоже. Данилу не отпускало мутное чувство, будто из всей этой сонной, взбудораженной компании он один по-настоящему понимает, во что они влезают.

Пойти против Серого Приказа. Это ж надо такое удумать.

И дело даже не в сегодняшней операции. План Даниле нравился, и он почти не сомневался, что всё пройдёт отлично. Беда была в том, что будет дальше.

Серый Приказ ведь не из тех, кто прощает и забывает, а значит, рано или поздно эту обиду им припомнят. И ударят не по Артёму, потому что лезть в открытую свару с Великим Домом охотников мало, а по тем, кто рядом с ним. Вот тогда-то и встанет главный вопрос: пойдёт ли Артём за своих до конца. Рискнёт ли свободой, именем, всем, что у него есть, чтобы вытащить из беды какого-нибудь Быка или Лисичку.

Вот в этом Данила и сомневался. И сомнение это, похоже, прекрасно чуял Себастьян, который сидел на столе и глядел на него с откровенным осуждением.

— Чего? — насупился Данила. — Я просто волнуюсь.

Кот прищурился и продолжил смотреть на него как на кучу мусора под ногами. Хотя, может, тут и не было ничего личного, а просто так на белый свет смотрит любой уважающий себя кот.

В этот самый момент сидевший у окна Сизый встрепенулся и заорал на весь зал:

— Сигнал! Понеслась! — и в ту же секунду сгрёб Шкета под мышки и нырнул вместе с ним в оконный проём.

Ребята только на миг обернулись на Данилу. Тот коротко кивнул, и стайка тут же брызнула врассыпную, разлетелась по дому, по окнам и дверям, растеклась в ночь, как ей и было велено.

А сам Данила рванул к чёрному ходу, на ходу косясь на кота, что бесшумно нёсся рядом.

Задача у них была простая. Данила изображает Артёма, а Себастьян ему в этом помогает. На шее у кота висел амулет, налитый звериной силой Жилина, и эта сила перебивала его собственное ядро, так что для чужого сенсора рядом с «Морном» теперь маячил ещё и беглый купец. А кроме того, кот плевался огнём. Сам Данила пламени выдать не мог, а какой же Морн без огня, вот Себастьян и добавлял правдоподобности этому спектаклю.

Вот только всё это веселье было впереди, а пока надо было просто унести ноги от дома, пока их тут не повязали на самом старте.

Чёрный ход выплюнул его в узкий проулок, в темень и жижу по щиколотку, и первый же гвардеец вырос перед ним прямо из дождя, шагах в двух, с факелом в одной руке и дубинкой в другой.

Данила не успел ни испугаться, ни подумать. Тело сработало само, как вколачивал в него Артём все последние месяцы. До тошноты, до того, что руки потом не поднимались. Он плеснул гвардейцу в глаза тугой струйкой воды, всё, на что годился его дохлый дар, но с двух шагов и этого хватило: тот зажмурился, мотнул головой, на миг ослеп.

И этого мига Даниле хватило за глаза. Он поднырнул под занесённую дубинку и впечатал локоть служивому в челюсть. Голова гвардейца коротко мотнулась, факел зашипел в луже, а сам он сложился и осел в грязь, так и не увидев, кто его вообще вырубил.

Данила тряхнул занывшей рукой. Получилось. Надо же, получилось.

Радоваться было некогда. Дальше по проулку, у самого выхода на улицу, из темноты выдвигались ещё трое, плечом к плечу, перекрывая проход. Соваться к ним в лоб было глупостью: так он только потеряет драгоценное время, а то и вовсе застрянет тут намертво.

Себастьян решил за него. Кот метнулся с плеча на штабель бочек у стены, оттуда на низкий навес, цапнул когтями по мокрому дереву и в три прыжка взлетел на край крыши, где обернулся и нетерпеливо глянул вниз, всем своим видом говоря: ну и чего застыл?

Крыши. Ясное дело. Куда ж ещё.

Вот только перед тем, как лезть следом, троицу у выхода стоило придержать, чтобы не повисли на хвосте. Данила вскинул ладонь, и Себастьян сверху понял его без слов: плюнул вниз, под ноги наступающим, длинной струёй огня, а Данила тут же плеснул туда же всю воду, какую сумел собрать с мокрых стен и луж. Огонь ударил в воду, вода вскипела, и проулок в один миг затопило густым горячим паром. Белая муть встала стеной, сожрала и факелы, и фигуры, и весь проход, а гвардейцы заорали, затоптались вслепую, тыкаясь руками в пустоту.

Под этот переполох Данила и полез наверх. Стена была старая, вся в выбоинах и трещинах, пальцы сами находили щели в кладке, носки сапог цеплялись за выступы, и через пару рывков он перевалился через край на скат, мокрый и запыхавшийся, а Себастьян тут же запрыгнул ему на плечо.

Внизу, в оседающем пару, ещё кашляли и матерились, но искать его там было уже некому и некогда.

Дальше пошли крыши.

Данила бежал по скользким скатам, перепрыгивал с одного на другой, хватался за трубы, чтобы не сорваться, и под капюшоном у него взмокли от пота волосы, хоть кругом и хлестал ледяной ливень. Себастьян сидел на плече и нет-нет да и плевал огнём вниз, на улицу, чтобы снизу видели пламя и не сомневались, что по крышам уходит Морн.

Данила же окутывал себя лёгкой моросью, и в этой водяной пыли его силуэт расплывался, терял очертания, так что снизу было уже не разобрать, кто там мелькает по крышам. А разбирать и не следовало. Пускай видят размытую фигуру в капюшоне да огонь над ней, пускай думают, что это наследник Морнов, и гонятся за ним хоть до утра.

Снизу свистнуло, и в дымоход в полушаге от него врезался разряд молнии. Трубу разнесло, и Данилу осыпало горячей крошкой и каменными осколками.

Данила вжался в скользкий скат, перекатился под новым свистом разряда, и в голове у него заметалась одна злая, растерянная мысль. Какого чёрта? Его же всерьёз пытаются прикончить! Артём, ну когда ты успел их так разозлить?

Себастьян на плече дёрнул ухом и плюнул огнём назад, поверх его головы, ровно туда, откуда прилетело. Снизу сдавленно охнули, разряды на миг смолкли, и Данила, пользуясь передышкой, прибавил ходу и стал уводить погоню дальше, туда, куда они изначально планировали.

А именно к Торговому Дому Жилина. Артём приказал вести служивых именно туда, чтобы те решили, будто вся компания собирается засесть у купца под крышей. Туда Данила их и уводил, проулок за проулком, крыша за крышей, и за спиной у него всё нарастал, наливался тяжёлый топот: к первым загонщикам пристроились ещё, потом ещё, и вот уже понизу за ним валила целая свора.

А потом Себастьян вдруг впился когтями ему в плечо, до боли, и резко мотнул мордой влево.

Данила глянул туда и осёкся. По соседней улице, наперерез, шла вторая группа. Шла грамотно, без крика, отрезая ему путь к дому Жилина, и идти дальше прежней дорогой означало схлестнуться с ними в рукопашную и раскрыть, что он не Морн.

Кот снова мотнул мордой, теперь вниз и вбок, на тёмный проём между домами. Данила понял без слов, благо за эту ночь научился читать кота не хуже букваря: уходим с крыш, пока не зажали сверху.

Он соскользнул по водостоку, влетел в узкую щель между стенами, протиснулся боком, ободрав о камень локоть, и нырнул в первую же приоткрытую дверь, какая подвернулась. Привалился спиной к стене, перевёл дух, прислушался.

И понял, что влип.

Топот снаружи начал стягиваться сюда, к этому самому дому, обтекать его со всех сторон и густеть у входа. Его засекли. Кто-то приметил, в какую дверь он юркнул, и теперь служивые спокойно, без спешки обкладывали единственный выход. Данила метнулся вглубь комнаты, нашарил вторую дверь, дёрнул, а за ней оказался глухой чулан со сплошными стенами. Он крутанулся обратно, обвёл глазами зал. Окна тут были, да только узкие и забранные снаружи коваными прутьями, годные разве что просунуть руку.

Одна дверь. И прямо за ней стоят гвардейцы.

Себастьян спрыгнул с плеча на пол, мягкими быстрыми шагами обошёл комнату, обнюхал углы, ткнулся в зарешёченные окна и вернулся к Даниле. Сел. Хвост у него мерно ходил из стороны в сторону, как маятник.

Данила и сам всё уже понял, что они в ловушке.

Снаружи в дверь ударили. Створка устояла, но дерево хрустнуло, по доскам поползла трещина, и было ясно, что ещё через несколько ударов она откроется.

