Пулемёт стрелял с другого берега, явно не прицельно, а поверх голов — пули, просвистев над мостом, ушли выше, срезая ветки сосен где–то высоко у нас над головой. Звук выстрелов сразу сменился многоголосым ором — грязной русской бранью вперемешку с немецкими командами.

Я быстро сместился влево, пригибаясь и раздвигая плечом кусты. Ветки цеплялись за гимнастёрку, хлестали по лицу, но я не обращал внимания. Мне нужно было понять, что там происходит.

Метров через десять кусты расступились, и передо мной открылась вся картина. На середине моста замерла группа людей. Тот самый здоровяк, которого я заприметил полчаса назад, с квадратной челюстью и бычьей шеей, стоял в полный рост на изломанном дощатом настиле, широко расставив ноги для устойчивости, и держал перед собой офицера–сапёра, заломав его руку за спину. В правой руке здоровяк сжимал топор, упирая лезвие немцу прямо в горло, в самый кадык, чуть выше расстёгнутого ворота кителя.

Офицер, уронив свой чёртов стек, держался неестественно прямо, словно проглотив кол, откинув голову назад и оттопырив вторую руку в сторону. Фуражка слетела и лежала рядом. Его лицо, обращённое к небу, было искажено гримасой — не страха, а какого–то брезгливого недоумения, словно он никак не мог поверить, что с ним, офицером Вермахта, могло случиться такое.

Остальные пленные сгрудились вокруг здоровяка плотной толпой, сообразив, что немцы не будут стрелять по ним, опасаясь зацепить своего. Кто–то стоял, сжимая в руках топор, кто–то обломок доски с торчащими гвоздями, кто–то просто голые кулаки. Несколько пленников присели на корточки, прикрывая голову руками. Я отчетливо видел, как у одного из них, худого и светловолосого, мелко дрожат плечи.

Офицер–сапёр что–то заорал по–немецки — резко, пронзительно, срываясь на фальцет. Я не разобрал слов, но догадался, что он велел своим людям не стрелять. Здоровяк сильнее надавил лезвием на горло немца, и тот вытянулся в струнку еще сильнее, привстав на цыпочки от напряжения.

— Если подойдёте — я ему башку оттяпаю! — проревел красноармеец, и его голос, густой и раскатистый, разнёсся над рекой, как удар колокола. — Всем стоять, суки! Стоять, я сказал!

Немцы на нашем берегу вскинули карабины, но не стреляли. Я видел их отчётливо, они не сумели восстановить маскировку, сделанную погибшими пограничниками: восемь солдат в двух окопах, и отдельное пулемётное гнездо в стороне, в котором расчёт торопливо разворачивал ствол «МГ–34» в сторону моста. Их командир стоял у бруствера и что–то негромко втолковывал своим солдатам, указывая рукой то на пленных, то на лес.

Пулемётчик в коляске «Цундаппа» на противоположном берегу дал ещё одну короткую очередь поверх голов. Пленные пригнулись. Кто–то упал на доски лицом вниз. Кто–то закричал. Но здоровяк даже не шелохнулся.

Зимин, оказавшийся рядом со мной буквально через секунду после того, как я продрался через кусты, выглянул из–за моего плеча и оценил обстановку. Опытный боец, он мгновенно понял — лучшего момента для нападения на охрану не придумать: все немцы смотрят на мост, их карабины направлены в сторону реки. Пулемётчики в гнезде заняты переносом своего оружия. На лес за спиной никто не смотрит.

— Атакуем! — шепнул Зимин, вытаскивая из–за пояса гранату «М–24». — Сейчас, пока они в ту сторону пялятся! Вовка, ты берешь левый окоп, я — правый, Седых — пулеметное гнездо! Погнали!

Я тоже вытащил из–за пояса «колотушку» и принялся откручивать защитный колпачок, под которым прятался вытяжной шнур.

Сержант швырнул гранату первым. «Колотушка», вращая в воздухе длинной деревянной ручкой, описала пологую дугу и упала точно между офицером–пехотинцем и одним из его солдат. Моя граната улетела в левый окоп на секунду позже. Седых одновременно со мной метнул свою в пулеметчиков.

Три взрыва слились в один. По ушам саданул оглушительный грохот. Вверх взметнулись комья земли, обломки веток, какие–то тряпки. И сразу, перекрывая эхо взрывов, с той стороны леса, где засели Косуля и Добрынин, ударили длинные очереди. Парни били по мотоциклу на том берегу, как и было условлено.

— Вперед! — заорал Зимин, вскакивая и бросаясь к окопам.

Я бежал за ним, успев заметить краем глаза, как на том берегу пулемётчик в коляске обмяк, свесившись через борт. Остальные сапёры бросились врассыпную от грузовиков, кто–то залёг за колёсами, кто–то побежал к кустам.

Сержант первым спрыгнул во вражеский окоп. Его «МР–40» рявкнул несколько раз короткими очередями, добивая тех, кто ещё шевелился после взрыва гранаты. Я, не останавливаясь, пробежал мимо него к «своей» траншее. Из нее, покачиваясь, поднимался немец — молодой парень лет двадцати, с залитым кровью лицом и безумными глазами. Он пытался нащупать лежащий на бруствере карабин. Я дал короткую очередь ему в грудь, и он рухнул на дно окопа, на труп товарища. Второго немца, который сидел за поворотом, привалившись спиной к стенке и зажимая рукой рану на животе, я добил, не разглядывая особо — не до этого. Еще два солдата не шевелились, но, помня третье правило, я всадил в каждого по несколько пуль.

— Чисто! — крикнул я по старой привычке, перезаряжая автомат.

— Готово! — отозвался сзади Седых.

Зимин уже выбрался из окопа и, припав на колено у бруствера, начал стрелять по тому берегу.

А я, прежде чем выбрать цель, осторожно и внимательно осмотрелся.

На мосту происходили столпотворение и давка. Пленные, решив, что оказались под перекрёстным огнём, ломанулись кто куда. Некоторые прыгали в реку, поднимая тучи брызг, и плыли к нашему берегу. Другие бежали по только что установленным брёвнам, балансируя руками, как канатоходцы. Один при этом сорвался и, с громким плеском, ушел под воду. Здоровяк одним мощным движением вспорол горло офицеру–сапёру — лезвие описало короткую дугу, блеснув на солнце, тело мешком осело на доски, из раны брызнула тонкая струйка тёмно–багровой крови. Красноармеец, не выпуская из руки топор, стремительно рванул по бревну в нашу сторону.

Сапёры на том берегу, оправившись от первого шока, открыли беспорядочный винтовочный огонь по мосту. Их выстрелы хлопали один за другим, и я видел, как несколько пленных, бежавших последними, споткнулись и упали — кто в воду, кто на доски. Один, молодой парень в разорванной гимнастёрке, схватился за живот, сделал ещё пару шагов и рухнул с брёвен вниз головой. Другой, раненный в ногу, попытался ползти, цепляясь за доски, но новый выстрел опрокинул его навзничь.

— Седых! Сошников! Прижмите их! Не давайте высунуться! — рявкнул Зимин, не оборачиваясь, продолжая стрелять по тому берегу короткими, прицельными очередями.

Я прижался грудью к брустверу, точно в том месте, с которого вёл огонь вчера в это же время.

Один из сапёров, присев за задним колесом грузовика «Мерседес», перезаряжал карабин, никак не попадая обоймой в пазы затвора — его руки ходили ходуном. Я поймал его в прицел и дал короткую очередь. Пули выбили щепу из кузова над его головой, заставив немца пригнуться. Второй очередью я зацепил его в плечо, и он, выронив оружие, повалился на бок.

Седых стрелял с правого фланга, и его «МР–40» работал размеренно, как часы. Косуля с Добрыниным поливали тот берег, не давая немцам поднять головы. Через пару минут всё было кончено. Последний из сапёров попытался перебежать от грузовика к кустам, но Косуля достал его длинной очередью, и немец, взмахнув руками, свалился в заросли ивняка. Наступила относительная тишина — слышались лишь стоны раненых красноармейцев, разбежавшихся по окрестным кустам. Ещё несколько человек вылезали из воды ниже по течению, и падали без сил на песок.

Зимин, выйдя на открытое пространство перед окопами, замахал рукой, подзывая людей.

— Все сюда! Все ко мне! Быстро!

Его громкий голос, усиленный командной интонацией, разносился над берегом, перекрывая плеск воды. Пленные, услышав русскую речь и увидев знакомую форму, начали подтягиваться к окопам. Они шли, пошатываясь, хромая, опираясь друг на друга.

Первым к Зимину подошёл здоровяк, всё ещё сжимая в руке топор. Его гимнастёрка на груди была залита кровью — судя по всему, вражеской. Он остановился в двух шагах от сержанта, тяжело дыша, вытер лезвие топора о штанину и вытянулся по стойке «смирно».

— Ефрейтор Панкратов, — произнёс он без всякого выражения, словно докладывал на утреннем построении. — Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый мотоциклетный полк.

Зимин окинул его быстрым, оценивающим взглядом — с головы до ног, задержавшись на топоре и на кровавом пятне на груди.

— Сержант Зимин, — ответил он коротко. — Пятьдесят четвёртая отдельная разведрота, семьдесят пятая стрелковая дивизия. Выжил, стало быть, Панкратов?

— Выжил, товарищ сержант, — Панкратов усмехнулся, и усмешка эта вышла невесёлой. — А вот офицерику тому не повезло.

— Это тот, что вами командовал? — уточнил Зимин.

— Он самый. Гауптман Штольц, инженер, — Панкратов сплюнул под ноги, вытер рукавом пот со лба. — Больше командовать не будет.

— Молодец, ефрейтор! — Зимин хлопнул его по плечу. — Давай собирай своих — всех, кто может ходить, — и подберите трофейное оружие. Раненых вон к тому дереву. Ты теперь над ними старший.

Панкратов кивнул и, не говоря больше ни слова, повернулся к пленным, которые продолжали подходить к окопам.

— Седых! Сошников! — Зимин обернулся к нам. — Ваша задача — перейти на тот берег и проконтролировать сапёров. Если кто живой — добить. Карабины заберите, патроны, медпакеты, всё, что найдёте. Грузовики поджечь. И быстро — одна нога здесь, другая там. Поняли?

— Понял, командир, — отозвался Седых, поправляя ремень автомата.

Переход по брёвнам через реку был тем ещё испытанием — они слегка пружинили под ногами и отчаянно скрипели, каждый шаг давался с трудом, отзываясь холодком где–то в животе. Внизу, в паре метров под нами, плескалась тёмная вода, и я старался не смотреть туда, фиксируя взгляд на том берегу, на неподвижном теле в серо–зелёном мундире, свисающем из мотоциклетной коляски. Седых, шедший за мной, пару раз оступился, и я слышал, как он сквозь зубы материт шаткие брёвна, и заодно немцев.

Перейдя через остатки моста, мы сразу разделились. Седых пошёл вправо, к кустам, где могли укрыться те, кто пытался бежать. Я двинулся к грузовикам, держа автомат наизготовку.

Первый «Мерседес» стоял, уткнувшись капотом в заросли ольхи. Его кузов, набитый досками и ящиками, был изрешечён пулями — работа Косули. Рядом три трупа.

У заднего колеса второго грузовика я заметил двух живых немцев.

Один, с перевязанной наспех головой, сидел, привалившись спиной к скату, и держал в руках карабин, водя стволом из стороны в сторону. Увидев меня, сразу выстрелил, но пуля пролетела в паре метров левее. Я навскидку дал очередь из автомата, и фриц завалился на бок, так и не успев передернуть затвор.

Второй немец выронил карабин и попытался заползти под грузовик, но я догнал его в два прыжка. Поняв, что скрыться не удастся, фриц перевернулся на спину, и я на секунду задержал палец на спусковом крючке. Вражина оказался молодым, лет двадцати, с испуганными глазами и капельками пота на висках.

— Нихт шиссен, нихт шиссен! — залепетал он по–немецки — просил не стрелять.

— Нихт шайзен! — с ухмылкой ответил я ему. — Не срать! — и нажал на спуск. Очередь оборвала его лепет.

Со стороны кустов грянуло три выстрела, и вскоре оттуда вышел Седых, неся на плече четыре карабина и связку ремней с подсумками.

— Ты как? — спросил разведчик, мельком глянув на трупы у колеса.

— Чисто! — ответил я. — Двое трепыхались.

Сбор оружия занял ещё минут десять. Мы стащили к мосту восемь карабинов «Маузер», столько же комплектов подсумков с патронами, шесть гранат «М–24». Сняли с коляски «Цундаппа» неповрежденный «МГ–34» и шесть полных «улиток» к нему. Обыскали убитых — забрали перевязочные пакеты и «зольдбухи». В солдатских книжках было написано «Pionier–Bataillon 39 der 3. Panzer–Division» — 39–й саперный батальон 3–й танковой дивизии.

Покончив со сборами, мы подошли к грузовикам. Отрезали две полоски брезента от тента, вымочили их в бензобаке, затем подожгли торчащие из горловин «хвостики». Через полминуты оба «Мерседеса» пылали, уперев в небо столбы чёрного дыма.

Мы постояли ещё немного, завороженно глядя, как горят вражеские машины.

— Пора, — сказал я, взваливая на плечо пулемет и мешок с патронами.

Седых подхватил связку карабинов и ремней, первым зашагал к мосту.

«Цундапп» мы столкнули в воду вместе с пулеметчиком — перетащить мотоцикл по бревнам на наш берег не представлялось возможным.

Когда мы вернулись, у окопов уже собрались все — подошли Косуля с Добрыниным, вышли из леса уцелевшие пленные. Раненые сидели под большой сосной прямо на земле, их перевязывали трофейными бинтами. Всего выжило двенадцать человек, считая троих раненых.

Зимин стоял чуть поодаль, о чём–то тихо переговариваясь с Косулей, изредка косясь на черный дым, окутавший противоположный берег. Пулеметчик казался спокойным, но я видел, как пальцы его правой руки, лежавшие на прикладе оружия, мелко подрагивают от избытка адреналина после боя.

Большинство бывших пленных уже успели подобрать себе оружие. Я видел, как несколько человек, ещё полчаса назад уныло и безропотно таскавших бревна под дулом пулемета, сейчас радикально преобразились — деловито затягивали на себе трофейные ремни с подсумками, щелкали затворами «Маузеров». Трофеев на всех не хватило — те, кто последними вышел из леса, переминались рядом с ноги на ногу, с завистью поглядывая на вооружившихся товарищей. Но и в их движениях уже не было той скованной, роботоподобной заторможенности, которую я наблюдал час назад.

Здоровяк Панкратов возвышался над всеми на полголовы. Он каким–то спокойным, хозяйственным жестом, тщательно, не торопясь, застегнул ворот гимнастёрки. Затем одёрнул ее, аккуратно сдвинул складки под ремень, выпрямился, расправил плечи — и в этом движении было столько спокойной, уверенной силы, что я на мгновение залюбовался. Это был уже не измученный пленный, а солдат, приведший себя в порядок после боя.

Я подошёл к нему и протянул трофейный пулемёт, снятый с коляски мотоцикла.

— Эта штука поудобней топора будет, — с усмешкой сказал я.

Панкратов посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на пулемёт, потом снова поднял глаза на меня. Его губы дрогнули в скупой улыбке — едва заметной, одними уголками рта, но она сразу изменила его лицо, сделав его моложе — стало видно, что ему не больше 22–23 лет. Он принял оружие обеими руками, и тихо произнес:

— Спасибо!

И в этом единственном слове было больше чувства, чем в иной длинной речи.

— Меня Матвей зовут. Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый мотоциклетный полк, пулемётчик.

— А я — Володя. Раз ты пулемётчик, стало быть, с этой «дурой» справишься?

— Разберёмся… — задумчиво протянул Панкратов, погладив ствольную коробку ладонью. — От «дегтяря» сильно отличается?

— Полностью! — ответил я. — Они работают на совершенно разных принципах автоматики: у «ДП» — отвод пороховых газов, у «MГ–34» — короткий ход ствола. И питание другое — у нашего магазин, у немецкого — лента.

— Разберемся! — уверенно заявил Матвей.

Он помолчал, глядя куда–то поверх моего плеча, на догорающие за рекой грузовики, и добавил негромко:

— А вы, значит, разведка. Лихо вы немчуру поганую уделали.

— Работа такая! — пожал я плечами.

— Работа, значит… Лихая у вас работа! А вот мы… я… не справился со своей работой, — Панкратов вдруг как–то резко «потух» и заговорил монотонно, не глядя на меня. Его голос стал каким–то отстранённым, словно он читал по бумажке давно заученный текст, и я понял, что он сейчас не со мной разговаривает, а сам с собой, перебирая в памяти события последних дней. — Когда немцы в самый первый день прорвались к Жабинке, наш полк контратаковал… — начал он, и его глаза, устремлённые на чёрный дым за рекой, словно подёрнулись пеленой. — К вечеру от моей роты осталось двадцать человек… Нас долбили из пушек, расстреливали из танков, самолеты висели над головой каждую минуту…

Матвей замолчал на секунду, прищурившись, словно видел перед собой эту чудовищную расправу. Потом продолжил так же монотонно, без выражения:

— Вчера утром мы заняли позиции у шоссе. Успели выкопать неглубокие ячейки. У меня всего два «диска» к «дегтярю» оставалось. Я думал, на полчаса боя хватит. Но боя не было — снова налетели самолеты, бомбардировщики, с торчащими под днищем колесами… Они ужасно выли… Аж мороз по коже от их воя. Я не успел ни одного выстрела сделать — рядом рванула бомба. Меня швырнуло, как кутёнка, и я отключился. Очнулся в полдень. Рядом — немцы, человек пять, что–то галдят по–своему. Меня за шкирку подняли, ремень сорвали. Согнали всех, кто выжил, в одну кучу, привели в какой–то сарай. Заперли… Ни воды, ни, тем более, еды, не дали.

Он замолчал и судорожно сглотнул.

— А сегодня утром пришли другие немцы, из сапёрной команды. Отобрали два десятка самых здоровых. Прикладами загнали в грузовики, повезли куда–то. Мишка Опанасенко по дороге выпрыгнул — пары метров пробежать не успел — срезали очередью с едущего следом мотоцикла. Из вот этого самого пулемета. Привезли сюда. Построили. Сказали: будете работать на ремонте моста. Двое сразу отказались — их тут же пристрелили. И ведь как–то беззлобно это сделали, спокойно, по-деловому — я даже не сразу понял, что их убили — показалось, что это какая–то шутка. Пришлось работать, врагу помогать… — он стиснул зубы так, что желваки заходили под скулами. — Я уж думал, всё. Хана. Свои не придут.

— Мы вовремя подоспели, Матвей, — сказал я. — Вас бы после завершения ремонта тут бы где–нибудь рядом и прикопали.

Я смотрел на этого огромного, как медведь, парня, на его залитую вражеской кровью гимнастёрку, на побелевшие костяшки пальцев, сжимавших трофейный пулемёт, и понимал: в нём сейчас горит та самая ярость, которая помогает солдату выжить и победить. Ярость, усиленная унижением в плену. И горе тому врагу, который попадётся ему на пути в ближайшие дни.

Солнце окончательно скрылось за лесом, и над рекой начали сгущаться сумерки — особенные, июньские, когда небо ещё долго остаётся светлым, а в низинах уже прячется густая, влажная темнота. Запах гари мешался с запахом речной воды и хвои. Война на несколько минут отступила, притаилась, давая нам короткую передышку. Но я знал, что это ненадолго.

— Значит так, товарищи, слушайте меня! — обращаясь сразу ко всем, громко произнёс Зимин. — Звук взрывов и горящие грузовики — отличный маяк для немецкого подкрепления. Если у них есть резервы в радиусе десяти–пятнадцати километров, они скоро будут здесь. В любом случае, чем дольше мы тут торчим, тем выше шансы, что нас накроют. Надо уничтожить переправу и валить отсюда.

Он обернулся к мосту, вернее, к тому, что от него осталось — изломанный настил, зияющий провал на месте подорванных вчера пролётов, и две тонкие нитки брёвен, переброшенных пленными через огрызки опор.

— Всем, кто может стоять на ногах — на мост! Задача: сбросить брёвна в реку! — Голос сержанта звучал буднично, словно речь шла о хозяйственных работах в казарме. — Работать быстро, без лишней суеты. Панкратов!

— Я! — ефрейтор шагнул вперёд, всё ещё сжимая в руке топор.

— Ты отвечаешь за результат! А мои разведчики прикроют вас с этого берега, на случай, если немцы появятся раньше, чем вы закончите.

— Есть! — рявкнул Панкратов и повернулся к своим «коллегам по несчастью». — Все слышали? А ну–ка, поднялись! Все за мной!

Бывшие пленные зашевелились. Те, кто сидел под сосной, поднялись, опираясь на винтовки. Даже раненые шагнули вперёд. Я видел, что они восприняли задание Зимина как проверку на лояльность после плена. В движениях красноармейцев появилась цель.

Панкратов первым шагнул на брёвна. Они заскрипели под его весом. Здоровяк прошёл до середины, остановился над провалом, где вчера взрывом срезало два центральных пролёта, и принялся осматривать крепления. За ним потянулись остальные, на ходу доставая топоры.

— Седых! Сошников! Правый фланг! Смотреть в оба! — скомандовал Зимин. — Косуля! Добрынин! Левый фланг. Без команды огонь не открывать.

Я занял позицию в правом окопе, отодвинув в сторонку трупы немцев. Острый запах пороха и крови щекотал ноздри. Пристроил «МР–40» на бруствере и принялся всматриваться в сгущающуюся темноту на том берегу. Седых устроился рядом, и тоже замер.

С моста доносился скрежет металла, треск дерева, тяжёлое дыхание работающих людей и приглушённый мат. Панкратов орудовал ломом, поддевая скобы, которыми брёвна крепились к опорам. Двое бойцов помогали ему, раскачивая и выбивая клинья.

— Давай, давай, родимая! — рычал Панкратов. — Пошла!

Первое бревно с грохотом рухнуло в воду, подняв фонтан брызг. Течение подхватило его, развернуло, и тяжёлый ствол сосны медленно поплыл вниз по реке. За ним последовало второе, третье. Работа спорилась. Я краем глаза наблюдал за мостом и одновременно всматривался в темноту на том берегу. Там было тихо — только потрескивал догорающий «Мерседес» да шелестел ветер в кронах сосен.

— Сошников! — негромко окликнул меня Седых. — Как думаешь, оклемаются эти парни? У них глаза до сих пор стеклянные. А ежели сержант решит их с собой тащить, как они себя в разведке поведут? Это ж не бревна ковырять — тут думать надо, соображать быстро, ежели что.

Я помедлил с ответом, продолжая всматриваться в темноту на том берегу. Там, среди догорающих остовов «Мерседесов», мелькали редкие языки пламени — огонь ещё не наелся, продолжал пожирать резину и дерево.

— Оклемаются, деваться все равно некуда, — ответил я. — Им бы хотя бы пару часов отдохнуть. Горяченького поесть. Сто грамм водочки выпить. Они ведь не на курорте были. Но лучшее лекарство, как мне кажется, это оружие в руках и враг, которого можно убить. Это сразу любые зажимы снимает.

Седых хмыкнул — на этот раз задумчиво:

— Ты, Володя, как–то странно говорить начал после той контузии.

— Голова — предмет тёмный и исследованию не подлежит, — ровно ответил я. — Сам не понимаю, откуда новые мысли берутся. Не обращай внимания.

— Ну–ну, темный, значит, — Седых замолчал, не став развивать тему.

Прошло ещё минут десять. Работа на мосту подходила к концу. Панкратов со своими людьми сбросил уже большую часть брёвен, осталось последнее — но оно «сопротивлялось» сильнее остальных — Матвей, матерясь, всё никак не мог подсунуть лом под скобу. Разозлившись, он несколько раз долбанул по ней. Удары металла о металл разнеслись над рекой, отражаясь от воды гулким эхом. Этот звук наверняка будет слышен за несколько километров, но что с этим поделать?

Наконец Панкратов кое–как подцепил кончиком лома скобу, выворотил ее, и последнее бревно полетело в воду.

Ефрейтор выпрямился, отёр рукавом пот со лба и крикнул:

— Товарищ сержант! Готово! Всё, что можно, сбросили! Остались только опоры — их без взрывчатки не взять!

Зимин вышел на берег, придирчиво осмотрел остатки моста и скомандовал:

— Возвращайтесь! Все назад!

Когда все снова собрались у окопов, Зимин приказал:

— Панкратов! Доложить о наличии личного состава!

Ефрейтор вытянулся по стойке «смирно», одёрнул гимнастёрку и чётко произнёс:

— Двенадцать человек, товарищ сержант. Трое легкораненых, но идти могут, — после этих слов красноармейцы тоже вытянулись и начали выстраиваться в шеренгу. А Панкратов продолжил доклад: — У всех трофейные винтовки, штыки, у некоторых гранаты. Боеприпасов — по сорок–пятьдесят патронов на ствол. Шанцевый инструмент отсутствует. Личные документы утеряны при пленении.

— Вольно, — Зимин окинул строй взглядом и одобрительно кивнул. — До особого распоряжения вы все находитесь в моём подразделении — третий взвод пятьдесят четвёртой отдельной разведывательной роты семьдесят пятой стрелковой дивизии. Я — сержант Зимин, исполняющий обязанности командира взвода. Вопросы есть?

— Нет, товарищ сержант! — ответил за всех Панкратов.

— Тогда слушай боевой приказ. Сейчас мы уходим по шоссе в направлении Малориты. Двигаемся колонной. Впереди — я и красноармеец Сошников. Замыкающим — Седых. Косуля и Добрынин прикрывают отход — занимают позицию в окопе и ждут пятнадцать минут. Если за это время немцы не появятся — догоняют колонну. Если появятся — обстрелять, но в длительный бой не ввязываться. Всё ясно?

— Командир, есть просьба! — сказал Косуля. — В том окопчике еще несколько лент осталось — возьмите их. Мне столько не утащить, а они точно нам пригодятся

— Добро! Дельное предложение! — кивнул Зимин, подходя к пулемётному гнезду, которое уничтожил Седых.

Тела двух немецких пулемётчиков скрючились у развороченного «МГ–34». Но рядом с ними лежали полные ленты — по пятьдесят патронов каждая — много, чуть ли не десять штук. Почему их не подобрали при сборе трофеев — непонятно. Какая–то инертность мышления — раз пулемет разбит, то и патроны к нему не нужны.

— Забираем, — скомандовал Зимин. — Каждый боец берёт по две ленты.

Красноармейцы «украсили» себя «гирляндами» и выстроились в колонну по двое.

— Готовы? — спросил сержант. — Тогда, двинулись!

Косуля с Добрыниным остались в окопе, а мы зашагали по тёмной дороге. Я шёл рядом с Зиминым, позади слышался топот полутора десятков ног и тяжёлое дыхание. Панкратов замыкал колонну, подгоняя отстающих — даже раненые старались не сбавлять шаг.

К замаскированному на обочине «Опелю» мы вышли через час, уже в полной темноте. Разведчики настолько хорошо укрыли его ветками, что мы с сержантом непременно прошли бы мимо, если бы не запах. Вонь разложения еще не выветрилась, ощущаясь даже на расстоянии в несколько метров.

Рядом с «Опелем» темнел силуэт «М–72» с коляской. Я подошёл, машинально проверил бензобак — почти полный. Включил зажигание, нажал рычаг кик–стартера. На этот раз двигатель завелся быстро — с третьего раза и зарокотал ровно и мощно.

— Грузитесь, бойцы! — приказал Зимин красноармейцам. — Раненые — в кузов, ближе к кабине. Остальные — по бортам. Седых — за руль. Панкратов! Назначь наблюдателей — пусть смотрят назад и в стороны. Остальным — быть в готовности к бою.

— Есть! — Панкратов начал распределять людей. — Завьялов, Кулешов — наблюдаете за лесом слева. Бойко, Ступин — справа. Остальные — в кузов. Живее, живее, парни, чего вы носы морщите — подумаешь, запашок — не на танцах!

Бывшие пленные загружались быстро и суетливо, зажимая носы. Ничего, принюхаются…

Зимин подошёл к мотоциклу, осмотрел его и обернулся ко мне:

— Вовка, я — за руль, ты в коляске. Потом поменяемся.

— Понял.

Я забрался в коляску, пристроил «МР–40» на коленях, сдвинул поудобнее подсумки, чтобы не упирались в колени.

Седых, уже сидевший в кабине «Опеля», нажал на педаль стартёра. Из выхлопной трубы грузовика вырвалось сизое облачко, быстро растаявшее в ночном воздухе. Двигатель сперва «затроил», но через полминуты выправился.

Выехали на дорогу, фары пока не включали.

— Ждём, — коротко бросил Зимин и замер, оперевшись на руль.

Ждать пришлось недолго. Минут через десять из темноты, со стороны моста, показались две фигуры. Я на всякий случай вскинул автомат, хотя предполагал, что это нас догоняют Косуля и Добрынин. Разведчики подошли к мотоциклу и пулеметчик доложил:

— Командир, на мосту тишина. Никого. Мы прождали пятнадцать минут, как ты велел — ни души. Ну, мы и потопали на соединение с основными силами.

— Добро, Тарас! — кивнул Зимин. — Ты в кузов, поставь пулемет на кабину и держи сектор по ходу движения. А ты, Витя, лезь к Седых и смотри в оба. Передай ему, что порядок движения такой: я и Сошников — на мотоцикле, в авангарде. Идём в трёхстах–четырёхстах метрах впереди. Вы, главное, сильно не отставайте. Но и вперед не лезьте. В общем, соблюдайте дистанцию! Тарас, одним глазком следи за этими архаровцами! Они вроде бы ребята неплохие, но всё же… Понял?

— Понял, командир! — кивнул Косуля и пошел к «Опелю». Добрынин поспешил за ним.

Мы тронулись с места и медленно, со скоростью велосипедиста, покатили по шоссе. Фара выхватывала из темноты всего полсотни метров. Я всматривался вперёд, держа автомат наготове. Но ничего угрожающего не встречалось. Только однажды, в густом ельнике, мелькнули два зелёных огонька — глаза какого–то крупного зверя — должно быть волка.

Внезапно Зимин сбросил газ и напрягся.

— Видишь? — спросил он, указывая вперед движением подбородка.

Там, метрах в трёхстах, мелькнул слабый отблеск — словно кто–то на секунду включил и тут же выключил фонарик. Зимин заглушил двигатель. Мы оба замерли, прислушиваясь. Но пока слышали лишь ветер в кронах да далёкое уханье филина.

Сержант спешился и шагнул вперёд на несколько метров, всматриваясь в темноту. Я последовал за ним, держа автомат на изготовку. Свет мелькнул снова — на этот раз отчётливее. Это была фара. И она двигалась в нашу сторону.

— Судя по звуку — едет один мотоцикл, — сказал сержант. — Ну–ка, Вовка, спрячься за деревом и подстрахуй!

— Если бы ехали немцы — их было бы больше! — сказал я и, отойдя на обочину, укрылся за стволом сосны. — Может это Круглов? — предположил я. — Он должен вернуться от Недвигина.

— Может, и он. А может, и нет, — медленно произнёс Зимин. — Гляди в оба!

Мы ждали. Фара приближалась. Через минуту показался и сам мотоцикл. Без коляски, с одним седоком. Он подъехал метров на десять и остановился. Теперь я четко видел — это «М–72» — такой же, как у нас. А в седле сидел…

— Круглов! — воскликнул сержант, опуская оружие. — Можешь выходить, Вовка, свои!

Круглов был весь в пыли, лицо осунувшееся, под глазами залегли тёмные круги.

— Командир! — обратился он к Зимину. — Донесение комдиву доставлено. Ответ получил.

— Давай сюда, — Зимин взял у него сложенный вчетверо листок бумаги, развернул и принялся читать, поднеся его к фаре. Я подошёл ближе и тоже заглянул в записку. Недвигин писал карандашом, размашистым, торопливым почерком, но буквы были чёткими, как и всё, что делал генерал:

«Мост — уничтожить. Разведку в направлении Пинска продолжить. Комдив Недвигин»

— Ясно, — Зимин сложил записку и сунул её в нагрудный карман. — Петька, как там наши?

— Дивизия держится, командир. Новых атак не было, но два раза проводился артобстрел. Связи по–прежнему нет, — ответил Круглов. — Рота заняла оборону возле КП Недвигина. А у вас как? Пленных отбили? Потери были?

— Отбили, Петя, отбили… — Зимин призадумался, поглядывая на ночное небо.

— Мы сработали без потерь, — пояснил я Круглову, явно жаждущему подробностей. — Среди пленных двенадцать человек уцелело. Три легкораненых. Сейчас они в «Опеле» вслед за нами едут.

— А мост? Что с мостом? — уточнил Круглов.

— Мост мы уже уничтожили, — сказал я. — Там всех делов было на четверть часа — они едва успели бревна на торчащие опоры уложить.

— Мост уничтожили, значит надо выполнять основное задание! — сказал Зимин. — Возвращаться в расположение дивизии нет смысла. Только время зря потеряем. Надо идти на Пинск, вместе с нежданным подкреплением.

— Я тоже так считаю, — согласился я. — Прямо отсюда поедем на восток по просёлочным дорогам. Сделаем крюк километров в тридцать–сорок, зато останемся незамеченными.

— Разумно, — Зимин потёр подбородок. — Надо глянуть маршрут.

Сержант вытащил карту и поднес ее к фаре.

— Смотрите, — Зимин ткнул пальцем. — Мы здесь, в пяти километрах от моста. Малорита — вот она, юго–западнее, километров шесть от нас. Пинск — на востоке. До него сто пятьдесят километров по прямой. Но вот здесь, — он указал на тонкую нитку просёлочной дороги, петлявшей через лесной массив, — есть ещё один путь. Через леса, через болота, от деревеньки к деревеньке.

— Ты уверен, что нам удастся там проехать на грузовике? — уточнил я. — Не застрянем?

— Сухая погода почти месяц стоит! Проедем! — уверенно сказал Круглов.

А сержант добавил:

— В крайнем случае, руками дотолкаем — у нас сейчас дюжина помощников!

— Да как бы они ласты не склеили раньше времени! — усмехнулся я. — Им бы отдохнуть, да и пожрать не мешало!

— Нам, кстати, тоже! — ввернул Круглов. — С утра не жрамши!

— На всех не хватит… — скривился Зимин. — Мы на такую ораву не рассчитывали.

— В грузовике у диверсантов запас консервов был! — припомнил я.

— Тогда так, — Зимин выпрямился и оглядел нас. — Сейчас ночь. Ехать в темноте по незнакомой дороге — верный способ угробить людей и технику. Можно нарваться на засаду, причём не только на вражескую — свои в темноте тоже могут открыть огонь. Кто там будет разбираться, что за люди едут на немецком грузовике? Поэтому — находим подходящее место для привала, выставляем охранение, ужинаем, спим, а с рассветом двигаемся дальше.