Данила облизнул пересохшие губы и медленно выпустил воду на ладони. Драка так драка. Он не Артём, конечно, и достойного сопротивления оказать не сможет, но стоять столбом и ждать, пока его повяжут, он не собирался. Пускай хоть один из них уйдёт с расквашенным носом, а там будь что будет.

Всю жизнь ему твердили, что он пустое место. Так вот сегодня он покажет, что это не так!

Но тут Себастьян встал у него на пути. Он просто шагнул вперёд, упёрся лапой Даниле в голень и поднял на него тяжёлый взгляд жёлтых глаз. Потом коротко мотнул мордой на дверь, на трещину в ней, на самого Данилу, и снова сел, аккуратно обернув хвост вокруг лап.

«Не дури,» — говорил весь его вид. — «Раскидать я их раскидаю, но только Артём попросил в серьёзную драку не лезть, а наследить тут трупами гвардейцев нам сейчас совсем ни к чему. Опусти кулаки, пацан.»

Данила стиснул зубы, медленно выдохнул и заставил себя соображать.

— Слушай, — сказал он вполголоса, — а давай по-другому. Пустим пару побольше, как в проулке, и пока они там вслепую тычутся, проскользнём у них прямо под носом. Они даже не сразу поймут, что нас уже нет.

Себастьян чуть склонил голову набок, прищурился, будто и впрямь взвешивал затею. Кончик хвоста качнулся раз, другой. А потом кот коротко, с достоинством кивнул.

В дверь ударили снова. Трещина поползла дальше, через всю доску.

Себастьян раскрыл пасть и выпустил длинную струю огня, прямо перед собой, в воздух. Данила плеснул туда же всю воду, какую сумел собрать с мокрого плаща и пола, и комната в один миг налилась густым горячим паром. Белая муть встала стеной, проглотила и стены, и дверь, и зарешёченные окна, так что в двух шагах уже ничего не разглядеть.

Данила подобрался, готовый нырнуть в эту белёсую муть и проскользнуть мимо гвардейцев, едва те ввалятся внутрь. Оставалось дождаться, когда выбьют дверь.

Дождаться он не успел, потому что пол под ногами вдруг ожил. Что-то стиснуло его сапоги, обхватило по самые щиколотки, и Данила не сразу сообразил, что это сами половицы вспучились и потекли под ним густым тестом, а потом застыли, схватились намертво, будто он по колено врос в пол.

Данила рванулся всем телом, но не сдвинулся даже на палец. Рядом коротко и обиженно мявкнул Себастьян, и Данила увидел, что кота прихватило точно так же: деревянный наплыв пополз у того по лапам и придавил его к полу.

Откуда среди гвардейцев маг такой силы? Скорее уж кто-то из Серого Приказа подоспел…

А пар тем временем оседал, и делал это как-то странно, будто кто-то приминал его книзу ленивой невидимой ладонью. Прошло всего несколько мгновений, и белёсая муть растеклась по полу и растаяла без следа.

И тогда Данила наконец разглядел, что в комнате они не одни.

В глубине зала, в кресле с высокой спинкой, развалившись и закинув ногу на ногу, сидел человек. Огромный, на вид лет пятидесяти, с такими плечами, что добротное кресло под ним казалось детским стульчиком. Лысый череп, тяжёлое лицо, и всё это, вместе с шеей и голыми по локоть руками, сплошь покрывали тёмные татуировки. А поверх них, по скулам и по тыльной стороне ладони, тускло тлел сейчас узор печати, коричнево-жёлтый, сложенный из грубых рваных линий, будто кто-то прочертил их сколами камня.

Человек лениво помахивал ладонью перед лицом, разгоняя последние клочья пара, и ладонь у него была такая, что забытая на подлокотнике кружка с элем смотрелась рядом напёрстком.

Данила видел его впервые. Но чтобы понять, кто перед ним, и не надо было встречаться раньше. От человека в кресле исходила такая ровная, спокойная и давящая сила, что воздух в комнате будто загустел, и от одного этого ощущения у Данилы подкосились бы ноги, не будь они уже схвачены камнем.

Громобой. Тот, о ком в Империи говорили вполголоса, да и то, с оглядкой.

— Так, — произнёс архимаг, и от этого голоса по спине у Данилы пробежали мурашки. — И что за балаган мне устроили под дверью среди ночи?

Данила открыл рот и не выдавил ни звука. Себастьян на полу замер, выпрямился, подобрал под себя лапы, насколько позволял камень, и молча уставился на архимага, не отводя глаз.

Громобой неторопливо оглядел обоих. Скользнул взглядом по дорогому плащу, по капюшону, по коту на полу, и в уголке его рта дрогнула ленивая усмешка человека, которого этот дешёвый маскарад скорее забавлял.

— Дорогой плащ, фамильяр, комплекция плюс-минус подходящая, — неспешно перечислил он, будто прицениваясь к товару на прилавке. — Изображаешь из себя Морна?

Данила сглотнул и кое-как заставил язык шевелиться.

— Я… мы…

— Да и весь этот шум по городу, — продолжил Громобой всё так же ровно, — это ведь Артём затеял, верно? Сдаётся мне, он таким манером выводит из Сечи Жилина.

Данила понимал, что врать архимагу — это форменное самоубийство. Как и понимал, что этот самый архимаг видит его насквозь. Но язык всё равно выдал совсем другое:

— Нет… — Голос сел на середине, и Данила сам услышал, до чего жалко это звучит. — Мы просто вышли на улицу, а там гвардейцы… вот и побежали…

Соврал он скверно, бестолково, и сам это знал. Но соврал. Стоя по колено в камне, перед архимагом, от одного присутствия которого подгибались ноги, он всё равно, не раздумывая, прикрыл Артёма. Иначе он попросту не мог.

Громобой чуть приподнял бровь, и в тяжёлом лице его мелькнуло что-то похожее на сдержанное одобрение.

Снаружи снова ударили в дверь, теперь уже в полную силу, так что доска лопнула и повисла на одной петле, а в проём полез свет факелов и ворвались злые голоса.

Архимаг же неторопливо перевёл взгляд обратно на Данилу, словно не сразу поверив, что этот мокрый, по колено вросший в камень мальчишка только что соврал ему прямо в лицо.

— Надо же, — медленно произнёс он, разглядывая Данилу с проснувшимся интересом. — А Морн, выходит, и впрямь собрал вокруг себя верных людей.

Архимаг задумчиво качнул головой, и в тяжёлом его лице что-то неуловимо смягчилось. Глядя на это, Данила понял, что неловкая ложь понравилась Громобою куда больше, чем если бы он сказал правду.

А потом архимаг лениво повёл рукой в сторону Данилы и кота, и стена за их спинами шевельнулась.

Данила и охнуть не успел, как камень пополз вверх по его ногам и спине, обхватил со всех сторон холодной коркой и потянул назад, в кладку. В тот же миг то же самое сделалось и с Себастьяном. Данила зажмурился, готовясь, что его сейчас расплющит, но боли так и не пришло. Камень мягко обтёк его, укрыл целиком и застыл, оставив лишь узкую щель для воздуха, и Данила вдруг осознал, что стоит теперь внутри стены, слитый с грубой каменной кладкой так, что снаружи его не увидеть.

А сквозь камень он по-прежнему всё видел и слышал, словно через мутное стекло.

Гвардейцы ввалились в зал толпой, с факелами наголо, азартные, мокрые, заведённые погоней, и тут же встали как вкопанные. Потому что посреди тёмной комнаты, в глубоком кресле, нога на ногу, сидел архимаг и глядел на них с тем выражением, с каким хозяин дома глядит на ораву, что вынесла ему дверь.

Факелы дрогнули. Кто-то из задних рядов придушенно охнул и попятился.

— Г-господин Громобой, — выговорил старший, и голос у него сел на середине слова. — П-простите… мы преследовали… тут пробежал человек, маг, с огнём… забежал в этот дом…

— В мой дом, — мягко уточнил Громобой.

— В ваш дом, — обречённо подтвердил старший, и Данила сквозь камень увидел, как у бедолаги дёрнулся кадык. — Мы не знали, что это ваш дом…

— Бывает, — спокойно ответил Громобой. — Ну… раз уж пришли, то можете обыскать мой дом. Но сразу скажу, лично я тут никого не видел…

Старшего перекосило от одной мысли о таком самоубийственном неуважении.

— Нет-нет, господин архимаг, что вы, — торопливо ответил старший, разом растеряв весь свой напор. — Раз вы говорите, что никого не было, значит, не было. Простите, что побеспокоили. И за дверь простите, мы пришлём человека, починим к утру.