— Есть тут одно место, — негромко сказал Круглов. — Мы здесь в мае бывали. Старая вырубка, заросшая молодым ельником. Поляна ровная, как раз для лагеря. Поворот к ней в километре отсюда, но, правда, его почти не видно — не знаю, смогу ли в темноте найти.

— Дуй туда и ищи, — приказал Зимин. — Найдешь — жди нас рядом. А мы сейчас за парнями съездим и вернемся.

Круглов не подвел — нашел нужный поворот — едва заметный просёлок, заросший травой и молодым кустарником. Первым решили пустить грузовик, в качестве своеобразного бульдозера — мотоциклам по зарослям было не проехать. Ветки хлестали по бортам «Опеля», скрежетали по металлу. Колёса вязли в мягкой лесной подстилке, но грузовик уверенно пёр вперед. А «М–72» ехали за ним по слегка приглаженной колее.

Через несколько минут выехали на поляну, окружённую со всех сторон густым ельником. Место было отличное: с дороги не видно, со всех сторон укрыто деревьями, а с воздуха молодая поросль скрадывала силуэты машин.

— Здесь встаём, — скомандовал Зимин, заглушив мотоцикл. — Седых, глуши грузовик. Косуля — пост на проселке. Добрынин — сменишь его через час. Остальным — отдыхать. Панкратов, проверь ящики в кузове — где–то в них должны быть консервы. Найдешь — раздай из расчета одна банка на двоих. Впрочем… хрен с ним — по банке на брата! Мы все сегодня это заслужили.

Я отошёл к краю поляны, и присел на старый пень. Лес вокруг стоял какой–то торжественный. На небе сверкали яркие летние звезды. Диск Луны выглядел почти круглым, с едва заметным «убытком» с правой стороны — полнолуние пришлось в аккурат на 22 июня.

Холодный свет ночного светила заливал поляну, словно прожектор, подчеркивая силуэт грузовика, и тёмные фигуры бойцов, копошившихся в кузове.

Я сидел и смотрел на звёзды. Где–то там, в будущем, осталась моя прежняя жизнь — пятьдесят лет, два года на ЛБС. А здесь мне девятнадцать, и вокруг другая война, ещё более страшная, ещё более беспощадная. Но и здесь у меня появились настоящие боевые товарищи. И здесь у меня появилась цель. И здесь у меня появился шанс — может быть, призрачный, может быть, ничтожный — изменить ход истории.

Панкратов со своими людьми нашли в запасах диверсантов еду и жадно на нее набросились — многие из них не ели со вчерашнего дня, больше суток.

Ко мне подошел Зимин, сунул в руки консервную банку и присел рядом. Что удивительно — насколько я сумел разглядеть в лунном свете — это оказалась русская свиная тушёнка. Я вынул из голенища нож, вскрыл банку и набросился на восхитительно пахнущее мясо.

— Ну что, Вовка, денёк сегодня был долгий, — сержант вскрыл свою банку и тоже принялся уплетать тушёнку.

— Да уж, — ответил я, после длинной паузы, успев умять больше половины. — Кому расскажи — не поверят, что столько событий за один день произошло — утром чуть живьем не закопали, потом опять тот чёртов мост. И ещё неизвестно, что завтра будет.

— Завтра будет Пинск, — сказал Зимин, доедая мясо. — Если, конечно, доберемся.

— Доберемся, — я посмотрел на него. — Обязательно доберемся.

Сержант тихо рассмеялся, хлопнул меня по плечу и поднялся.

— Отдыхай, Вовка. Через два часа твоя смена.

Он ушёл проверять посты, а я остался сидеть на пне, выскребая банку и поглядывая на звёзды. Импровизированный лагерь постепенно затихал — бывшие пленные, смертельно уставшие, державшиеся на ногах только за счет силы воли, попадали где стояли, едва закончив есть.

Где–то возле Малориты рокотала канонада, шел очередной артобстрел, но здесь, в лесу, война казалась чем–то далёким, почти нереальным. Лес жил своей жизнью — ухал филин, трещали цикады, ветер шумел в кронах. И под эти звуки я, сам не заметив как, задремал, прямо в сидячем положении, поставив автомат между колен.

Холод пробрался под гимнастёрку задолго до рассвета. Я проснулся на охапке еловых лап, которые нарубил ножом после того, как сменился с поста. Небо на востоке только начинало сереть, солнце ещё не показалось — стало быть, время — начало четвертого. Пахло сыростью и хвоей, на траве висели капли росы.

Я сел, разминая затёкшие плечи, и увидел Зимина. Сержант уже был на ногах — стоял у капота «Опеля», склонившись над картой. Его хмурое, сосредоточенное лицо, с глубокими складками у рта, в бледных утренних сумерках казалось маской.

Я поднялся, потянулся до хруста в позвоночнике и подошёл к нему.

— Ты чего, не ложился, командир?

Зимин поднял на меня красноватые от недосыпа глаза и хмыкнул:

— Да так, придавил чутка. Час, может, полтора. Хватит. Тут такое дело, Вовка. Людей надо посмотреть. Кого мы с собой тащим, кто чего стоит, на что каждый годен. А ты давай–ка тщательно перетряси кузов «Опеля». Мы же его толком и не осмотрели — не до того было, наспех всё.

Я кивнул, соглашаясь. Действительно, когда два дня назад я захватил этот грузовик у диверсантов, мне было не до дотошного обыска. Забросил в кузов трофейное оружие, трупы красноармейцев и диверсантов, успел увидеть рацию и цинки с патронами — и всё, дальше погнал. Уже потом, когда привел к машине Зимина с разведчиками, мы выгрузили тела, предали их земле, а всё остальное барахло так и лежало неразобранным.

— Панкратов вчера три ящика с консервами нашел. И наверняка там ещё что–то полезное имеется, — добавил Зимин, сворачивая карту. — У таких гадов, как этот Птицын и его шайка, всегда при себе куча снаряжения. Так что, давай, Вовка, действуй. Возьми Мишку Седых и Тараса. А я пока наших новобранцев подниму.

Он повернулся к поляне, где на еловых лапах, свернувшись калачиком или, наоборот, вытянувшись во весь рост, спали бывшие пленные. Набрал в грудь воздуха и зычным командирским голосом скомандовал:

— Подъём! Привести себя в порядок, проверить оружие! Десять минут на всё!

Поляна зашевелилась. Бойцы просыпались, разлепляя глаза, садились на своих лежанках. Слышались стоны — у кого–то затекли мышцы, у кого–то болели раны. Кто–то глухо кашлял в кулак, кто–то щёлкал затвором винтовки, проверяя оружие. Здоровяк Панкратов уже поднялся и молча, без лишних слов, помогал легкораненым встать на ноги — протягивал руку, поддерживал за плечо.

Я тем временем направился к «Опелю». Ещё на подходе в нос снова ударил до сих так и не выветрившийся мерзкий запах разложения. Хотя тела мы выгрузили и похоронили ещё вчера, вонь въелась в доски кузова, казалось, намертво.

Следом за мной подошли Михаил Седых и Тарас Косуля. Седых, потянув носом, сплюнул под ноги и ругнулся сквозь зубы. Косуля молча сдвинул пилотку на лоб, словно это могло помочь.

— Ничего, проветрится, — неуверенно сказал я, хотя понимал, что выветрится такой запах не скоро. — Лезем.

Мы втроём забрались в кузов. Тента не было, мы сняли его накануне. Утренний свет освещал груду оружия и ящиков. Вонища здесь была еще гуще, но деваться некуда.

Первыми вытащили три ящика с чёткими готическими надписями «Sprengstoff». Когда я поддел крышку ножом, Седых присвистнул.

— Ничего себе! Это что ж, взрывчатка?

— Похоже на то, — я внимательно разглядывал содержимое.

Внутри, аккуратно уложенные в деревянные соты, лежали тротиловые шашки — «Bohrpatrone 28», как значилось на упаковке. Каждая диаметром сантиметра три, длиной с ладонь, с готовым гнездом под капсюль–детонатор. В соседнем ящике, — подрывные заряды покрупнее, «Sprengkörper 28», каждый обёрнут в вощёную бумагу. Я прикинул общий вес — килограммов тридцать, не меньше.

— Отличная находка, — сказал я, скорее себе, чем остальным. — Для сапёра это целое состояние.

Седых посмотрел на ящики с некоторой опаской:

— И чего с ней делать будем? Неужели с собой повезем?

— Зимину доложу. Пусть решает. Но такое добро выбрасывать нельзя.

Следующим на свет божий мы извлекли металлический кофр — плоский, с защёлками, выкрашенный в тёмно–серый цвет. Я открыл его и на секунду задержал дыхание. Внутри, в гнёздах, обитых сукном, лежало целое богатство для подрывника: катушка тонкого медного кабеля, два десятка электровзрывателей — аккуратных, с блестящими контактами. И — самое главное — подрывная машинка «Glühzünder 37», чуть более компактнее нашей «ПМ–1». Я осторожно взял её в руки, осмотрел. Клеммы чистые, рукоятка ходит плавно, без заеданий. Рабочая. Полный комплект для того, чтобы в любой момент подорвать что угодно — от моста до железнодорожного полотна.

— Это нам очень пригодится, — сказал я, аккуратно закрывая кофр.

Косуля тем временем вытащил на свет ранцевую радиостанцию — с ребристыми корпусами аккумуляторов и складной штыревой антенной. На корпусе белела надпись: «Torn.Fu.d2».

— Глянь–ка, Володя! — Тарас повертел находку в руках. — Это ж ихняя рация?

— «Телефункен», — кивнул я. — Переносная. Тут и аккумуляторы, и запасные лампы, и телеграфный ключ Морзе, и головные телефоны — наушники.

— Умеешь с ней обращаться? — спросил Косуля.

— Кто бы меня научил! — мотнул я головой. — Придется разбираться методом тыка.

Седых, который до этого молча перебирал ящики с тушенкой у переднего борта, вдруг выпрямился и протянул мне планшетку из чёрной эрзац–кожи. Ту самую, в которую я мельком заглядывал дня назад. Но тогда мне было не до подробного изучения.

— Вот. В ней какие–то бумаги, — сказал Седых. — Ты глянь, может, важное.

Я расстегнул планшетку. Внутри лежала топографическая карта, и тонкая книжечка с колонками цифр, написанных от руки, с пометками на полях. Шифроблокнот я сразу отложил в сторонку — это был самый ценный трофей, но нам не с руки с ним возиться, надо передать кому–то более компетентному. Карту развернул тут же, на ящике — насколько я помнил, на ней были указаны места схронов — в окрестностях Малориты, Кобрина и Пинска красным карандашом поставлены шесть точек. Рядом с каждой аккуратная надпись готическим шрифтом: «Ablagepunkt» — тайник, место закладки. Немцы основательно подготовились к проведению диверсий — со слов Фогеля–Птицына схроны с оружием, боеприпасами и продовольствием — всё, что нужно для долгой автономной работы в тылу, были сделаны еще перед войной.

Я обратил внимание, что одна из красных точек находилась совсем недалеко от нашего маршрута на Пинск, чуть севернее проселка, по которому мы собирались ехать. Запомнив примерное место, я сложил карту и спрятал в планшетку.

Дальше пошли находки помельче, но тоже полезные. Упаковка сухого спирта — два десятка таблеток в жестяной коробке. Несколько плиток «Шока–колы» — немецкого шоколада в характерной коричневой упаковке. Ящик с перевязочными пакетами в обёрточной бумаге — штук сорок, не меньше, настоящее богатство для нашего отряда.

Затем я добрался до мешка с пистолетами, которые снял с трупов диверсантов и просто свалил в одну кучу, не разбирая. Их было четыре штуки: «Вальтер ППК», «Вальтер П–38», «Браунинг 1903» и «Маузер М1910». Все в рабочем состоянии, с запасными магазинами. Я взял один из «Вальтеров ППК» — такой же, что я потерял в бою накануне, и сунул в карман штанов.

Отыскав Зимина, наблюдающего за подготовкой бойцов, я перечислил всё, что мы нашли. Когда упомянул карту с многочисленными красными точками, сержант заметно помрачнел.

— Значит, у них тут уже перед войной паутина сплетена была, — медленно произнёс он. — Не один Птицын по нашим тылам шастал.

— Он мне ещё о двух группах рассказал, — добавил я. — Перед тем, как я его кончил. Одна должна была действовать в районе Кобрина, другая — где–то здесь, южнее. И вряд ли они последние — наверняка Птицын не о всех группах знал.

— Ладно, с этим позже разберемся! — решил Зимин. — Взрывчатку и детонаторы — на особый контроль. Отвечать за них будешь ты! А сейчас начнем знакомство.

Он повернулся к поляне, где собрались и разведчики, и бывшие пленные. Круглова не было — он остался на посту, у выезда на проселок. Красноармейцы сгрудились в небольшую толпу, переминаясь с ноги на ногу, поёживаясь от утреннего холодка. Рядом стояли разведчики — Седых, Косуля, Добрынин, — для них знакомство с новичками было важным. Им с этими людьми в бой идти.

— Становись! — скомандовал Зимин.

Двенадцать человек начали выстраиваться в шеренгу. Первоначально строй получился неровный, не по росту, с разрывами. Но через полминуты, после нескольких замечаний от Панкратова, шеренга выровнялась. Бойцы стояли в гимнастёрках, опоясанных трофейными ремнями, с немецкими карабинами у ноги.

— Равняйсь! — рявкнул Зимин. — Смирно!

Сержант неторопливо прошелся вдоль вытянувшихся красноармейцев, внимательно рассматривая каждого, словно взвешивая на невидимых весах. Солнце уже окрасило горизонт в оранжево–красный цвет и его лучи, пробившись сквозь кроны сосен, ложились косыми полосами на поляну, и в этом свете лица бойцов казались особенно рельефными — была видна каждая складка, каждая морщинка, а также синяки и ссадины.

— Я — сержант Зимин, — негромко сказал наш командир, и в утренней тишине его слова разносились отчётливо. — С этого момента вы — бойцы третьего взвода пятьдесят четвёртой отдельной разведывательной роты семьдесят пятой стрелковой дивизии. Командую здесь я. Плена стыдиться не надо. Искупите в бою. А теперь — шаг вперёд по одному. Называете фамилию, имя, возраст, подразделение, военно–учётную специальность.

Первым вперёд шагнул Панкратов. Он возвышался над строем на полголовы — квадратная челюсть, бычья шея, огромные руки, которые он держал по швам с какой–то особой, спокойной силой. Даже сейчас, после плена, после всего пережитого, он выглядел так, будто только что вернулся с учебного полигона. Единственное, что выдавало недавние события, — грязная, задубевшая от пота гимнастёрка и бурое пятно на груди, оставшееся после вчерашней казни немецкого офицера.

— Ефрейтор Панкратов Матвей Степанович. Двадцать два года. Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый отдельный мотоциклетный полк. Военно–учётная специальность — пулемётчик.

Зимин выслушал его и кивнул:

— Панкратов, будешь командиром отделения.

— Есть, — коротко ответил Панкратов и встал обратно в строй.

Ни тени удивления, ни тени гордости — просто принял приказ как данность.

Следующим из строя вышел коренастый парень с натруженными руками и спокойным взглядом. Лицо простое, с крупными чертами, на скуле — сине–багровый синячище.

— Красноармеец Завьялов Илья Петрович. Двадцать лет. Четырнадцатый мехкорпус, тридцатая танковая дивизия. Механик–водитель танка «Т–26». На гражданке был механиком МТС. Хорошо разбираюсь в двигателях.

Зимин оживился:

— В двигателях, говоришь, разбираешься? Отлично! Ты, Завьялов, сядешь за руль «Опеля». Он у нас теперь главная боевая колесница. И чтобы был на ходу в любую минуту. Понял?

— Да, товарищ сержант, — ответил Завьялов и вернулся в строй.

Третьим шагнул вперёд худой парень с длинными пальцами музыканта. Глаза умные, цепкие.

— Красноармеец Кулешов Николай Фёдорович. Девятнадцать лет. Двести пятая моторизованная дивизия. Радиотелеграфист. До войны был радиолюбителем–коротковолновиком. Когда немцы ворвались в расположение штаба полка, я свою рацию сломал, чтобы им не досталась.

Он говорил быстро, чуть заикаясь от волнения, но последние слова произнёс с какой–то особой твёрдостью. Зимин это заметил.

— Сломал, значит? Правильно сделал. А теперь принимай новую. В кузове трофейный «Телефункен» лежит — ранцевая рация, немецкая. Разберись с ней. Сможешь?

Глаза Кулешова загорелись:

— Смогу, товарищ сержант! Это ведь тоже коротковолновик, только в армейском исполнении. Разберусь.

— Вот и займись, — кивнул Зимин. — Следующий!

Четвёртым вышел круглолицый, розовощёкий парень. Движения мягкие, а на лице какая–то виноватая улыбка. Он шагнул вперёд, и я заметил, что из–за голенища его сапога торчит половник — видимо, единственное имущество, которое он сумел сохранить при пленении.

— Красноармеец Ступин Иван Григорьевич. Двадцать один год. Двести пятая моторизованная дивизия. Повар полевой кухни.

По строю пробежал лёгкий смешок. Зимин чуть приподнял бровь, но тут же осёк строй взглядом, и смех стих.

— Повар — это хорошо, — сказал он. — Горячее пища бойцам нужна не меньше, чем патроны. Ступин, будешь у нас старшим по кухне. Проверь запасы продуктов в грузовике, составь список.

— Есть, товарищ сержант! — Ступин вытянулся, и его виноватая улыбка сменилась уверенной.

Пятым вперёд шагнул невысокий, но очень широкий в плечах парень. Шеи у него почти не было — плечи начинались прямо от ушей. Кисти рук большие, пальцы короткие, как болты. Он смотрел прямо, не прятал глаз, а когда заговорил, в голосе прозвучала отчетливая нотка гордости.

— Красноармеец Бойко Ефим Трофимович. Двадцать лет. Тридцатая танковая дивизия. Наводчик танкового орудия. В плен не сдавался! В бою наш танк получил снаряд в корму и загорелся. Я выскочил, но тут меня контузило близким разрывом.

Зимин окинул его оценивающим взглядом — задержался на плечах, на руках.

— В плен не сдавался, но в плену оказался, — скаламбурил сержант, чтобы немного сбить с Бойко непонятную спесь. — Герой!

— Скажите тоже, — смутился Бойко.

— С каким орудием работал? — уточнил сержант.

— Двадцать Ка, сорок пять миллиметров, — ответил Бойко.

— Пойдёшь вторым номером к Панкратову, ленты к «MГ–34» таскать. Справишься?

— Справлюсь, — коротко ответил Бойко и шагнул обратно в строй.

Шестым вышел жилистый парень с заметными залысинами на лбу, из–за которых он выглядел старше своих лет. Лицо вытянутое, нос с горбинкой, взгляд цепкий, исподлобья — такой бывает у людей, которые привыкли всё замечать и не спешить с выводами.

— Красноармеец Гаврилюк Григорий Саввич. Двадцать один год. Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый отдельный мотоциклетный полк. Водитель мотоцикла. На гражданке работал в колхозе на Кубани.

Он говорил с лёгким южнорусским акцентом, и этот мягкий говор странно контрастировал с его жёстким, цепким взглядом.

— Водитель мотоцикла — это то, что надо, — сказал Зимин. — У нас как раз Круглов на «одиночке» без напарника. Будешь подменять, когда он устанет.

— Понял, товарищ сержант, — кивнул Гаврилюк.

Седьмым из строя шагнул парень с перевязанной головой. Очень бледный, к тому же белобрысый — волосы светлые, ресницы белёсые, глаза красноватые, как у кролика — вид, как у восставшего из гроба вампира. Видно было, что ему больно, но он старается не показывать виду.

— Красноармеец Нефёдов Виктор Андреевич. Двадцать лет. Двести пятая моторизованная дивизия. Стрелок.

Зимин бросил взгляд на его повязку — сквозь ткань проступало бурое пятно.

— Что с головой?

— Работает, — тихо, но твёрдо ответил Нефёдов. — Небольшая царапина. До свадьбы заживёт.

— Вот и хорошо. Помогай Ступину с продовольствием. В бою — по обстановке.

Восьмым вышел высокий, жилистый парень с длинными руками. Он прихрамывал на правую ногу, но старался ступать твёрдо.

— Красноармеец Сомов Михаил Данилович. Двадцать один год. Двести пятая моторизованная дивизия. Стрелок.

— Нога как? — спросил Зимин.

— До свадьбы заживет, — усмехнулся Сомов. — Как у Нефёдова.

— Тогда пойдёшь помощником к Завьялову. Из кабины без нужды не вылезай, а то разбередишь рану.

— Понял, товарищ сержант.

Девятым вперёд вышел настоящий здоровяк. По комплекции он был похож на Панкратова — такие же мощные плечи, такие же крупные предплечья. Но лицо у него было другое — с мелкими тонкими чертами, с высокими скулами. Голос — настоящий звонкий баритон, как у оперного певца.

— Красноармеец Климчук Пётр Емельянович. Двадцать два года. Двести пятая моторизованная дивизия. Сапёр. До армии работал шахтёром в городе Сталино.

Я вздрогнул при слове «Сталино». Через двадцать лет этот город переименуют в Донецк. Для меня это название прозвучало как нежданный привет из прошлой жизни. Я мотнул головой, отгоняя ненужные сейчас мысли, и сосредоточился на бойце.

— Сапёр — это отлично, — сказал Зимин. — У нас тут как раз три ящика тротила и полный набор детонаторов. После построения подойдёшь к Сошникову, он тебе отдельное задание даст.

Климчук кивнул — спокойно, без лишних слов, и встал обратно в строй.

Десятым вышел невысокий, худощавый парень с вздёрнутым носом и веснушками по всему лицу.

— Красноармеец Седых Андрей Иванович. Девятнадцать лет. Тридцатая танковая дивизия. Пулемётчик.

Зимин усмехнулся в усы.

— Седых? У нас тут один Седых уже есть — вон, стоит, — он кивнул в сторону разведчика. — Михаилом кличут. Интересно, вы не родственники?

— Я из Читы, — сказал Андрей. — Это такой город в Сибири.

— О, так я тоже из Забайкалья! — оживился Михаил. — Поселок Атамановка.

— Так это же рядом с Читой! — обрадовался Андрей. — А твоего отца, случайно, не Алексеем звали?

— Точно, Алексеем! А твоего, значит, Иваном! Так это же брат моего батьки! Выходит, что мы…

— Хорош, Седых! — рявкнул Зимин, — Обоих касается! Степень родства потом установите! Мишка, бери этого мелкого под свое крыло. Раз он пулеметчик, выдай ему «дегтярь» из запасов. У нас их два.

Оба Седых перемигнулись и младший вернулся в строй.

— Следующий! — махнул рукой Зимин.

Одиннадцатым из строя вышел совсем молодой парнишка на вид, словно школьник — стрижка ёжиком, на шее свежий красный шрам, словно от удушения верёвкой или проволокой. Глаза у него были большие, встревоженные, но держался он прямо.

— Красноармеец Коваль Олег Викторович. Девятнадцать лет. Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый отдельный мотоциклетный полк. Стрелок.

Зимин посмотрел на него, на шрам, на то, как он старается не дёргаться, и сказал ровным тоном:

— Понял. Вставай в строй. Держись своих.

Коваль выдохнул и вернулся на место.

Последним, двенадцатым, из строя шагнул парень со спортивной фигурой и широко развёрнутыми плечами. Его пилотка сидела набекрень, как в моей юности щеголяли дембеля. Левая рука парнишки висела на перевязи, но он не прятал ранение, даже чуть выставлял его напоказ — не из бравады, а из какого–то внутреннего достоинства. Голос у него оказался звонкий, почти мальчишеский.

— Красноармеец Кузьмин Сергей Алексеевич. Двадцать лет. Двести пятая моторизованная дивизия. Стрелок. До армии был физруком в школе. Родом из Москвы.

Зимин окинул его оценивающим взглядом — задержался на перевязи, на развёрнутых плечах.

— Москвич, значит. Как ты с такой рукой стрелять будешь?

— Кость целая, товарищ сержант, — бодро ответил Кузьмин. — Пуля навылет прошла. Через неделю буду как новенький. На мне с детства всё как на собаке заживает, любая ссадина, любая царапина. А стрелять… так правая есть! Может… пистолет дадите?

— Ага, и личного помощника, чтобы перезаряжал, — усмехнулся сержант. — Пойдешь носильщиком к Косуле. Ленты таскать будешь. Раз физруком был — тебе не привыкать тяжести тягать.

Кузьмин как–то сразу скукожился, но послушно кивнул и вернулся в строй.

Зимин обвёл взглядом шеренгу. Медленно, не торопясь, вглядываясь в каждое лицо. В лесу стояла тишина — только где–то далеко–далеко, едва слышно, погромыхивала артиллерия. Но здесь, на поляне, каждый звук — скрип сапога, позвякивание оружия, дыхание — слышался предельно отчётливо.

— Вот что, товарищи, — заговорил Зимин, и голос его теперь звучал иначе — не по–уставному, а как–то просто, по–человечески. — Мы все теперь здесь одна команда. Не важно, кто в какой дивизии служил до этого. Теперь мы — третий взвод пятьдесят четвёртой разведроты. Завтра или, может, уже сегодня кому–то из вас придётся прикрывать своего соседа по строю. И лучше, если вы будете знать, как его зовут и на что он способен. Хорошенько запомните друг друга. Запомните имена. Всё. Разойтись!

Строй рассыпался. Бойцы задвигались, заговорили — теперь уже не шёпотом, а в полный голос. Кто–то пошёл к «Опелю», кто–то к новому напарнику, Седых — за новым оружием.

Климчук подошёл ко мне.

— Товарищ Сошников, сержант сказал к вам подойти. По взрывчатке.

— Можешь обращаться ко мне по имени — Володя. Пойдём, покажу, — я кивнул в сторону «Опеля». — Там три ящика тротила и кофр с детонаторами. Правда, всё немецкое.

— А немецкое или наше — какая разница? — спокойно ответил Климчук. — Взрывчатка везде одинаковая. Главное — с детонаторами не ошибиться.

— Серьезный настрой! — похвалил я.

Показал ему всё имущество, рассказал, что к чему. Климчук всё осмотрел, всё перещупал и озвучил итог:

— Ничего сложного, Володь, справлюсь.

— Вот и зашибись! — вырвалось у меня. — В смысле — хорошо, что справишься. Бери всё это добро, и уложи в кузове так, чтобы не трясло. И так, чтобы первой шальной пулей не задело. Если всё это рванёт — мы только на небесах и увидимся в следующий раз.

— Бога нет! — очень серьезно ответил Климчук и полез в кузов. Оттуда всё еще воняло, но он даже не поморщился.

— Тогда как ты объяснишь своё освобождение? — совсем тихо проговорил я.

Тем временем на поляне кипела работа. Завьялов и Сомов колдовали над мотором «Опеля» — Завьялов что–то подкручивал, а Сомов держал инструменты.

Ступин пересчитывал банки с консервами, пачки галет. Нефёдов, морщась от боли, помогал ему — составлял список на клочке бумаги. Гаврилюк и Круглов, только что сменившийся с поста, осматривали мотоцикл–«одиночку». А два Седых, Андрей и Михаил, стоя в сторонке, обменивались особенностями своих генеалогических деревьев, жестикулируя при этом, словно показывая размер выловленной рыбы.

Солнце полностью поднялось над верхушками сосен, и поляна сразу преобразилась. Яркий оранжевый свет залил траву, кусты, борта грузовика — всё заиграло, засверкало каплями росы. Утренний туман начал рассеиваться, открывая далёкие просветы в лесной чаще.

— Солнце встало — пора выезжать! — громко сказал Зимин. — По машинам!

Через пять минут мы выехали из леса на шоссе и выстроились в походный порядок: впереди — мотоцикл «М–72» с коляской. За рулём — Зимин, в коляске — я, с «МР–40» на коленях. В трёхстах метрах позади — «Опель» с Завьяловым за рулём. Замыкающим шёл Круглов на «одиночке», с Гаврилюком на заднем сиденье.

Поворот на нужную проселочную дорогу нашли не сразу. Его разглядел за деревьями лишь глазастый Косуля с высоты кузова «Опеля» — он стоял за кабиной с пулеметом наизготовку.

Лес тянулся стеной по обе стороны дороги — густой, мрачноватый, с зарослями ольхи и ивняка в низинах. Кое–где меж стволов блестела вода — болотца, затянутые ряской. Просёлок петлял, обходя самые топкие места, и временами становился почти непроезжим — раскатанные колеи были залиты жидкой грязью, хотя сухая погода стояла уже почти месяц.

Мы двигались со скоростью не больше двадцати километров в час. За всё утро нам не встретилось ни одной живой души. Только один раз в кустах мелькнул перевёрнутая телега без колёс.

Часа через три мы подъехали к брошенному хутору. Три добротных бревенчатых дома, несколько сараев, хлев, колодец с высоким журавлём. И ни души вокруг. Даже собаки не было — только колодезный журавль поскрипывал на ветру, и этот звук, одинокий и тоскливый, разносился по всей округе.

Зимин поднял руку, останавливая колонну.

— Привал на десять минут! Набрать воды. Осторожно осмотреться.

Бойцы посыпались из кузова. Кто–то сразу побежал к колодцу, кто–то направился к домам. Гаврилюк, как бывший колхозник, первым делом заглянул в хлев.

— Пусто! — крикнул он оттуда. — Ни коров, ни свиней. Даже кур нет.

Бойцы тем временем, набрав воды из колодца, начали умываться. Многие из них были перепачканы больше суток — те, кто не нырял в реку, спасаясь на мосту от обстрела. Грязь, пот, копоть, чужая кровь — всё это засохло на лицах коркой. Они плескали воду горстями, фыркали, растирали щёки ладонями. Кто–то уже начал стягивать гимнастёрку, чтобы обмыться по пояс.

Зимин, наблюдавший эту картину, нахмурился.

— Не время, бойцы! — его голос прозвучал резко, как щелчок кнута. — Не на отдыхе! Панкратов, верни бойцов в грузовик!

Панкратов, не говоря ни слова, двинулся к колодцу. Он не кричал, не угрожал — просто положил руку на плечо ближайшему бойцу, потом другому, и этого оказалось достаточно. Красноармейцы, наскоро вытерев лица рукавами, потянулись обратно к «Опелю».

Через пять минут мы снова тронулись в путь.

Дорога пошла на подъём. Лес начал редеть — сосняк сменился мелким кустарником, потом и кустарник сошёл на нет, уступив место открытому склону холма. Впереди, в сотне метров, виднелся гребень, поросший редкими, корявыми соснами — теми, что выживают на песчаных холмах, искривлённые ветрами, с низко посаженными кронами.

Зимин сбавил ход. Мотоцикл, утробно рыча на пониженной передаче, медленно пополз в горку. Я сидел в коляске, держа «МР–40» на коленях, и всматривался вперёд. Что–то меня тревожило — то ли интуиция, то ли просто привычка не расслабляться на открытой местности. Гребень холма был слишком удобным местом для засады. Тот, кто стоит за ним, видит всё, что на склоне, а ты его — нет.

Мотоцикл выполз на вершину.

И Зимин резко, инстинктивно, нажал на тормоза. Мотоцикл дёрнулся, и замер, чуть накренившись набок.

Впереди, метрах в ста, поперёк дороги, перекрывая проезд, стояли люди. Человек десять. В гимнастёрках, пилотках, с винтовками в руках. Обычные красноармейцы. Они стояли молча — не двигаясь, не переговариваясь, — и смотрели прямо на нас.

— Стоят, как вкопанные, — тихо произнёс Зимин.

— Странно это, Зима, — сказал я. — Место глухое. Что им тут делать? А они будто ждут кого–то.

— Вот и я про то же, — Зимин помрачнел. — Не нравятся они мне. Стоят, молчат. Не окликнули, даже рукой не махнули. А должны бы.

— Может, ряженые? — предположил я. — Мне Птицын «напел», что тут не одна группа диверсантов действует.

— Похоже на то, — медленно кивнул сержант. — И ведь как грамотно встали — дорога через холм идет из-за того, что по сторонам, судя по низкорослой растительности, всё заболочено — объехать их невозможно.

Сзади послышался шум мотора. «Опель» сократил дистанцию, подполз поближе, и остановился метрах в тридцати позади, не выезжая на открытый гребень холма. Из кузова легко, несмотря на габариты, спрыгнул Потапов, а за ним Косуля, Седых и Добрынин. Разведчики, пригибаясь так, чтобы их не было видно с дороги, перебежали к нам и залегли на обочинах по обе стороны от мотоцикла.

— Что там, командир? — негромко спросил Косуля.

— Пока неясно, Тарас, — ответил Зимин. — Какие–то люди стоят поперек дороги и чего–то ждут. Сами видите — даже не шелохнулись, на шум мотора грузовика не отреагировали.

— Засада? — уточнил Косуля. — Так давай по ним жахнем. Из двух стволов положим всех за пару секунд!

— А вдруг свои? Надо проверить! — ответил Зимин. — Слушайте приказ. Седых, Добрынин: вернитесь к грузовику и скажите всем бойцам — спешиться. Построиться цепочкой и расположиться вдоль гребня холма. Скрытно, используя складки местности. Панкратов, Косуля — вы со своими пулемётами остаетесь здесь, прямо возле мотоцикла. Ваша задача — прикрыть нас с Сошниковым. Огонь открываете, если завяжется драка или начнётся стрельба.

— Или если мы с сержантом одновременно упадём на землю, — добавил я. — Сами по себе, или нам… хм… помогут. Значит, дело плохо — валите их там всех сразу на глушняк.

— Понял, — кивнул Панкратов, припадая к прикладу трофейного пулемета. — Если начнется бой или вы упадёте, открываю огонь на поражение.

— Остальным без команды не стрелять, — закончил Зимин.

Сержант, заглушил двигатель, неторопливо слез с мотоцикла, встал в полный рост, демонстративно потянулся, одёрнул гимнастёрку и сделал несколько шагов вперед.

— Пошли, Вовка, пощупаем их за волосатые сиськи! — усмехнулся в усы сержант.

Я поднялся следом, поудобнее перевесил «MP–40» — так, чтобы он вроде бы не выглядел угрожающим, но был под рукой в любой момент.

— Идём медленно, Вовка. Дадим нашим время занять позиции, — скомандовал сержант.

Мы двинулись вперёд. Сто метров — расстояние небольшое, но когда с каждым шагом ты приближаешься к возможной опасности, оно словно удлиняется. Я шёл чуть правее сержанта, чтобы нас нельзя было накрыть одной очередью.

— Нужно придумать кодовые фразы на случай неприятностей, — негромко сказал я. — Давай так: если кто–то из нас четко осознает, что перед нами враги, то скажет: «Хорошая сегодня погода»

Зимин думал пару секунд.