— Да как хотите, — лениво отмахнулся Громобой. — Утром я отсюда уеду, так что дверь меня уже мало волнует. С этим вопросом не ко мне, а к хозяину дома. Как его там… — Он сделал вид, что припоминает. — Купец Жилин, кажется. Да, вроде бы он.

Старший снова кивнул, попятился, толкая своих к выходу, и вся группа торопливо вывалилась обратно на улицу, подальше от этого дома и его хозяина, чтобы дальше гнаться за тем, кого им уже не поймать.

Спустя несколько мгновений топот в переулке стих, а затем камень за спиной у Данилы дрогнул, потёк и опал, выпустив его обратно в комнату, и он чуть не сел на пол, когда ноги его наконец отпустили. Рядом встряхнулся освобождённый Себастьян, недовольно повёл лапой, проверяя, цела ли.

Громобой сидел в кресле всё так же вальяжно и разглядывал их с ленивым любопытством.

— Передайте Артёму, что представление вышло… весьма любопытным. Да и всего одна неделя в этом городе развлекла меня на несколько лет вперёд.

Данила и Себастьян переглянулись, не зная, как отвечать на такие слова.

— Ну и чего застыли? — лениво бросил Громобой. — Идите уже. А мне надо отдохнуть перед дорогой.

И стоило ему это сказать, как кладка по стенам дома мелко завибрировала, и по камню одна за другой начали проступать руны. Глядя на них, Данила почему-то ясно осознал, что побеспокой Громобоя этой ночью хоть кто-нибудь ещё, и до утра тому уже не дожить.

— Да чтоб тебя, Морн! — от души выругался Жилин, протискиваясь на четвереньках в чёрную дыру подземного хода.

Тоннель Морн прорыл на чёрный день, и день этот настал куда быстрее, чем он рассчитывал. Лаз был такой низкий и тесный, что грузному мужику пришлось протискиваться чуть не силой. Жилин полз локтями вперёд, обдирал ладони о холодный камень и сквозь зубы клял Морна на чём свет стоит. Узко, мокро, а ему на брюхе ползать в такие годы и при таком весе.

За поворотом приглох свет фонаря, оставшегося позади. Дальше тоннель уводил под улицу, мимо соседнего двора, и упирался в подвал дома через один, до которого этой ночью никому не было никакого дела.

Ошейник плотно сидел на горле и душил звериную силу почти до нуля. Это был рабский подавитель, который Мира каким-то чёртом таскала с собой и сунула ему перед самым выходом. С ним даже самый чуткий сенсор не выудил бы Жилина из ночной суматохи.

На эту незаметность они всё и поставили. Жилин выбрался из лаза в чужой подвал, отдышался у стены и полез наверх по скрипучей лестнице. Дом стоял пустой и тёмный, давно нежилой; он прошёл его насквозь, через сени, и осторожно выглянул в щель двери на улицу.

Жилин выждал, толкнул дверь и шагнул в переулок. Тут же справа послышались шаги патруля: тяжёлый топот сапог, звяканье железа. Он вжался в стену, замер, дал им пройти и скользнул дальше, мягко перекатываясь с пятки на носок, как приучили когда-то Мёртвые земли.

Жилин шёл вдоль стен, держась темноты, и неторопливо перебирал в уме весь сегодняшний разговор. Морн ведь выслушал его совершенно спокойно, а потом так же спокойно назвал свою цену, и при этом не поленился объяснить, отчего просит так дорого. Дескать, дело Жилин теперь теряет в любом случае, как ни крути, а если они договорятся, то он по крайней мере сам останется цел да и семью свою без денег не оставит. Складно у мальчишки выходило, и придраться было решительно не к чему.

А самое досадное, что он ведь и в самом деле был прав, прав до последнего слова, и Жилин, окажись он сам на его месте, предложил бы ровно то же самое. Потому-то он в итоге и согласился: спорить с верным расчётом — занятие для дураков, а себя Тимофей Жилин дураком никогда не считал.

Вот только одно дело согласиться, а совсем другое — забыть, и эту разницу он понимал, пожалуй, лучше, чем кто бы то ни было. Своё дело он выстраивал не один год, по зёрнышку, по ниточке, и насовсем расставаться с ним вовсе не собирался, что бы там ни думал себе молодой Морн.

Так что эту мысль он пока придержит при себе, спрячет поглубже до нужного часа, потому что сейчас от неё всё равно никакого толку. Мальчишка-то умён, этого у него не отнимешь, да только ум у него молодой, горячий, и выжидать он ещё не научился. А вот Жилин ждать умел.

И когда-нибудь, пусть и не скоро, он без лишнего шума вернётся и спокойно заберёт назад всё то, что сегодня пришлось уступить.

Хорошо ещё, что там, за столом, он сумел всё это удержать в себе и ничем не выдать своих истинных эмоций, потому что иначе с Морном было нельзя.

Четыре месяца Жилин копал под ссыльного мальчишку, с того самого дня, как того выпихнули в Сечь. И не потому, что ему было дело до семейных дрязг Великих Домов. Нет. Просто это было очередное задание людей из Бездны, ослушаться которых он попросту боялся.

Вот и собирал об Артёме всё, что мог, благо своих людей в Сечи у него хватало. Накопал немало, и среди прочего — что Оценка у мальчишки работает не как обычный торгашеский дар, а способен считывать эмоции человека. Это была не совсем точная информация, но проверенный человек уверял его именно в этом.

Потому Жилин и пустил в ход свои ментальные способности, которые не раз выручали его, когда нужно было спрятать звериную сущность. Вытолкнул вперёд страх и искренность, а грубый расчёт убрал подальше, чтобы Оценке его было не достать. И ведь сработало. Мальчишка так ничего и не заподозрил.

За этими мыслями Жилин и сам не заметил, как добрался до места. Город к окраине совсем обмельчал, дома пошли ниже и беднее, потянуло сыростью и гнилью. Впереди в старой стене темнел знакомый лаз — давний контрабандистский ход, о котором помнили только те, кому такое знать положено по ремеслу. Жилин протиснулся боком и оказался снаружи, за городом. За спиной осталась Сечь с её огнями и воем погони, а перед ним легла мокрая чёрная равнина.

Шагах в полусотне от стены, под голым кустом, Жилина дожидались двое. Одного он видел впервые: жилистый молчун в тёмном, из тех, чьё лицо забываешь через минуту после встречи. Зато вторую узнал с первого взгляда. Это была гепарда Мира, которая добралась досюда намного быстрее его.

— Дошёл, — негромко произнесла она. — Хорошо.

— Дошёл. — Жилин стянул ошейник через голову, и дышать сразу стало легче. Ядро под рёбрами расправилось, по шее снизу поднялось знакомое тепло зверолюдской энергии. — Думал уже не выберусь. Спасибо. Всем вам.

Благодарил Жилин искренне, тут он не притворялся.

Мира молча забрала у него ошейник, повертела в руках, оглядывая на царапины, и спрятала за пазуху. Дорожила она этой вещью, сразу видно.

— Этот человек проведёт тебя через Мёртвые земли и сведёт с моим агентом, — сказала она. — Делай всё, что он велит.

— Понял.

— И вот ещё что… — Мира подалась вперёд, и зрачки в темноте сузились в две щёлки. — Если бы не Артём, такому, как ты, я бы в жизни помогать не стала. Он ещё молод и не понимает простой вещи: предатель навсегда останется предателем. И вторым шансом он пользуется ровно до тех пор, пока не почует, что можно безнаказанно ударить в спину снова.

— Я не…

— Заткнись… — В горле у неё низко зарокотало, и последнее слово вышло уже с рыком. — Меня не надо переубеждать. Я всего лишь хочу сказать, что если предашь его доверие, хоть на миг задумаешь подставить Артёма Морна, — и я тебя из-под земли достану и порву на куски. Ясно тебе?

Жилин сглотнул. Он слишком хорошо чуял, что гепарда не бросает слов на ветер.

— Я добро помню, — глухо, севшим голосом проговорил он. — И доверие ваше не подведу.

И это было чистой правдой. Но только на сегодня…

Артём… то же время.

Несколько дней спустя. Столица. «Багряные Купели»…

Пар в «Багряных Купелях» висел такой плотный, что дальний край зала тонул в белёсой мути, и люди в ней угадывались смутно: кто полулежал на тёплом мраморе, кто сидел по грудь в золочёной воде.

Жар стоял ровный и тяжёлый, он размаривал тело и гнал по коже испарину. В этом жару между купелями скользили девушки в одних коротких простынях. Они разносили чаши, подливали воду, поправляли простыни на лежанках и двигались так, что взгляд цеплялся за них сам собой.

Хозяева брали за вечер столько, что иному барону хватило бы этих денег на неделю содержания всего двора. Оттого обычных баронов тут и не водилось.

Родион сидел с краю, у самой кромки купели, накинув простыню на плечи, и в который раз думал, что глупее места для серьёзных разговоров было не найти. Ему самому это всегда было чуждо. Голые мужики в горячей воде, девки с чашами, пар до потолка, и тут же, между делом, решается судьба целого государства. Глупость какая-то…

Но так повелось задолго до него, и среди Великих Домов это считалось почти традицией, а с традициями не спорят, даже если они тебе не по нутру.

А ведь решалось здесь и вправду многое. На официальных приёмах знатные семьи только улыбались друг другу и пили за вечную дружбу, но всерьёз договаривались они не там, а здесь, в «Багряных Купелях».

Тут не было ни слуг, ни охраны, ни лишних ушей, и в этом был весь смысл. Стоило войти в зал, и ты будто бы становился ровней всем остальным: ни мундира, ни чина, ни родовых цветов, только ты сам в простыне, как и тот, кто сидит напротив.

Само собой равенство это было показным, и каждый присутствующий прекрасно понимал, кто здесь чего стоит на самом деле. Но правила оставались общими для всех, и разговаривать полагалось как равному с равным, и именно на этом притворстве вся традиция и держалась. Оно и развязывало языки, потому что в зале, где все будто бы равны, человек говорил куда свободнее, чем при дворе, и оттого здесь, между купелью и лежанкой, и заключалась половина союзов Империи: кто с кем заодно, кто против кого «дружит» и чьи земли кому отойдут.

Морны пришли к этой традиции поздно. Боевому Дому она долго казалась лишней, и потому отец Родиона держался от подобных встреч в стороне, а до него точно так же держался дед, ведь оба считали всю эту возню в пару пустым идиотизмом.

Родион первым в роду понял, насколько они в этом ошибались. При дворе Императора давно уже всё решала не сила, а то, кто с кем шепчется вот в таких залах, и Дом, который этим брезговал, медленно оттирали к обочине.

А Родиону хотелось обратного, хотелось подниматься выше, и ради этого приходилось платить. Платой была вот эта безумно дорогая парилка, где он сидел полуголым и слушал болванов вроде тех, что развалились сейчас напротив. Поэтому он и приходил сюда снова и снова, пускай каждая такая встреча давалась ему через силу.

И сегодня был как раз такой вечер. Родион сидел у кромки купели, и к нему то и дело подходили девушки с чашами. Одна из них наклонилась подать ему питьё, и простыня сползла с её плеча, открыв грудь почти до соска. Сделала она это нарочно: показывать себя так было частью её работы, и этому её здесь долго учили.

Её кожа блестела от пара, влажная ткань липла к телу и обрисовывала бёдра, и девушка наклонилась так близко, что Родион ощутил тепло её груди. Он принял чашу, поднял глаза к её лицу и узнал её.

Родион Морн хорошо запоминал нужных людей. И раз лицо этой девушки было ему знакомо, то значит когда-то он ей почему-то интересовался. Только вот когда и почему, он пока вспомнить не мог.

Он перехватил её за запястье и по-хозяйски осмотрел.

— Откуда я тебя знаю? — холодно спросил он.

Девушка склонила голову и замерла, всем видом показывая, что готова на всё, чего ни захочет глава Великого Дома.

— Я… господин, я…

— Не мямли, — оборвал Родион. — Говори прямо.

Она быстро глянула по сторонам, будто боялась, что их услышат, и так и не нашла слов. Зато их нашёл кое-кто другой.

Из соседней купели подал голос глава дома Салтыковых, широкий и мясистый, с короткой шеей и тяжёлыми плечами. Он выбрался из воды, накинул простыню на плечи, лениво подошёл сзади и без всякого стеснения облапил девушку за зад. Та вздрогнула, но отстраниться даже не подумала.

— А ты что, не помнишь её, Родион? — Салтыков довольно ухмыльнулся. — Года два назад эта девка месяцев восемь грела постель самому Императору. Первая красавица двора, все на неё облизывались.

Родион ещё раз вгляделся в её лицо и наконец вспомнил.

Звали девушку Екатериной Синицыной, и была она дочерью богатого торговца, который перебрался в Империю издалека, поменял фамилию и сколотил состояние на пряностях и тканях.

Денег у него хватало, вот только ко двору на них дорогу было не купить, потому что там за человека говорил его знатный род, к которому торгаш явно не относился. Дочь это бесило даже сильнее, чем самого отца, и потому она годами тянула из него обещание провести её хоть на один приём в императорский дворец, пока он наконец не сдался и не нашёл нужных людей.

Родион не знал, сколько именно отцу пришлось за это заплатить, но Екатерина всё-таки попала на приём и в первый же вечер очаровала самого Императора. Что было не так уж и трудно, потому что при всей своей глупости, Синицына была невероятно красивой девушкой, на которых и был очень падок Пётр.

Так она стала фавориткой Императора и, к её чести, продержалась почти восемь месяцев, что было абсолютным рекордом.

Вот этот факт и вскружил Екатерине голову, потому что в один день она почему-то вообразила, будто место в постели Императора делает её ровней с представителями Великих Домов, и принялась пользоваться этим направо и налево. Она лезла в чужие разговоры, выпрашивала должности для своих людей, мешала всякому, кто ей не угодил, и плела одну глупую интригу за другой.

Но в один день она перегнула палку, когда застала Императора за разговором с Паутиной и прямо там закатила ему сцену ревности. Петра это не задело, он вообще к подобным истерикам относился равнодушно, но зато Паутину Екатерина оскорбила всерьёз, и это было самым неверным решением в её жизни.

А дальше всё произошло очень быстро. К утру о выходке знал весь двор, а к вечеру Екатерина уже исчезла, и никто не посмел задать ни единого вопроса. Паутина карала редко, но всегда за дело, и если она убирала человека, значит на то была весомая причина.

Да и если уж совсем по-честному, Великие Дома только вздохнули с облегчением. Да и сам Пётр, к тому времени, похоже, безумно устал от истерик и капризов своей зарвавшейся фаворитки.

А теперь, спустя пару лет, Родион встретил её здесь, в «Багряных Купелях», и от прежней Екатерины осталась только красивая внешность. Он ясно видел, что из неё ушла вся спесь, а вместе с ней и расчёт, и то вечное желание подняться над остальными, из-за которого она когда-то и погорела.

Хозяин Купелей умел воспитывать прислугу, и за пару лет он сломал гордую девушку и сделал из неё покорную служанку, которая выполнит любой приказ и о большем уже не мечтает.

Тем временем Салтыков пожирал её глазами. Он видел перед собой бывшую фаворитку Императора, которую теперь можно просто попользовать, и в маленьких глазках тут же зажёгся интерес.

— Надо же, а я и не знал, что она тут работает, — протянул Салтыков и снова погладил её бедро. — А ну-ка сними простыню. Хочу поглядеть, чем ты так очаровала нашего Петра.

Девушка молча потянула за узел. Простыня поползла вниз и упала к её ногам, и Екатерина осталась перед ним голая. Она и правда была невероятно красива: высокая, с тонкой талией, полной грудью и гладкой кожей, ещё розовой от пара, с длинными светлыми волосами, что падали ей на плечи и спину. Она стояла, опустив глаза, и покорно ждала, что он сделает дальше.

Салтыков довольно крякнул и обошёл её кругом, разглядывая со всех сторон эту красоту, что теперь была в полном его распоряжении. Он провёл ладонью по её спине, сжал ягодицу, и у него встал. Кровь ударила в голову. Перед ним стояла голая бывшая женщина самого Императора и терпела всё, что он с ней делает, и от этой власти над ней его и повело.

А Екатерина стояла и терпела. Губа у неё чуть дрогнула, и в глазах на миг появилось что-то живое, отголосок прежней Екатерины, для которой прикосновения Салтыкова были бы плевком в лицо. Когда-то перед ней склонялся весь двор, а теперь её тискает пьяный боров, и сделать с этим она ничего не могла.

В этот момент послышался голос княгини Воронцовой:

— Салтыков. У меня нет ни малейшего желания смотреть на мучения этой бедняжки. И раз тебе так приспичило, уведи её к себе и развлекайся сколько хочешь. А мы тут собрались по делу.