— Годится! По этому сигналу мы переходим в полную боевую готовность. А если после этого я скажу «Слышишь, собаки лают» — тут же падаем на землю.

— «Собаки лают», — повторил я. — Хитро. Запомню.

Пятьдесят метров. Сорок.

Восемь красноармейцев на дороге по–прежнему стояли неподвижно. Никто не переговаривался, не переминался с ноги на ногу. Винтовки Мосина с примкнутыми штыками — прикладом у ноги, стволами в небо. Рядом — никакого транспорта, даже следов шин на пыльной дороге, как будто они пришли сюда пешком. Да тут и спрятаться негде — голый гребень холма, ближайшие кусты метрах в десяти ниже по склону.

Я вглядывался в них, пытаясь по деталям обмундирования и снаряжения определить — свои это или переодетые враги. Гимнастёрки хоть и не выгоревшие до белизны, но вполне обмятые — не выглядят, как выданные со склада накануне. Петлицы — малиновые, пехотные, «голые». Сапоги запылённые, с характерными складками на голенищах — не сильно, но поношенные. На поясе — стандартные кожаные подсумки под три обоймы. Морды довольно небритые, обычного, как в мое время говорили, «славянского» типа, без особых примет, молодые.

Я мысленно сравнил их с диверсантами, которых встретил два дня назад. Те были в новенькой, с иголочки, форме, с петлицами инженерных войск. Сапоги блестели. У каждого на груди — «ППД». Эти совсем непохожи. Выглядят, как обычная пехота, выдернутая из окопов. Но почему они здесь? И почему молчат?

Тридцать метров. Двадцать.

— Вы чего такие серьезные, товарищи? — громко спросил Зимин, первым начав «бутафорить». — Гороховой каши с утра обожрались, перднуть боитесь?

Услышав шуточную подначку, никто из них не улыбнулся.

Мы продолжали неторопливо идти вперед.

Десять метров. Пять…

Зимин остановился первым, уперев руки в бока и по–хозяйски оглядев незнакомцев. Я встал чуть сбоку от него, придерживая локтем ремень автомата, держа ладонь возле рукоятки.

— Ну, здорово, братцы! — с дурашливой интонацией протянул сержант. — И чего вы забыли в этой глуши? Война кругом, немцы прут, а они тут — как на курорте. Воздухом свежим дышите?

Один из красноармейцев, невысокий и худой, наконец–то заговорил:

— Нам приказали здесь стоять.

Я подхватил в тон сержанту:

— А кем приказано–то? Не иначе, сам товарищ Ворошилов лично вас сюда определил? Место–то стратегическое — комарьё кормить да ворон считать!

Никто не усмехнулся. Они даже не пошевелились. Стояли, глядя куда–то сквозь нас, будто мы не люди, а пустое место.

— Не Ворошилов, — бесцветно ответил худой. — Командир приказал.

— А где ж ваш командир? — Зимин картинно завертел головой. — Ушёл в кусты по нужде и не вернулся? Или за грибами отправился? Мы, пока ехали, никаких командиров по дороге не встречали.

Худой молчал секунд пять, потом выдавил:

— Он скоро будет.

— «Скоро будет», — передразнил я, стараясь, чтобы голос звучал весело и чуть развязно. — А пока он ходит–бродит, может, вы нас пропустите? А то встали поперек дороги, народ пугаете.

Худой перевёл взгляд на меня. Водянистые глаза смотрели в упор, и в них читалось легкое раздражение — словно ему мешал кружившийся вокруг комар.

— Не велено никого пропускать. Ждите!

Зимин театрально вздохнул, и развёл руками в стороны, словно от огорчения.

— Вот ведь какая беда, Вовка, — сержант повернулся ко мне, но говорил достаточно громко, чтобы слышали все. — Не велено им. И командира нет.

Я пожал плечами и сместился немного в сторону.

— А ты, друг, сам–то откуда будешь? — вдруг спросил Зимин, резко повернувшись обратно к худому и сократив дистанцию ещё на шаг. — Из какой части?

Худой ответил не сразу:

— Сто двадцать пятая… пехотная… дивизия.

— Сто двадцать пятая? Пехотная? — Зимин удивлённо вскинул брови. — Что–то я такой не припомню. А ты, Вовка?

— Никогда не слышал, командир, — я мотнул головой. — Может, она секретная?

Я улыбнулся самой открытой улыбкой, на какую был способен, показывая, что шучу, но незнакомцы снова никак не отреагировали, лишь в глазах худого блеснуло беспокойство.

— Хорошая сегодня погода, парни! — сказал Зимин. — Давайте не будем тянуть кота за причиндалы и разойдемся миром? Ну–ка, расступитесь!

— Отставить! — прозвучал откуда–то сбоку резкий командирский голос.

От ближайших кустов к нам поднимался мужчина лет сорока, черноволосый, с клювообразным носом, в фуражке, синих галифе и хромовых сапогах. На его петлицах поблескивали две «шпалы» — майор. Он что, реально «по нужде» в кусты отходил?

— Что вы себе позволяете, сержант? — приблизившись к нам, спросил майор. — Как смеете командовать чужими солдатами?

Он говорил с каким–то странным акцентом.

У меня в голове тут же «щелкнуло» — это был Левон Григорян, армянин, который когда–то возглавлял банду дашнаков, а теперь командовал подразделением «Бранденбурга» — ну кто еще мог с такой характерной внешностью и акцентом, вставить слово «солдаты»!

— Слышь, хач, хавальник завали! — непроизвольно брякнул я, делая к нему пару шагов. — Собаки лают, мать твою!

На последнем слоге я, не останавливая движение, врезал диверсанту кулаком в солнечное сплетение. Он начал сгибаться, раскрыв рот для крика и я, схватив его за воротник, рывком сбросил с дороги на склон и сам нырнул следом.

Зимин прыгнул в противоположную сторону.

Пулеметы ударили в ту же секунду — кто–то из ребят промахнулся — одна из очередей прошлась у самых ног «лжекрасноармейцев», взбив фонтанчики пыли, но вторая стеганула точно по строю, сбив сразу четверых.

Пулеметный огонь с кинжальной дистанции — это страшно — я, лежа на слабо трепыхающемся Григоряне, услышал над головой знакомый «треск рвущихся простыней» и свист пуль — скорострельные «МГ» буквально «причесали» дорогу. Обстрел длился секунд пять.

Когда он стих, я осторожно поднял голову и первое, что увидел — цепь наших бойцов, бегущих сюда с оружием в руках. Они не стреляли — уже было не в кого — на дороге не осталось живых врагов — все восемь диверсантов валялись в пыли, как изломанные куклы.

Я медленно поднялся и дернул с земли Григоряна. Бывший дашнак никак не хотел вставать — хрипел, пытаясь сделать вдох после удара в солнечное сплетение, скрёб пальцами по земле. Мне это надоело и я, заломав ему за спину руку, поставил диверсанта на колени. Снял с него ремень с кобурой, портупею и начал стягивать ею запястья. Он дёрнулся, но я надавил сильнее, и он затих.

— Вовка, живой? — Зимин поднялся с противоположного склона, отряхивая гимнастёрку от пыли и травы.

— Живой! «Языка» взял, — я кивнул на пленного. — Похоже, что это Левон Григорян.

Сержант подошёл, внимательно оглядел «майора». Тот, превозмогая боль, поднял голову и зло сверкнул глазами.

— Вы ответите за это, — резко сказал Григорян. От волнения его акцент стал более отчетливым. — Я майор РККА!

— Да конечно, — усмехнулся Зимин. — А мы — маршалы Советского Союза!

Первым до нас добежал Панкратов с пулемётом наперевес, за ним — Косуля. Следом подтянулись остальные бойцы. Под «чутким руководством» Добрынина и Седых они рассыпались по сторонам, контролируя все подходы к «месту происшествия».

— Добрынин, осмотреть трупы! Быстро! Остальным — боевое охранение. Мы тут надолго не задерживаемся.

Разведчики бросились выполнять приказ. Я всё ещё держал «майора» за локоть, чувствуя, как напряжены его мышцы. Он не дёргался, но взгляд его метался по сторонам, явно выискивая возможность вырваться.

— Не советую, — тихо сказал я ему. — Не успеешь.

Он плюнул мне под ноги и что–то процедил сквозь зубы — кажется, по–армянски.

К нам подошёл Добрынин и протянул Зимину кипу документов:

— Командир, у каждого в карманах — немецкие «Зольдбухи».

— Серьезно? — удивился сержант. — Они чего, на задание с подлинными документами ходят?

Зимин взял один «Зольдбух», повертел в пальцах, сунул мне.

— «Lehr–Regiment Brandenburg z. b. V. 800», — прочитал я. — То есть — Учебный полк особого назначения «Бранденбург‑800».

— Те самые, про которых ты рассказывал? — уточнил Зимин.

— Да, они.

— Всё ясно, — кивнул сержант. — Переоделись, конечно, гады, очень похоже. По внешнему виду — от наших не отличить. Вот только про один важный момент забыли — настоящие красноармейцы всегда шутят в ответ, когда к ним по–свойски обращаются. А эти стояли, как мертвые.

— Да потому молчали, что ни слова по–русски не понимали! — усмехнулся я. — А этот понимал, — я встряхнул «майора» за плечо. — И неплохо. Но акцент его всё равно выдал. Да и слово «солдаты» — наши так не говорят.

Я пошарил в нагрудном кармане командира диверсантов и достал серую книжицу.

— Ого, а Григорян–то — аж целый оберфельдфебель! — прочитав, «восхитился» я. — Что, Левон–джан, не сподобились немцы тебе хотя бы самый низший офицерский чин присвоить?

— Горите в аду, твари! — громко и даже как–то «торжественно», нараспев, проговорил Григорян.

— Ага, непременно! Сходим в ад и вернемся с победой и пленными! — ответил Зимин, и стоящие рядом разведчики принялись ржать. Григоряна перекосило.

Я наклонился к уху пленного:

— Ну что, Левон–джан, сам всё расскажешь, или мне тебя по–свойски спросить? Как твоего сослуживца Фогеля. Помнишь такого? Он же Фёдор Птицын. Я его два дня назад допрашивал. Он, правда, недолго продержался.

«Майор» дёрнулся и замер. Я увидел, как на его виске запульсировала жилка.

— Так вот откуда ты про меня знаешь, щенок… — прошептал он. — Этот… белогвардейский подонок меня сдал.

— Да, Птицын мне про вас всё без утайки доложил, — подтвердил я. — Так что, Левон–джан, давай без глупостей. Рассказывай, что вы тут делали, сколько вас ещё и где схроны. Если не хочешь, чтобы я из тебя информацию вырезал по кусочкам.

— Вовка, не здесь, — перебил меня Зимин. — Грузи его в «Опель». Допросим чуть позже, в более спокойной обстановке. А пока воткни ему кляп — нам его крики без надобности.

Он повернулся к остальным:

— Собрать всё оружие и патроны. Трупы — в кусты. На всё — десять минут. Мы и так засветились тут со стрельбой на всю округу. Если у этих есть вторая группа где–то поблизости, они уже бегут сюда.

— Тем более, что Птицын упоминал про четырнадцать человек в группе Григоряна, а здесь только восемь! — добавил я.

Бойцы уже действовали, на удивление быстро и слаженно. Панкратов и Косуля прикрывали, осматривая окрестности, Климчук и Бойко стаскивали тела с дороги, младший Седых и Коваль собирали винтовки и подсумки. Старший Седых и Добрынин поволокли «майора» к грузовику.

Я подошёл к Зимину, который стоял на краю гребня и смотрел на юго–восток.

— Восемь человек положили, — негромко сказал я. — И одного взяли. Но непонятно — зачем они тут встали? И как сюда добрались — транспорта не видно. К тому же они могли нас перестрелять, пока мы шли к ним. Почему не стреляли? Надо бы все–таки этого «лжемайора» с пристрастием допросить!

— Ничего он не скажет, — Зимин сплюнул. — Без мордобоя и криков. А таким лучше здесь не заниматься. Да еще и при бойцах. Потом, Вовка, на привале, отведем его в сторонку и расспросим — с чувством, толком, с расстановкой. — И добавил громким голосом, повернувшись к отряду: — По машинам!

Разведчики загрузили в кузов трофеи, а мы с сержантом снова оседлали мотоцикл.

— Хорошая сегодня погода, — усмехнулся я.

— Лучше не бывает, — кивнул Зимин и хлопнул меня по плечу. — Погнали, Вовка, пока дождь с градом не пошел!

Грузовик взревел мотором, выбросил из выхлопной трубы облако сизого дыма и тяжело перевалился через гребень холма. Мы снова построились в колонну. Первым катил наш с Зиминым мотоцикл. Сержант вел машину, я сидел в коляске, положив «MP–40» на колени. Второй мотоцикл, с Гаврилюком и Кругловым, замыкал колонну, держа дистанцию около сорока метров.

Едва накатанная проселочная дорога уходила в низину. Здесь, казалось, воздух был плотнее и пах болотной прелью. По сторонам потянулся редкий березняк — белые стволы, совсем молодые, не толще руки, стояли часто, перемежаясь ольшаником. Солнце едва перевалило зенит, висело прямо над головой, ощутимо припекало.

Зимин сбросил газ, ехать быстрее мешали многочисленные рытвины, заполненные слегка подсохшей грязью.

— Расскажи мне всё подробно об этой банде диверсантов! — перекрикивая рев мотора, прокричал Зимин, повернув голову вполоборота. — Всё, что тебе Птицын о них сказал! До последнего слова!

Я перехватил автомат поудобнее, уперся спиной в жесткую спинку коляски, набрал воздуха в грудь и проорал в ответ:

— Птицын сказал — во второй группе четырнадцать человек в армейской форме! Позывной «Берег–три»! Командир — Левон Григорян, армянин, когда–то возглавлял банду дашнаков! Его солдаты должны вынюхивать расположение штабов и складов — в их группе трое, кроме самого Григоряна, говорят по–русски!

Зимин кивнул, не отрывая взгляда от дороги. Колесо попало в очередную ямку, мотоцикл тряхнуло, сержант выругался сквозь зубы и снова прибавил газ.

— Выходит, еще шесть человек где–то болтаются! — крикнул он. — И среди них двое, знающих русский!

— И транспорт где–то спрятан — не пешком же они мотаются! — отозвался я. — И оружие… Эти восемь упырей были с винтовками. А банда Птицына — поголовно с «ППД»! Так неужели ребятишкам беляка автоматы выдали, а бандитам армянина — нет? Вряд ли! Все–таки, Зима, надо было допросить Григоряна сразу после захвата, пока он тепленький был! Стрёмно как–то ехать и ожидать очередь из кустов!

Зимин дернул плечом.

— Я же сказал — допросим в безопасном месте! На холме нельзя было оставаться надолго — место совершенно открытое! Сам сказал, что в любой момент могла очередь из кустов прилететь! Сейчас найдем какое–нибудь тихое местечко и пораспрашиваем этого «джана»! А до тех пор — надо держать ухо востро!

Я не ответил. Спорить было бессмысленно. Зимин прав в главном — с холма надо было уходить как можно быстрее. Но и я прав — Григоряна нужно было «колоть», пока он в шоке. А сейчас он уже очухался, прокрутил в голове варианты и подготовился к допросу. Разговорить его будет сложнее.

Дорога вильнула вправо, обходя заболоченную низину. В распадке стояла ржавая вода, покрытая ряской, из нее торчали черные коряги, похожие на скрюченные руки. Над водой вились тучи мошкары — целые столбы, подрагивающие в горячем воздухе. Пахло тиной, застоявшейся водой и какими–то болотными цветами, названием которых я никогда не интересовался.

Проехали еще около двух километров. Лес то подступал к самой дороге, то отступал, открывая небольшие поля — рожь уже налила колос, но стояла какая–то неухоженная, забитая васильками и молочаем.

Впереди показался хутор.

Он выплыл из–за поворота неожиданно — дорога обогнула плотные заросли ольхи, и вдруг нам открылась небольшая поляна, на которой стоял дом. Крепкий, срубленный из потемневших от времени сосновых бревен, под тесовой крышей, на которой кое–где пробивался мох. Пять окон по фасаду. Ставни открыты. Крыльцо с резными перилами. Рядом — колодец с воротом, на вороте висит пустое ведро. Чуть поодаль — хозпостройки, тоже бревенчатые. Одна явно для скотины — овин, с низкими дверями и приткнувшейся сбоку загородкой из жердей для кур. Вторая — амбар, приподнятый над землей на невысоких столбах. Третья — сарай, для хранения инвентаря. И совсем маленькая постройка на отшибе — вероятно, баня.

Вокруг хутора — лес стеной, плотный, темный. В целом — довольно мрачноватое местечко. Видимо здесь жили фанатичные любители уединения.

— Ну вот, подходящее место! — Зимин сбросил скорость и, привстав на сиденье, оглядел хутор. — Встанем на часик. Зададим Григоряну несколько вопросов. Заодно перекусим и дадим парням нормально помыться и гимнастерки простирнуть!

Он поднял руку, давая сигнал остановки. Подогнал мотоцикл к крыльцу, заглушил двигатель. Я вылез из коляски, разминая затекшие ноги, и внимательно осмотрелся.

Подкатил «Опель», за ним второй мотоцикл. Когда стих рев моторов, я понял, что хутор пуст, так же как и предыдущий — тишина стояла такая, что было слышно, как ветер шелестит листьями берез на опушке. Но тишина бывает разной. Бывает мирная, сонная, когда куры кудахчут, собака брешет, где–то корова мычит. А здесь стояла мертвая тишина — ни одного звука, издаваемого живым существом.

Из кузова грузовика посыпались бойцы — хрустели суставами, оглядывались по сторонам, перешучивались. Кое–кто уже потянулся к колодцу.

— Похоже, и этот брошен, — сказал я, подходя к Зимину. — Второй уже. Вообще–то это странно — крестьяне в последнюю очередь сорвались бы с места. Он же привязаны к дому, к земле, к скотине. На том хуторе мы не успели выяснить причину отсутствия жителей, а на этом надо обязательно это сделать.

— Согласен, — кивнул сержант и повысил голос, обращаясь к бойцам: — Слушай мою команду! Привал на один час! Косуля и Панкратов — охранение! Круглов, Гаврилюк — осмотреть дом и сараи! Ступин, Нефёдов, разжечь костёр, приготовить горячую пищу! Остальным разрешаю помыться и постираться!

Косуля залег на опушке с пулеметом, выбрав позицию так, чтобы простреливать дорогу в обе стороны. Панкратов отошел к дальнему сараю и встал там, положив ствол пулемета на колоду для колки дров, внимательно вглядываясь в кромку леса. Круглов направился к дому, Гаврилюк к овину.

Из кузова «Опеля» выбрался круглолицый, розовощекий Иван Ступин. Он выглядел озабоченным — видимо, прикидывал, как накормить горячей пищей два десятка голодных ртов.

— Товарищ сержант! — обратился он к Зимину. — Дозвольте в доме поискать подходящий котел! И соль бы найти, и крупу какую–нибудь. Тогда я вам такую кашу с тушенкой сготовлю — пальчики оближете!

Зимин глянул на дом.

— Добро, Ступин. Но один не ходи. Подожди Круглова — пусть он сперва осмотрится, а потом уже шарь по сусекам.

Повар кивнул и отошел к колодцу, где уже собралось несколько бойцов. Они скидывали грязные, пропотевшие гимнастерки, и, фыркая, окатывали друг друга водой из ведра. Вода была студеная, колодезная — от нее перехватывало дыхание, кожа покрывалась мурашками, но бойцы только ржали, растираясь ладонями, и подставляли спины под новые порции. Младший Седых, Андрей, худой и жилистый, плеснул воду на Климчука, тот взвыл, и загнул такую длинную матерную конструкцию, что мне захотелось ее записать — в назидание потомкам.

Первым вернулся Гаврилюк. Он шел быстрым шагом, и по его лицу было видно — что–то не так.

— Товарищ сержант, скотины нет. Даже кур, — доложил он, переводя дыхание. — Но в амбаре много зерна — рожь, овес. И в сарае почти весь инструмент в целости, на месте — косы, грабли, плуг, даже топоры и пила. Ничего не взято.

Зимин нахмурился.

— То есть — животных нет, а зерна полный амбар?

— Это очень странно, товарищ сержант! — сказал Гаврилюк. — Крестьяне никогда бы не бросили зерно. Без зерна зимой — смерть. И инструмент бы не оставили — он дорогой, за него деньги плочены.

— Выходит, что жителей хутора внезапно с места сорвали, — задумчиво сказал я. — Не собирались они никуда уезжать.

Зимин подозвал Добрынина, без команды страхующего моющихся парней — он стоял у стены сарая и смотрел то в сторону Косули, на дорогу, то в сторону Панкратова, на лес.

— Витя, — тихо сказал сержант, наклонившись к его уху. — Что–то здесь нечисто. Передай Косуле и Панкратову, чтобы удвоили бдительность. И сам смотри в оба. Но бойцам пока ничего не говори — пусть продолжают делать вид, что мы обычные красноармейцы на привале. Понял?

Добрынин молча кивнул и отошел неторопливым шагом беспечного человека. По его лицу ничего нельзя было прочитать — только глаза стали чуть более цепкими. Виктор медленно подошел к Панкратову, что–то шепнул ему, и тот сменил позицию, переместившись за угол сарая, чтобы не маячить на открытом месте.

С крыльца дома спустился Круглов. Он шел медленно, и лицо у него было мрачное. Подойдя к Зимину, он доложил:

— Командир, в горнице следы крови. На полу у окна и на печи. Судя по вещам, в доме жила семья с двумя маленькими детьми. Их нет, а вещи не тронуты! В сундуках одежда — женская, детская. Аккуратными стопками лежит. На лавке тряпичные куклы разложены. На столе — чашки с недопитым молоком. Как будто люди вдруг встали и ушли, всё бросив.

Мы с Зиминым переглянулись.

— Мне страшно так думать, но, похоже, что здесь диверсанты побывали и мирных вырезали, — сказал я. — А тела убрали, чтобы не оставлять следов.

Зимин помолчал, потом негромко, но с металлом в голосе произнес:

— А вот мы сейчас этого поддельного майора и расспросим. Вовка, тащи его в дом. Круглов, проводи Ступина — пусть заберет, что ему там нужно для готовки еды, раз хозяева пропали. А мы с тобой, — он кивнул мне, — побеседуем с господином оберфельдфебелем по душам.

Я подошел к «Опелю». В кузове все еще стоял тяжелый дух трупного разложения, въевшийся в доски. Григорян сидел в углу, привалившись спиной к борту под присмотром Миши Седых. Связанные руки посинели, лицо бледное, но глаза оставались злыми. Кляп, сделанный из обрывка какой–то тряпки, торчал у него изо рта.

Я ухватил его за ворот гимнастерки и рывком поднял.

— Пошли, Левон–джан. Поговорим.

Он не сопротивлялся. То ли сил не было, то ли понял, что бесполезно. Я стащил его на землю и, подталкивая в спину, повел к дому. На крыльце столкнулся со Ступиным, тащившем котел, литров на пятнадцать, и небольшой сверток.

— Пшено и соль! — с ноткой гордости в голосе, сказал повар. — Немного, но на всех хватит! Еще яблочек сушеных нашел — можно будет компотик сварить.

Я только хмыкнул в ответ — тут бы до вечера дожить, что уж думать о компотике.

Дом встретил нас прохладой. Внутри пахло горелым деревом, сушеными травами, и кое–чем неприятным — свежей кровью.

Я огляделся. Горница была просторная, светлая, чистая — даже сейчас чувствовалось, что здесь любили порядок. Пол выскоблен до желтизны, на окнах — белые занавески с вышивкой. Большая печь с лежанкой, на ней цветастое одеяло, сбитое в ком, на углу — смазанный отпечаток ладони. Словно кто–то схватился окровавленной рукой.

У стола — лавки, на столе — керосиновая лампа под стеклянным абажуром, и три чашки с недопитым молоком. В углу — икона, закрытая вышитым рушником.

На стене — большая рамка, и в ней несколько фотографий. Мужчина лет тридцати, усатый, с простым крестьянским лицом, но в пиджаке и при галстуке — видно, что приоделся для такого важного дела, как фотографирование. Женщина — молодая, с мягкой улыбкой, в белом платке, тоже принаряженная. Две девочки — одной лет шесть, второй около девяти. Старшая серьезная, смотрит в объектив исподлобья, младшая улыбается во весь рот, щербатая — молочные зубки начали выпадать.

Я усадил диверсанта на табурет посреди комнаты. Григорян сел, выпрямившись, насколько позволяли связанные руки, и начал пялиться прямо перед собой. Я перехватил его взгляд — он смотрел на фотографии на стене.

— Знакомые лица? — спросил я.

Я не ждал ответа — кляп во рту не дал бы ему говорить, как бы он не пытался. Но Григорян сумел проявить свое отношение невербальным методом — перевел взгляд на меня, и в его глазах не было ни страха, ни раскаяния. Только холодная ярость.

Минут через пять вошел Зимин, закончивший давать «ЦУ» подчиненным. Он плотно прикрыл за собой дверь в сени, оглядел горницу, задержал взгляд на фотографиях. Потом подошел к столу, снял пилотку, положил ее на стол и устало присел на лавку.

— Круглов обнаружил возле дома следы шин, — сказал он, обращаясь ко мне. — Два грузовика было. Рисунок шин на наш не похож. Гаврилюк говорит — скотину в них погрузили. Несколько свиней здесь на хуторе было и одна корова. Корову пристрелили и тушу в кузов затащили.

Я выдернул кляп изо рта Григоряна. Тот закашлялся, сплюнул на пол, облизал пересохшие губы. Зимин подождал, пока он прокашляется, потом негромко, вроде бы равнодушно, сказал:

— Ну, рассказывай, оберфельдфебель. Или кто ты там на самом деле. Где люди, которые здесь жили?

Григорян хмуро сплюнул на чистый пол и ничего не ответил.

Зимин не торопился. Он сидел лавке, покачивая ногой в пыльном сапоге, и рассматривал пленного, как рассматривают бракованную вещь — без злобы, скорее с брезгливым интересом.

— Не хочешь по–хорошему, значит, — буднично констатировал сержант. — Ладно, будет по–плохому.

Зимин неторопливо встал, подошел вплотную к Григоряну и коротко, без замаха, ударил его кулаком под ребра. Удар был четкий, акцентированный, сильный, и точный. Диверсант захрипел, согнулся пополам, чуть не сверзился на пол, но я придержал его за воротник.

— Хочешь еще? — спросил Зимин все тем же будничным тоном. — Я могу так весь день развлекаться.

Григорян дышал тяжело, с присвистом. Я чувствовал, как дрожат его плечи. Прошло с полминуты, прежде чем он смог разогнуться.

— Да пошел ты… сволочь краснопузая, — выдавил он. Голос был сиплый, с отчетливым кавказским акцентом.

— Ага, еще не созрел! — равнодушно кивнул сержант и врезал диверсанту по печени еще раз.

Григоряна стошнило желчью на выскобленный пол.

— А давай, Вовка, мы ему яйца отрежем? И с голой жопой в лес отпустим? Как быстро его там муравьи сожрут, как думаешь? — нарочито скабрезным тоном спросил Зимин.

— Если бы только муравьи! Я ночью возле дороги волка видел! А вот те на запах свежей кровушки в течение часа сбегутся. Завалят, как теленка и начнут живьем жрать! — в тон Зимину ответил я. — Сперва отгрызут то, что от яиц осталось, потом за ляжки примутся. Четверть часа замечательных ощущений у него точно будет!

Григорян дернулся, и в его глазах впервые мелькнул страх. Не перед смертью — перед болезненным унижением. Восточный мужчина — менталитет не изменить.

— Это мои солдаты убили жителей на этом хуторе, — сказал он, глядя в пол.

— Зачем? — спросил я.

— Они поняли, что мы не те, за кого себя выдаем. Мужик отправил девчонку за подмогой. Пришлось всех зарезать. Чтобы не оставлять свидетелей. Тела скинули в болото. Их никто не найдет.

Я переглянулся с Зиминым. Сержант смотрел на Григоряна с ледяным спокойствием, но на скулах у него вздулись желваки.

— А на хуторе в десяти километрах отсюда не вы побывали? — спросил я.

— Да, — просто ответил Григорян. — Там мы тоже всё зачистили.

— Где еще шестеро? — спросил Зимин. — Мы точно знаем, что в твоем подчинении должно быть четырнадцать человек. Восьмерых мы застрелили. Где остальные?

Григорян снова замолчал. Зимин шагнул к нему и взял за подбородок, заставляя поднять голову.

— Ты, Левон, пойми простую вещь. Мы тебя в любом случае шлепнем. Вопрос только в том — как именно ты сдохнешь. Быстро и почти без боли, как воин. Или долго и очень неприятно, как предатель и убийца детей. Выбирай.

— Будьте вы прокляты, суки! — прошептал Григорян. — Ладно, я всё скажу. Остальные солдаты сейчас на базе в лесу. Мы разбили лагерь в двенадцати километрах к югу отсюда. Там два грузовика, радиостанция, боеприпасы. Люди ждут моего возвращения.

— Как они вооружены? — уточнил я.

Григорян помедлил, но еще один взгляд на Зимина, который демонстративно разминал пальцы, заставил его ответить:

— У каждого «MP–40». И два ручных пулемета «MG–34».

— Взрывчатка есть?

— Конечно! У нас было задание уничтожать штабы и склады! — высоко подняв голову, с ноткой гордости, сказал диверсант.

— Ну и как? Получилось что–нибудь взорвать?

Григорян промолчал и, как–то сразу растеряв спесь, отвернулся и стал смотреть в «красный» угол.

— Ясно. «Взрывалка» у вас не отросла! — хмыкнул Зимин. — Или вы просто зассали, Левон? Одно дело — гражданских резать, и совсем другое — сойтись в бою с настоящими бойцами. Вот вы на нас нарвались — и все полегли. Без единого выстрела!

Григорян отчетливо скрипнул зубами.

— Кстати, Левон–джан, а почему ты в кустах сидел? — я вспомнил странное появление Григоряна. — Твои дуболомы без пригляда совсем на нормальных людей перестали походить — как болванчики стояли.

Григорян вздохнул — как мне показалось, с грустью.

— Или у тебя живот скрутило и ты там дристал, оторваться не мог? — с усмешкой предположил я.

Но вдруг, по заалевшим ушам диверсанта понял — угадал! Оберфельдфебеля действительно в самый неподходящий момент прихватил понос.

Зимин коротко хохотнул — тоже сообразил. Мы с сержантом переглянулись, и начали ржать в голос.

Григорян смотрел на нас с ненавистью, но снова ругаться не стал. Мы проржались только минуты через две. В горнице стало тихо, слышно было как муха бьется о стекло, пытаясь вырваться наружу.

— Ладно, посмеялись, и хватит. — Сказал сержант. — Продолжим по делу: как вы держите связь с немецким командованием?

— Радиостанция на базе. Выходим на связь два раза в сутки. Утром и вечером. Я должен был доложить о результатах разведки сегодня в двадцать один ноль–ноль.

— Позывные? — уточнил я.

Григорян помолчал, нервно облизывая губы, но всё же ответил.

— Позывной штаба — «Река», наш — «Берег–три». Коды меняются каждый день.

— Теперь расскажи про другие группы, — продолжил сержант. — Сколько вас всего в нашем тылу? Где еще действуют такие же банды?

— Насколько я знаю, полк «Бранденбург–800» действует в полосе 4–й армии шестью группами, — медленно заговорил Григорян. — Первая — группа оберлейтенанта Климке, десять человек, позывной «Берег–1». Они захватили один из мостов через Буг. Вторая — группа гауптмана Штольца, самая многочисленная, почти шестьдесят человек, позывной «Берег–2». Она работает на Минском шоссе. Третья — группа оберлейтенанта Фогеля, восемь человек, позывной «Берег–27». Они должны действовать на шоссе Кобрин–Малорита. Четвертая — группа лейтенант Янкаускаса, шесть человек, позывной «Берег–11». Пятая — группа лейтенанта Трумпа, десять человек, позывной «Берег–22». Шестая — моя группа.

— А мне Фогель только о трех группах рассказал! — хмыкнул я. — Вот же сука…

— Где они сейчас? — спросил Зимин.

— Я точно не знаю, — пожал плечами Григорян. — Мы не поддерживаем связь между группами. Каждая действует автономно.

Зимин потер переносицу.

— Ладно. Теперь про твою базу. Где точно она находится? Как лучше подойти? Какое охранение?

— Лагерь разбит в старом ельнике, на небольшой поляне, туда ведет едва заметная лесовозная дорога. Охрана — двое часовых, которые меняются каждые четыре часа. Остальные отдыхают, чистят оружие, готовят пищу. Грузовики стоят в кустах, замаскированные ветками. Там же — палатка с радиостанцией, — как–то излишне подробно рассказал Григорян.

— Молодец, всех сдал! — мрачно усмехнулся Зимин, когда Григорян замолчал. Сержант посмотрел на меня и сказал: — Вовка, выведи его пока. Пусть у сарая посидит. Скажи Мишке Седых, чтобы приглядел. Особо уточни: он не должен ни с кем разговаривать.

Я выволок Григоряна из дома. Он шел, спотыкаясь, и на крыльце чуть не упал. Я усадил его на землю у пустого овина, и жестом подозвал Седых. Оставив пленника на попечение разведчика, пошел к колодцу ополоснуться.

Ступин развел костер на опушке, пристроил над огнем котел, и теперь в нем булькала каша, распространяя по всей поляне густой запах пшена и тушенки. Бойцы, успевшие помыться, сидели вокруг, блаженно щурясь на огонь, и ждали, когда повар разрешит снимать пробу. Отставшие торопливо полоскали гимнастерки в ведре, выжимали их, развешивали на веревке, протянутой между сараем и амбаром. Мокрая ткань хлопала на ветру.

Косуля по–прежнему лежал на опушке за пулеметом. Панкратов стоял у сарая. Климчук колол дрова для костра. Бойко и Коваль о чем–то тихо переговаривались, сидя на бревне. Младший Седых чистил «дегтярь», разложив детали на промасленной тряпице.

Из дома вышел Зимин. Лицо его было задумчивым. Он подошел ко мне, встал рядом, глядя на солнце, которое начало клониться к западу.

— Надо решить, — негромко сказал он. — С одной стороны — у нас приказ: двигаться к Пинску. С другой — в лесу сидят шесть диверсантов, которые уже к вечеру поймут, что их подельники, во главе с командиром, куда–то пропали. И начнут действовать. Выйдут на дорогу и на кого–нибудь нападут. Мы сумели дать им настоящий отпор только потому, что вовремя их опознали — и эффект неожиданности перешел на нашу сторону. А другие красноармейцы угодят в ловушку.