Салтыков набычился и хотел огрызнуться, но наткнулся на её ровный взгляд и осёкся. Злить Воронцову было себе дороже, и это понимал даже он.

— Ладно, — буркнул он и снова повернулся к девушке, притянул за бедро и шлёпнул по голому заду. — Слушай сюда, красотка. Пойдёшь к хозяину и передашь, что граф Салтыков забирает тебя на несколько дней к себе. И запомни: пока ты моя, ни одна тварь не смеет к тебе прикасаться. Узнаю, что кто-то лапал, — шкуру спущу. И с тебя, и с него.

— Как пожелаете, господин, — тихо ответила Екатерина, наклонилась за простынёй, накинула её обратно на плечи и пошла прочь, ни на миг не задержавшись и ни о чём не спросив.

Родион проводил её взглядом без всякого интереса. Когда-то она была женщиной самого Императора, а теперь по первому приказу ложилась в постель с любым, на кого покажет её хозяин. Жизнь всё-таки непредсказуемая штука.

Он отвёл от неё взгляд и снова прошёлся по залу, осматривая тех, с кем он сюда пришёл.

У дальней стены, в стороне от пара, сидела княгиня Воронцова — высокая, сухая, лет сорока. Даже здесь, в одной простыне, она держала спину так прямо, что казалась одетой строже всех в зале. Тёмные волосы она собрала в тугой узел, лицо у неё было резкое, с холодными светлыми глазами, и смотрела она прямо, без того кокетства, какое принято у придворных дам.

Восемь лет назад Воронцова овдовела и с тех пор в одиночку правила своим Домом, и за эти годы никто из Двенадцати так и не решился проверить её на прочность. Родион не боялся эту женщину, но уважал её как равного и опасного соперника.

Чуть ближе устроился граф Орлов — грузный, рыхлый, с круглым животом, с которого сползла простыня, и его это нисколько не смущало. Он обстоятельно ел виноград с подноса, который держала перед ним девушка, отрывал ягоду за ягодой и закидывал в рот, не глядя на неё, будто она была частью мебели. Союзником Морнов он считался старым, ещё с дедовских времён, но Дом у Орловых был слабейшим из Великих, так что всерьёз опереться на него было нельзя.

А по самому краю зала, не залезая ни в одну купель, медленно бродил старик Карамазов. На вид ему было лет под девяносто. Тело давно высохло, кожа висела складками, руки заметно дрожали, и со стороны он казался дряхлой развалиной, которой недолго осталось.

Только обманываться этой дряхлостью не стоило: при дворе Карамазов держался уже шестьдесят с лишним лет и за это время успел пережить не одного главу Великого Дома, а кое-кого и в могилу свести.

В горячую воду он, в отличие от остальных, так и не полез. Карамазов медленно обходил зал по кругу, не присаживаясь ни на минуту и грея ладони о чашу, и по одному его лицу было видно, что пришёл он сюда не нежиться в пару, а смотреть за остальными.

Ленивую тишину, в которой только плескалась вода и переговаривались вполголоса, разом разорвал Борис Дроздов. Виконт ввалился в зал уже разогретый, с чашей в каждой руке, и заговорил ещё раньше, чем дошёл до своей купели, так что голос его раскатился по всему пару.

— Граф Морн! — окликнул он Родиона через весь зал, будто только его тут и искал. — Уж вы-то слышали? Не может быть, чтобы не слышали.

Родион не ответил, но Бориса это никогда не останавливало.

— Про вашего старшего! Про Артёма! — Дроздов плюхнулся в воду, выплеснув половину на простыню Салтыкову, и даже не заметил этого. — Весь юг на ушах стоит, только о нём и говорят.

И зал, ещё секунду назад тихо журчавший десятком ленивых голосов, разом примолк. Несколько голов повернулись сначала к Борису, а потом, одна за другой, к Родиону — посмотреть, как он примет сказанное.

Родион молчал и виду не подавал, и эта его невозмутимость кое-кого задела. Салтыков как раз вернулся к своей купели, грузно опустился на тёплый мрамор и щёлкнул пальцами — одна из служанок тут же подсела сзади и принялась разминать ему тяжёлую шею. Чужая слава всегда стояла у него поперёк горла, вот и сейчас он не утерпел.

— Да что там слышать, — лениво протянул Салтыков, откинувшись на тёплый мрамор, пока девка за его спиной всё мяла ему шею. — Провернул парочку удачных сделок, только и всего.

— Пару удачных сделок? — Борис от возмущения чуть не выронил обе чаши и расплескал воду себе на колени. — Виктор, да ты, похоже, и впрямь отстал от жизни. Или тебе ещё не сообщили, что у Артёма пробудилось родовое пламя? Говорят, он там своими огненными крыльями полгорода переполошил, и чуть ли ни улицу целую снёс. — Он развернулся всем телом к Морну, расплескав воду уже на соседей. — Родион, напомни-ка, у кого последнего в вашем роду были такие крылья? У прадеда твоего, если не путаю?

Родион лишь вальяжно кивнул, по-прежнему не проронив ни слова.

— Вот! — Борис поднял палец, довольный собой. — А ведь великий был человек! Почти до архимага дорос, между прочим, а это вам, господа, не шутки.

Салтыков чужих побед признавать не желал и теперь сидел набычившись, недовольный, что разговор так быстро повернул не в его сторону.

— Пробудил, не пробудил, какая разница, — поморщился он и махнул девке, чтобы налила ещё. — Парень уже честь свою замарал, спутавшись со всяким отребьем. Поговаривают, он там даже бывшую бабу Волкова прикрывал. Эту… как там её… Так что далеко он не поднимется, раз уж совсем не понимает, с кем можно дружить и с кем нельзя враждовать.

Дроздов в ответ только хохотнул и неторопливо отпил из чаши.

— И не говори. Вы бы слышали, как мой отец матерился, когда к нему пришло донесение. Я, кажется, впервые видел его в таком бешенстве.

Кое-кто в зале переглянулся. Отец Бориса возглавлял Серый Приказ, и если уж сам Аркадий Дроздов не сдержался, дело и впрямь было нешуточное.

— Так отец на этом не успокоился, — Борис понизил голос. — Поклялся лично взяться за это дело и вывернуть Морнов наизнанку. Землю, говорит, рыть буду, а докопаюсь, как мальчишка всё это провернул.

Над залом неожиданно повисла тишина. Девицы по бокам перестали изображать веселье, а несколько голов снова повернулись к Родиону — теперь уже с откровенным любопытством, как он воспримет слова, в которых открыто грозили его Дому.

Но Родион и бровью не повёл. Зато подала голос Воронцова.

— А тебя, я смотрю, всё это совсем не тревожит, Родион, — спокойно заметила она. — Аркадий Дроздов человек злопамятный, и если уж он положил глаз на твой Дом, то это серьёзно. Неужели тебя совсем не беспокоит ссора с Серым Приказом?

— Аркадий шумит больше, чем делает, — ровно ответил Родион. — Покричит, пришлёт ко мне пару проверок и успокоится. Не настал ещё тот день, когда Дом Морнов испугается каких-то там служивых.

Воронцова чуть склонила голову, принимая ответ, и больше к этому не возвращалась. Зато оживился Орлов. Имя Артёма, которое весь вечер крутилось по залу, навело его на свою, куда более приятную мысль, и он повернулся к Родиону, не выпуская из пальцев виноградную кисть.

— А парень-то, выходит, и впрямь хорош, — протянул он. — Слушай, граф, а отдай-ка ты его нам. У меня Наталья на выданье, девка видная, дар отличный. Поженим, заберём твоего старшего в Орловы, пусть набирается опыта уже под нашим гербом, раз самому не нужен.

Орлов с улыбкой посмотрел на Родиона, и половина зала заулыбалась следом, приняв его слова за добрую шутку.

Но Родион понимал, что Орлов вовсе не шутит, а прощупывает почву и пытается понять, можно ли вообще подойти к Морнам с таким разговором. Вот только он не знал, что к Артёму уже присматривается сам Император, чтобы выдать за него свою дочь, и против такой невесты у Натальи нет ни единого шанса.

Эта новость Родиона более чем устраивала, вот только делиться ею здесь он точно не собирался.

— Наталья — прекрасная девушка, — мягко произнёс Родион. — Передавай ей поклон.

Орлов расхохотался от души.

— Нет, вы только гляньте, как вежливо он меня послал! — Он обвёл зал смеющимся взглядом, нисколько не обиженный. — Ну и хитёр же ты, граф.

Орлов понял, что разговор окончен, и без всякой обиды вернулся к своему подносу.

Тем временем по краю зала к их купели неспешно подошёл Карамазов. Он остановился у самой кромки воды, всё так же грея ладони о чашу, и обвёл собравшихся долгим, спокойным взглядом.

— Раз уж зашла речь об Артёме, — негромко проговорил он, — то добавлю и от себя. По моим сведениям, мальчик на днях целиком прибрал к рукам торговый дом Жилина. А это, если кто забыл, самый богатый торговый дом на всём юге. Выходит, теперь молодой Морн — один из богатейших людей не только Сечи, но и всего приграничья.

Салтыков пренебрежительно фыркнул.

— Торговля? — поморщился он. — Аристократу не пристало лезть в купеческие дела. Деда его такое только покоробило бы.

— Вот за это я и не люблю молодых, — спокойно произнёс Карамазов, повернувшись к нему. — Я рассказал тебе про целое состояние, а ты уцепился за слово «торговля». Дело тут не в купеческих делах, Салтыков, а в том, сколько всего этот мальчишка успел провернуть за какие-то полгода. Иной и за всю жизнь столько не сделает.

Он повернулся к Родиону и с достоинством коротко поклонился.

— Ты воспитал прекрасного сына, граф. Не скрою, поначалу я думал, что ты поспешил, отправив старшего в Серые Холмы, и решил тогда, что ты губишь способного юношу. — Карамазов помолчал. — Но теперь вижу, что ошибался. Не отправь ты его туда, из него и не вышло бы настоящего мужчины. И теперь мне будет очень интересно понаблюдать за этим юношей…

В зале стало тихо. Слова старого Карамазова весили куда больше, чем вся болтовня Салтыкова и Орлова за этот вечер, и каждый в купели понимал это не хуже самого Родиона.

Первой молчание нарушила княгиня Воронцова. Всё это время она внимательно наблюдала за Родионом и успела прочитать его настроение лучше, чем он сам бы того хотел.

— А ты ведь гордишься своим мальчиком, граф. Честно скажу, таким довольным я не видела тебя уже лет десять.

Все разом повернулись к Родиону. Тот, к слову, довольным совсем не выглядел и сидел с тем же постным лицом, что и весь вечер, вот только княгиню этим было не провести. За тридцать лет при дворе она научилась читать людей куда глубже, чем им бы хотелось, и сейчас спокойно смотрела на Родиона, видя то, что он прятал от всех остальных.

— Я глава Великого Дома, княгиня, — ровно ответил он. — И горжусь обоими сыновьями.

Воронцова чуть склонила голову, показывая, что услышала ответ и приняла его к сведению.

Родион поднялся, и вода ручьями стекла с простыни обратно в купель. Прощаться или что-то объяснять он не стал, потому что глава Дома Морнов уходит тогда, когда сам сочтёт нужным. Одна из девушек поспешила подать ему сухую простыню, но Родион забрал её из рук сам и на плечи накинул тоже сам. Орлов проводил его коротким кивком, Салтыков молча таращился в воду, и только Воронцова провожала графа взглядом до самых дверей.

В предбаннике слуга уже держал наготове его одежду. Родион оделся, застегнул ворот и шагнул на улицу.

Там его встретил мороз. После золочёного банного жара он ударил по лицу резко и сухо, и от этого дышать сразу стало легче. Внизу огнями раскинулась столица, от ярких фонарей на главных проспектах до тусклых окошек на дальних окраинах. А где-то там, далеко за этими огнями, на самом юго-востоке, у края Империи, сидел его старший сын, которым он действительно безумно гордился.

И вот теперь целый вечер зал, набитый хозяевами Империи, говорил только о нём.

Про младшего так никто и не вспомнил. Оно и к лучшему. Пусть Феликс пока растёт в тишине, под тяжёлой рукой деда, который не нянчится с молодёжью по нынешней моде и способен воспитать его настоящим воином. Запертое пламя или нет — к совершеннолетию из-под этой руки выйдет не талантливый щенок, которым все любуются, а человек, которого будут по-настоящему бояться. Об этом здесь тоже никто не знал. И это хорошо.

Родион остановился на верхней ступени, на холоде, и наконец позволил себе то, чего не позволял весь вечер.

Он искренне рассмеялся.

Небольшое объявление! Друзья, мне нужна была глава-прокладка между 9-й и 10-й частью, поэтому я решил дать тех информацию и карту Империи. Но попытался сделать это чуть более интересно, чем обычная подача информации.

Надеюсь, вам понравится:)

Ps: «Я честно раз за разом пытался сместить Рубежное в сторону Империи, но он упорное рисует точку на территории Союза Свободных Стай. Ну а фотошомоп я пользоваться не умею. Так что пока оставим вот такой черновой вариант карты Империи»

Ps2: «Название Империи и столицы не написаны целенаправленно, так как… если честно, я с самого начала решил не давать четкую конкретику, хотя и имелась ввиду Российская Империя и Петербург».

Мне тут рассказали, что за моими приключениями кое-кто следит. Интересно, неожиданно и даже немного захватывающе. Но раз так, то надо, наверное, ввести вас в курс дела и рассказать, что у меня тут за мир и как в нём всё устроено. Иначе как вы вообще разберётесь, кто есть кто, кто против кого воюет и кого из них стоит бояться по-настоящему.

Начнём с самых основ — с магии. Без неё дальше не будет понятно ничего: ни с кем я тут дерусь, ни почему худая девчонка с ножиком опаснее здоровенного мужика с огненным шаром.

Так вот, первое, чему учится всякий, кто попал в этот мир и хочет в нём задержаться, — это с одного взгляда прикидывать, насколько опасен стоящий перед тобой человек. И, на удивление, это очень просто, потому что уровень силы у местных магов демонстрируется прямо на коже. Достаточно знать, куда смотреть.

А смотреть надо на татуировку, что начинается у человека на тыльной стороне ладони ведущей руки. Узор у каждого свой, и говорит он об одном из двух: либо о доме, к которому человек принадлежит, либо о его даре. Наносят такую татуировку особым ритуалом всего раз в жизни, когда ребёнку исполняется год, и делать это могут только специально обученные маги.

А дальше начинается самое интересное, потому что татуировка эта связана с ядром, то есть с самим источником силы внутри человека, и оттого она растёт сама по себе, безо всякой иглы, по мере того как маг крепнет и обретает свой дар.

Получается, что чем сильнее человек, тем больше места на его теле занимает татуировка. У новичка это всего лишь пятно на ладони, у крепкого бойца узор уже уползает куда-нибудь к плечу, а у архимага им покрыто целое тело, так что его можно считать одной сплошной татуировкой от пяток до самой макушки. Так что правило из этого выходит проще некуда: стоит тебе увидеть, как далеко по телу расползся рисунок, и ты сразу понимаешь, насколько тебе вообще хочется с этим человеком связываться.

Можно, конечно, вплести поверх такой татуировки ещё и руны, чтобы добавить себе силы, но желающих находится немного, и я их прекрасно понимаю. Дело это сложное, болезненное, а результат — сплошная лотерея.

Если повезёт, то ты и впрямь станешь сильнее, а если не повезёт, то разбалансируешь собственные магические потоки и останешься с этим на всю жизнь. Жить с этим придётся как раз потому, что свести готовую татуировку не получится уже ничем, ни ритуалом, ни временем, никаким иным способом, так что всё, что однажды на тебе выросло или нанеслось, останется с тобой навсегда.

Бывает, правда, и редкое исключение, когда дар у человека есть, а вот обозначающая его татуировка так и не появилась. Чтобы так вышло, должны совпасть сразу две вещи: дар должен пробудиться совсем рано, ещё до того самого ритуала, и его при этом должны успеть заблокировать.

Тогда рисунку попросту неоткуда взяться, и он так и не формируется, а человек ходит себе с блеклой родовой татуировкой, под которой спит сила, о которой никто вокруг даже не догадывается.

Собственно, это и произошло с молодым Артёмом, когда Хозяин Мёртвых Земель запечатал его дар.

Ну хорошо, рисунок на коже честно показывает, насколько человек силён. Но откуда сама эта сила берётся и что она вообще такое? Чтобы понять, придётся заглянуть человеку под кожу, потому что вся магия в этом мире держится, по сути, на двух вещах.

Первая называется ядром, и это что-то вроде бака под солнечным сплетением, где сила копится и хранится. Чем оно больше и плотнее, тем глубже у мага запас и тем дольше он протянет в бою, прежде чем выдохнется. Растёт это ядро медленно и неохотно, исключительно под нагрузкой, ровно как мышца, которую гоняют до отказа и через знакомое любому спортсмену «больше не могу». Мне ли об этом не знать, я ведь в прошлой жизни ровно этим на хлеб и зарабатывал.