— Ты прав — нельзя оставлять за спиной живых врагов! Надо атаковать их базу! — предложил я. — Сейчас, пока светло. У нас преимущество — они не ждут нападения. К тому же, насколько я помню, основные цели поиска: уточнить обстановку по пути следования, выявить наличие противника, его силы и состав. Вот мы и найдем противника. И, так сказать, уточним его силы. А Григорян нам поможет, доведет до места.

Зимин покачал головой:

— Не нравится он мне. Слишком быстро согласился помогать. Слишком быстро всё рассказал.

— У него не было выбора.

— Выбор есть всегда, — возразил Зимин. — Он мог умереть молча. А он заговорил. И теперь я думаю — не врет ли? Не ведет ли в засаду?

Я посмотрел на Григоряна. Тот по–прежнему сидел неподвижно, но я заметил, что его плечи слегка тряслись.

— Хорошо, тогда не будем его с собой брать, сами проверим, — сказал я. — Он сказал — база в двенадцати километрах. За пару часов можем управиться. Если что — у нас четыре пулемета.

Зимин долго молчал, глядя на лес. Потом кивнул.

— Ладно. Сначала пусть бойцы поедят. Потом — совет. Решим, как действовать.

В этот момент Ступин ударил поварешкой о край котла и громко объявил:

— Каша готова! Налетай, братва!

Ступин ещё договорить не успел, а бойцы уже потянулись к котлу. Солнце заливало поляну густым золотым светом, в котором каждая травинка, каждая хвоинка отбрасывала чёткую, резкую тень, будто кто–то нарисовал их тушью на белом листе. От построек хутора тянуло теплом нагретых брёвен и запахом сухого сена, из леса доносилась ленивая перекличка птиц.

Я достал из вещмешка ложку, подумав мельком, что пора начать носить ее, как здесь принято — за голенищем сапога. Котелков ни у кого не было, поэтому красноармейцы по очереди подходили к котлу и, зачерпнув ложками наваристой каши, отходили в сторону, уступая место товарищам. Это выглядело, как хорошо отлаженный конвейер.

— Не увлекайтесь, парни, оставьте часовым! — сказал подошедший Зимин и глянул на меня. — Вовка, как закончишь, подойди!

Зимин встал у крыльца, прислонившись плечом к столбику, и принялся смотреть на лес, который начинался сразу за баней — тёмный, мрачноватый, будто старый медведь, прилегший отдохнуть возле берлоги. Сержант жевал ус, теребил пальцами ремень автомата, и я видел, что он думает о чём–то, что не даёт ему покоя. Я сделал еще четыре «подхода» к котлу, решил, что хватит, вытер ложку о штанину, и подошёл к командиру.

— Зима, ты бы закинул в топку горяченького! — негромко сказал я. — На полный живот воевать веселей!

— Не до того сейчас, Вовка! Я всё про тех упырей в лесу думаю. Может, ну их на хер? Поедем дальше? — Зимин повернулся ко мне, и в его глазах была надежда, что я скажу «да» и он сможет со спокойной совестью отдать приказ ехать дальше, не рискуя людьми.

— Зима, сам же знаешь — нельзя их там оставлять! Если мы их сейчас не добьём, они выйдут из леса и ударят нам в спину. Или ещё хуже — нападут на какой–нибудь госпиталь, перережут всех.

Сержант помолчал, глядя на лес, потом кивнул — медленно, тяжело, как человек, который принял решение, но не рад ему.

— Ладно. Приведи сюда Косулю, Добрынина, Круглова и Мишку Седых. Подумаем, как лучше с теми тварями управиться. И скажи остальным, чтобы побыстрее заканчивали с обедом. Ступину передай, что он молодец, пусть сворачивает кухню.

Я обошёл поляну, собирая нужных людей. Косуля уже сменился с поста, поел и сидел на бревне у сарая, протирая свой «МГ–34» чистой ветошью. Добрынин развешивал на верёвке выстиранную гимнастёрку, но когда я тронул его за плечо и сказал о сборе на совещание, снял ее и натянул на себя, как была, влажную. Круглов возился у мотоцикла, проверял пинками ноги давление в шинах, и тоже пошёл, не задавая вопросов. Михаил Седых сидел на крыльце рядом со своим новообретенным двоюродным братом и что–то оживленно обсуждал, однако после слов «Зимин зовёт», резко встал и, хлопнув Андрея по плечу, двинулся за мной.

В дом мы заходили по одному. Кто–то открыл окна, и теперь в горницу задувал свежий ветерок, шевеля вышитые занавески. Запах крови стал слабее, но не исчез совсем. На столе всё так же стояли чашки с недопитым молоком — никто не решился их убрать, будто они были частью какого–то страшного памятника, который не положено трогать. Фотографии смотрели со стены — женщина с мягкой улыбкой, мужчина в пиджаке, две девочки и я поймал себя на мысли, что смотрю на них уже без той острой боли, что была час назад, а с тупой, привычной горечью, которая становится постоянным спутником на войне.

Зимин встал у печи так, чтобы его не было видно из окон — видимо, абсолютно машинально, по въевшейся в подкорку привычке. Остальные расселись на лавках. Я притворил дверь в сени, оставив щель для тока воздуха, и сел на табурет, придвинув его к дальней стене — тоже не захотел «светиться» в окнах.

— Короче, мужики, — негромко начал Зимин, но так, что каждое слово было слышно. — Ситуация такая. Где–то поблизости, в лесу, в двенадцати километрах отсюда, сидят уцелевшие диверсанты из группы Григоряна. Шесть человек. С автоматами, с пулемётами.

— Найти их и завалить! — решительно сказал Косуля, машинально поглаживая кожух «МГ», который он держал на коленях. — Чего тут думать?

— А если там засада? — спросил Круглов.

— Вполне может быть, — ответил Зимин. — Григорян — мутный тип. Подозреваю, что он врет или что–то недоговаривает. Но проверить надо. Если обманул — мы с ним по–другому поговорим!

Добрынин, нахмурившись, спросил:

— А нам никак нельзя мимо проехать, в лес не соваться? Это же сколько мы времени потеряем! До темноты в Пинск не доберемся.

— Если мы их сейчас не грохнем, они много неприятностей доставят, — сказал я. — Пусть и не нам — мы уедем в Пинск, а кому–то другому из наших. Нельзя оставлять их живыми!

Михаил Седых негромко сказал:

— Тарас прав — чего тут думать? Найти уродов и прибить! Это ведь они семью вырезали, которая здесь жила? — разведчик кивнул в сторону фоток на стене.

— Ну, раз почти все согласны, — Зимин оглядел каждого по очереди. — То выдвигаемся через десять минут. Не будем тянуть кота за… причиндалы. Парни поели, помылись, пусть одеваются. Если Григорян не соврал — тут ехать всего ничего. Через час, максимум, будем на месте. До темноты однозначно управимся. Вопросы?

— Вопросов нет, — сказал я.

— Нет, — повторил Круглов.

Остальные молча кивнули.

— Тогда — по машинам! — жестко усмехнулся Зимин.

Мы вышли из дома — я последним, аккуратно притворив дверь, словно оставив ее дожидаться хозяев. Ступин мыл пустой котел у колодца, красноармейцы торопливо одевались в непросохшие гимнастерки. Косуля и Добрынин привычно забрались в кузов «Опеля», Седых подошел к брату, обменялся с ним какими–то репликами, засмеялся. Зимин сел за руль мотоцикла, я — позади него, предварительно затолкав в коляску Григоряна — связанного, с кляпом во рту.

— Показывай дорогу, — сказал ему Зимин. — И без фокусов. Помни, что если обманешь, легкой смерти не будет.

Григорян кивнул, что–то промычав. Мотор взревел, и мы покатили по просёлочной дороге, оставляя хутор позади — с брошенным домом, с недопитым молоком на столе, с фотографиями убитых детей, которые так и останутся висеть на стене, потому что некому будет их снять.

Дорога сразу нырнула в сосновый лес — старый, с высокими стволами, почти без подлеска. Коричневая хвоя под деревьями контрастировала с белым лишайником на коре, похожим на седую бороду. Воздух стал холоднее, пахло смолой, прелой землей и ещё чем–то, похожем на лесные ягоды.

Дорога стала хуже — к колдобинам и рытвинам прибавились корни, выступающие из земли, будто выползшие погреться змеи. Мотоцикл трясло, я держался за ремень сержанта, а Григоряна мотало в коляске. Ехали медленно, осторожно, чтобы не сломать подвеску. «Опель» рычал сзади, и его колёса продавливали глубокие колеи в мягкой земле.

Солнце пробивалось сквозь кроны золотистыми, ласковыми лучами, и на мгновение мне показалось, что нет никакой войны, что мы просто едем на рыбалку, и сейчас выскочим на какую–нибудь речку, и Зимин достанет из коляски удочки, и мы будем сидеть на берегу, болтать о всякой ерунде, пить «компот» и смотреть, как солнце садится за лес.

Иллюзия развеялась через минуту.

Григорян в коляске дёрнулся, замычал, показывая головой направо. Зимин сбросил газ, остановился. Я спрыгнул на землю, осмотрелся по сторонам, ничего подозрительного не заметил и тогда подошёл к пленному, выдернул кляп.

— Ну? — односложно спросил я.

— Вон там, — Григорян кивнул на едва заметный просвет между соснами, заросший травой и папоротником. — Это старая лесовозная дорога. Через два километра упрётесь в ельник. Лагерь в его глубине, на заброшенной вырубке.

Я моментально сунул кляп обратно, и пошел изучать поворот.

— Встаем, — сказал Зимин, глуша мотор.

«Опель» подтянулся, остановился рядом. Бойцы высыпали из кузова — большинство разминало ноги, озираясь по сторонам, только Косуля и Панкратов привычно заняли позиции на флангах, а Добрынин и Седых подошли к командиру. Зимин, едва заметно сморщившись, проследил за действиями бойцов. И вдруг вполголоса скомандовал:

— Взвод, становись!

Красноармейцы быстро, но немного бестолково построились.

— Слушай мою команду! — продолжил Зимин. — Делимся на две группы, ударную и охранения. Ударная группа — я, Сошников, Косуля, Добрынин, Круглов, Седых, Панкратов, Бойко, Климчук, Коваль, Кулешов, Гаврилюк. Остальные — Завьялов, Ступин и трое раненых — останутся охранять технику и пленного. В усиление им пойдет Андрей Седых с пулеметом.

Он обвёл взглядом каждого, кто оставался.

— Не прохлаждаться! Сторожите мотоциклы, грузовик и пленника. Андрей, выбери позицию так, чтобы простреливать дорогу в обе стороны. Нефёдов, Сомов, Кузьмин — вы, хоть и раненые, помогайте Завьялову и Ступину. Завьялов, ты за старшего. Диверсанта держать в кузове, связанным, кляп изо рта не вынимать ни в коем случае. Если попытается бежать — стрелять на поражение.

— Есть, командир, — ответил за всех Завьялов.

— Вовка, ну, что там? — спросил сержант, когда я вернулся после осмотра лесовозной дороги.

— Узкая просека, — ответил я. — Заросла травой чуть более, чем полностью. На траве видны две примятые борозды — явно недавно проезжали грузовики.

— Круглов и Седых — в передовой дозор. Дистанция — тридцать метров, — скомандовал Зимин. — Остальным построиться в цепочку. Панкратов — идешь первым, я вторым, Сошников третьим. Косуля и Добрынин — замыкающими. Прочие — в середине! Оружие на боевой взвод, но без команды не стрелять. По пути никаких разговоров. Ну, пошли!

Петр Круглов и Михаил Седых первыми двинулись по просеке — быстро и бесшумно скользя вдоль зарослей. Я шёл за Зиминым, стараясь не наступать на сухие ветки, и каждый неосторожный треск казался мне выстрелом.

Минут через двадцать Круглов поднял руку — стоп. Мы замерли. Он медленно пригнулся и скользнул в сторону. Но вскоре вышел и махнул нам — подходите. Мы осторожно двинулись вперёд, слегка ускорившись. Когда сержант подошёл ближе, Круглов указал пальцем вправо.

— Часовой, — прошептал он. — Сидел за поваленным стволом. Хорошо спрятался — я засек его в последний момент.

— Снял? — деловито уточнил Зимин.

— Обижаешь, командир! — усмехнулся Круглов. — Он и пикнуть не успел. Кстати, он в нашей форме был, петлицы пехотные. Но оружие немецкое — автомат. А в кармане…

Круглов показал знакомую серую книжицу — «Зольдбух». Я развернул и прочитал «Lehr–Regiment Brandenburg z. b. V. 800».

— Это они, — шепнул я Зимину. — Значит, Григорян не соврал про лагерь. Он где–то рядом.

— Это радует! — ответил сержант. — Но надо удвоить внимание! Петька, продолжаем движение!

Круглов и Седых снова выдвинулись вперед, мы шли за ними, стараясь даже не дышать. Ельник кончился внезапно — тёмные деревья расступились, и перед нами открылась поляна. Старая вырубка, поросшая молодыми ёлочками. Они росли редко, через каждые два–три метра, такие чистые, зелёные, с пушистой на вид хвоей, словно с предновогоднего базара.

У дальнего края поляны стояли грузовики, замаскированные срубленными «лапами», и палатка с торчащим из неё штырём антенны. Но людей поблизости видно не было.

— Пусто, — растерянно прошептал Панкратов.

— Здесь они, — возразил Зимин. — Спят, небось.

Зимин внимательно оглядел поляну, прикидывая диспозицию будущего боя, потом повернулся к Добрынину и Косуле:

— Тарас, Витя, идите в обход. Выходите на ту сторону, к палатке. Как будете готовы — бейте по ней из пулемёта. Это будет сигналом к общей атаке. Ваша задача — не выпустить никого с поляны.

Косуля и Добрынин ушли в ельник, огибая вырубку по дуге. Я видел, как их силуэты скользят между деревьями, пропадают, снова появляются, и через несколько секунд растворяются среди зеленых лап.

— Бойцы, рассредоточиться по периметру, охватить поляну полукольцом! — шепотом приказал Зимин остальным. — Панкратов, ты рядом со мной. Вовка, ты тоже.

Мы тихо залегли и приготовились ждать. В ушах стучала кровь, по спине под гимнастёркой тек пот, и комары, которых в ельнике оказалось около двух миллионов, вились над лицом, лезли в глаза, но я терпел, не шевелясь, потому что любое движение могло нас выдать.

Ждали, как мне показалось, очень долго. Минуты тянулись, как резиновые. Солнце стояло ещё высоко, хотя и клонилось к западу, летний день не торопился заканчиваться. Я слышал, как дышит Зимин — ровно, глубоко, без напряжения, как спортсмен перед стартом. Где–то вдалеке прокричала птица — резко, тревожно, и затихла. Потом другая, и тоже замолчала.

Прошло целое столетие (на самом деле не больше десяти минут) и, наконец, с той стороны поляны ударила длинная очередь. Пули хлестнули по палатке, разрывая в клочья брезент, сшибая ветки рядом с ней.

И тут поляна словно ожила.

Из–за ёлочек начали вставать люди. Как мне показалось от неожиданности — целая толпа. Но почти сразу я оценил их количество более объективно — человек двадцать. Но всё равно их было много. Слишком много. Григорян говорил о шести, а здесь оказалось минимум в три раза больше.

Некоторые из них были в советской форме, но большинство — в немецкой, только на головах вместо шлемов или пилоток — кепи с длинными козырьками. Похоже фрицы лежали на земле, в тенечке, мирно отдыхали после ночных приключений, и потому мы их не заметили.

Почти у всех в руках были «МП–40», у двух или трех — «МГ–34». И они начали стрелять сразу, как только поднялись, хаотично, во все стороны, неприцельно, но оружия было так много, что воздух буквально застонал от проносящихся во всех направлениях пуль.

— Огонь! — заорал Зимин, и сам дал длинную очередь из своего автомата.

Я тоже начал стрелять — короткими очередями, отсекая по три–четыре патрона, выбирая тех, кто стоял на открытом месте. Немцы быстро сообразили, что находятся под перекрестным огнем и попытались укрыться за «новогодними» елочками. Но деревца на поляне были с тонкими стволами и ветками, пули пробивали их насквозь, не теряя убойной силы. Слева от меня бил пулемёт Панкратова — он положил уже не меньше четырех или пяти, но фрицы все пёрли на него, как сумасшедшие.

Кто–то из немцев завёл один из грузовиков. Мотор взревел, машина рванула с места, раскидав маскировочные ветки, и понеслась по поляне к просеке, давя молодые деревца, подпрыгивая на кочках. Этот маневр стал неожиданностью — диверсанту с трудом, но удалось «вписаться» в просеку. Но он не успел проехать по ней и пары десятков метров — по лобовому стеклу хлестнула очередь Мишки Седых. И грузовик на полном ходу врезался в дерево. Капот смялся, из–под него повалил пар, водитель с простреленной головой навалился на руль.

Пять немцев, пользуясь тем, что прорыв грузовика отвлек наше внимание, скрылись в лесу.

— Зима! — заорал я, перекрывая стрельбу. — Они сейчас уйдут!

— Вижу! — рявкнул он в ответ. — Круглов, Добрынин, за ними! Вовка, ты тоже!

Разведчики бросились в погоню. Я побежал следом, перепрыгивая через корни, уворачиваясь от веток. Началась перестрелка в лесу — накоротке, на «пистолетной» дистанции в пять–шесть метров.

Прямо передо мной мелькнула спина удирающего немца. Я дал очередь — он упал лицом в траву, даже не вскрикнув. Справа, за кустами, мелькнул ещё один, здоровенный, с закатанными рукавами, без кепки, рыжий. Я развернулся, снова нажал на спуск, на автомат только впустую клацнул бойком.

Патроны в магазин закончились, в горячке боя я перестал их считать.

Я сбросил пустой, сунул руку в подсумок за новым, вытащил, но вставить не успел — из кустов, прямо на меня, выскочил рыжий фриц с ножом в руке.

Я машинально прикрылся автоматом, клинок с мерзким скрежетом скользнул по стволу и оружие отлетело в сторону. Инерция здоровенного диверсанта была настолько велика, что меня опрокинуло на землю.

Немец оказался сверху, его широкие, как лопаты, ладони, сошлись на моем горле. Я извернулся, выхватил из–за голенища свою финку и ткнул вражину в бок. Лезвие вошло мягко, почти без сопротивления, но чертов диверсант не ослабил хватку, только охнул от боли. Перед глазами поплыли багровые круги, и тогда я приставил финку к горлу фрица и из последних сил дернул в сторону. Кровь хлынула на меня тёплой волной, залила лицо, руки, гимнастёрку. Немец захрипел, наконец–то разжал руки, и всей массой тела навалился на меня.

Отдышавшись, я с большим трудом столкнул с себя его тяжелую тушу и привстал, шаря глазами по сторонам в поисках автомата. Про «Парабеллум» в кобуре на поясе я в этот момент забыл напрочь, зато вспомнил о «Вальтере» в кармане. Достав пистолет, я присел на одно колено и прислушался.

Выстрелы стихли. Стало так тихо, что был слышен отчаянный гомон перепуганных птиц.

Я увидел свой автомат, отлетевший под еловую лапу, подобрал его, обмахнул рукавом налипшую хвою, вставил магазин и побрёл обратно на поляну.

Разведчики уже собирались там — кто–то сидел на земле, кто–то стоял, сжимая оружие. Зимин ходил между ними, заглядывая в лица, что-то спрашивая. Круглов перевязывал Добрынина — у того была пробита левая рука выше локтя. Косуля сидел на земле, зажав ногу ниже колена. Климчук стоял в стороне, бледный, прижимая руку к плечу — сквозь пальцы сочилась кровь.

Увидев меня живым, сержант облегченно выдохнул, но тут же снова нахмурился — я был весь залит кровью.

— Ты цел? — участливо спросил Зимин.

— Вполне, — устало кивнул я. — Это не моя кровь.

— У нас большие потери, Вовка. Бойко и Коваль убиты. Добрынин и Косуля ранены. Климчук тоже, но у него — царапина, — с горечью сказал Зимин. — Остальные вроде невредимы.

— Надо немцев… проконтролировать, — медленно произнес я.

— Бойцы! — громко позвал Зимин. — Ну–ка, не расслабляться! Осмотреть поле боя, собрать оружие и боеприпасы. Недобитков — прикончить!

Разведчики разошлись по поляне, собирая трофеи. Я пошёл между ёлочек — уже не таких аккуратных и пушистых, как десять минут назад, а сильно ободранных пулями и залитых кровью — и начал считать трупы. В советской форме — четверо. Двое лежали у самого края поляны, двое — возле палатки. В немецкой форме — тринадцать. Итого семнадцать трупов только здесь. Плюс несколько в лесу, включая рыжего.

Только сейчас я обратил внимание, что на немцах были не сапоги, а высокие ботинки на шнуровке — добротные, с толстой подошвой, такие же, как у егерей–десантников. Я наклонился к одному из трупов, расстегнул карман мундира, достал «зольдбух» и прочитал «I. Bataillon, Fallschirmjäger–Regiment 1». Первый батальон Первого парашютно–егерского полка.

Так и есть, снова они.

— Зима, — позвал я. — Посмотри.

Зимин подошёл, взял книжицу, глянул.

— Это что–то новенькое. Они не из «Бранденбурга–800».

— Егеря–парашютисты, — объяснил я. — Значит, к группе Григоряна пришло подкрепление. Целый взвод, судя по количеству трупов.

— И Григорян наверняка знал об этом, — сказал сержант, — То–то я в его словах фальшь почувствовал. Он понадеялся, что мы нападем на его лагерь, и нас всех перебьют.

— Подставил нас, гад, — кивнул я, чувствуя, как внутри разливается чистая, без примесей, холодная злоба. — Ох, ну он у меня и попляшет. Голой жопой на муравейник посажу!

— Ладно, потом с ним разберёмся, — мотнул головой Зимин. — Давай сначала палатку осмотрим.

Мы зашли внутрь. Брезент был изрешечён пулями, внутри всё перевёрнуто, разбито. На пустом ящике от консервов — полевая рация «Torn.Fu.d2» с телеграфным ключом. Рядом с ней, на полу, молодой парень в красноармейской форме, с наушниками на голове — радист. На груди два кровавых пятна.

У противоположной стенки — ещё один труп, в немецкой форме, с погонами оберлейтенанта. В руке — «Вальтер Р38».

Зимин бегло осмотрел рацию.

— Вроде бы такая же, как в «Опеле» была.

— Похожа, — ответил я. — Только в этой несколько лишних отверстий. И вряд ли они предназначались для вентиляции.

Сержант наклонился над убитым оберлейтенантом и вытащил у него из–за отворота мундира свернутую карту. Развернул, пробежал глазами, присвистнул.

— Я не очень понимаю, Володь, но, кажется, немцы какую–то особенную бяку для нашей дивизии готовят. Ладно, на досуге разберемся. Пора сваливать отсюда.

Мы вышли из палатки. Бойцы уже грузили трофеи во второй грузовик — тоже «Опель–Блиц», почти не пострадавший при перестрелке — всего несколько дырок в кабине и досках кузова.

Нам достались три пулемёта «МГ–34», двенадцать автоматов «МП–40», ящики с патронами, подсумки с магазинами. Было еще несколько карабинов «Маузер» и даже четыре трехлинейки, но их решили оставить, сняв затворы.

— Заводи, — скомандовал Зимин Круглову.

Тот сел за руль, крутанул стартер. Мотор чихнул, покашлял, но завёлся.

— Погнали, братцы! Все в машину! — крикнул Зимин. — Тела Бойко и Коваля тоже погрузите. Похороним в красивом месте.

Мы залезли в «Опель», но едва выехали с поляны на просеку, как уперлись в другой грузовик — тот самый, который пытался вырваться и врезался в дерево. Он полностью «закупорил» узкую просеку, и объехать его было невозможно — с обоих сторон сплошной стеной стояли ели. И не те маленькие, почти игрушечные, как на поляне — а солидные, многолетние, со стволами в один обхват.

— Твою мать, — выругался Зимин.

Он вылез из кабины, подошёл к разбитой машине. Осмотрел — разбитый капот упирался в дерево, но в целом грузовик можно было вытащить, если подцепить тросом.

— Круглов, доставай буксир! — крикнул сержант.

И в этот момент издалека донеслись выстрелы.

Сначала одиночные, частые, почти без пауз. И через несколько секунд — очередь из ручного пулемёта. Судя по скорострельности — работал «ДП–27».

Все замерли.

Я оглянулся на Зимина. Сержант смотрел в ту сторону, откуда доносились выстрелы — с юго–востока, от поворота на просёлочную дорогу, где мы оставили технику и охранение.

Михаил Седых вдруг побелел, как мел. Он сделал два шага вперед, потом остановился, и я услышал, как он прошептал почти беззвучно, одними губами:

— Андрюха… братан… «Дегтярь» был только у него.

— Круглов, скольких вы в лесу упустили? — быстро спросил Зимин, не оборачиваясь.

Сержант буквально впился глазами в перспективу просеки, словно пытаясь разглядеть, что там происходит у поворота на проселочную дорогу. Его широкая спина в пропотевшей гимнастёрке была напряжена, как взведённая пружина.

Круглов аж задохнулся от обиды. Я видел, как кровь прилила к его скуластому лицу, как вздулись жилы на шее.

— Всех прищучили, командир, ни один не ушёл! Я тебе отвечаю! Своими руками двоих положил, Витька — одного, Вовка — оставшихся. Трупы там, в ельнике, хочешь — покажу!

— Тогда кто там стрелял? — громко спросил сержант и обернулся к нам.

Никто не ответил.

Михаил Седых стоял возле меня в кузове «Опеля», вытянувшись, как струна и прислушивался к далекой стрельбе. Панкратов, набычившись, установил сошки пулемёта на крышу кабины. Климчук и Кулешов придерживали раненых Добрынина и Косулю, которые сидели у борта, привалившись спинами к ящикам с патронами. У Тараса через повязку на ноге сочилась кровь, капая на доски кузова. Добрынин баюкал простреленную руку и зло щурился. Гаврилюк устало вытер пот со лба.

Зимин несколько секунд прислушивался, но выстрелы уже смолкли. Он медленно перевёл взгляд на застрявший поперёк просеки грузовик, на мертвого диверсанта, навалившегося грудью на руль, на темную лужу, натекшую из пробитого радиатора. В воздухе стоял густой запах бензина, горячего металла и моторного масла.

Сержант быстро принял решение и резко скомандовал:

— Раненые остаются здесь. Кулешов, Климчук, прикройте их! Займите позиции по обе стороны просеки, чтобы ни одна сволочь не подобралась. Стрелять без предупреждения по любой цели. Круглов, делай что хочешь, но грузовик этот чёртов вытащи! Остальные за мной, бегом!

Он не стал ждать ответа. Он просто побежал. Тяжёлые яловые сапоги глухо затопали по мягкой земле просеки, взбивая прелую хвою и мелкие ветки. Я выпрыгнул из кузова и бросился следом, чувствуя, как колотится в груди сердце и пот заливает глаза. Сзади загрохотали об борт подошвами Панкратов, Седых, и Гаврилюк.

Бежать было тяжело. Ветки елей, протянувшиеся с обеих сторон просеки, хлестали по лицу и плечам. Под ноги настырно лезли корни, и я дважды спотыкался, и чуть не упал, с трудом удержав равновесие.

Воздух в ельнике стал казаться плотным и влажным, как в бане, каждый вдох давался с трудом. Солнце, клонившееся к западу, пробивалось сквозь густые кроны лишь редкими, косыми лучами, и в лесу царил зеленоватый, тревожный полумрак. Где–то над головой со скрипучими криками метались потревоженные птицы.

Пятнадцать минут этого безумного спринта показались вечностью. Лёгкие горели огнём, мышцы ног сводило судорогой, но никто не сбавлял темпа. Зимин бежал первым, задавая ритм. Я не отставал, держась чуть правее, чтобы в случае внезапного столкновения с врагом не оказаться на одной линии огня с командиром.

Когда мы выбежали к просёлочной дороге, где оставили наш грузовик и мотоциклы, там было тихо. Я слышал лишь шума ветра, и хриплое дыхание товарищей.

От того, что я увидел, у меня похолодело внутри. Нет, не от ужаса — за два года на ЛБС я видел вещи и пострашнее. От ярости. От бессильной, ледяной ярости, которая мгновенно разлилась по жилам, смывая усталость и боль в натруженных мышцах.

«Опель» горел. Языки пламени жадно пожирали кузов, вырывались из кабины через лопнувшие стёкла. Густой, чёрный дым столбом поднимался к небу, и в этом дыму кружились искры, подхваченные восходящим потоком горячего воздуха. Рядом, завалившись набок, полыхал мотоцикл–«одиночка». Резина на колёсах пузырилась и текла на землю чёрными, вонючими каплями.

И над всем этим стоял тяжёлый, удушливый запах горящего бензина, резины, краски и того, что не спутаешь ни с чем — запах палёного мяса.

Вокруг лежали тела.

— Панкратов, охранение! — выдохнул Зимин. — Занять позицию у поворота, перекрыть дорогу! Остальным — осмотреться, быстро!

Панкратов, ни слова не говоря, побежал к повороту, выставив перед собой пулемёт. Гаврилюк, держа карабин наизготовку, двинулся в обход стоянки по широкой дуге, вглядываясь в кромку леса. Михаил Седых застыл на месте, шаря глазами по телам, и губы его беззвучно шевелились — он искал брата.

Я пошёл вперёд медленно, очень медленно, переводя взгляд с одного тела на другое. Я заставлял себя внимательно разглядывать и запоминать каждую рану, каждую позу, в которой моих товарищей застала смерть. Это было нужно для понимания произошедшего.

Первым я увидел Нефёдова, которого сержант назначил помощником повара. Он лежал на спине, раскинув руки, и его обмотанная бинтом голова была запрокинута к небу. Под затылком растеклась тёмная лужа, и в ней, как в зеркале, отражались отсветы горящего грузовика. Пуля попала точно в переносицу. Входное отверстие было маленьким, аккуратным, почти незаметным. Выходного я не видел, но знал, что оно там, на затылке, рваное и страшное.

Вторым я обнаружил Сомова. Он сидел, привалившись спиной к колесу второго мотоцикла. В руках он всё ещё сжимал трофейный карабин. Пулевое отверстие зияло на левой стороне груди, прямо над сердцем. Кровь пропитала недавно отстиранную гимнастёрку насквозь, сделав ткань почти чёрной. Рядом с ним валялись две стреляных гильзы — он все–таки успел выстрелить в ответ.

Метрах в пяти от Сомова ничком, уткнувшись лицом в траву, лежал Кузьмин. Тот самый москвич–физрук, раненый в руку. Его правая, здоровая рука была вытянута вперёд, словно он пытался ползти. В спине, между лопаток, темнели два входных отверстия. Его добили.

Я сжал зубы так, что заныли челюсти, и пошёл дальше. Ступина, Завьялова и Андрея Седых нигде не было видно.

И тут меня окликнул Зимин.

— Вовка, бегом сюда! Он еще дышит!

У самого края стоянки сержант опустился на одно колено, склонившись над чьим–то телом.

Я быстрым шагом подошёл ближе и увидел, что это Ступин, наш повар. Его лицо, всегда румяное и округлое, теперь было мертвенно–бледным, покрытым мелкой испариной. Глаза закрыты, но губы едва заметно шевелились. Он лежал на боку, поджав ноги, прижимая обе руки к животу. Сквозь пальцы, покрытые запёкшейся кровью, выпирало что–то влажное, сизое.

Ступин открыл глаза. В них уже поселилось то особое, отстранённое выражение, которое бывает у людей, стоящих на пороге смерти. Он посмотрел на Зимина, и в его взгляде мелькнуло узнавание.

— Командир… — прошелестел повар. Голос был тихим, словно шелест сухих листьев под ветром. — Мы… всё…

— Что произошло? — спросил Зимин, наклоняясь ещё ниже, чтобы расслышать. — Говори, Иван. Говори, браток.

Ступин сглотнул. Это простое движение далось ему с огромным трудом. По подбородку стекла струйка крови. Он заговорил снова, медленно, с долгими паузами между словами.

— Приехали… какие–то бойцы… В фуражках… с васильковым верхом… На «Эмке»… и полуторке… Человек десять… Начали спрашивать… что мы здесь делаем… Мы говорим — разведка… А они… начали… документы… требовать… Сомов… что–то заподозрил… и за винтарь схватился… А белобрысый… меня ножом в брюхо…

Он замолчал, тяжело переводя дух. Губы его посинели, на лбу выступили новые капли пота. Я видел, как пульсирует жилка на его виске, всё медленнее, всё слабее. Жизнь уходила из этого большого, сильного человека, как вода уходит в сухой песок.

— Завьялов… в кабину… полез… — продолжил Ступин, и в его угасающем взгляде мелькнула тень. — Уехать хотел… Но те… из карманов пистолеты… выхватили… и давай палить… Прямо в упор… Нефёдова — в голову… Сомова — в грудь… Кузьмин побежал… его догнали… Тут из кустов пулемет ударил… кого–то из этих… завалил… Я в сторону пополз…

Он снова замолчал, и глаза его начали закрываться. Веки, тяжёлые, словно налитые свинцом, опускались, отсекая его от мира. Зимин, всё ещё стоя на колене, положил руку ему на плечо. Я видел, как дрогнуло лицо сержанта. Всего на мгновение, но дрогнуло. И снова закаменело.

— Вовка, его бы перевязать… — тихо, почти растерянно сказал Зимин, повернув голову ко мне. В его голосе, всегда уверенном и твёрдом, сейчас звучала беспомощность. Беспомощность командира, который теряет своих людей одного за другим и ничего не может с этим поделать.

Я покачал головой. Даже в моём времени, с современными антибиотиками и хирургией, такие раны считались тяжелейшими. А здесь, в лесу, без медикаментов, без стерильных инструментов…

— Зима, ему сейчас только в больничке смогли бы помочь, — сказал я тихо, так, чтобы слышал только сержант. — И то — не факт. Проникающее в живот, все кишки порезаны, внутреннее кровотечение. Отходит он, минут пять ему осталось. Пусть лучше так… Он от шока сейчас боли не чувствует. Начнём его ворочать — всё равно умрёт, только в муках.

Зимин ничего не ответил. Он снова посмотрел на Ступина, на его бледное, заострившееся лицо, на руки, всё ещё прижатые к животу, и его пальцы, сжимавшие плечо повара, дрогнули ещё раз. Он понял. Понял, что я прав. Что медицина здесь бессильна. Что всё, что мы можем сейчас сделать для своего товарища — это дать ему умереть спокойно, без лишней боли. Мы молча простояли возле умирающего несколько минут, пока он не испустил дух.

В этот момент тишину разорвал крик. Отчаянный, срывающийся, полный ужаса и надежды одновременно. Крик, который заставил всех вздрогнуть и обернуться.