Вторая вещь это каналы, по которым сила выходит из ядра наружу. Работают они как трубы, у которых важен диаметр, потому что иметь можно сколь угодно большое ядро, но если труба узкая, ты будешь цедить свою мощь по капле, словно через соломинку, и в настоящей драке выглядеть откровенно жалко. А можно наоборот: ядро скромное, зато каналы широкие, и тогда человек бьёт страшно, но ровно один раз, после чего стоит пустой и хлопает глазами. Так что весь фокус в балансе, который хороший боец натренировывает всю жизнь.

Растёт всё это хозяйство долгими годами, так что в богатых домах ребёнка готовят к пробуждению лет по семь, заранее разрабатывая ему и ядро, и каналы, потому что прийти к делу неготовым здесь означает не остаться слабым, а попросту сгореть изнутри.

И вот тебе сразу первый по-настоящему полезный вывод из всей этой механики. Сила у мага не бесконечная, рано или поздно она кончается, и тот, кто опустошил своё ядро первым, превращается в обычного человека, уставшего, мокрого и совершенно беспомощного. По сути, любой бой магов это гонка на истощение, потому что вся хитрость в том, чтобы выдохнуться позже противника, а ещё лучше заставить его слить силу впустую и получить потом заслуженных звездюлей.

И вот тут мы подходим к тому, чего здешние маги в упор не понимают, а я как тренер вижу с первого взгляда. Они все поголовно молятся на одну только мощь, накачивают ядро, расширяют каналы и считают, что этого достаточно, и на собственное тело им плевать с высокой колокольни.

Но мне кажется, что это полный идиотизм. Потому что бой выигрывает не тот, у кого ядро жирнее, а тот, кто быстрее соображает, раньше замечает чужое движение и в нужный момент просто уходит с линии удара. Скорость реакции, ясная голова, умение в последнюю секунду увернуться от летящего в тебя заклинания, всё это даёт не магия, а обычные физические тренировки, которыми большая часть магов откровенно брезгует.

Я не раз видел, как здоровенный маг с большим ядром пыхтит и обливается потом уже через пару минут боя, мажет заклинанием за заклинанием по юркому противнику и сам себя загоняет в беспомощное состояние. А его щуплый соперник к этому моменту даже толком не запыхался.

Так что настоящее искусство мага вовсе не в том, чтобы отрастить себе ядро побольше. Оно в том, чтобы трезво понимать собственные возможности, выжимать из них всё до последней капли и помнить, что за любой магией всё равно стоит обычное тело, которое надо держать в форме. В здоровом теле, как говорится, здоровый дух. И магические каналы. И ядро.

И последняя деталь про магическую татуировку, которую обязательно надо держать в голове. Стоит тебе начать колдовать, как эта зараза тут же принимается светиться, как небольшой прожектор, заранее объявляя всем вокруг, что маг собрался чем-то приложить. По сути, это полоска магии, которую противник спокойно считывает со стороны, заодно подмечая, какая часть рисунка у тебя уже погасла и сколько сил у тебя ещё осталось.

Именно поэтому в бою маги кутаются в особые артефактные доспехи и одежду, которые закрывают тело от чужих глаз настолько, насколько вообще можно. Ибо незачем делиться с врагом такой ценной информацией.

Казалось бы, дальше всё просто. Глянул на татуировку, прикинул, чего ждать от человека, и дело с концом. Но как раз на этом месте местная магия подсовывает тебе главную свою хитрость, и стоит её упустить, как ты начнёшь принимать смертельно неверные решения. А хитрость в том, что одна только татуировка говорит о человеке далеко не всё, потому что помимо обычной магии существует ещё и Дар.

Давай сразу разведём эти две вещи в стороны, благо путают их буквально все. Обычная магия доступна каждому, у кого вообще пробудилось ядро, и сводится она к простым приёмам: кинуть огонёк, пустить ледяную стрелу, толкнуть противника воздухом, поднять под собой каменную плиту, разогнать собственное тело. При желании ты можешь освоить и усиление, и все четыре стихии, и даже ментальную магию, — тут вопрос только в количестве пролитого пота и потраченных лет.

А вот дар устроен совсем иначе, и проще всего объяснить его на знакомом мне примере из прошлой жизни. По сути, дар это адский допинг, только без побочек и навсегда. Новым приёмам он не обучает, а берёт один из тех, что уже заложен в твоих родовых генах, и накачивает его так, что тот выходит в разы мощнее и достаётся почти задаром.

Возьмём для примера двух магов одного ранга, и оба от природы предрасположены к огню. Кидают они один и тот же огненный шар, вот только первый, у которого дар ещё спит, выложится на нём почти весь, да и шар выйдет так себе. А второму, который уже пробудил своё родовое пламя, тот же шар обойдётся в сущие копейки, зато получится вдесятеро ярче, мощнее и смертоноснее.

Вот поэтому судить о человеке по одной только татуировке очень опасно. Два мага, которые на первый взгляд кажутся совершенно одинаковыми и носят почти неотличимый узор на ладони, на деле запросто могут различаться между собой как обычный любитель в зале и накачанный химией спортсмен, для которого даже неподъёмный с виду вес лёгок и привычен, словно пушинка.

Откуда же Дар вообще берётся?

Пробуждает его особый артефакт под названием Камень Истины, и происходит это на церемонии Пробуждения. Работает он как ключ зажигания: до него ядро внутри человека лежит холодным железом, а Камень его заводит, и спящий дар разом выходит наружу.

А находят в людях очень разное, и в этом стоит разобраться, потому что от того, какой дар тебе попался, напрямую зависит, чего от человека ждать.

Чаще всего человеку достаётся какой-нибудь простой и приземлённый дар, без всякого блеска, но по-своему полезный. Обычно это либо «Усиление Тела», которое делает мага сильнее и крепче, чтобы кулаком ломать доски, а кожей держать удар, либо «Усиление Рефлексов», от которого человек двигается быстрее и соображает на лету.

Такие способности встречаются на каждом шагу, и носит их вся та простая публика вроде работяг, гвардейцев и наёмников, у которой с магическими данными всё в порядке, а вот род подкачал. Кровь у них жидкая, без древних предков за спиной, и оттого достаётся им самый обыкновенный, ничем не примечательный дар, какой носят тысячи таких же магов.

Дальше идут дары посерьёзнее, и самые известные среди них стихийные. Огонь это чистый урон. Земля это стена, щит и камень, который обхватит ноги врага и не отпустит. Воздух это скорость, толчок и режущая кромка. А вот вода из всех четырёх самая капризная, и даётся она мало кому. У меня и у самого были с ней определённые сложности, которые ещё предстоит решить в будущем.

Впрочем, на стихиях свет клином не сошёлся, поэтому Даров на свете великое множество. И попадаются среди них такие редкие, что носителей по всей Империи наберётся от силы пара десятков. Взять хоть гравитацию, которая умеет придавить врага к земле, утяжелить его клинок, облегчить тебя самого для прыжка. Штука грубая, и в неумелых руках она лупит по всей площади без разбора, зато в умелых это безумно смертоносное оружие. Благо, архимагов с такой силой этот мир ещё не видал. И, полагаю, не просто так.

А есть способности, которые вообще никак не связаны с тем, чтобы надрать кому-нибудь задницу. Мой собственный как раз из таких, и зовётся он Оценкой. Это, можно сказать, дар торгаша: он показывает мне истинную цену вещей и людей, чужое ядро, спрятанную болячку, настоящую силу под красивой личиной, а заодно и считывает эмоции. На рынке, за столом переговоров и в любом серьёзном разговоре цены ему нет, потому что обмануть человека с Оценкой почти невозможно, а вот разглядеть он успевает многое.

Тут, наверное, тебе уже рисуется заманчивая картинка: взять бы такую Оценку, добавить к ней огонёк позабористее, сверху накинуть гравитацию, и вот ты непобедим. Так вот, забудь. Дар у человека всегда один. Какая бы способность тебе ни досталась, она у тебя ровно одна на всю жизнь, и с ней ты и проживёшь до самой смерти.

Так уж тут всё устроено, и с этим ничего не поделаешь.

Бывают, впрочем, и исключения, да такое редкое, что приходится одно на миллионы.

Иногда в человеке пробуждается не один дар, а сразу два, и происходит это лишь при одном-единственном раскладе. Чтобы его понять, надо знать, что дар вообще бывает двух сортов.