— Здесь Андрюха в кустах, ещё живой! Помогите вытащить!

Из зарослей, метрах в пятнадцати от стоянки, нам махал рукой Миша Седых. Кустарник был высокий, густой, переплетённый диким хмелем. Услышав призыв о помощи, Зимин мгновенно вскочил на ноги. Растерянность исчезла. Он снова был командиром, собранным и решительным.

Мы бросились к кустам. Андрей Седых лежал на боку, неестественно подвернув под себя левую ногу. Рядом с ним, задрав вверх сошки, валялся перевернутый «дегтярь». Вернее, то, что от него осталось. Диск был разворочен прямым попаданием, смятый металл топорщился рваными краями, патроны рассыпались по земле, тускло поблёскивая в полумраке. Кожух был пробит в двух местах, и сквозь пробоины виднелся покорёженный ствол.

Андрей был ещё жив. Но в каком состоянии… Лицо его представляло собой страшное зрелище. Оно было полностью залито кровью, которая текла из множества мелких ран на лбу, щеках и подбородке. Осколки от поврежденного диска хлестнули по нему, словно картечь, и изорвали кожу в клочья. Один глаз вытек, второй, чудом уцелевший, смотрел в небо расширенным зрачком.

— Осторожно, за ноги его берите, а я за плечи! — скомандовал Зимин, подхватывая Андрея под мышки.

Я ухватил его за поясной ремень, Мишка за сапоги. Втроём мы подняли раненого, стараясь не делать резких движений, и понесли к стоянке, продираясь сквозь кусты. Ветки хлестали нас по лицам, но мы не останавливались. Андрей был лёгким, неестественно лёгким для взрослого мужчины. Словно жизнь уже вытекла из него, оставив только оболочку.

Когда мы вынесли его из тени кустов на открытое место, Андрей вдруг застонал и моргнул уцелевшим глазом. Видимо, от толчков, от резкой смены положения, к нему на мгновение вернулось сознание. Он обвёл мутным взглядом лица, склонившиеся над ним, и его разбитые, окровавленные губы дрогнули в подобии улыбки. Он узнал двоюродного брата, стоявшего ближе всех.

— Братуха! Это были немцы! — прошептал Андрей, едва шевеля губами. Голос его был тихим, как шелест крыльев бабочки, но в нём звучала такая сила, такая убеждённость, что все услышали. — Немцы… В форме НКВД… Я не сразу сообразил… Они начали убивать наших… Я дал очередь. В одного попал… Точно попал… Он упал… И вроде второго зацепил…

Единственный глаз пулеметчика закатился, и он снова потерял сознание.

Повисла тяжёлая, давящая тишина. Только пламя гудело, пожирая остов грузовика, да где–то в лесу, очень далеко, куковала кукушка, отсчитывая чьи–то недолгие годы.

Зимин медленно выпрямился, глядя на Андрея. Потом перевёл взгляд на Михаила, стоявшего на коленях. Потом — на догорающий грузовик. Потом — на тела погибших бойцов, разбросанные по стоянке. И наконец, на меня.

— Кто это мог быть, Вовка? — спросил сержант, и в его голосе не было ни страха, ни растерянности. Только холодная, концентрированная ярость. Ярость человека, который только что потерял половину своего отряда и который жаждет узнать имя врага, чтобы воздать ему по заслугам.

Михаил достал из кармана гимнастёрки трофейный перевязочный пакет — в коричневой оберточной бумаге, перевязанный шпагатом. Когда он рвал упаковку, его пальцы, крупные, с обкусанными ногтями, едва заметно дрожали. Он начал перевязывать кузена бережно, почти нежно, как мать, которая пеленает младенца. Залитое кровью лицо Андрея, испещренное десятком мелких ран, постепенно скрывалось под белой тканью.

— Держись, братуха, — шептал Седых. — Держись, слышишь? Мы тебя вытащим. Я тебя не брошу.

Андрей не ответил. Только веко уцелевшего глаза дрогнуло — может, от боли, может, от того, что все–таки услышал.

Пламя, пожирающее «Опель», уже не ревело, а тихо шипело, ползая по обгоревшим доскам кузова и «скелету» кабины. Запах горелого мяса стал острее, он, казалось, висел над стоянкой тяжёлым, маслянистым облаком, оседал на одежду, на волосы, на кожу, забивался в нос, в горло, в лёгкие, и от него хотелось кашлять.

К нам бесшумно приблизился Григорий Гаврилюк, завершивший обход по «большому кругу». Он двигался вроде бы неторопливо, но его неторопливость была обманчивой: я заметил, как он сканирует взглядом каждый предмет, каждое дерево, каждую травинку.

— Товарищ сержант, разрешите доложить? — сказал Гаврилюк со своим особым, южнорусским акцентом, растягивая гласные.

Зимин поднял голову, выпрямился. Хрустнули позвонки — он слишком долго стоял согнувшись, разглядывая раненого Андрея.

— Давай, Григорий. Что–нибудь обнаружил?

— Они приехали с той стороны на двух машинах, — начал он, кивнув в сторону дороги. — На грузовике и легковушке. Их было шестеро. Они стреляли из пистолетов. Не наших… Вот, полюбуйтесь!

Он протянул ладонь, на которой блеснули свеженькие чистенькие гильзы.

— Это от патронов «Девять миллиметров 'Парабеллум», — разглядев их, сказал я. — Мне кажется, я понял, кто это был. Птицын упоминал, что одна из групп диверсантов переодета в форму НКВД. Командир — лейтенант Томас Янкаускас, бывший офицер литовской армии. Хорошо говорит по–русски. Его задача — уничтожение наших командиров, желательно высшего звена.

Зимин слушал, не перебивая. Только желваки заходили на его скулах — он стиснул зубы так, что побелели губы.

— Да, Григорян о нем упоминал, — сказал он после паузы. — Позывной «Берег–11», если не ошибаюсь.

— Кстати, Зима, а где Григорян? — внезапно сообразив, что не видел нигде нашего пленника, спросил я.

Зимин нахмурился.

— Дык, он же в кузове сидел, — сержант оглянулся на дымящийся остов грузовика. — И Завьялова тоже нигде нет.

Я подошёл ближе к сгоревшей машине. В кабине было видно нечто черное, обугленное, напоминающее брошенную в костер корягу. Но именно от этого «нечто» и шел мерзкий сладковато–приторный запашок.

— Зима, — сказал я тихо, не оборачиваясь. — Завьялов… в кабине «Опеля»… остался.

Зимин встал рядом, глянул на останки водителя, резко отвернулся.

— Так может и Григорян… в кузове… остался? — упавшим голосом спросил он.

Я заглянул в кузов, по прогоревшим доскам которого бегали крохотные язычки пламени.

— Нет, там пусто. Рации тоже нет. И нескольких ящиков не хватает, — ответил я.

— Значит, он жив, — сказал Зимин глухо. — Ушёл, сволочь. С ними ушёл.

Он помолчал, потом повернулся к Гаврилюку, который стоял в двух шагах, и слушал, не вмешиваясь.

— Что–нибудь еще заметил, Григорий?

— У них один раненый и один убитый, — твердо ответил Гаврилюк.

Я повернулся к Гаврилюку, посмотрел на него с новым, нарастающим интересом.

— Как ты это понял, следопыт? — спросил я, произнеся слово «следопыт» с лёгкой иронией.

Гаврилюк уловил насмешку, но ответил со спокойной уверенностью человека, который знает себе цену.

— Судя по следам крови на земле, — он показал на бурые пятна в пыли. — Потом одного унесли на руках в грузовик. Тут следы ног — глубокие, как под тяжестью. Идут к машине, не петляют. А второго просто отволокли — каблуки сапог оставили борозды в земле. Значит, он был уже мёртв — с раненым так не обращаются.

Я посмотрел на Гаврилюка внимательнее. Жилистый, с залысинами на лбу, из–за чего выглядел старше своих лет, он и до этого пару раз удивлял нас своей наблюдательностью при осмотре брошенных хуторов.

— Молодец! — похвалил я, на этот раз без всякой иронии. — Ты ведь говорил, что родом с Кубани, до армии работал в колхозе. Откуда такие познания?

Гаврилюк выдержал мой взгляд — спокойно, без вызова.

— Дедушка пластуном был, — ответил он, и в его голосе зазвучала та скрытая гордость, которая не выставляется напоказ, но всегда сидит где–то глубоко, в корнях. — В старой, ещё императорской армии. Много ухваток мне передал. И на охоту с детства брал. Так что глаз у меня намётанный.

— Вот оно что, пластун, значит, — с уважением произнес я.

Зимин, который всё это время молча разглядывал следы, поднял голову.

— Что делать будем? — спросил он. — Надо бы найти этих уродов и покарать…

Гаврилюк кивнул в сторону дороги.

— Они в сторону Пинска уехали.

Зимин резко повернулся к нему — резко, как пантера, которая услышала добычу.

— Точно?

— Следы шин туда ведут! — уверенно, без тени сомнения, ответил Гаврилюк

— Тем более — нам по пути! — решительно сказал сержант.

Я оглядел стоянку.

От «Опеля» оставался чёрный скелет, мотоцикл–«одиночка» валялся на боку примерно в таком же состоянии.

— На чём догонять будем? — спросил я.

— На втором мотоцикле, — ответил Зимин, кивнув на «М–72» с коляской.

Гаврилюк покачал головой.

— У него бак пробит, — пояснил он. — У «одиночки» и грузовика — тоже. Немцы дождались, пока лужи натекут, и бросили спички. Только второй мотоцикл не загорелся — спичка просто потухла в бензине.

— Чудеса… — сказал Зимин хмуро, глядя на мотоцикл, на лужу, на спичку. — Но у нас теперь есть еще один грузовик. Там, на поляне. Надеюсь, Круглов справится!

— И я надеюсь, — ответил я. — Иначе придется пешком в Пинск топать. С ранеными. В любом случае — нам быстро диверсантов не догнать.

Зимин кивнул, не поворачивая головы.

— Не догнать, — повторил он. — Но мы их всё равно найдём. А пока — надо заканчивать здесь. Похоронить наших, собрать всё, что уцелело, перевязать раненых. И ждать Круглова.

Круглов не появлялся. Ни через час, ни через два. Солнце начало клониться к западу. Под деревьями легли густые тени. За это время мы успели похоронить погибших товарищей в лесу, выкопав неглубокую могилу. С останками Завьялова пришлось повозиться — кабина «Опеля» выгорела дотла, и то, что осталось от водителя, поместилось в одном мешке. В ногах погибших я, под удивленными взглядами Зимина и Гаврилюка, поставил колесный диск — запаску от «Опеля».

— Вовка, а это еще зачем? — спросил сержант.

— Так их потом легче найти будет, — ответил я.

Закопченный диск блестел в полумраке, словно вороненый.

Поверх тел я положил кусок жести — оторванную створку капота «Опеля» — на которой нацарапал ножом имена и возраст.

«Завьялов Илья, 20»

«Ступин Иван, 21»

«Нефёдов Пётр, 20»

«Сомов Алексей, 21»

«Кузьмин Дмитрий, 20»

Буквы вышли кривыми, но глубокими.

Семьдесят лет спустя сюда придут поисковики с металлоискателями. У них в наушниках зазвенит так, что не проверит это место они не смогут. Начнут копать. Найдут кости. Найдут створку капота с фамилиями. Перезахоронят с почестями на воинском мемориале. Не пропадут ребята без вести.

Потом мы наломали еловых лап и закидали ими холмик.

Все это время Михаил просидел рядом с братом, держа его за руку. Андрей не приходил в сознание — дышал тяжело, с хрипом, кровотечение не прекращалось — сквозь бинты проступили багровые пятна. Вероятно, один из осколков пробил кость черепа и задел мозг. Чудо, что после этого он вообще смог говорить.

— Как он? — спросил Зимин у Седых, когда мы вернулись с похорон.

— Живой пока, — ответил тот, не поднимая головы.

Круглов приехал, когда солнце коснулось края горизонта, и под кронами сгустился сумрак. Сначала мы услышали шум мотора — и, наконец, из «темного тоннеля» просеки вынырнули жёлтые круги фар. «Опель» выполз на дорогу и остановился.

Круглов вылез из кабины — усталый, перепачканный грязью и маслом, с красными глазами.

— Командир, было сложно, но мы справились! — сказал он, подходя к Зимину. — Пришлось повозиться — тот грузовик между двух стволов застрял, тросом тянули, а он — ни в какую. Пришлось срубать. Климчук и Кулешов здорово помогли, без них бы не справился.

— Как там Косуля и Добрынин? — первым делом спросил Зимин.

— Тарас что–то совсем расклеился — много крови потерял, а Витька — ничего, бодрячком. Убитых наших, Бойко и Коваля, пришлось там закопать. А здесь что произошло?

— Как видишь — ничего хорошего! — Зимин махнул рукой в сторону обгоревшего остова грузовика. — Нападение диверсантов. Всех наших положили, суки. Один только Андрей Седых в живых остался, но тоже сильно поранен.

— Вот прямо всех? — оторопел Круглов. — Ни хрена себе!

Зимин горестно вздохнул — я видел, как опустились его плечи.

— Ладно, рассусоливать некогда! Надо догнать тех мразей, которое это сотворили. Грузимся и едем.

— Зима, — сказал я. — Через час стемнеет окончательно. Куда мы там в темноте заедем?

— А я что, слепой, сам не вижу, что скоро ночь? — резко ответил Зимин. — Каждый час дорог. Грузимся!

Спорить я не стал и первым полез в кузов.

Дорога была ужасной. Просёлок превратился в полосу препятствий — корни, выступающие из земли, заставляли машину подпрыгивать и крениться. Промоины, полные подсохшей грязи, проглатывали колёса по ступицу, и грузовик с трудом выползал из них, рыча мотором на низкой передаче.

Когда после очередного удара о невидимое в темноте препятствие, внизу что–то громко хрустнуло, Круглов крикнул, перекрывая рев двигателя.

— Подвеска! Отвалится — встанем.

— Продолжать движение! — упрямо ответил сержант.

Через полчаса такой езды Зимин, наконец–то понял, что далеко не уехать, и скомандовал:

— Стоп, Петька! Сворачивай на ту полянку. Дождёмся рассвета.

Это была не полянка, а просто небольшой просвет между деревьями — только–только втиснуть грузовик.

Когда Круглов заглушил многострадальный мотор, сержант объявил:

— Привал! Перевязать раненых, принять пищу.

— А костерок можно запалить? — спросил Добрынин. — Горяченького хочется!

Сержант подумал несколько секунд и ответил:

— Ладно, пали. Лес глухой, авось немцы не почуят.

Мы собрали сушняк — ветки, шишки, кору — и разожгли небольшой костёр в углублении между корнями старой сосны. Пламя было маленьким, скупым, но давало тепло. Гаврилюк принёс ящик с консервами из трофеев, добытых в лагере Григоряна.

— Что–то немецкое, без надписей, — сказал он, доставая банку.

Этикетка на банке действительно отсутствовала, но на крышке были выбиты буквы и цифры — «W41» и «Schm».

— Похоже, что это свинина, — предположил я, повертев банку в руках. — «Schm» — это шмальц.

— Не отравимся? — опасливо проворчал Косуля.

— Вряд ли немцы стали бы подсыпать отраву в еду, предназначенную для диверсантов! — отмахнулся я, доставая нож.

Содержимое напомнило не нашу «классическую» тушенку, а нечто вроде жаркого с фасолью, сдобренное большим количеством белого жира.

Я первым поставил вскрытую банку на угли. Жир зашипел, по стоянке разнесся аромат мяса. Учуяв аппетитный запах, остальные бойцы тоже принялись вскрывать консервы и ставит их на угли.

— Эх, жаль, хлеба не хватает! — снова проворчал Косуля.

— И каши! — поддакнул Добрынин. — Обед у нас сегодня был вкусным. Жаль Ступина, теперь нам такого никто не приготовит.

После еды Зимин скомандовал:

— Отдыхайте! Несколько часов до рассвета у нас есть. Сошников, ты первым «на часах» стоишь. Потом Гаврилюк, Панкратов, Круглов, Седых. Я — последним.

Бойцы легли на траву, раненые разместились в кузове.

Я привалился спиной к дереву, положил на колени автомат и задумался.

Ровно сутки назад нас было восемнадцать. А сейчас осталось одиннадцать. Из них трое раненых, причем один — тяжело. Горькая арифметика войны — всего два боя и отряд уполовинен.

Через час я растолкал Гаврилюка, лег на его нагретое место, и провалился в сон. Проснулся от какой–то непонятной возни поблизости и сразу схватился за оружие. Было еще довольно темно, но небо уже начало светлеть. В этих утренних сумерках я увидел Зимина и Седых, стоящих возле откинутого заднего борта «Опеля». Решив, что поспать всё равно уже не удастся, тем более, что заметно похолодало, я встал и, на ходу разминая руки и плечи, подошел к товарищам.

— Андрей умер, — глухо сказал сержант.

Михаил Седых отвернулся, оперевшись на борт. В кузове лежал неподвижный Андрей, бинты на голове полностью пропитались кровью.

— Косуля без сознания, — продолжил Зимин. — Рана на ноге опухла.

Я залез в кузов и наклонился над раненым. Тарас дышал тяжело, с хрипом, лицо побелело. Я приподнял край повязки — кожа вокруг раны стала фиолетовой, почти чёрной.

— Гангрена, — сказал я, вылезая. — Ему срочно нужно в госпиталь.

— Госпиталь… — Зимин сплюнул на землю. — До Пинска ещё ехать и ехать. И неизвестно, что там — может, уже немцы хозяйничают.

В этот момент к нам бесшумно подошёл Гаврилюк.

— Товарищ сержант, разрешите доложить!

— Что у тебя, Григорий? — устало спросил Зимин.

— Я вчера не заметил, но сейчас посветлее стало — видно следы! Как шин, так и сапог. Похоже, что диверсанты тоже здесь останавливались. Огня не разводили. Разрешите осмотреть окрестности, товарищ сержант?

— Иди, — Зимин махнул рукой и потер лицо жестом смертельно уставшего человека. — Блин, еще и это…

Гаврилюк вернулся минут через десять.

— Командир, я нашел! Идите за мной.

Мы пошли за следопытом. Гаврилюк вёл нас вглубь леса, через заросли папоротника. Метрах в двадцати от нашей стоянки, в буреломе, среди наваленных друг на друга, заросших лишайником, стволов сосен, лежали три тела.

Двое были в форме НКВД — с краповыми петлицами, с эмблемой «щит и меч» на рукаве. У одного нога была замотана пропитанным кровью бинтом. У второго — три пулевых отверстия на груди. Рядом с ними лежал Григорян. У него во лбу чернело маленькое, аккуратное отверстие.

У диверсанта с бинтом тоже виднелась дыра на лбу. Только тот, что с тремя ранами в груди, «сохранил голову целой» — вероятно, умер раньше.

— Это те самые, — сказал Гаврилюк. — Которые на стоянку напали. Одного Андрюха Седых из пулемёта завалил. Труп они с собой забрали. Второго — ранил в ногу,

— И его добили уже здесь. В упор, из пистолета, — добавил я.

Зимин присел на корточки рядом с Григоряном и задумчиво произнес:

— Недолго ты, Левон–джан, на свободе бегал… Не пожалели тебя твои дружки.

— Выбросили, как использованный гондон, — ответил я.

Сержант выпрямился, еще раз посмотрел на трупы.

— Жестокие ребята. Своих не щадят.

— Что с ними делать, товарищ сержант? — спросил Гаврилюк.

— Оставить здесь. Зверьё разберётся, — ответил Зимин, поворачиваясь, чтобы вернуться к дороге. — Собакам — собачья смерть!

— Одно радует — их осталось четверо! — сказал я в спину сержанта. — Правда, теперь они не отягощены раненым.

— Догоним и разберемся! — не оборачиваясь, на ходу, бросил Зимин.

Мы вернулись на стоянку. Седых и Круглов уже начали копать могилу для Андрея между корней большой сосны.

— Всем, кто с карабинами — вооружиться автоматами! — скомандовал Зимин. — У нас теперь большой запас.

Кулешов, Климчук и Гаврилюк, залезли в кузов, сложили «Маузеры», принялись выбирать из кучи наименее поцарапанные «МП–40». Добрынин, как опытный пользователь, давал подсказки и советы.

С похоронами и сменой оружия управились за полчаса, погрузились в грузовик, снова тронулись в путь — уже рассвело. Я сел за руль, сержант в кабине рядом. Панкратов стоял у переднего борта, поставив «МГ» сошками на крышу кабины. Остальные бойцы сидели молча, придавленные грузом тяжелых одномоментных потерь. Тарас Косуля так и не пришел в сознание.

Дорога по–прежнему была едва проходимой — торчащие корни чередовались с заполненными едва подсохшей грязью промоинами. Ехать приходилось «шёпотом», как говаривал мой наставник, едва больше двадцати километров в час.

— Интересно, а как они тут на «Эмке» и «полуторке» проехали, да еще и ночью? — спросил я, не надеясь на ответ, просто озвучивая свои мысли. — Они ведь никуда не сворачивали — вон, их колея прекрасно видна.

— Видимо слово какое–то волшебное знают, — почти не разжимая губ, ответил Зимин, напряженно всматриваясь вперед.

И я так и не понял — пошутил он или сказал серьезно.

Километров через пять этого мучительно переползания, Зимин насторожился и положил руку мне на плечо.

— Притормози, Вовка, я что–то вижу!

Мне приходилось постоянно смотреть прямо перед капотом, чтобы не пропустить очередное коварное препятствие, поэтому вдаль я не глядел. И только остановив машину, бросил взгляд в перспективу дороги — там, на самом пределе видимости, двигалось что–то небольшое и явно живое. Но на человека непохожее.

Панкратов сверху видел лучше, чем мы через грязное ветровое стекло, поэтому опознал таинственный объект быстрее. Нагнувшись к окошку кабины, Матвей негромко сообщил:

— Там лошадь с телегой. Едут в нашу сторону. Но людей рядом не видно.

— Глуши мотор, Вовка! — скомандовал Зимин. — Панкратов — остаешься на месте. Остальные — рассредоточиться!

Бойцы быстро выпрыгнули из кузова и скрылись в придорожных кустах. Я тоже вылез из кабины и встал за приоткрытой дверью, хотя знал, что никакой защиты в случае перестрелки она дать не сможет.

Лошадь неестественно быстро приближалась, и я сначала не понял почему, но через пару секунд увидел — животное мчалось галопом, вытянув шею с развевающейся гривой. Из–под копыт летели комья грязи, бока часто–часто раздувались, на морде клубилась пена, из ноздрей валил пар.

Телега неслась следом, подпрыгивая на корнях и ухабах. Узлы и мешки в ней высоко подскакивали, грозя вывалиться. А на облучке никого — вожжи свободно болтались рядом.

— Мать твою… — выдохнул Зимин в кабине. — Это что за…

Договорить он не успел — лошадь заметила наш грузовик, перегородивший дорогу, и попыталась обогнуть препятствие. Рванула вправо, туда, где деревья торчали, как ей с перепугу показалось, чуть более разреженно. Но фактически по обе стороны просёлка лес стоял стеной, и телега сразу зацепилась колесом за ствол берёзы. Раздался треск лопнувшей оси. Несчастная коняшка забилась в постромках, захрапела, заскребла копытами землю — и замерла, сотрясаемая крупной дрожью, роняя с губ густую пену.

— Всем стоять! — скомандовал Зимин, вылезая из кабины. — Не стрелять!

Я не отрываясь смотрел на телегу — среди узлов и мешков виднелись две пары ног в полосатых плисовых шароварах, заправленных в грубые сапоги.

Зимин начал осторожно приближаться к повозке, держа ее на прицеле автомата. Я пошёл следом, обходя с другой стороны. Панкратов на крыше молчал, но я знал, что его палец лежит на спусковом крючке пулемета.

— Зима, давай справа, я слева, — сказал я одними губами.

Сержант кивнул.

Мы подошли к телеге с двух сторон одновременно. Лошадь всхрапнула и шарахнулась, но деваться было некуда — повозка застряла капитально. Я приподнял край дерюжного мешка.

Мужчина под ним смотрел в небо остановившимися глазами. Лет шестидесяти, может, чуть больше. С окладистой седой бородой, в холщовой рубахе, поверх которой надет старый пиджак. На груди темнеют три аккуратных входных отверстия. Пули легли плотно, почти в одно место — короткая очередь с близкого расстояния.

— Крестьянин. Убит из автомата в упор, — констатировал я и отошёл на шаг, разглядывая содержимое телеги. — Судя по узлам и мешкам — беженец.

— Похоже, что старик нарвался на диверсантов, — негромко сказал Зимин. — Что–то увидел и они пристрелили свидетеля.

Лошадь жалобно всхрапнула, дёрнула постромки. Телега скрипнула.

— Что делать будем, командир? — спросил я.

Зимин посмотрел на меня и пожал плечами.

— Времени нет хоронить. Диверсанты уйдут дальше. Оставим здесь — может, кто еще проедет, приберут.

Из–за «Опеля» вышел Гаврилюк. Посмотрел на убитого старика, печально вздохнул, достал нож и перерезал постромки.

— Нельзя здесь лошадку оставлять, — пояснил он свои действия. — А так, глядишь, до какого–нибудь жилья сама добредет.

Мы с Зиминым переглянулись — Григорий Гаврилюк нравился мне всё больше — не забыл о животном побеспокоиться, а я даже об этом не подумал.

Мы загрузились в грузовик и с черепашьей скоростью поползли дальше. Километра через два лес вокруг дороги вдруг расступился, и мы выехали на большую поляну. Слева, у кромки небольшой берёзовой рощи, стояли две телеги, запряжённые лошадьми — вожжи привязаны к стволам деревьев. Животные тряслись, дергались, явно неоднократно пытались ускакать с этого места — земля возле них была изрыта копытами, но постромки держали крепко.

Вокруг телег, среди разбросанных мешков и узлов, лежали тела.

Я насчитал пять. Двое мужчин лет сорока, две женщины того же возраста, одна старуха в чёрном платке. Они лежали в разных позах: кто на спине, кто ничком, кто на боку.

— Глуши, — сказал Зимин и растерянно помотал головой, прошептав себе под нос: — Что, черт возьми, происходит?

Я заглушил мотор. Стало слышно, как где–то в лесу кричат потревоженные птицы.

Зимин вылез из кабины, озираясь по сторонам, я последовал за ним. Красноармейцы не стали без команды покидать кузов, но взяли оружие наизготовку.

— Гриша, иди сюда! — Зимин позвал Гаврилюка. — Посмотри следы, может поймешь, что здесь случилось.

Гаврилюк выпрыгнул из кузова и пошёл к телам, низко пригибаясь, словно под обстрелом. Мы с сержантом двинулись следом.

Первая женщина лежала лицом в траву. На спине, на выцветшей кофте, — три дырки. Мужчина рядом лежал на боку. Ладонь прострелена, словно он ей заслонялся от пуль, но не помогло — на груди темнели четыре отверстия, все в районе сердца.

Вторая женщина уткнулась лицом в развороченный узел с каким–то барахлом. Второй мужчина лежал отдельно, метрах в пяти, у кустов. Видно, пытался убежать, но пули оказались быстрее.

Старуха полусидела на краю телеги — ноги свисали, спина упиралась в большой мешок.

Раны на всех аккуратные, плотными «осыпями». Одинаковый почерк — в упор, короткой очередью, без промаха.

Гаврилюк присел на корточки возле тела мужчины, осмотрел, пощупал, перешел к старухе, повторил «процедуру». Обошел всю поляну, глядя под ноги, пару минут всматривался в кусты, и, наконец, подошёл к Зимину.

— Это была одна семья — тот старик на дороге — глава, эти мужики — его сыновья — по лицам видно сходство. Их убили несколько часов назад, — сказал он негромко, — окоченение уже сошло. Гильзы в траве — такие же, как на месте нашей дневной стоянки. Лошади простояли здесь всю ночь. Полчаса назад их что–то напугало — они стали рваться из постромок.

— Значит, та лошадь сумела вырваться? — спросил я, кивнув в сторону, откуда приехали. — А эти не смогли…

Гаврилюк еще раз посмотрел в сторону кустов, повернулся ко мне и тихонько сказал:

— Поблизости волки. Пришли на запах крови. Лошади их почуяли и взбесились. Одной удалось сбежать.

— Значит, перебили крестьян еще ночью… — задумчиво произнес Зимин. — А я–то, увидев труп старика, решил, что мы почти догнали диверсантов. Гриша, а деревня рядом?

— Нет, товарищ сержант! — твердо ответил Гаврилюк. — Не ближе, чем в десяти километрах — крестьяне после дневного перехода на постой встали.

— Странно, что детей нигде не видно! — заметил я. — У крестьян обычно много детишек. А тут… Отцы и матери присутствуют, дедушка с бабушкой тоже… были. А детей нет!

— Так ты на возраст убитых посмотри, Вовка! — ответил сержант. — У них, небось, дети уже взрослые!

— Старшие дети — да, взрослые, лет по двадцать, наверное, — согласился я. — И живут, наверняка, уже отдельно. Но должны быть и младшие! Гриша, что скажешь, следы детей есть?

— Нет, товарищи, непохоже, чтобы здесь дети были! — качнул головой Гаврилюк. — Так–то Владимир прав — ребятишек должна быть куча — тут же две семейные пары во вполне еще детородном возрасте. У меня самого пять младших братьев и сестер. И четыре старших…

— Загадка, — пробормотал сержант.

— Что будем делать, Зима? — спросил я, наклонившись к самому уху сержанта. — Нельзя здесь тела оставлять, на поживу зверью.

— Не трави душу, Вовка! — так же тихо ответил Зимин. — Сам знаю, что это не по–человечески. Но что поделать? Начнем их хоронить — время потеряем! Так что, заткнись и лезь за руль! Этот грех я на себя возьму!

Он повернулся к грузовику и скомандовал:

— Погнали!

Я, скрепя сердце, сел за руль, завёл мотор. Лошади на поляне продолжали тревожно прядать ушами. Одна жалобно всхрапнула, когда мы тронулись с места.

Дорога стала чуть получше — чувствовалось, что ей пользовались, хотя и не каждый день. Если утром мы едва ползли со скоростью пешехода, то теперь грузовик, можно сказать, «летел» — с «бешеной» скоростью' под тридцать кэмэ в час. Изредка колёса все–таки проваливались в рытвины, кузов кренился то влево, то вправо, и бойцам в кузове приходилось хвататься за борта, чтобы не вывалиться. Я вцепился в руль обеими руками, стараясь объезжать самые глубокие ямы, но манёвр удавался далеко не всегда — просёлок был узок, как окоп, и зажат между двумя стенами леса.

Прошло несколько часов. Солнце почти подобралось к зениту, сквозь кроны пробивалось яркие световые столбы. Одуряюще пахло хвоей. Над дорогой вилась мошкара, то и дело оставляя на лобовом стекле кляксы.

Зимин сидел рядом со мной в кабине, уперев автомат в пол разложенным прикладом, и молча смотрел вперёд. Его лицо было хмурым и сосредоточенным. После того, что мы увидели на поляне, говорить не хотелось. Слишком много смертей за одно утро. И все — не солдаты, не бойцы, а простые крестьяне, которым просто не повезло оказаться на пути у фашистских мразей.

Панкратов возвышался в кузове, уперев сошки «МГ–34» в крышу кабины и обозревал окрестности. Именно он первым увидел новую угрозу.

— Командир! — нагнувшись к открытому окошку, крикнул Панкратов, перекрывая шум мотора. — Дым! Справа от дороги, в стороне!

Зимин, привстав с сиденья, вгляделся в просвет между деревьями.

— Где?

— Да вон, над лесом! Километра полтора, не больше!

Я на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел направо. Над морем зелёных крон действительно поднимался столб дыма. Не чёрный, густой и маслянистый, как от горящего грузовика или танка, а серый, с белыми прядями.

— Вижу, — сказал Зимин. — Похоже, что горит дом или сарай.

— Проверим? — спросил я, не сбавляя хода.

— Будет поворот — глянем, — ответил Зимин. — А сейчас куда соваться? Лес сплошной…

Через некоторое время Зимин вдруг положил руку мне на плечо.

— Тормози! Вон, смотри!

Справа показался ответвление дороги, которое уходило в лес и сразу терялось за толстыми стволами сосен.

Я притормозил напротив поворота.

— Григорий! — позвал Зимин. — Пойди, глянь!

Гаврилюк выпрыгнул из кузова и подошёл к повороту. Присел на корточки, посмотрел отпечатки колес, глянул вглубь леса.

— Видны следы телег, товарищ сержант, — доложил он. — И отпечатки шин автомобилей. Тех же, что были на поляне.

— Значит, они там, — сказал Зимин. — Сворачиваем. Только медленно, Вовка. Бойцы, смотреть в оба!

«Опель» с трудом втиснулся в поворот и пополз, цепляя бортами лапы елей.

Минут через десять запахло гарью. Сначала едва–едва, потом всё сильнее. Пахло горелым деревом, как от костра.

Зимин, хлопнул меня по руке.

— Стой, Вовка! Чувствуешь? — спросил он полушёпотом.

— Либо там большой костер жгут, либо… — ответил я так же тихо.

— Дальше пойдем пешком, глуши мотор! — Зимин выбрался из кабины. — Бойцы, разойтись в цепь, двигаться перебежками. Гаврилюк, Круглов и Панкратов — левый фланг, Кулешов, Климчук и Сошников — правый. Добрынин, Седых — остаетесь с Тарасом.

Мы двинулись дальше — короткими перебежками от дерева к дереву. С каждым шагом запах гари усиливался. Лес начал редеть. Впереди замаячил просвет — большая поляна. А на ней какие–то строения.

Я присел за толстой сосной и выглянул.Первым делом увидел пожар — горел сарай — длинное, приземистое строение, крытое почерневшей от времени соломой. Он пылал, как спичечный коробок, выбрасывая в небо языки оранжевого пламени и клубы серого дыма. Рядом с ним стоял ещё один такой же сарай, пока целый, но искры уже падали на его соломенную крышу, и было ясно — скоро вспыхнет и он. Но никто не занимался тушением огня. Никто не бегал с вёдрами.

Хутор был небольшой — изба–пятистенок, сложенная из потемневших от времени сосновых брёвен, с маленькими окнами, украшенными резными наличниками. Крыша — из той же соломы, что и на сараях, только более тёмная, почти чёрная от старости. Колодец с деревянным воротом и бадьёй на веревке. Плетень, огораживающий огород с грядками картошки и лука. Телега без колёс, прислонённая к стене сарая.

И прямо на утоптанной земле возле колодца лежало тело.

— Зима, — прошептал я. — Глянь у колодца. Похоже на труп.

Зимин, стоявший за соседней елью, кивнул.

— Вижу, Вовка. Похоже, что мы снова опоздали. Ни машин, ни людей в военной форме.