Первый из них — это твой личный дар, тот самый, что мог бы достаться кому угодно. А второй — это дар твоего рода, который течёт по крови Дома и передаётся от предков к потомкам, ровно как у Морнов из поколения в поколение передаётся их родовое пламя.

Обычно у человека просыпается либо одно, либо другое, и на этом всё заканчивается. Но в том самом редчайшем случае обе способности пробуждаются одна за другой, а их обладатель становится носителем двойного дара. И рождаются такие люди настолько редко, что большинство магов за весь свой век ни одного так и не увидят.

На этом с дарами, пожалуй, всё, и пора нам перейти к тому, что меня поначалу удивило в этом мире сильнее любой магии. Дело в том, что сила тут принадлежит не только людям. Бок о бок с магами живут и сражаются звери, и они бывают трёх совершенно разных сортов, которые ни в коем случае нельзя путать между собой.

Начнём с самого мирного, с фамильяров. Фамильяр это зверь, привязанный к магу таким же каналом, какой связывает ядро с его «трубами». Он тебе не питомец и не слуга, а скорее вторая пара глаз, второй нюх, а в драке ещё и лишнее тело, которое бьётся рядом и понимает хозяина без всяких слов.

У меня самого есть чёрный кот по имени Себастьян, и он… как бы это объяснить… Вот представьте себе кота, который уверен, что разбирается в твоих делах лучше тебя, и не стесняется сообщать об этом круглые сутки. Так вот это он и есть. Но сколько бы он меня ни доводил, рвать нашу с ним связь я не собираюсь, тем более что рвётся она тяжело и навсегда.

Но сделать это всё-таки можно. Стоит хозяину выгореть дотла или предать своего зверя, как канал между ними трескается, и фамильяр уходит насовсем, а сшить эту ниточку обратно уже не выйдет. Но это, поверь, ещё полбеды, потому что куда хуже другое: в чужую связь иногда влезает посторонний.

Влезает он не сам по себе, а с помощью одной мерзкой вещицы под названием Приручатель. Артефакт этот подделывает «голос хозяина», цепляется за осколок его ядра и на пару мгновений открывает чужаку прямой ход к твоему фамильяру. По сути, это самый настоящий взлом. И самое поганое, что бьёт он не только по фамильярам, но и по химерам, которые вообще считаются полноценными разумными существами.

Вот как раз химеры в своё время и добились запрета на изготовление и обладание этим артефактом, и теперь приручатели вне закона по всему миру без всякого исключения, а достать их можно разве что на чёрном рынке и за совсем уж баснословные деньги.

И раз уж мы заговорили про химер, то теперь немного поговорим о них.

Химеры это, по сути, очеловеченные звери. Зверь в них первичен от природы, а уже поверх него надстроены человеческий разум, человеческая речь и человеческий облик, так что стать, чутьё и повадки им достаются от животного начала, а думают и говорят они при этом как люди.

Но химерой не рождаются, химеру создают, и занимается этим мастер-химеролог. Причём не абы какой, а человек редкого умения, потому что работа эта тонкая и по плечу далеко не каждому. И есть у неё одна жёсткая особенность, которую важно держать в голове: химера никогда не сможет убить на своего создателя. Запрет этот вшит в неё с самого «рождения», на уровне той же связи, что держит фамильяра при хозяине, так что химеролог для своего творения одновременно и отец, и пожизненный господин, ослушаться которого попросту нельзя при всём желании.

И тут как нельзя лучше подходит присказка «и только смерть разлучит их», потому что раньше это было чистой правдой. Долгое время химера могла получить полную свободу одним-единственным способом: её создатель должен был умереть. Сама поднять на него руку химера не могла, такой уж в неё заложен запрет, и тогда подневольные твари нашли обходную дорогу. Они принялись заказывать своих хозяев наёмникам, чтобы те делали грязную работу за них.

После нескольких таких историй химерологи призадумались и решили слегка ослабить удерживающие путы. С тех пор прошло уже лет двести, и теперь химера живёт куда свободнее: она ходит где пожелает, поступает по собственной воле и хозяину больше не принадлежит душой и телом. Запрет остался ровно один: собственноручно убить своего создателя на своего создателя она по-прежнему не могла.

Казалось бы, раз каждую химеру делают вручную и поодиночке, то и оставаться им должно наперечёт, рассеянными по свету при своих создателях. На деле же всё вышло совсем наоборот. За долгие столетия их наплодили столько, что химеры мало-помалу переросли роль чьих-то слуг, начали сбиваться в стаи и в конце концов сложились в отдельный народ. Со временем народ этот окреп и разросся до целого государства под названием Союз Свободных Стай, со своей землёй и своими законами.

С химерами, в общем-то, всё. Но я ведь предупреждал, что разумные звери тут по сути трёх видов. И вот как раз третьи и являются самыми нестабильными и опасными.

Речь идёт о зверолюдах.

Если химеру можно описать как зверя, которого подняли до человека, то зверолюд проходит этот путь в обратную сторону. Перед нами человек, который умеет оборачиваться зверем, то ли целиком, то ли только частью. Кто-то отращивает волчью шерсть и клык, кто-то выпускает тигриную когтистую лапу, кто-то обзаводится скорпионьим жалом и ядовитым хитином, а кто-то, как змея, и вовсе перетекает в зверя без остатка.

И вот здесь важно понимать, что зверолюд зверолюду рознь, и разница между ними огромная, потому что всё решает рука мастера.

Когда за дело берётся настоящий маг запредельного уровня, он берёт сильного человека и аккуратно прививает ему черты зверя, отчего тот делается заметно мощнее и быстрее, не теряя при этом себя. Звериная половина в таком сидит послушно и наружу сама не лезет, а хозяин обращается осознанно, по собственной воле, и держит свои новые способности под полным контролем. Как раз так вышло с Жилиным, чья звериная натура почти никогда не берёт над ним верх.

Других же лепят наспех, прямо на конвейере, и работают над ними вчерашние недоучки. Берут обычного человека, грубо сращивают его собственное ядро с ядром химеры, да только сделать всё правильно уровень мастерства не позволяет.

Вот из-за этих самых недоучек звериная часть начинает перевешивать человеческую и понемногу подминает её под себя, так что на выходе получается существо вспыльчивое, тупое и злобное, зато сильное и живучее. Выходит больно, ненадёжно, да и половина заготовок попросту уходит в брак, то есть умирает. Зато быстро.

А вот насчёт «дёшево» всё не так очевидно, потому что создание зверолюдов всегда считалось удовольствием не из дешёвых. Одно только ядро химеры стоит целое состояние: мастеру надо платить, лаборатория тоже сама себя не содержит, да и ингредиентов нужно огромное количество. Так что поставить такое дело на поток обычному дельцу попросту не по карману.

И вот тут начинается самое интересное, потому что те, к кому мы направляемся, каким-то образом ухитрились этот процесс удешевить и наладить настоящий конвейер. Как именно они срезали расходы, я пока не знаю, но обязательно разберусь, ведь дешёвый способ клепать живое оружие в товарных количествах — это уже не просто мерзость, это угроза совсем другого масштаба.

Отсюда возникает закономерный вопрос: кому вообще понадобилось гнать такой поток калек, не считаясь с потерями и вваливая в это безумные деньги? А стоит за всем этим организация с коротким и неприятным названием — Бездна. Что она собой представляет, чего хочет и зачем ей целая армия зверолюдов, толком не знает никто, и как раз эту дыру в наших знаниях нам и предстоит заткнуть.

По сведениям Миры, ниточка от неё тянется во Вьюжный, где спрятана одна из её крупных лабораторий. Вот туда мы и отправляемся, чтобы разобраться во всём на месте.

Сперва выяснить, что за зверь эта Бездна и чего они добиваются, помимо получения утерянного кристалла «Сердце Бездны». Потому что лезть напролом, не понимая, с кем имеешь дело, — верный способ остаться во Вьюжном навсегда.

Потом, когда картина прояснится, перекрыть поток химер и живых людей, которых свозят сюда на опыты, ведь пока прибывает свежее сырьё, лаборатория исправно клепает всё новых тварей.

Ну а напоследок останется сущая мелочь — выжить самим и не потерять никого из нашего пёстрого и, прямо скажем, весьма необычного отряда. Сами посудите, кто в него входит: гепард, дочь Императора, пришелец из другого мира и его верный пернатый напарник. Та ещё компания собралась.

Казалось бы, ну что тут может пойти не так? Да примерно всё. Но мы всё равно идём, потому что иначе нам просто неинтересно!

Так что в путь, мои дорогие! Будет весело!

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.