— Товарищ сержант! На той стороне поляны, в лесу, кто–то прячется, — доложил бесшумно подошедший Гаврилюк. — Несколько человек. Сидят тихо, почти не шевелятся. Наблюдают за нами.

— Немцы?

— Не похоже. Оружия не видать, и роста маленького.

— Роста маленького… — задумчиво протянул Зимин. — Ладно, выдвигаемся на хутор. Осторожно. Передай Панкратову, чтобы занял позицию на опушке и глаз с леса не спускал.

Мы вышли из–за деревьев и двинулись к хутору. Шли цепью: Зимин и я — прямо к колодцу, Гаврилюк и Круглов — левее, к домам, Кулешов и Климчук — правее, к сараям. Панкратов с пулеметом залег на опушке, прикрывая фланг.

Чем ближе я подходил, тем яснее видел убитого. Это был старик. Лет под семьдесят, может, больше. Седые редкие волосы, взлохмаченные, слипшиеся от крови. Густая длинная борода. Простая холщовая рубаха, подпоясанная кручёным шнурком. Домотканые порты, заправленные в стоптанные сапоги. Он лежал на спине, запрокинув голову, и его открытые глаза, подёрнутые мутной плёнкой, смотрели в небо. На груди, прямо по центру, темнели три аккуратных отверстия — автоматная очередь в упор. Рубаха вокруг ран была чёрной от запёкшейся крови. Рядом с откинутой рукой валялся топор.

Я присел на корточки, потрогал пальцем руку старика. Она была холодной и мягкой. Смерть наступила несколько часов назад.

— Похоже, они остановились воды набрать, — констатировал я. — И на чём–то прокололись. Может, по–немецки заговорили. Он на них бросился с топором, они его пристрелили.

Зимин угрюмо кивнул и повернулся к дому.

— Григорий! Есть кто–нибудь в избе?

Гаврилюк стоял на крыльце большего дома, осторожно заглядывая в распахнутую дверь. Услышав вопрос сержанта, скрылся внутри, через несколько секунд вышел и отрицательно помотал головой. Никого. Потом наш следопыт снова нырнул в избу — осмотреть там всё более внимательно.

Кулешов и Климчук обошли сараи и вернулись к колодцу.

— Там пусто, — доложил Климчук. — Лопаты, косы, вилы… телега без колёс. Следов борьбы нет.

Наконец вернулся Гаврилюк. Лицо его было мрачным.

— Товарищ сержант! — сказал он, подходя вплотную. — Здесь были дети. В доме детские вещи и игрушки — куклы тряпичные, деревянные лошадки.

— Какие дети? — спросил Зимин, и в его голосе прозвучало непонимание.

— Вероятно, те самые, которых на той поляне не было, — ответил Гаврилюк. — Помните, Владимир спрашивал?

Я поднялся с корточек, отряхнул руки.

— Получается, что та семья завезла сюда детей, а сами дальше поехали? — уточнил я, глядя на Гаврилюка.

— Скорее всего — да, — кивнул тот. — Убитый — хозяин хутора. Я в избе на стене фотографии видел. И на одной из них он стоит рядом с тем стариком, которого мы на дороге нашли первым. Друзьями, видно, были. Или какими–то родственниками. Вот и решили детей здесь спрятать — место–то довольно глухое, в стороне от дороги.

Зимин покачал головой, потом махнул рукой.

— Ладно, нам сейчас не до выяснения этих родственных связей. Диверсанты здесь побывали?

— Утром. Часа три–четыре назад, — ответил Гаврилюк. — Следы шин и сапог оставили. В доме всё перевернули, что–то искали.

— Значит, мы опоздали, — процедил Зимин. — Ладно. Привал на полчаса! Подгоните сюда грузовик. А ты, Вовка, помойся! Ты же весь в кровище, смотреть страшно!

Я опустил взгляд на свою гимнастёрку. Запёкшаяся кровь рыжего немца покрывала грудь и плечи бурой коркой, рукава пропитались насквозь, и даже на лице, судя по тому, как стягивало кожу, тоже были пятна. В горячке после боя я этого даже не заметил, а потом не до того было. Теперь же, при ярком дневном свете, вид у меня был тот ещё.

Я подошёл к колодцу, скинул гимнастёрку, стянул майку, взялся за ворот — набрал полную бадью ледяной воды, начал мыться, покряхтывая от холода. Затем занялся стиркой формы, едва вспомнив в последний момент о лежащем в кармане комсомольском билете, и переложив его в штаны.

Тем временем Круглов подогнал грузовик, поставил его под старой берёзой у въезда на поляну. Сарай уже догорел, огонь, к счастью, на другие строения не перебрался. Бойцы занялись обустройством временного лагеря — развели небольшой костёр, вскрыли консервы. Всё делали быстро, без лишних разговоров. Каждый понимал — полчаса на отдых, и снова в путь.

Я, натянув мокрую гимнастёрку, подошёл к костру и взял протянутую Климчуком банку с тушёнкой. Есть хотелось нестерпимо — последний раз мы ели вчера вечером, у костра на лесной стоянке. Мясо было жирным, солёным, и я жевал его, почти не чувствуя вкуса, запивая колодезной водой. Солнце припекало, мокрая ткань гимнастёрки приятно холодила тело, и меня начало размаривать. Я тряхнул головой, прогоняя сон. Не время.

Круглов попытался накормить Косулю, но Тарас так и не пришел в сознание — его трясло от лихорадки.

Панкратов, сменившийся с поста, вдруг кашлянул и негромко сказал:

— Командир. От леса идут.

Все замерли. Зимин медленно, без резких движений, поднялся и повернулся в сторону леса.

Из зарослей вышел мальчик. Лет двенадцать, не больше. Худой, с острыми плечами, в застиранной до дыр ситцевой рубахе и коротких, чуть ниже колена, штанах. Босой. Светлые волосы торчали в разные стороны, на щеке — глубокая царапина, уже подсохшая. В глазах — не испуг, а настороженное, недетское напряжение. Он остановился в двадцати метрах от нас, возле угла дома, и замер, готовый в любой момент нырнуть обратно в лес — одна нога чуть сзади, корпус развёрнут вполоборота.

— Кто вы такие? — громко спросил он.

Зимин шагнул вперёд, положил автомат на траву и выпрямился.

— Бойцы Красной Армии, — ответил он ровно, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее.

Мальчик не шелохнулся.

— Чем докажете? — спросил он.

Зимин чуть развёл руками.

— Ну, вот, форма… Оружие наше…

— У тех, которые утром приезжали, была такая же форма и оружие, — перебил мальчик. — А потом они деда Игната убили.

Он сказал это без слёз, без истерики — просто констатируя факт. И от этой простоты у меня внутри похолодело. Зимин растерянно оглянулся на меня. Я только пожал плечами.

Что мы могли ему предъявить? Комсомольский билет? Звезду на пилотке? Приказ комдива? Так у диверсантов наверняка нашлись бы схожие «доказательства».

Тишина затянулась. Мальчик постоял ещё несколько секунд, глядя то на Зимина, то на меня, то на стоящего у сарая Панкратова, потом отступил на шаг.

— Деда Игната мы сами похороним, — сказал он. — Уходите.

Повернулся и пошёл обратно в лес. Не побежал — именно пошёл, медленно, не оборачиваясь, всё так же напряжённо. У кромки зарослей остановился на мгновение, бросил короткий взгляд через плечо, и исчез в орешнике.

Зимин выдохнул сквозь зубы, поднял с травы автомат и посмотрел на меня.

— Вот так, — сказал он. — Из–за тех уродов нам уже местные не верят.

— Мальчишка поверил, — ответил я. — Иначе бы не вышел. Но, видимо, не до конца.

Гаврилюк подошёл ближе и тихонько произнес:

— Товарищ сержант. В лесу их пятеро. Этот — за старшего. Остальные — мельче. Лет по восемь–десять.

— Откуда знаешь? — удивился Зимин.

— Пока вы с парнишкой разговаривали, я присматривался. Они за кустами сидели, пятеро их — еще один мальчик, остальные — девочки.

— Девочки, значит… — повторил Зимин и замолчал.

— Представляю, в каком они состоянии, — медленно сказал я. — Парнишка явно в шоке был. На его глазах убили близкого человека. И это он ещё не знает о гибели своих отца–матери, дяди–тети и дедушки–бабушки.

Зимин посмотрел на меня, потом на лес, потом снова на меня. Ничего не сказал. Только желваки заходили на скулах.

Бойцы у костра тоже молчали. Даже Круглов, который обычно не лез за словом в карман, сидел хмурый и ковырял ножом землю. Тишина висела над хутором тяжёлая, давящая, нарушаемая только треском углей на пепелище сарая да криками птиц в лесу.

— Командир, — нарушил молчание Добрынин, — мы что, так и оставим их здесь?

— Здесь им даже безопасней будет! — ответил я. — Это же не городские дети, а крестьянские, с хозяйством управятся.

— Тогда может, оставить им чего? Бинтов, консервов? — продолжил Добрынин.

— Нет смысла, — качнул головой Гаврилюк. — Дом немцы не разграбили, в подполе картошки полно, в сенях — бочки с солеными огурцами и квашеной капустой. Живность в овине цела, не как на других хуторах. А бинты у нас только трофейные — если немцы их найдут — плохо будет.

Зимин повернулся к бойцам.

— Мы их не можем взять с собой, это ясно. Сообщим о них в ближайшей деревне. Может, кто приютит.

— Если деревня ещё цела, — мрачно добавил Добрынин. — И если будет кому сообщить.

Ответов на эти «если» ни у кого из нас не было.

Через десять минут мы погрузились в грузовик. Круглов оставил возле колодца звездочку со своей пилотки и записку, нацарапанную огрызком карандаша на листке из блокнота: «Красная Армия вернётся. Держитесь».

Дорога становилась всё лучше и лучше. Ямы и рытвины не исчезли совсем, но попадались всё реже, и я смог прибавить газу — на некоторых участках «трассы» грузовик разгонялся аж до пятидесяти километров в час. Двигатель трофейного «Опеля» работал ровно, без перебоев, и это было единственной хорошей новостью за последние сутки.

Лес начал редеть. Сосны и ели уступали место берёзовым рощицам, а те, в свою очередь, расступались, открывая поля. Сначала попадались небольшие, засеянные овсом. Потом потянулось широкое, пшеничное, раскинувшиеся чуть ли не до горизонта. Колосья только начали наливаться, и поле казалось бескрайним зелёным морем, по которому ветер гнал волну за волной. Кое–где среди пшеницы алели маки — яркие, как капли крови на зелёном сукне.

Лес окончательно отступил от дороги. Теперь по обе стороны простирались возделанные поля — овёс, пшеница, ячмень. Где–то вдалеке темнели перелески, но основная масса деревьев осталась позади, и мир вокруг стал открытым, светлым, залитым полуденным солнцем. В опущенное окно бил ветер, пахнущий нагретой травой, и этот запах после кислой вони горелого сарая казался почти сладким. У меня непроизвольно улучшилось настроение — невозможно было мрачно взирать на это великолепие.

— Красотища–то какая! Как на картинке! — восторженно сказал Зимин.

— Красота, — согласился я. — Только людей не видно. Ни одного человека.

— Вот любишь ты, Вовка, настроение испортить! — недовольно пробурчал Зимин и снова помрачнел.

Впереди, километрах в трёх, из–за горизонта начал вырастать холм — невысокий, пологий, с округлой вершиной. И на этом холме, как опята на пеньке, темнели дома. Крыши были крыты потемневшей от времени дранкой, но дома выглядели добротными, крепко срубленными. Над одной из крыш вился дымок — значит, там кто–то жил.

— Зима, гляди, — я кивнул вперёд. — Деревня.

— Вижу, — ответил он, доставая карту. — Кажись это — Клённики. До Пинска отсюда километров двадцать, не больше.

Перед холмом, огибая его подножие, текла речка. Скорее даже ручей — неширокий, метров пять, с низкими, заросшими осокой берегами и чистой, прозрачной водой, в которой отражалось небо. Через ручей был перекинут мостик — простая деревянная конструкция на четырёх сваях, с дощатым настилом и перилами из жердей. Мостик выглядел старым, но ещё крепким — видно, за ним следили.

И прямо возле этого мостика стояла «полуторка». Рядом никого не было.

— К бою! — рявкнул Зимин, высунувшись в окно. — Вовка, притормози!

Я сбросил газ и заглушил мотор, «Опель», проехав по инерции ещё метров пятьдесят, остановился недалеко от «полуторки». Видавший виды «ГАЗ–АА», с облупившейся зелёной краской на бортах и мятым передним крылом, стоял на обочине, уткнувшись носом в кусты. Капот был открыт, ветровое стекло разбито вдребезги, и осколки блестели на земле, как россыпь бриллиантов. В кузове, аккуратно увязанные в пачки, перехваченные шпагатом, лежали газеты — много, больше тридцати штук.

— Рассыпаться! — скомандовал Зимин. — Гаврилюк, Сошников — за мной. Панкратов — прикрывай!

Бойцы быстро выскочили из кузова и разбежались в стороны. Матвей остался на своем «боевом посту» у переднего борта, пригнувшись к пулемету.

Мы медленно двинулись вперед. Гаврилюк шёл первым, низко пригибаясь и глядя под ноги. Я — за ним, держа автомат наизготовку. Зимин — чуть позади, контролируя обстановку.

Григорий остановился у самой «полуторки», присел и стал изучать землю. Я подошёл к кабине, заглянул внутрь. Пусто. В кузове только газеты. Я вытянул одну пачку, разрезал шпагат, достал верхнюю, развернул. Это оказалась «Пинская правда» — малотиражная местная газетёнка, отпечатанная, судя по дате, двадцать второго июня сорок первого года. Печатали, естественно, накануне ночью, поэтому о войне в ней не было ни слова. На первой полосе — статья о досрочном выполнении плана по сдаче молока, заметка о предстоящем открытии нового «клуба водника» и сводка погоды.

— Зима, — позвал я. — Газета — «Пинская правда».

— Значит, ехали из Пинска, — отозвался он. — Газеты по деревням развозили. А тут их перехватили.

— Вот только дата выпуска этого листка — двадцать второе июня! — отметил я. — А сегодня уже двадцать шестое! Не слишком ли долго они развозили? К тому же мне кажется, что груз вообще не трогали.

Гаврилюк, закончивший осмотр, подошёл к нам.

— Товарищ сержант! На сиденье в кабине пятна крови. А от дверцы тянутся две борозды — словно кого–то волокли. Следы уходят к воде, — он показал на берег, метрах в десяти от мостика.

— Пойдем, глянем! — снова насторожился Зимин.

Ручей здесь был совсем мелкий — не больше полуметра глубиной, с песчаным дном и быстрым течением. Вода журчала, перекатываясь через коряги, и этот мирный, успокаивающий звук странно контрастировал с тем, что я увидел.

Два красноармейца лежали прямо в воде, на самой кромке берега. Молодые, лет по девятнадцать–двадцать. Оба в выгоревших гимнастёрках с черными петлицами на отложных воротниках. Один лежал ничком, уткнувшись лицом в дно, и его светлые волосы колыхались в такт течению. Второй — на спине, запрокинув голову, и его открытые глаза смотрели в небо. На обоих — тёмные пятна пулевых отверстий. Три у одного, четыре у второго. Кровь смыло водой, и ткань вокруг ран была чистой, почти белой.

— Опять тот же почерк, — сказал я. — Короткая очередь в упор. Как на поляне, как на хуторе.

— Били с близкого расстояния, пули легли очень кучно, — сказал Гаврилюк, присаживаясь на корточки возле тел. И добавил, обыскав карманы убитых. — Документов нет.

Зимин махнул рукой Кулешову и Климчуку.

— Парни, идите сюда! Вытащите ребят.

Мы вернулись на дорогу. Я обошел «полуторку», глянул на бензобак — он был пробит. В металле зияло ровное треугольное отверстие с загнутыми внутрь краями. Под баком было сухо. Ни пятна, ни капли. Бензин слили через дырку, не став заморачиваться со шлангом. Я подошел к капоту и приложил ладонь к двигателю. Металл был тёплый.

— Мотор ещё не остыл, — сказал я, оборачиваясь к Зимину. — Значит, диверсанты были здесь час–полтора назад. Убили водителя и сопровождающего, пробили бак, слили бензин.

— Час–полтора, — повторил Зимин и тяжело вздохнул. — Значит, они уже в Пинске.

— Нам их не догнать, — подтвердил я. — Фора у них небольшая, но ловить их в городе… Бесперспективно.

— Ну, раз так… Тогда давай в деревню заедем! — сержант обреченно махнул рукой и отвернулся, глядя как Кулешов и Климчук вытаскивают из воды тела красноармейцев.

— Зачем? — удивился я.

— Затем, что мы должны рассказать кому–то о детях на хуторе и о погибших крестьянах в лесу, — твёрдо ответил сержант. — И ещё — узнаем новости из Пинска. Хоть что–то. Кто сейчас в городе — всё ещё наши или уже немцы.

Убитых уложили в кузов. Я глянул через борт на Косулю. Его лицо стало серым, губы пересохли и потрескались. Он метался в бреду, что–то бормотал — я разобрал только «мама» и «пить». Добрынин сидел рядом и вытирал ему лоб мокрой тряпкой.

— Как он? — спросил я.

— Плох, — тихо ответил Добрынин. — Совсем плох. Лихорадка, рана воспалилась. Если до госпиталя не довезём…

Он не договорил. Я и так всё понял.

— Потерпи, Тарас, — сказал я раненому, хотя знал, что он не слышит. — Потерпи.

Забрался в кабину, завёл мотор. Зимин сел рядом.

— Едем. Только медленно. Кто знает, что в деревне…

Мы переехали мостик — доски заскрипели, но выдержали, — и медленно, на первой передаче, начали подниматься на холм. Дорога здесь была грунтовой, но хорошо укатанной, без рытвин и ям. Видно, крестьяне следили за ней. По обе стороны тянулись заборы из жердей, огораживающие огороды. Картошка, капуста, свекла, лук — всё ухоженное, прополотое, окученное. В огородах стояли пугала — старые пиджаки, набитые соломой, на палках. Ветер шевелил рукава, и издали казалось, что пугала машут нам руками.

Когда мы поднялись на вершину холма, нам открылась единственная улица — неширокая, пыльная, с деревянными штакетниками по обе стороны. Дома на улице стояли крепкие, сложенные из бревен, с резными наличниками и ставнями. На улице было пусто — ни людей, ни собак, ни кур. Но деревня не выглядела брошенной — над крышами вились дымки — но не из печных труб, а из дворов — с летних кухонь.

В центре деревни, на небольшой площади, стоял дом. Он был чуть выше остальных — на высоком каменном цоколе, с красным флагом на крыше. Флаг висел безжизненно, обмякнув в безветренном воздухе, и его алый цвет ярко выделялся на фоне голубого безоблачного неба.

Перед домом стояли машины.

Я прищурился, вглядываясь. «Эмка». Легковой автомобиль «ГАЗ–М1», запыленный так, что невозможно было различить цвет. Рядом «полуторка» с тентом на кузове.

Вокруг машин суетились люди в военной форме. С такого расстояния было непонятно, что они делают.

— Зима, — сказал я, чувствуя, как внутри холодеет. — Посмотри на фуражки.

Зимин вгляделся и замер. Его рука сама собой легла на автомат.

Люди возле машин были в советской форме. А фуражки на их головах имели краповый околыш и васильковый верх.

— Это они! — выдохнул Зимин. — Больше некому.

Сержант высунулся наружу по пояс и заорал так, что его, наверное, услышали даже на другом конце деревни:

— Парни, к бою! Панкратов, вали всех! Вовка, дави на газ! Атакуем!

Я, даже не успев толком выругаться, вдавил педаль акселератора.

«Опель» дернулся, словно лошадь, получившая плетью по крупу, взревел двигателем и рванул по улице, поднимая клубы пыли. Руль дергался в ладонях. Перед глазами прыгали штакетники, дома, красный флаг над крышей и эти чертовы зеленые фигурки в фуражках с васильковым верхом.

Люди возле машин заметили нас не сразу.

Сначала один из них просто повернулся на рев мотора.

Потом второй указал рукой в нашу сторону.

Третий, стоявший у заднего борта «полуторки», сорвал с плеча автомат.

Поздно.

Сверху, над кабиной, затрещал пулемёт Панкратова. Гильзы посыпались прямо на капот «Опеля».

Один из диверсантов рухнул на спину, ударившись затылком о колесо грузовика. Второй, который схватился за оружие, согнулся пополам, словно получил кулаком в живот, сделал два шага на подгибающихся ногах и упал лицом в пыль.

Но третий успел спрятаться за капотом «полуторки» и уже оттуда открыл ответный огонь. Пули ударили по лобовому стеклу, ухо обожгло горячим.

— Держи правее! — крикнул Зимин.

Я выкрутил руль так резко, что грузовик занесло боком. Колеса каким–то невероятным образом скользнули по сухой земле. Кузов мотнуло. Сзади кто–то громко выругался. Зимин распахнул дверцу кабины раньше, чем машина окончательно остановилась, и выскочил наружу.

— Спешиться! — заорал сержант. — Обходи их! Круглов, Гаврилюк, налево! Кулешов, Климчук, направо!

Я тоже вывалился из машины, автомат уже был в руках.

Поднятая колесами пыль попала в глаза. Я пригнулся, пытаясь их протереть.

Солнце отчаянно лупило во всю мощь точно в макушку.

В ярко–оранжевом свете впереди мелькнули силуэты врагов.

Один за капотом «полуторки».

Второй на крыльце. Стоит в полный рост.

Я дал короткую очередь по слишком наглому диверсанту.

И вроде бы попал — враг дернулся.

Но не упал. Продолжал стоять.

Я выстрелил еще раз — пули выколотили щепу из косяка двери за спиной диверсанта. Но он сам лишь покачнулся.

Что за…

Тут я окончательно проморгался, и увидел — человек на крыльце — не в военной форме! Это гражданский — мужик с короткой бородой, в пиджаке, держит руки за спиной, голова неестественно вздернута. И он не просто стоит там, под козырьком крыльца, а как–то странно покачивается.

Из–за капота «полуторки» снова простучала очередь — и мне резко стало не до загадок «неуязвимого» мужика — я рванул в сторону, чтобы обойти грузовик.

Панкратов из кузова «Опеля» молотил почти без перерыва, прижимая оставшихся врагов. Пыль вздымалась фонтанчиками возле колес «полуторки». Щепки сыпались с бортов.

Гаврилюк перепрыгнул через штакетник и побежал, перепрыгивая через грядки, в глубину двора, намереваясь зайти диверсанту в тыл. Круглов рванул было за ним, но не сумел так лихо перепрыгнуть через забор, упал рядом, но оружие из рук не выпустил. Михаил Седых залег у переднего колеса нашего грузовика и бил из трофейного «МП–40». Климчук с Кулешовым перебежками обходили машины с другой стороны.

Добрынин, матерясь сквозь зубы, одной рукой уложил ствол автомата на борт и тоже пытался стрелять.

— Витька, не геройствуй! — крикнул ему Зимин.

— Сам не геройствуй! — огрызнулся Добрынин, и в этот момент пуля вошла ему точно в горло.

Разведчик захрипел, пытаясь здоровой рукой зажать рану, но всё было тщетно — пуля, похоже, задела вену, кровь била тонкой струйкой из–за пальцев. Добрынин сполз на пол кузова и затих. Я успел засечь место, из которого по нему стреляли — от угла дома. Там, похоже, прятался четвертый диверсант.

— Зима! — заорал я. — Правый угол!

Сержант, припав на колено, дал очередь по углу. Там мелькнула рука с пистолетом и фуражка с краповым околышем.

Я тоже врезал по углу. Пули впивались в торцы старых бревен. Во все стороны летели щепки. Диверсант больше не высовывался. Если он сейчас рванет к задней части двора и перемахнет через забор, то сможет «уйти огородами».

Пулемет Панкратова замолчал. Я глянул через плечо — Матвей, злобно скалясь, менял «улитку» с патронами.

Этим моментом решил воспользоваться зажатый за капотом «полуторки» диверсант — он резво запрыгнул в «Эмку» через пассажирскую дверь. И, видимо, быстро перелез на водительское место — мотор легковушки взревел, и она рванула с места.

— Машина! — крикнул я.

Панкратов попытался развернуть пулемет, но не успел — «Эмка» пронеслась мимо.

Я дал ей вслед длинную очередь, до полного исчерпания магазина.

Пули звякнули по крылу. Одна выбила искру из колесного диска запаски на крышке багажника. Заднее стекло разлетелось вдребезги. Машина дёрнулась, ее повело в сторону, но водитель сумел вырулить — легковушка не остановилась, устремившись вниз по улице, к выезду из деревни. Еще несколько секунд — и она скрылась за домами.

— Ушел, сука! — взревел Панкратов.

— Не зевай! — крикнул я. — За домом еще один!

Из–за угла снова пальнули из пистолета.

Зимин, стоящий за исхлестанной пулями «полуторкой», поднял руку.

— Прекратить огонь! — крикнул он. — Живым брать!

Я добежал до него, прижался рядом к кабине и быстро огляделся.

Пыль. Солнце. Дымки с летних кухонь. Ни одного местного на улице. Попрятались.

Два диверсанта лежали поблизости. Оба — точно мертвы, с такими ранами не живут.

Один ушел на «Эмке».

За домом, как минимум, еще один.

И тот странный тип на крыльце — так и стоит, покачиваясь. Но не стреляет, что уже хорошо.

«Опель» красовался свежими отметинами от пуль. Панкратов стоял в кузове, возвышаясь над кабиной, не убирая рук с пулемета. Лицо у него было злое, красное от жары и напряжения.

Я уже собирался рвануть к крыльцу, чтобы разобраться с непонятным мужиком, когда из–за дома донёсся крик.

— Сдаюсь! Бросаю оружие! Не стреляйте! — голос был незнакомый.

Зимин мгновенно обернулся и махнул мне рукой.

— Вовка, со мной!

Мы перемахнули штакетник и влетели во двор.

За углом дома нам открылась «картина маслом»: Гаврилюк и Круглов прижали человека в советской форме к стене сарая. Он стоял на коленях, подняв руки. Рядом лежал пистолет — «Вальтер Р38». Фуражка с васильковым верхом слетела, открыв коротко стриженую голову. Лицо было в крови. Судя по рассеченной скуле, кто–то из парней успел приложить его прикладом.

— Не стреляйте! — повторил диверсант на чистом русском языке. — Сдаюсь!

— Ишь ты… — удивился Гаврилюк. — Он еще и по–нашему балакает.

Зимин подошёл вплотную.

— Кто такой?

Пленник сглотнул. Глаза бегали, но он быстро взял себя в руки. Даже попытался выпрямиться.

— Сержант государственной безопасности Рябов.

— Врёшь, сволочь, — с ненавистью сказал Зимин и ударил самозванца сапогом в живот.

Диверсант охнул и согнулся.

— Я не вру! — прошипел он. — Я сотрудник НКВД. Вы совершили нападение на представителей государственной безопасности. Вы за это ответите! Немедленно назовите часть, звание и фамилию командира.

— Ого, он нам еще и угрожает, — усмехнулся сержант и посмотрел на меня. — Вовка, обыщи его!

Я схватил «Рябова» за воротник, рывком приподнял и поставил к стенке сарая, ткнув мордой в доски. Обшарил карманы. В них обнаружились пустой магазин к пистолету, складной нож, немецкая зажигалка, маленький плоский компас, немецкий индивидуальный перевязочный пакет, несколько девятимиллиметровых патронов и знакомая серо–зеленая книжечка.

Я раскрыл «Зольдбух».

— Унтер–офицер Франц Гашке, полк «Бранденбург–800», — сказал я, показывая удостоверение Зимину.

Пленный обернулся и зло посмотрел на меня.

— Ну что, «сотрудник государственной безопасности», поговорим по душам? — с издевкой произнес Зимин.

Пленный побледнел еще сильнее. Но упрямо ответил:

— Это всё мне подбросили! Провокация.

Зимин посмотрел на него с каким–то энтомологическим интересом — так смотрят на редкого паука.

— Подбросили, говоришь? Когда? Пока ты по нашим палил?

Сзади послышались шаги. Подошёл Кулешов. Лицо у него было мрачное.

— Товарищ сержант… — негромко окликнул он.

— Что ещё? — не поворачиваясь, резко спросил Зимин.

Кулешов указал в сторону крыльца.

— Сами посмотрите!

Мы вернулись к входу в дом. И я с ужасом увидел, что «странный человек», в которого я всадил две очереди — вовсе не пособник диверсантов. А их жертва — он был повешен. Веревка перекинута через стропило козырька, голова вздернута, лицо искажено мукой, ноги едва касались пола крыльца, пиджак распахнут, на груди — россыпь пулевых отверстий. Но крови почти нет — значит, когда я по нему палил, он уже был мертв.

— И вот еще, — сказал Кулешов, протягивая измятый листок бумаги. — У него на лацкане был приколот.

Зимин развернул бумажку и несколько секунд читал молча. Потом грязно и заковыристо выругался.

— Что там? — спросил я.

Сержант протянул лист мне. Корявыми печатными буквами там было написано по–русски: «Так будет с каждой краснопузой сволочью».

— Убью гада! — скрежетнув зубами, пробормотал сержант и рванул во двор.

— Стой, Зима! — я схватил командира за рукав. — Пришибить мы его всегда успеем! Сначала нужно допросить.

Сержант медленно вернулся к немцу, несколько секунд смотрел на него и вдруг без прилюдий всадил ему кулак в печень. Гашке рухнул на землю. Сержант несколько раз добавил ему сапогом по ребрам. Впрочем, не особо усердствуя — явно просто запугивая, а не желая покалечить.

— Значит так, мразь. Сейчас ты будешь отвечать. Быстро. Честно. Без игр. Понял, урод?

Пленный молчал.

Зимин присел перед ним на корточки.

— Смотри на меня, тварь. Я сегодня уже хоронил своих. И вчера хоронил. И позавчера. У меня настроение плохое. Очень плохое. Ты десять минут назад убил моего друга, Витьку. Хочешь, я похороню тебя вместе с ним? Живьем?

— Вы не имеете право! Я военнопленный! — сказал Гашке после паузы. — Унтер–офицер специального полка.

— Ты никто и звать тебя никак! — не выдержал Круглов и тоже пнул сапогом наглого фашиста.

— Тебя здесь никто и никогда не найдет, — добавил я. — Как в одной нашей песне поется — и никто не узнает, где могилка твоя. А умирать ты будешь долго. Я слышал, что при таком способе «похорон» человек может до трех дней под землей пролежать. Рядом с разлагающимся трупом. Могильные черви начинают потихоньку живую плоть пробовать… Бр–рр…

Я непроизвольно дернул плечами от брезгливости, слишком ярко представив себе придуманную картинку.

Гашке, видимо, тоже представил себе это в ярких красках, потому что буквально завопил:

— Я всё скажу!

— Очень хорошо, — медленно и тихо произнес Зимин. — Ты из группы Янкаускаса?

— Да, — уныло кивнул Гашке.

— Значит, группа Янкаускаса. Сколько вас было?

Пленный молчал еще несколько секунд. Потом выдохнул:

— Первоначально шесть.

— Первоначально? — удивился Зимин.

— Один убит вчера днем. Один был ранен. Потом умер.

— Значит, это вы, — сказал Зимин совсем тихо. — Наших на стоянке положили. Завьялова сожгли. Ступина ножом. Андрея Седых искалечили.

Пленный отвел взгляд.

— А семью вы зачем перебили вчера вечером? — спросил Зимин.

Пленный опустил глаза.

— Какую семью?

— Не придуривайся, — сказал я. — Шесть человек на трех телегах. А потом старика на хуторе. Это ваша работа?

Гашке молчал.

Зимин медленно вышел со двора на улицу. Окинул взглядом дома. Вернулся и снова пару раз от души врезал немцу ногой.

— А в этой деревне вы что делали? Зачем мужика повесили? Еще и цидульку накорябали про краснопузую сволочь!

Пленный дернулся всем телом и сквозь стиснутые зубы пробормотал:

— Мы ждали связного из города. А председатель сельсовета… Сначала он нас в дом пригласил, накормил, а потом вдруг как–то понял, что мы не русские. Облаял нас матерно. Янкаускас разозлился и велел его повесить.

— Какого связного вы ждали? — насторожился я.

— Из Пинска. В форме милиционера. Он должен был сообщить о… нескольких целях.

— Дождались? — уточнил Зимин.

— Нет, — уныло ответил Гашке.

— А «полуторка» у ручья? Ваша работа? — спросил я.

— У нас топливо заканчивалось, — сказал немец, словно это могло служить оправданием.

— Кто сбежал на «Эмке»? — спросил сержант.

— Янкаускас, — ответил Гашке и сплюнул прямо перед собой.

— Куда он мог направиться? — спросил я.

— Не знаю, — Гашке закрыл глаза.

Я наклонился ближе.

— Франц, не надо дурить. Ты уже начал говорить. Говори до конца. Куда он поехал? В Пинск?

— Вряд ли, в одиночку он туда не сунется, — печально вздохнул немец. — Я не знаю точно.

— Тогда скажи неточно! — мрачно усмехнулся Зимин.

Немец открыл глаза и вдруг четко доложил:

— У нас есть запасная точка. Заброшенная мельница возле урочища Черный Луг. Южнее дороги. Километров семь отсюда. Там есть закладка. Топливо, одежда, оружие, патроны.

— С другими группами вы контактировали? — спросил я.

— Нет, действовали автономно. Поэтому, когда вчера нашли связанного Григоряна… очень удивились. Он просил нас помочь, но Янкаускас сказал, что Левон — предатель и лично пристрелил его.

— Это ваш Янкаускас — какой–то маньяк, — сказал я. — Кто он такой?

Гашке долго молчал. Потом заговорил будничным тоном, словно читал вслух скучную заметку в научно–популярном журнале.

— Томас Янкаускас. Лейтенант Вермахта. До войны служил в литовской армии. После присоединения Литвы ушел к немцам. Прошел подготовку в Абвере. Отлично знает русский язык. А еще польский, немецкий, литовский. Немного белорусский. Умен, решителен, упрям в достижении цели. В группу набирал людей сам. Ему нужны были те, кто хорошо говорит по–русски. Или хотя бы понимает, что говорят. У нас было еще два литовца — Казис Бружас и Робертас Каунас. Их обоих вчера… Бружаса лейтенант сам добил. Радист — немец, Курт Зайнеман, и заместитель командира — фельдфебель Ганс Крипке.

— А ты, Гашке, откуда наш язык знаешь? — спросил Зимин. — Ты же вроде немец?

— Фольксдойче, — грустно вздохнул диверсант. — Я в Эстонии родился и вырос, после присоединения к России репатриировался на историческую родину. Там меня сразу в оборот взяли… Сначала Гестапо, потом Абвер…

— Какие задачи были у группы? — спросил я.

— Ликвидация красных офицеров. Желательно — высшего или среднего звена.

— И много вы… ликвидировали? — уточнил Зимин.

— Ни одного! — Гашке попытался пожать плечами. — Как–то нам в этих чертовых лесах никто из ваших офицеров не встретился. Хотели в Пинске наверстать…

— Ладно, всё с вами понятно — упыри, как есть, — резюмировал Зимин. — Поднимите его, ребята, и тащите к машинам.

Мы вышли со двора. Кулешов уже снял тело председателя и укрыл какой–то тканью, судя по бахроме — скатертью.

Из домов начали выглядывать люди.

Сначала одна старуха приоткрыла ставню. Потом в щели забора показалось детское лицо. Потом у ворот мелькнул мужик в белой рубахе, но тут же спрятался обратно. Деревня жила. Деревня видела. Деревня оценивала.

Зимин заметил это тихое шевеление.

— Граждане! — крикнул он громко, не сводя глаз с пленного. — Сидеть по домам! На улицу не выходить, пока не разрешу! Мы бойцы Красной Армии! Здесь была немецкая диверсионная группа! Опасность еще не миновала!

Где–то хлопнула дверь.

Кто–то громко охнул.

Потом к нам решительно подошел старик в поношенном пиджаке и соломенной шляпе. Видимо, самый храбрый.

Старик остановился у крыльца и перекрестился при виде тела председателя.

Зимин приблизился к нему.

— Кем будешь, дед?

Старик выпрямился, насколько смог.

— Кладовщик я. Колхозный. Михалыч меня зовут. Эти утром приехали. Сказали — НКВД, — старик ткнул пальцем в Гашке. — Петрович им шикарную «поляну» накрыл. А они его… Твари! — старик сплюнул под ноги немцу.

— Они еще кого–нибудь убили в деревне? — спросил я.

— Нет, товарищ командир. Только Ваньку Кривого побили. Когда он за Петровича вступился. Сильно побили. А так не убили.

Гашке усмехнулся.

— Надо было вас всех…

Михалыч вздрогнул и посмотрел на него с ужасом.

Зимин резко повернулся к пленному и рявкнул:

— Молчать!

Старик глянул на наши машины, на убитых в форме НКВД, на пленного, на Панкратова с немецким пулеметом, на меня с трофейным автоматом. В глазах у него ясно читалось: не понимаю, кто вы такие, но предыдущие точно были хуже.

— Товарищ командир, — осторожно сказал он. — Вы правда Красная Армия?

Зимин устало усмехнулся.

— Правда, дед.

Михалыч кивнул, но не сразу. После длинной паузы.

— А чего оружие такое странное?

— Трофейное! — ответил Зимин. — Наше тоже есть, в кузове лежит. Но к нему патроны закончились. Вот мы с врагов и подобрали…

— Так, ить, я гляжу, вы уже много врагов–то, наколотили! У каждого по немецкому пистолю, да еще кулемет! — заметил глазастый старик.

— Ну, да, десятка два — точно! — сказал Зимин.

Старик посмотрел на убитых.

— Значит, это немцы были?

— Немцы, дед, немцы! — ответил Зимин. — Диверсанты. В нашу форму переодетые.

— Михалыч, нам твоя помощь нужна! — сказал я.

— Ить, вы чего удумали–то? — удивился старик. — У нас, почитай, молодых–то и нет никого.

— Не бойся, с винтовкой в пехотную цепь не отправим! — усмехнулся я. — У нас несколько убитых и раненый. Убитых похоронить бы надо, а раненому помощь оказать.

Старик подошел к «Опелю», заглянул через борт, смешно привстав на цыпочки.

— Так это же… Семен и Павлик, — внезапно сказал Михалыч. — Матрены сынки. Они только утром уехали, три дня ховались. Они… мертвые?

Зимин снял пилотку.

— Мертвые, дед. Мы их нашли в ручье у моста.

— Выходит, что они дезертиры, — тихо сказал я сержанту. — Отсиживались у мамки под юбкой, а когда решили сменить дислокацию, нарвались на диверсантов. Вот почему газеты были воскресные.

Зимин посмотрел на Косулю в кузове. Тот метался, бредил, губы шевелились беззвучно. Лицо стало восковым.

— Дед, — обратился сержант к кладовщику. — Есть у вас фельдшер? Медик? Кто раны лечит?

— Фельдшер в соседнем селе был, — ответил старик. — Тут бабка Аксинья есть. Повитуха. Раны тоже смотрит, травы знает. Но от пуль… не знаю.

— Приведи ее, — велел Зимин. — Быстро.

Старик поспешил к ближайшему дому. Зимин повернулся к нам.

— Так, парни, слушай мою команду! Пленного связать. Убитых диверсантов обыскать. «Полуторку» проверить. Местным рассказать про детей на хуторе. Убитых красноармейцев передать родственникам. Витьку Добрынина похоронить. На всё про всё — час.

— А Янкаускаса преследовать будем? — спросил я.

Зимин посмотрел на дорогу, по которой уехала «Эмка» и медленно произнес:

— Никуда эта сволочь не денется, Вовка. Еще встретимся. Война, похоже, будет долгой.

Зимин перевел взгляд с дороги на нас, после чего решительно хлопнул ладонью по дырявому капоту «полуторки».

— Так, парни, отдыхать будем потом. Работы еще хватает. Панкратов, Седых, охранение! Круглов, пленного в сельсовет. Свяжи покрепче и запри где–нибудь. Климчук, Кулешов — занесите Тараса в дом. Гаврилюк, обойди деревню. Вовка, давай на дохлых супостатов глянем.

Бойцы разбежались выполнять распоряжения, а я вместе с сержантом подошел к трупам диверсантов.

Один лежал возле заднего колеса «полуторки», запрокинув голову так, словно рассматривал небо. Второй уткнулся лицом в пыль в паре метров от камрада. Гимнастерки на обоих были перепачканы кровью и пылью. Фуражки слетели и валялись неподалеку.

Зимин присел возле первого трупа и начал привычно выворачивать карманы.

На землю один за другим легли складной ножик, магазин к пистолету, носовой платок. Потом сержант достал «Зольдбух» и протянул мне.

— Унтер–офицер Курт Зайнеман. Полк «Бранденбург–800», — прочитал я.

— Выходит, это радист, — отметил Зимин, наклоняясь над вторым диверсантом. — Вот его книжка, глянь.

— А этот Ганс Крипке. Фельдфебель, — прочитал я. — Того же полка.

— Заместитель Янкаускаса, по словам Гашке, — сказал Зимин.

— Вот именно, что «по словам», — мрачно усмехнулся я. — Я этой крысе помойной всего процентов на десять доверяю. Наверняка возле старой мельницы нас ждет засада или минная ловушка! Так что лучше туда нахрапом не соваться!

— Согласен с тобой, Вовка, — кивнул сержант. — Уж очень складно мерзавец «поёт».

Сержант забрал документы и убрал их в карман. Затем внимательно осмотрел «полуторку». Грузовик выглядел как дуршлаг. Борта кузова в дырах, капот буквально изрешечен. Из–под двигателя натекли большие лужи масла из поддона картера и воды из радиатора.

Неудивительно. Именно за капотом Янкаускас укрывался от нашего огня во время перестрелки. По нему одновременно били Панкратов, Седых и я. Шансов сохраниться в относительной целости у «полуторки» не было «от слова совсем».

Но я все–таки открыл створку капота. Внутри картина оказалась еще печальнее. Практически все патрубки и шланги перебиты. Радиатор порван в клочья. Даже на чугунном блоке двигателя виднелись свежие сколы и трещины. Мне стало понятно, что машина больше никуда не поедет.

— Похоже, что «полуторка» — всё, — вынес вердикт Зимин. — Кончилась. Даже если мотор заменить, половину остального тоже менять придется, — давай на груз глянем.

В кузове обнаружились несколько ящиков с девятимиллиметровыми патронами и две винтовки Мосина. Винтовки были самыми обычными, с потертыми ложами и брезентовыми ремнями. Скорее всего — взятые после убийства красноармейцев у мостика. Больше ничего интересного мы не нашли. Ни документов, ни карт, ни радиостанции. Судя по всему, Янкаускас увез все важное с собой в «Эмке».

— Патроны забираем, — распорядился Зимин. — Всё остальное пусть здесь остается. Хотя… Нет — винтовки тоже берем, негоже оружие оставлять.

— Товарищ сержант, — окликнул Зимина вышедший на крыльцо Кулешов. — Тараса мы в горницу отнесли и на стол положили — другой подходящей мебели там не нашлось.

— Ну и молодцы! — кивнул Зимин.

— Может тела… тех ребят и Добрынина тоже в дом занести? — неуверенно спросил Кулешов. — Чтобы не на жаре лежать…

— Здесь подвал солидный, с каменными стенами! — добавил появившийся из двери Круглов. — Прохладный! С несколькими клетушками. Я в одной из них немца запер.

— Тогда и тела туда отнесите! — скомандовал сержант. — Диверсантов и председателя — тоже! Только положите отдельно.

В этот момент на улице показался кладовщик Михалыч под ручку с высокой статной женщиной. Вероятно — той самой повитухой Аксиньей. Назвать ее «бабкой» язык не поворачивался — о возрасте напоминали только седые волосы, выбивающиеся из–под косынки. Когда она подошла ближе и глянула на нас, мне непроизвольно захотелось поправить несуществующий узел галстука и стрелки на брюках.

— Ну, где ваш раненый? — Звучным голосом, похожем на оперное контральто, произнесла женщина.

Я уже немного пришел в себя от неожиданности, поэтому решил сбить со старухи спесь.

— Добрый день, уважаемая Аксинья! — максимально «светским» тоном сказал я. — Позвольте проводить вас к нашему страждущему товарищу.

И протянул руку ладонью вверх. «Бабка» усмехнулась самыми уголками губ, небрежно отпихнула Михалыча и изящно оперлась о мою руку.

— И вам доброго дня, юноша! Простите за грубый тон, — с ноткой сарказма сказала старуха. — Этот мужлан, — она зыркнула на смутившегося Михалыча, — меня не представил. Меня зовут Аксинья Павловна.

— Владимир Сошников, к вашим услугам, уважаемая Аксинья Павловна! — тем же «светским» тоном ответил я. — Прошу за мной!

Сельсовет был самым большим зданием в деревне. Дом стоял на высоком каменном фундаменте и заметно выделялся среди окружающих изб. Широкое крыльцо с козырьком, подпертом изящными столбиками, большие окна, крыша, крытая жестью и просторные комнаты внутри. Видимо, строили его для местного богатея, а при советской власти передали колхозу. Еще вчера здесь заседал председатель, принимал посетителей и решал колхозные дела. Теперь же здание превратилось одновременно в госпиталь, морг и тюрьму.

Тарас лежал в самой большой комнате на письменном столе. За последние сутки он изменился настолько сильно, что я с трудом узнавал в этом осунувшемся человеке того веселого разведчика, которого встретил в окопах под Малоритой. Лицо заострилось. Под глазами залегли глубокие тени. Губы пересохли и потрескались. Повязка на ноге потемнела от крови и дурно пахла.

— Воды… — едва слышно прошептал он.

Я поднес к его губам флягу.

Косуля сделал маленький глоток и снова закрыл глаза.

— Чего столпились? — сердито спросила старуха, оглядев присутствующих. — Ну–ка, все лишние — вон отсюда! Остаётся только командир и… Владимир!

Когда бойцы, сталкиваясь в дверях, выскочили из дома (как мне показалось — с облегчением), Аксинья взялась уже и за нас с Зиминым.

— Ну, молодые люди, что встали? — спросила старуха, уперев руки в бока. — Помогать будете или только смотреть?

— Говори, что нужно, бабушка, — ответил Зимин.

— Воды вскипяти, внучек! — с издевкой сказала Аксинья. — Да побольше. Простыни принесите. Или полотенца.

— Простыней… нет, — растерянно пожал плечами Зимин. — Полотенец… наверное, тоже. Это же сельсовет, откуда тут простыни?

— Вам нужен перевязочный материал, Аксинья Павловна? — догадался я.

Аксинья посмотрела на нас с таким выражением лица, будто перед ней стояла компания круглых идиотов.

— Умен не по годам! — из ее слов можно было цедить яд. — Да, ткань для перевязки нужна.

— Так у нас настоящие бинты есть!

Я показал на ящик с трофейными немецкими индивидуальными пакетами.

Старуха подошла ближе, вскрыла один пакет, внимательно рассмотрела содержимое и неожиданно удовлетворенно кивнула.

— Хорошо. Это уже дело. А то я привыкла к… Впрочем, неважно. Давай–ка, Володенька, помогай — сними старую повязку со своего друга.

Когда бинты с раны были сняты, по комнате распространился тяжелый запах гноя и начинающегося омертвения тканей. Даже Зимин невольно поморщился. Аксинья долго рассматривала рану, осторожно ощупывала воспаленные края, что–то бормотала себе под нос, после чего, наконец, выпрямилась.

Лицо у нее стало мрачным.

— Гангрена, — коротко сказала «бабка–повитуха».

Мы с Зиминым невольно затаили дыхание — это был почти смертный приговор.

— Совсем плохо? — я задал самый нелепый вопрос.

— Увы, Володенька, — Аксинья развела руками. — Заражение уже пошло по организму. Без хирурга и операции парень обречен.

Она помолчала несколько секунд, глядя на нас, а потом добавила:

— Но прямо сейчас он не умрет. Это я вам гарантирую.

Она взялась за дело — очистила рану, нанесла резко пахнущую мазь, наложила свежую повязку, напоила Тараса каким–то отваром. Я наблюдал за ней и постепенно приходил к выводу, что подобные ранения старуха видела далеко не впервые. Она работала уверенно. Не суетилась. Каждое действие было привычным и отработанным. Видимо, за свою долгую жизнь ей довелось лечить не только простуды и принимать роды.

Через некоторое время Косуля перестал метаться в бреду. Я пощупал его лоб — он уже не «горел» — лихорадка заметно ослабела. Появилась надежда довезти его до врачей.

Из комнаты, где Аксинья возилась с Тарасом, мы вышли только через час. За это время солнце заметно сместилось к западу. Жара даже и не думала спадать, воздух по–прежнему оставался тяжелым и неподвижным. Над деревней висел запах дыма от летних печек, пыли и свежескошенной травы. Где–то за огородами лениво тарахтели кузнечики. Изредка доносилось мычание коров. После боёв эта мирная картинка воспринималась как–то особенно остро.

Зимин машинально прикрыл за собой дверь сельсовета и остановился на крыльце. Несколько секунд он молча смотрел на площадь перед домом, потом снял пилотку и вытер рукавом вспотевший лоб.

В тенечке возле крыльца так и стоял Михалыч. Старик словно ждал какой–то особой команды.

— Дед, — окликнул его Зимин. — Кладбище у вас где?

Михалыч зачем–то снял свою соломенную шляпу, повертел ее в руках и кивнул куда–то за крайние дома.

— За деревней. Вон там, за березняком. Тропинка через луг идет. Недалеко совсем.

— Покажешь?

— Покажу, конечно.

В этот момент к нашему «Опелю» подошла женщина. Я сначала даже не обратил на нее внимания. Обычная деревенская баба лет сорока. Темный платок, длинная юбка, выцветшая кофта. Она шла быстро, почти бегом, словно куда–то опаздывала.

Женщина остановилась возле машины и несколько секунд смотрела на кузов. Потом осторожно подошла ближе. Приподнялась на носках. Заглянула внутрь. И замерла.

Мне было видно только ее спину. Сначала она словно окаменела. Потом медленно подняла руку и несколько раз торопливо перекрестилась. А затем из ее груди вырвался такой звук, что у меня по спине пробежали мурашки.

Она не плакала, не кричала.

Это был какой–то жуткий стон человека, который в одно мгновение понял, что случилось непоправимое.

Женщина схватилась обеими руками за борт грузовика и буквально повисла на нем.

— Сёма… Господи… Сёмушка… Павлуша… сыночки мои…

Михалыч тяжело вздохнул.

— Матрёна это.

Зимин повернулся к нему.

— Кто?

— Семёна и Павлика мать, — объяснил Михалыч. — Ну, тех двух красноармейцев, которых вы у мостика нашли.

Мы молча посмотрели на женщину. Она зарыдала в полный голос. Не стесняясь ни нас, ни Михалыча, ни всей деревни.

К машине начали подходить люди. Сначала две старухи. Потом какой–то высокий мужик с перевязанной головой и синяками на лице. Потом еще несколько женщин. Еще пара мужиков. Никто не пытался успокаивать Матрёну. Наверное, потому что понимали — бесполезно.

Мужчины влезли в кузов и осторожно достали оба тела.

Матрёна бросилась к ним, опустилась на колени прямо в дорожную пыль. Она гладила сыновей по волосам и что–то говорила. То ли им, то ли самой себе, то ли Богу. Разобрать слова было невозможно. Да и не нужно — и так всё было понятно.

Михалыч долго смотрел на эту сцену, потом покачал головой и сказал Зимину:

— Товарищ командир, мы вам с могилой поможем, нам всё одно три копать.

— Спасибо, дед, — глухо ответил сержант.

Через несколько минут возле сельсовета уже собрались почти все жители деревни. Их оказалось немного, всего полтора–два десятка. В основном старики и старухи, несколько подростков и трое мужчин средних лет. Кто–то принес с собой лопаты.

Тела Добрынина, председателя Петровича, Семёна и Павлика уложили на телегу. И, не запрягая лошадь, прямо руками покатили импровизированный «катафалк» на кладбище.

Оно располагалось за деревней, на склоне холма, за старой березовой рощей. Туда вела широкая тропинка, петляющая между деревьями. Трава возле тропы была высокой, почти по колено. Среди нее желтели лютики, белели ромашки и мелькали какие–то мелкие голубые цветы. В обычное время это место наверняка выглядело красивым и спокойным. Но сейчас никто не обращал внимания ни на цветы, ни на солнечный день, ни на стрекот кузнечиков.

Кладбище оказалось старым. С покосившимися деревянными крестами и могильными холмиками, над которыми разрослись кусты сирени и шиповника.

Место для новых захоронений нашлось у дальнего края.

Пока мы поочередно с деревенскими мужиками копали землю, остальные молча стояли в стороне.

Работали быстро, без разговоров, без перекуров. Слышались лишь лязг лопат да тяжелое дыхание.

Земля оказалась мягкой, поэтому управились сравнительно быстро.

Когда могилы были готовы, тела завернули в какие–то куски полотна и осторожно опустили вниз.

Сначала Семёна.

Потом Павлика.

Председателя Петровича.

Виктора Добрынина.

Зимин несколько секунд смотрел на тело разведчика. Снял пилотку. Мы сделали то же самое.

Сержант помолчал, подбирая слова.

— Красноармеец Виктор Добрынин, — наконец сказал он. — Погиб в бою.

Зимин запнулся. Похоже, длинных речей он произносить не умел.

— Хороший был товарищ, — после паузы продолжил сержант. — За чужие спины не прятался.

Несколько секунд стояла тишина.

— Прощай, Витька, — закончил Зимин.

Больше он ничего не сказал, да и не нужно было.

Первый ком земли глухо ударился о саван. Потом второй, третий… Матрёна уже не рыдала, а выла, как раненый зверь и билась в руках двух старух с суровыми лицами.

Обратно в деревню мы возвращались тоже молча. Я шел рядом с Зиминым и невольно вспоминал — всего позавчера, когда мы вышли из Малориты, в отряде насчитывалось шесть человек. Круглов, Косуля, Седых, Добрынин, Зимин и я. Тогда казалось, что впереди опасная, но вполне выполнимая задача. Теперь Добрынин лежал на деревенском кладбище, а Косуля боролся за жизнь в доме сельсовета. Война косила людей с такой скоростью, что человек не успевал привыкнуть к одной потере, а уже получал следующую.

В деревне окончательно поняла, что мы свои — простая «церемония» похорон сделала то, чего не смогли бы никакие подтверждающие документы. Чужие не стали бы хоронить разведчика по–человечески. Чужие не стояли бы над могилой с такими лицами. Чужие не доверили бы раненого товарища деревенской повитухе.

Где–то через четверть часа к сельсовету начали подходить люди.

Первым пришел Михалыч, притащив огромную бутыль самогона. За ним явился тот самый побитый мужик, которого, как выяснилось, звали Федор. Потом несколько женщин. Каждая несла большой узелок, или глиняный горшок, прикрытый полотенцем, прижимая его к груди.

— Товарищ командир, — Михалыч остановился перед Зиминым и кашлянул. — Надо бы помянуть усопших рабов божьих. По русскому обычаю. Да и вы, небось, давненько по–человечески не ели. Бабы кое–чего собрали. Не богато, конечно, но всё своё, домашнее.

В сельсовете, кроме кабинета покойного председателя, нашлась еще одна большая комната с большим столом и табуретами. На столе всё еще стояли тарелки и миски с подсохшими угощениями, которыми Петрович подчевал диверсантов, принимая их за сотрудников НКВД.

Женщины быстро навели порядок, убрали грязную посуду, расставили чистую.

Я сглотнул, почуяв соблазнительные ароматы и увидев, как на столе появляются пирожки нескольких сортов, варёная картошка, соленые огурцы, сало, зеленый лук. Дополнили натюрморт бутыль с самогоном и два кувшина с квасом.

— Спасибо, — сказал Зимин, оглядев «поляну». — От всего взвода спасибо.

Аксинья Павловна махнула рукой.

— Угощайтесь, товарищи военные. Михалыч, наливай!

Кладовщик под строгим взглядом повитухи торопливо разлил мутную жидкость по граненым стаканам — от души — сразу грамм по сто.

— Ну, товарищи, помянем наших близких и друзей, — на правах «старшего по званию» сказал Зимин. — Не чокаясь.

Я только пригубил свой стакан, глотать эту «жижу» не хотелось — в своей прошлой жизни я много раз дегустировал деревенский самогон, и каждый раз, как бы хозяева не уверяли в великолепном качестве своего продукта (мол, чистый, как слеза) меня буквально выворачивало.

После символического возлияния мы буквально набросились на еду — после жирной немецкой тушенки она показалась настоящим шедевром кулинарного искусства.

— Замечательные пирожки, — похвалил я, откусывая попеременно от пирожка с луком и пирожка с капустой.

— Это Матрёна пекла, — сказала Аксинья, кивнув на женщину, покрывшую голову тёмным платком. — Сыночкам своим угодить хотела. И вот как вышло…

Матрёна взглянула на меня и улыбнулась какой–то странной улыбкой, словно она была не здесь, не с нами, а где–то в другом мире, где всё еще живы ее сыновья.

— Ешьте, мальчики, ешьте. Вам сил набираться нужно! — негромко, но отчетливо произнесла Матрёна.

Я посмотрел на неё внимательнее. Лицо измождённое, глаза сухие, будто слёзы закончились. Таких женщин я видел и в своём времени. В прифронтовых деревнях. В подвалах разбитых домов. Женщины, у которых случилась беда, но они ещё держатся, потому что вокруг люди, которые тоже нуждаются в помощи.

И тут я вспомнил детей на лесном хуторе и их убитых родных.

— Михалыч, — сказал я, отставляя кружку с квасом. — Нам надо кое–что рассказать. Всем, кто тут есть. Может, вы поймёте, о ком речь.

Зимин бросил на меня взгляд и медленно кивнул.

Местные замолчали.

— Утром по пути сюда мы нашли в лесу шестерых убитых, — начал я. — Их расстреляли из автоматов в упор. Те самые диверсанты, которых мы два часа назад перебили. Они были на трех телегах, с вещами. Старик с седой бородой, старуха и две пары помоложе, лет сорока.

Михалыч от удивления приоткрыл рот.

— Какой старик? Высокий? Правое ухо надорвано? — уточнил он.

— Ухо я не смотрел, — ответил я. — Возраст лет шестьдесят или больше. Борода окладистая. В телегах были узлы, мешки, будто семья с места сорвалась.

— Мерин у них гнедой, с белой отметиной на лбу? — продолжил уточнять кладовщик.

— Да, — сказал Гаврилюк. — Такая лошадь была.

Одна из женщин охнула и прижала ладонь ко рту. В комнате наступила тишина.

— Это Кравцовы, — тихо сказала Аксинья. — Убиты? Все убиты? И… дети?

— Детей — живы! — ответил я, и по комнате прошло шевеление — до этого все сидели неподвижно, словно парализованные. — Шестеро, два мальчика и четыре девочки. Мы их чуть позже нашли на лесном хуторе. Там был еще один убитый старик. Мальчик назвал его «дед Игнат».

— Это Семён Фомич Кравцов и жена его Дарья. Сыновья их — Василий и Петр. Невестки — Анна и Прасковья. А Игнат на хуторе — старший брат Семёна Фомича, — сказала Аксинья.

— А почему они сорвались с места? — спросил я. — Немцев пока не видно, дорога плохая, дети маленькие. Просто так крестьяне дом не бросят.

Аксинья посмотрела на Михалыча, потом на Матрёну, и, словно получив неслышимое разрешение, ответила:

— Глава семьи, Семён Фомич, коммунистом был. С двадцатого года в партии. В гражданскую у красных партизанил. Когда война началась, он сказал, что немцы таких первыми вешать будут. Вместе с родными. Вот они и ушли. Хотели к Игнату на хутор перебраться, переждать, а потом дальше, к нашим.

— Не дошли, — печально сказал Гаврилюк.

Матрёна смотрела на меня распахнутыми сухими глазами.

— Детишки здоровы? — спросила она.

— Точно не скажу. Они в лесу прятались. Я только старшего мальчика видел, лет двенадцати.

— Это Коля, — тихо сказала Матрёна, опустив глаза. — Василия и Анны сынок.

Она замолчала, глядя куда–то сквозь меня. Потом медленно, буквально по слогам, произнесла:

— Раз дети сиротами остались, я их к себе заберу.

Никто не ответил.

— Матрёна, — осторожно начал Михалыч. — У тебя же…

— У меня больше никого нет, — перебила она его. — Семён и Павлик на кладбище лежат. Мужа ещё пять лет назад похоронила. Дом пустой. Печь есть. Огород есть. Картошка есть. Коза есть. Раз Бог не дал мне своих деточек сохранить, значит, чужих кормить буду.

Эта фраза ударила сильнее, чем многое из того, что я видел за последние дни. Не потому, что была громкая. Наоборот. Она была обычная. Хозяйственная. Как будто речь шла не о том, что женщина, только что похоронившая двух сыновей, готова взять шестерых чужих детей, а о том, куда поставить мешок с мукой, чтобы мыши не добрались.

Зимин встал, надел пилотку и вытянулся.

— Матрёна… — начал он и запнулся.

Она посмотрела на него спокойно.

— Не надо слов, товарищ командир. Ты лучше скажи, где дети.

— На хуторе Игната, — ответил я. — Точнее, в лесу за хутором.

— Я знаю, где это, — сказал Михалыч. — Я проведу.

— Вот и хорошо, — сказал я. — А то мы сами не могли их забрать, мы же на задании…

— И нам уже пора дальше ехать! — добавил Зимин. — Спасибо за угощение!

В этот момент под ногами дрогнул пол.

Не сильно. Сначала мне даже показалось, что это где–то в подвале хлопнула дверь. Потом дрожь прошла снова, с большей амплитудой. Стёкла в окнах задребезжали. Тонко, противно. На стене качнулся портрет Ленина в аляповатой рамке.

Я похолодел — поскольку в Белоруссии не могло случиться землетрясения, это могла быть только сейсмическая волна от мощного взрыва.

Через несколько секунд до нас дошёл гул.

Далёкий. Низкий. Невероятно мощный. Не похожий на звук обычного взрыва.

— На улицу! — рявкнул Зимин.

Мы выскочили из сельсовета, чуть не устроив «пробку» в дверях.

На востоке, у самого горизонта, в стороне Пинска, медленно поднималось гигантское пылевое облако грибовидной формы.

Шляпка «гриба», широкая, круглая, чудовищно правильная по форме, росла прямо на глазах.

Я стоял на крыльце, держась обеими руками за перила, и чувствовал, как по спине течет холодный пот.

Это было слишком похоже.

Слишком.

— Вовка, что это такое? — напряженным голосом спросил Зимин.

Я не ответил.

Потому что нормального ответа у меня не было.

— Это ведь в Пинске? — спросил Гаврилюк. — Почему он такой огромный?

Ну, что я мог ему ответить? Я сам не хотел верить, что там, у горизонта, рванул «спецбоеприпас» килотонн в двадцать.

— Надо ехать, Вовка! — сказал Зимин. — Мы и так здесь слишком задержались! И похрен, что там такое взорвалось.

Он оглянулся на стоящих с раскрытыми ртами красноармейцев и местных жителей, и громко сказал:

— Взвод, слушай мою команду!

Лица бойцов, не все сразу, но повернулись в сторону сержанта.

— Всё, парни, передышка закончилась, — сказал Зимин. — Быстро привести себя в порядок. Проверить оружие. Патроны перераспределить. Тараса погрузить! Бережно! Круглов, ты за рулем! Проверь грузовик.

И добавил тихо, после небольшой паузы:

— Вовка, иди сюда!

Я подошел к сержанту. Он задумчиво рассматривал содержимое кузова «Опеля». Грузовик, добытый в лесном лагере Григоряна, выглядел довольно прилично, если не считать нескольких дыр в бортах. В кузове лежали ящики с патронами и консервами, автоматы «МП–40», карабины «Маузер», немецкие рюкзаки и подсумки, прочее полезное барахло. Из советского оружия только две старых винтовки — остальное сгорело при нападении на нашу стоянку диверсантов — несколько автоматов «ППД», пулемет «ДП».

Зимин окинул всё это взглядом и скривился.

— Вот въедем мы так в Пинск. На немецком грузовике. У всех бойцов «МП–40». На крыше «МГ–34». И первый же комендантский патруль задаст хороший вопрос: кто вы такие, мать вашу?

— И будет прав, — согласился я. — Я бы на его месте тоже задал. Причём сначала положил бы всех мордой в землю, а потом уже спрашивал.

— Вот и я про то же, — Зимин потёр переносицу. — Может, в город пешком войти? Взять только наше оружие. Вон, два винтаря лежат. Немецкое спрятать где–нибудь. И грузовик оставить. Немца там же. Дойдём до штаба, доложим, вернёмся и заберём.

— Неплохой вариант, — похвалил я. — Вот только как мы Косулю в госпиталь доставим? На руках понесем?

— Почему нет? — усмехнулся Зимин. — Сделаем носилки из жердей и плащ–палаток, возьмемся вчетвером. Надо только поближе к городу подъехать. И пойдем не все скопом, а то у нас большинство на бойцов регулярной Красной Армии не очень похожи. Панкратова оставим за главного, он справится. Заодно будет кому за всем этим «богатством» присмотреть.

— И самое главное — не болтать о наших… кхм… приключениях, — задумчиво сказал я. — Они у нас такие, что нормальный человек не сразу поверит.

— Значит, скажем только основное, — Зимин хмыкнул. — Разведгруппа семьдесят пятой дивизии, согласно приказа генерала Недвигина следует в Пинск. Имеем потери.

— Вот именно. Не стоит врать там, где можно сказать правду, — сказал я. — Лучше войти в город при свете. Потому как ночью все патрули нервные будут. Расстреляют от греха подальше, как дезертиров, а потом будут разбираться.

После этих слов Зимин взглянул на солнце. Оно уже опустилось ниже крыш, и тени от изб вытянулись через всю улицу. Еще два–три часа — и наступит темнота. А нам ехать почти двадцать километров, искать место для схрона, а потом идти пешком с раненым на руках.

— Надо торопиться! — одновременно сказали мы с Зиминым.

— Товарищ сержант, — негромко позвал Панкратов. — Сюда кто–то едет.

Зимин мгновенно обернулся. Я приложил руку козырьком к глазам.

По деревенской улице, не торопясь, ехала бричка. Обычная пассажирская повозка, с высокими колёсами на рессорах, и облупившимися боками. Такие на юге России называют «тачанками». Лошадь шла шагом, устало переставляя ноги.

На облучке сидел милиционер.

В белой летней гимнастерке с голубыми петлицами, в фуражке с синим верхом и голубым околышем. На поясе кобура с «Наганом».

Он сидел абсолютно спокойно, с любопытством глядя на немецкий грузовик и стоящего в кузове Панкратова с трофейным пулеметом, на нас, с «МП–40» на плечах.

Милиционер подъехал к сельсовету, остановил лошадь и улыбнулся сержанту. Он явно решил, что прибыл туда, куда надо.

— Добрый вечер, — сказал он, спрыгивая с брички. — У старой мельницы вода сегодня мутная.

Фраза повисла в воздухе.

Мы с Зиминым переглянулись. Никто не ответил.

Милиционер замер на полушаге. Улыбка стала чуть менее уверенной.

— Я говорю, у старой мельницы вода сегодня мутная, — повторил он, уже настороженно. — Вы что, не слышали?

— Слышали, — сказал Зимин. — Круглов, Седых, взять его!

Милиционер потянулся к кобуре.

Зря.

Круглов ударил его прикладом по руке. Седых шагнул сбоку и впечатал кулак ему под дых. Милиционер согнулся, захрипел. Его ремень вместе с кобурой каким–то «волшебным» образом вдруг оказался у Михаила, а сам прибывший через секунду лежал лицом в пыли, с заломленными за спину руками.

— Вы что творите, сучьи дети? — прохрипел он, когда ему перетянули запястья ремнём. — Я сержант милиции! Я при исполнении! Вы за это все под трибунал пойдёте! Немедленно освободите меня!

— Непременно, — сказал Зимин. — Только выясним, что за мельница и почему вода мутная.

— Я требую объяснений! — заорал милиционер уже громче. — Я представитель советской власти! Я из Пинска!

— И вовсе ни к чему так орать! — сказал я. — Сейчас мы во всем разберемся. Парни, тащите его в сельсовет.

Его втащили в дом, усадили на табурет в комнате, где мы полчаса назад поминали погибших. Тщательно обыскали. В нагрудном кармане лежало удостоверение на имя сержант милиции города Пинска. Фамилия — Падалецкий Станислав Юлианович. Кроме «ксивы», очень похожей на настоящую, в карманах обнаружили блокнот, карандаш, немного денег, связку ключей. Никаких «Зольдбухов». Ничего, намекающего на то, что Падалецкий — агент Абвера.

Он уже отдышался и снова попытался нацепить на лицо возмущение. Получалось плохо. Глаза бегали.

— Последний раз требую прекратить этот произвол, — сказал он. — Вы напали на сотрудника милиции при исполнении служебных обязанностей. Я прибыл в деревню по распоряжению руководства, а вы устроили бандитское нападение. Назовите ваше звание и номер части. Я составлю на вас рапорт.

— Пиши сразу Гитлеру, — предложил Седых от двери. — Ему от тебя быстрее дойдёт.

— Молчать! — рявкнул Падалецкий, повернувшись к нему. — Я не с тобой разговариваю, боец!

Седых усмехнулся и поднял ствол автомата, милиционер резко побледнел.

Зимин положил на стол его удостоверение.

— Значит, сержант милиции Падалецкий. Из Пинска. При исполнении. Хорошо. Объясни, сержант, какую служебную необходимость выражает фраза про старую мельницу и мутную воду.

— Не понимаю, о чём вы, — ответил милиционер. — Это местная поговорка.

— Поговорка, значит, — кивнул Зимин. — Вовка, ты местные поговорки любишь?

— Обожаю, — сказал я. — Особенно когда они звучат как пароль для встречи с немецкой диверсионной группой.

Падалецкий побледнел еще сильнее, но держался.

— Вы сошли с ума. Какие немецкие группы? Я ехал к председателю сельсовета. У нас сведения, что в районе действуют бандиты и мародёры. Судя по вашим рожам, сведения подтвердились.

Зимин молча достал из кармана «Зольдбухи» и положил перед ним.

— Знаешь таких? Курт Зайнеман, Ганс Крипке, Франц Гашке, полк «Бранденбург–800». Мы их сегодня здесь встретили. Они тоже были по служебному делу. Только недолго.

Падалецкий посмотрел на книжки. И сразу отвёл глаза.

— Не знаю.

— Плохо врёшь, — сказал я. — У тебя левый глаз дёрнулся.

— У меня глаз после контузии дёргается, — огрызнулся он.

— На «колчаковских фронтах» ранен? — брякнул я фразу из популярного фильма.

Милиционер замер, как–то неуверенно поежившись, словно мои слова напомнили ему что–то неприятное.

Зимин медленно повернул голову ко мне, потом снова посмотрел на милиционера.

— А ну, рассказывай, сержант милиции, за сколько рублей ты родину продал и почему немецкий пароль знаешь!

— Я ничего не буду говорить без представителя прокуратуры, — выдавил Падалецкий.

— Тут тебе не Пинск, — сказал Зимин. — Мы из дивизионной разведки, у нас свои методы. В прокуратуру пожалуешься после победы. Если доживёшь.

— Вы не имеете права…

Зимин ударил ладонью по столу. Не сильно. Но звук вышел такой, что Падалецкий вздрогнул.

— Смысла отпираться у тебя нет — нам о тебе немецкий диверсант рассказал. Мы три часа назад всю их группу тут положили, прямо на крылечке этого дома. Ты приехал к ним на встречу и сказал пароль. Для меня ты — такой же враг, как они. А как поступают с врагом в условиях войны? — сержант глянул на меня.

— Уничтожают на месте всеми доступными средствами! — отчеканил я.

Падалецкий скривился, словно откусил лимон.

— Вот, видишь, сволочь — мы, таких как ты, должны убивать прямо на месте, без суда и следствия! — рявкнул Зимин. — У тебя есть всего два пути. Первый — рассказываешь нам всё сам, подробно, без фокусов, и я доставляю тебя в Пинск живым. Второй — начинаешь играть в несознанку, и тогда мы проводим тебя на задний двор, к стене сарая. Выбирай.

Падалецкий тяжело вздохнул. Сопротивление из него уходило прямо на глазах. Не мужество ломалось. Мужество там, похоже, никогда не жило. Ломалась надежда выкрутиться.

— Мне приказали установить местонахождение командиров Красной Армии среднего и высшего звена, которые появляются в Пинске. Особенно штабных. Кто прибыл, где остановился, куда поедет дальше, охрана, транспорт. Я должен был встретиться с группой… м–м–м… ликвидаторов и передать сведения. Пароль — фраза про мельницу. Ответ должен был быть: «Вода мутная, зато рыба сытая».

— Кто приказал? — резко спросил Зимин.

— Немецкая разведка, — опустив голову, ответил Падалецкий.

— Когда тебя завербовали? — спросил я.

Падалецкий молчал почти минуту. Потом медленно и тихо заговорил.

— Давно… Еще в тридцать восьмом, при поляках. Я работал начальником склада в речном порту. Воровал. Так… по мелочи. Едва хватало на покрытие карточных долгов. Немцы как–то узнали об этом. Ко мне пришел их человек, пригрозил сдать польским властям. Я согласился на них работать. Я передавал сведения. Всякую ерунду — какие грузы проходят через порт. В сентябре тридцать девятого связь оборвалась. Я думал, всё кончилось. Потом, уже в сороковом ко мне пришел другой человек. Сказал, что ничего не закончилось. Помог устроиться на службу в милицию, через какого–то знакомого в отделе кадров.

Падалецкий жалобно посмотрел на меня и облизнул губы. Пальцы связанных рук мелко дрожали.

— Я… я не хотел работать на немцев. Они меня заставили! Угрожали! Меня бы посадили. Или хуже.

— Угрожали… — повторил я. — Почему все предатели говорят в свое оправдание одно и то же? Все за свою вонючую шкуру трясутся, а о том, что из–за них множество людей погибнет — даже не думают!

Шпион закрыл глаза и опустил голову.

Зимин наклонился к нему.

— Теперь расскажи про Пинск. Что там происходит? Что это был за взрыв?

Падалецкий оживился. Про себя говорить неприятно, про что–то постороннее — легче.

— Взорвали склады боеприпасов по приказу командующего Четвёртой Армии генерал–майора Коробкова. Там несколько тысяч тонн было.

Мы с Зиминым переглянулись. Я выдохнул с облегчением — не смотря на вроде бы неприятную новость, взрыв все–таки оказался вполне, так сказать, традиционным.

— Какая обстановка в городе? — уточнил Зимин.

— Пинск пока удерживается нашими… кхм… простите… вашими войсками, — ответил шпион. — Штаб Пинской военной флотилии на месте. На пристанях, в казармах и возле складов полно людей. Через город идут отступающие подразделения, обозы, беженцы. Все дороги забиты. На улицах патрули, но порядка мало. Командиры пытаются собрать солдат, и поставить в оборону. Связь с командованием затруднена. Слухов много. Говорят, что немцы на танках прорвались, захватили Брест и Кобрин, авиация разбомбила переправы, но точно никто ничего не знает. Обстановка нервная, но управление ещё не потеряно.

— Комендатура работает? — спросил Зимин.

— Работает. Но там завал. Каждые десять минут кто–то прибегает с донесением, кто–то требует машины, кто–то ищет штаб, кто–то потерял свой полк. Милиция тоже на ногах. Ловят мародёров, проверяют подозрительных, помогают с беженцами.

— А ты в это время командиров немцам сдаёшь, — сказал я.

Падалецкий опять опустил голову.

— Кто ваша цель? — спросил Зимин. — Про кого ты хотел диверсантам рассказать?

Шпион нервно сглотнул.

— Сегодня вечером в Пинск должен прибыть начальник штаба Четвёртой Армии полковник Сандалов, — сказал он. — Я должен был передать ликвидаторам место и время.

Зимин медленно выпрямился.

— Вот, значит, как… Кто–нибудь еще знает об этом? Кому ты успел передать эту информацию?

— Встретился со своим куратором, рассказал ему. Он велел ехать сюда, сообщить сведения ликвидаторам.

— Кто твой куратор? — резко спросил Зимин.

Падалецкий зажмурился, словно от удара.

— Он работает писарем в штабе флотилии. Его зовут Василий Мельников.

— Опиши внешность! — сказал Зимин.

— Лет тридцати, в звании старшины, рыжеволосый. По выговору — чистокровный русский.

Зимин кивнул Седых, чтобы присмотрел за пленником, взял меня за рукав и отвел в соседнюю комнату, где лежал Косуля. Раненый спокойно спал — отвар «бабки» Аксиньи действовал безупречно.

— Что думаешь, Вовка? — спросил Зимин.

— Думаю, надо немедленно ехать в Пинск, — ответил я. — Следует поторопиться с доставкой Тараса в госпиталь. Да и Сандалов под угрозой — у немцев поблизости может быть не одна группа диверсантов.

— Эту мразь с собой возьмем или здесь прикончим? — уточнил Зимин.

— Прикончить его — было бы неплохо, — вздохнул я. — Но он может нам пригодится — он наверняка хорошо знает город, знает, где посты, где удобнее въехать, где можно будет спрятать грузовик.

— А если попытается сбежать?

— Ну, свяжем его, конечно, и кляп в рот. Приставим бойца, чтобы приглядывал.

— Ладно, — медленно кивнул Зимин и, приняв решение, скомандовал: — Погнали!

Мы вышли из сельсовета на крыльцо.

Солнце почти коснулось горизонта. Жара наконец спала. Длинные тени от домов и деревьев пересекли улицу почти целиком, а крыши изб приобрели золотистый оттенок. Над дворами по–прежнему поднимались редкие дымки от летних кухонь. Где–то мычала корова. Если бы не следы недавнего боя возле сельсовета, можно было подумать, что война находится где–то очень далеко.

— Так, парни, едем! — громко сказал Зимин. — Грузите Тараса, только аккуратно. Пленных уложить в кузове, накрыть чем–нибудь, проверить путы, в пасть загнать кляп! Кулешов и Климчук — лично отвечаете за этих ублюдков.

Седых и Гаврилюк осторожно вынесли Косулю. Бережно устроили его в кузове, подложив под спину и голову несколько охапок сена, укрыли найденными в сельсовете одеялами.

Вывели обоих пленников. Гашке шел молча, лишь изредка зыркая глазами по сторонам. Падалецкий заметно нервничал и жалобно смотрел на каждого из бойцов, словно моля о снисхождении.

— Я ведь всё рассказал, — бормотал он. — Вы меня сдадите?

— Нет, блин, медаль дадим и кружку молока, — буркнул Седых. — Радуйся, что вообще живой. Пока…

Падалецкий хотел ещё что–то сказать, но встретился с ненавидящим взглядом разведчика и благоразумно заткнулся.

Возле машины стоял Михалыч. Старик держал в руках холщовый мешок и терпеливо ждал, пока Зимин закончит распоряжаться.

— Вот, товарищ командир, — сказал он, протягивая мешок. — В дорогу собрали.

Зимин заглянул внутрь.

Там лежали несколько краюх хлеба, десяток варёных яиц, кусок сала и завёрнутые в полотенце пирожки.

— Спасибо, дед.

— Да за что спасибо? Чем смогли — помогли! — ответил кладовщик.

Я обошёл «Опель» кругом, проверяя шины и подвеску, глянул, как разместили в кузове людей и груз. Всё выглядело готовым к дороге, но меня не покидало неприятное ощущение.

Словно мы что–то упустили.

Зимин тоже выглядел задумчивым. Он стоял возле кабины и смотрел куда–то поверх крыш деревенских домов, словно пытался увидеть далёкий Пинск.

— О чём думаешь, Зима? — спросил я.

Сержант не сразу ответил.

— Что мы, как заведенные, второй день мотаемся по этим лесам, половину отряда потеряли, сами кучу врагов положили, а конца–края этому не видно. Вот и сейчас — надо ехать по незнакомой дороге в незнакомое место на ночь глядя.

— У нас такая работа, Зима! — тихо сказал я. — Мы же разведка!

Со стороны улицы появилась Аксинья.

Старуха подошла к грузовику, ловко залезла в кузов, наклонилась над Косулей, внимательно его осмотрела, поправила край одеяла.

— Довезите его живым, ребятушки! — попросила повитуха.

— Обязательно довезем, Аксинья Павловна, — я подал старухе руку, помогая ей спуститься на землю — Спасибо вам за всё!

Она только отмахнулась.

— Спасибо вы мне потом скажете. Когда он выздоровеет.

Солнце уже касалось верхушек дальнего леса, когда мы наконец закончили сборы.

Зимин забрался в кабину. Круглов сел за руль. Я залез в кузов и встал у переднего борта, рядом с Панкратовым.

Взревел двигатель.

Михалыч снял свою соломенную шляпу. Несколько женщин перекрестили машину.

«Опель» медленно тронулся с места и покатился по деревенской улице.

Обернувшись, я ещё раз посмотрел на сельсовет, на людей, стоявших возле него, на знакомое уже крыльцо, под козырьком которого несколько часов назад висел убитый председатель. Мы выскочили на дорогу, и вскоре деревня осталась позади.

До Пинска оставалось меньше двадцати километров.

К Пинску мы приехали около десяти вечера.

До полной темноты оставалось ещё немного. Летний день уходил неохотно, цепляясь за край неба яркой полосой красно–оранжевого света, и потому дорога, кусты по обочинам, редкие телеграфные столбы, перекошенные заборы окраинных огородов и тёмные крыши первых домов ещё различались без фар.

Над городом стояло красноватое зарево, широкое, рваное, будто кто–то разложил вдоль реки громадный костёр и теперь подбрасывал туда дровишки целыми вагонами.

Сначала мы почуяли запах. Воняло горящим топливом. Ветер тянул со стороны порта, и от этого казалось, что сам воздух сделался маслянистым, липким, оседал на губах и языке противной горечью.

Я стоял в кузове «Опеля» рядом с Панкратовым и смотрел поверх кабины на зарево. Падалецкий лежал у моих ног, с ремнём на запястьях, верёвкой на ногах и кляпом во рту. Гашке, связанный аналогичным образом, беспокойно ворочался поблизости.

Я пригнулся, схватил Падалецкого за воротник и приподнял над полом. «Опель» как раз переваливал через очередную колдобину, доски под ногами прыгнули, и я едва не выронил шпиона за борт.

— Что это горит? — спросил я, выдернув у него кляп и кивнув на зарево. — Только отвечай прямо, не выдумывай.

Падалецкий посмотрел в сторону города. Красный отсвет лег на его лицо, сделал впалые щёки ещё глубже, а глаза — почти чёрными.

— Топливохранилища Пинской военной флотилии, — ответил он. — Большие цистерны у порта. Если полыхнули хотя бы несколько штук, то гореть будет долго. Там и вода поблизости не поможет.

— Точно знаешь? — спросил я. — Или предполагаешь?

— Все в городе знают, где у флотилии топливо хранится, — быстро ответил он. — Это не такая уж тайна.

Круглов сбросил скорость. Движок «Опеля» заурчал ниже, натужнее. Зимин что–то сказал водителю, Круглов ответил, но слов за шумом мотора я не разобрал. Однако через несколько секунд грузовик остановился.

Сержант неторопливо вылез из кабины, встал на подножке, потянулся, оглядел окрестности

Мы уже въехали на окраину города. По обе стороны дороги тянулись ряды одноэтажных деревянных домов, с палисадниками, и заборами из штакетника. У многих отсутствовали оконные стекла, выбитые взрывной волной при взрыве складов боеприпасов. В темных проемах колыхались занавески, кое–где поверх наличников наспех прибили доски.

Зимин оглянулся и посмотрел на Падалецкого.

— Покажи нам место, где можно надёжно спрятать грузовик, — сказал сержант. — Не сарай у тёщи, не двор знакомого, не место, где нас через пять минут увидит половина улицы. А отдалённое от жилья, не просматриваемое с дороги, надёжное место.

Шпион кивнул на узкий переулок справа, уходивший в глубину «частного сектора».

— Здесь недалеко есть участок. Дом сгорел ещё лет пять назад. Хозяева уехали к родне. Нового дома никто не поставил, место заросло ольхой и березками. Забор там давно повален, только столбы остались. Если загнать машину внутрь, с улицы не увидят.

— Березки? А мы точно проедем? — спросил Круглов из кабины.

— Показывай, Падалецкий, — решил Зимин. — Вовка, смотри за ним, чтобы без фокусов. Матвей, ты тоже бди! И вообще — всех касается — максимальное внимание! Глядите в оба!

Мы медленно тронулись, с трудом вписавшись в поворот. Городская окраина выглядела почти деревней, с добавлением небольших достижений цивилизации в виде деревянных тротуаров и водоразборных колонок. В окнах домов не горел свет. Где–то плакал ребёнок. За одним из заборов старуха снимала бельё с верёвки, увидела нас, замерла с простынёй в руках, потом быстро скрылась в доме.

Вдалеке, где–то в районе порта, ухнул взрыв. Над крышами мигнуло красным.

Из переулка мы свернули на параллельную улочку, проезжая часть которой так густо заросла травой, что казалось — здесь сто лет никто не ездил. Слева высился глухой забор, справа тянулись огороды. Через пару сотен метров шпион кивком показал на небольшую березовую рощицу. Вернее, не рощицу, а молодой лесок — густые заросли ольхи, берёзового молодняка, крапивы, лопухов, и прочего бурьяна, между которыми торчали два покосившихся кирпичных столба, когда–то державших ворота.

— Здесь, — сказал Падалецкий. — Дом стоял в глубине участка. От него только фундамент остался. Осторожно, там яма от погреба где–то справа.

— Гриша, сходи, глянь! — скомандовал Зимин, так и простоявший весь путь на подножке кабины.

Гаврилюк спрыгнул из кузова, привычно пригнулся к земле, словно принюхиваясь, присел, потрогал землю, провёл ладонью по траве, поднялся, бесшумно проскользнул между столбов, скрылся в темноте среди зарослей. Вернулся через пару минут.

— Проехать можно, товарищ сержант. Заросли, но грузовик пройдёт. Только правее не брать. Там земля просевшая.

— Круглов, слышал? — спросил Зимин.

— Слышал, командир, — ответил тот. — Поехали…

«Опель» полез в заросли, ломая бампером тонкие берёзки, раздвигая ольху бортами. Ветки хлестали по кабине, скребли по стеклу, сыпали листья в кузов. Несколько раз машина замирала, колёса буксовали в мягкой земле, но Круглов не газовал дуром, а аккуратно раскачивал её вперёд–назад, ловил сцепление и проталкивал дальше. Климчук с Кулешовым спрыгнули, подставили плечи у заднего борта, матерились вполголоса, но толкали так, что грузовик наконец перевалил через какой–то заросший бурьяном бугор и оказался почти в середине участка. Прямо перед ним над землей едва угадывались очертания кирпичного фундамента.

Место действительно было скрытным. С дороги нас не было видно совсем — полностью заслоняли заросли. Воздух здесь был влажный, тяжёлый, пах прелой листвой, сырой землёй и старым пожарищем.

Круглов заглушил двигатель. Сразу стало слышно звуки города — лай собак, далекие голоса людей, гул машин.

Зимин спрыгнул на землю, вышел «за ворота», вернулся и с удовлетворением кивнул.

— Годится. С дороги вообще ничего не видно — просто стена бурьяна.

— Падалецкий, но если ты соврал, и это место любят посещать какие–нибудь молодежные компании, влюбленные парочки или обычные мальчишки, я тебя лично живьем закопаю! — сказал я шпиону. — Понял?

— Понял, — тихо ответил тот.

— Тогда работаем, — Зимин хлопнул ладонью по борту. — Климчук, руби берёзки. Нужны жерди для носилок. Прямые, крепкие, не трухлявые. Кулешов, собери одеяла, какие–нибудь веревки, всё, чем можно стянуть. Вовка, давай–ка отойдем.

Мы обошли по кругу остатки фундамента. Под ногами хрустели головешки, шуршала прошлогодняя листва. Комары сразу нашли нас, завились вокруг лица, полезли к глазам.

Зимин негромко заговорил.

— Наш первоначальный план был простой — незаметно войти в город, отнести Косулю в госпиталь, а потом к командованию. А теперь у нас еще два пленных — шпион и диверсант. Плюс информация об агенте в штабе флотилии и готовящемся покушении на Сандалова. Здесь, после всех сегодняшних взрывов и пожара в порту, все будут на взводе. Любое подозрение — и нас могут пристрелить раньше, чем мы успеем открыть рот.

— Поэтому с трофейным оружием идти нельзя, — сказал я. — Грузовик мы уже спрятали, оставим здесь и оружие. И, чтобы успеть сделать все дела, нам нужно разделиться на две группы. Одна понесет в госпиталь Косулю, вторая поведет пленников в управление НКВД. А потом встретимся у комендатуры и попробуем через нее наладить связь с командованием Четвертой Армии, или фронта.

Зимин задумчиво посмотрел на меня.

— Предложение неплохое. Я согласен, — сказал сержант после короткой паузы. — Ты, Вовка, пойдешь в госпиталь. С тобой пойдут Кулешов, Климчук, Панкратов

Я посмотрел на мастерящих носилки бойцов.

— Хорошо, Зима, они подходят. Климчук и Панкратов — здоровяки, носилки тащить легче будет. Видок у них, правда…

— А я поведу пленных в НКВД, — продолжил Зимин. — Со мной Круглов, Седых, Гаврилюк. Сдаём Гашке и Падалецкого, докладываем об обстоятельствах, потом к комендатуре. Там встречаемся.

— А если кто–то из нас задержится? — спросил я.

— Ждем до рассвета, — сказал Зимин. — Мы же разведчики — выкрутимся.

Климчук с Кулешовым уже собрали носилки. Две жерди из стволов молодых березок, пара одеял, веревки крест–накрест — убого на вид, но довольно крепко.

Начали перекладывать Косулю. Он пришёл в сознание. Открыл глаза, посмотрел на меня снизу вверх и прошептал:

— Володя, мы приехали?

— Почти, Тарас, — ответил я. — Потерпи, недолго осталось.

— Ногу… отрежут? — по щеке раненого покатилась слеза.

— Нет, конечно, Тарас, — как можно более жизнерадостно сказал я. — Подлечат и снова в строй!

— Врёшь! — проворчал Косуля.

— Ты еще на моей свадьбе станцуешь! — подмигнул я.

Тарас вымученно улыбнулся и снова потерял сознание.

Зимин тем временем давал распоряжения.

— Всё трофейное оружие оставить в грузовике. «МП–40», «МГ–34», немецкие пистолеты, гранаты, подсумки — всё аккуратно сложить под брезент. С собой берем только две «трехлинейки». Одну мне, одну Круглову.

— Командир, мы же без оружия как голые! — возмутился Седых.

— Лучше выглядеть безоружным красноармейцем, чем вооружённым вражеским диверсантом! — вмешался Панкратов. — Любой патруль издали увидит немецкий автомат и сначала выстрелит, а потом будет разбираться, кто ты такой и что здесь делаешь.

— Матвей дело говорит, — кивнул сержант. — Береженого… э–э… ну, вы поняли.

Седых рассерженно фыркнул, но промолчал.

Я положил автомат в кузов. Снял с себя кобуру с «Парабеллумом», подсумки с магазинами. Возникло очень неприятное чувство. Для успокоения нервов я сунул руку в карман и кончиками пальцев погладил теплый металл «Вальтера». Он хоть и маленький, но все же лучше с таким, чем с пустыми руками.

Зимин заметил мое движение.

— Вовка, смотри там, — аккуратней! — сказал сержант. — На рожон не лезь!

— Всё будет в лучшем виде, Зима, — ответил я с улыбкой и повернулся к шпиону: — Падалецкий, ты дорогу к госпиталю знаешь?

— Я знаю, Володя, — внезапно сказал Панкратов, оторвавшись от складывания сошек пулемета. — Перед войной пару раз бывал в городе по служебной надобности. Госпиталь недалеко от вокзальной площади, вниз по Советской улице, в сторону старых казарм. Большое кирпичное здание.

— Отлично, Матвей! — кивнул я. — Будешь проводником.

Панкратов только кивнул и вернулся к своему занятию.

Круглов и Седых повели пленных к дороге. Я глянул на эту «композицию» и оторопел — зрелище было настолько сюрреалистичным, что пройти в таком виде разведчики могли лишь до ближайшего патруля: двое расхристанных красноармейцев конвоируют связанных милиционера и чекиста.

— Зима! — позвал я.

— Чего? — буркнул сержант, дергающий затвор старенькой винтовки.

— Ты это видел? — спросил я, выделив голосом слово «это».

Зимин глянул в указанном направлении и первые несколько секунд просто хлопал глазами, не понимая, что я имею в виду. Потом до него дошло…

— Круглов, Седых, стоять! — рявкнул сержант. — Вот же черт… Картинка, если без мата выражаться, весьма впечатляющая! Мишка, сними с этих уродов гимнастерки! Пусть в нательных рубахах идут. Так у них вид попроще будет. И не забудьте шпиону кляп вставить! А то начнет орать при посторонних, что он представитель советской власти…

Перед уходом Зимин подошёл ко мне и тихо сказал.

— Вовка, давай без геройства. А то я видел, как ты пистолет в кармане лапал. Сдай Косулю врачам, узнай, что с ним, и сразу к комендатуре. По дороге никуда не сворачивай. Если увидишь что–нибудь подозрительное — запоминай, но не лезь.

— Ладно, Зима, — вздохнул он. — Ты тоже себя береги. И ребят.

— Прорвемся, — усмехнулся Зимин. — Всё, разошлись.

Мы вчетвером подняли носилки. Панкратов и Климчук сзади, я с Кулешовым впереди. Жерди положили на плечи. Матвей вывел нас с заросшей травой улочки на мощеную улицу с двух–трехэтажными домами, и уверенно повернул в сторону центра. Под ногами хрустело стекло. Мостовая была буквально усыпана осколками. После подрыва складов ударная волна, видимо, прошла по всему городу, вышибая окна и двери, снося деревья, срывая вывески с магазинов, опрокидывая афишные тумбы.

— Держимся правой стороны, — сказал Панкратов. — Здесь переулками пройдём, но потом все равно придется на Советскую улицу выйти. Она центральная, поэтому на ней точно будут патрули. Но с носилками нас не должны сильно мучить.

— Не должны, — усмехнулся Кулешов. — В армии всё обычно начинается со слов «не должны», а кончается «кто же знал».

— Коля, не ной, — сказал Климчук. — Лучше держи плечо ровнее, а то жердь гуляет.

— Это не жердь гуляет, это город под ногами после взрыва шевелится, — грустно ответил Кулешов.

Ночной Пинск не был охвачен паникой. Это сразу бросалось в глаза. Паника — это когда люди бегут, бросают вещи, кричат, давят друг друга, не слушают команд, теряют детей, хватаются за чужие телеги и готовы убить за место у переправы. Здесь было другое. Сильнейшее напряжение. Город стиснул зубы. Встреченные нами люди двигались быстро, смотрели настороженно. Отовсюду, не смотря на позднее время, слышался стук молотков — жители заколачивали выбитые окна кто чем мог — досками, фанерой, покрывалами, даже скатертями. В нескольких местах подростки сгребали битое стекло с середины улицы к обочине, чтобы могли проехать машины и подводы.

На первом перекрёстке стояли милиционеры с винтовками. Молодые мужики, лет по тридцать, худощавые, лица напряженные. Один из них поднял руку.

— Стой! Кто такие? Куда идёте?

Мы остановились. Носилки качнулись, Косуля тихо застонал.

— Разведчики семьдесят пятой стрелковой дивизии, — сказал я. — Несём тяжелораненого в госпиталь. Сопровождающий — красноармеец Сошников.

Милиционер подошёл ближе, почуял запах гниения и сразу изменился в лице.

— Он точно живой?

— Пока живой, — ответил я. — Но надо торопиться.

— Документы покажи.

Я осторожно поправил жердь на плече, полез в карман гимнастёрки и достал комсомольский билет. Милиционер взял, поднёс к глазам. Света почти не было, только зарево отражалось в облаках, поэтому было непонятно, что он там сможет прочитать. Мужик щурился, морщился, и через десяток секунд таких усилий сдался — вернул билет.

— Идите. Вам до главной улицы, а потом налево. Смотрите под ноги — тут везде стекло.

— Спасибо, — сказал Панкратов.

— Немцы далеко? — вдруг спросил второй милиционер.

Мы с Кулешовым переглянулись.

— Основные силы у Малориты, — ответил я. — Но передовой отряд мы встретили в Клённиках.

Милиционер кивнул.

— Я передам начальству.

Пошли дальше.

Косуля открыл глаза через квартал. Его голова мотнулась на носилках, взгляд поплыл по тёмным фасадам, по одеялам в окнах, по красному небу.

— Далеко еще? — спросил он.

— Уже почти пришли, — ответил я.

— Ты это… уже говорил, я… помню… — медленно, с длинными паузами, произнес Косуля.

Кулешов судорожно сглотнул и сказал, чтобы успокоить товарища:

— Тарас, ты держись. Врачи тебя быстро на ноги поставят.

— На ногу, — поправил Косуля и сам едва заметно усмехнулся.

Климчук буркнул:

— Пулемётчику и одной ноги хватит, если руки целые.

— Вот видишь, Тарас, — сказал я. — Мы твое место во взводе сохраним. Так что не вздумай помирать, а то обижусь.

— Хрен с тобой, Володь… — прошептал Косуля. — Не помру, раз ты обидишься…

Потом снова провалился в забытье.

На втором перекрёстке, у поворота на Советскую улицу, нас остановил военный патруль. Трое молоденьких красноармейцев и младший лейтенант. Все усталые, злые, с винтовками наготове. У младшего лейтенанта на щеке свежая царапина, на воротнике гимнастёрки темнело пятно крови.

— Стоять! Кто такие? — ломающимся юношеским баском грозно (как ему казалось) прокричал младлей.

— Разведчики семьдесят пятой стрелковой, несём раненого в госпиталь, — спокойным будничным тоном сказал я.

— Семьдесят пятая? Она же должна быть… — потер пальцем лоб над бровью младлей.

— В Малорите! — подсказал я, сам не поняв — это он меня сейчас так незамысловато проверял или реально не сразу вспомнил пункт постоянной дислокации дивизии.

— А что вы тогда здесь делаете? — не унимался младлей.

Я заметил, что его бойцы покосились на командира с осуждением — им явно не понравилось, что тот докопался до красноармейцев, несущих в госпиталь раненого товарища на своих плечах.

— Выполняем задание командира дивизии генерала Недвигина! — отчеканил я. — В ходе его выполнения наш товарищ получил тяжелое ранение.

— А оружие ваше где? — продолжил форменный допрос неугомонный младший лейтенант.

— В пункте временной дисклокации! — снова отчеканил я. — Согласно устава патрульно–постовой службы!

Я нес какую–то чудовищную ахинею, но четким и уверенным тоном. И это подействовало — младлей на мгновение оторопел, затем вопрос про оружие решил замять, перейдя к следующему пункту «программы»:

— Предъявите документы!

Я снова достал комсомольский билет. Младший лейтенант снял с портупеи электрический фонарик и поднёс его к документу.

— Сошников Владимир Михайлович, — прочитал младший лейтенант. — Красноармеец. Взносы за июнь уплачены.

Он вернул билет и молча постоял несколько секунд, придумывая новую придирку.

— Сошников, а почему твоя форма в таком непотребном виде?

Красноармейцы за спиной младлея заворчали еще громче, я уже смог разобрать отдельные слова: «Вот, блин, докопался до ребят».

Услышал эти слова и младший лейтенант. Он зыркнул через плечо, от чего ворчание подчиненных утихло.

Я устало вздохнул и сказал:

— Мы два дня с боями пробивались в Пинск из Малориты. По лесам и болотам. Простите, если не успел гимнастёрку погладить и свежий подворотничок пришить! Непременно всё это сделаю, как только отнесу раненого товарища в госпиталь.

Старший патруля взглянул на Косулю. Тарас в этот момент захрипел. Запах от повязки исходил такой, что даже неспециалисту становилось понятно — человек очень тяжело ранен.

— Ладно, идите, — наконец смилостивился лейтенант. — По этой улице прямо, метров триста, справа чугунная ограда, за ней кирпичный дом. Это и будет гарнизонный госпиталь.

— Спасибо, товарищ младший лейтенант, — церемонно произнес я.

Госпиталь оказался именно там, куда послал неугомонный патрульный. Большое старинное кирпичное здание, с высоким первым этажом, широкими арочными окнами, массивным крыльцом и двумя боковыми крыльями. Построили его явно задолго до «исторического материализма», то есть — при «проклятом царском режиме». Тогда люди ещё верили, что толстые стены, правильная форма потолка, широкие коридоры и просторные палаты дают огромный бонус к любому лечению.

Перед войной это здание наверняка выглядело спокойным и даже респектабельным. Большой чистый двор с палисадником, в котором росли подстриженные кусты, стояли лавочки и какие–то скульптуры, типа «девушки с веслом».

Сейчас госпиталь, не смотря на поздний час, напоминал растревоженный муравейник.

Во дворе стояли подводы, санитарные двуколки, легковушки, несколько грузовиков. У одной из «полуторок» был полностью разворочен борт кузова, на досках засохла кровь. Возле крыльца стояли, сидели и лежали на носилках десятки раненых. Медсёстры сновали между ними, как челноки.

Мы остановились у ворот всего на секунду, чтобы оглядеться. И я сразу потянул парней прямо на крыльцо. Но взойти на него нам не дали — путь преградила пожилая женщина в заляпанном кровью и какими–то коричневыми пятнами халате.

Крепкая, статная, высокая, довольно широкая в плечах. С лицом, на котором за много лет работы в больнице поселилось выражение человека, который видел всё, устал от всего, но всё равно будет делать своё дело, пока стоит на ногах. Седые волосы выбились из–под косынки. Рукава халата закатаны, словно у мясника.

— Вы куда это, красавчики, намылились? — грозно спросила она. — Сначала на сортировку!

Тут она посмотрела на Косулю. На его ногу. На наши лица.

— Чего стоите? — рявкнула медсестра. — Несите за мной!

— Нам бы врача… — начал было Кулешов.

— А я вас куда, по–твоему, веду? В театр? — парировала женщина. — За мной, живо! Ты, здоровый, угол выше держи, у него нога съезжает. Под ноги смотрите, тут ступенька разбита. Быстро, но не трясти!

Кулешов от неожиданности чуть не уронил свой конец жерди.

— Есть, мамаша.

— Какая я тебе мамаша? — не оборачиваясь, сказала медсестра. — Я тебе сейчас такую мамашу покажу, если раненого уронишь. Двигай!

Мы внесли Косулю в вестибюль. Она буквально расталкивала людей. Не грубо, но так уверенно, что перед ней расступались и раненые, и санитары.

— Дорогу! Тяжёлый! Операционную готовьте! Машка, не стой с тазом посреди прохода, я тебе его на голову надену! Леонид Егорович где? В перевязочной? Зови сюда! Быстро!

В вестибюле пахло кровью, йодом, карболкой, мужским потом, мокрой одеждой, и горячим человеческим страхом. Лампы горели ярко, но света всё равно не хватало, потому что людей было слишком много, и каждый отбрасывал тень. На стенах висели таблички: «Приёмное отделение», «Перевязочная», «Хирургия».

Медсестра провела нас в большое помещение с десятком заляпанных кровью узких столов. Нашла в углу свободный, и показала нам на него.

— Кладите сюда, — приказала она.

Мы осторожно опустили носилки на пол. Потом подняли тело Косули и бережно, насколько могли, положили на стол. Тарас застонал и прошептал, не открывая глаза.

— Пришли?

— Пришли, — кивнул я.

— Красиво… врёшь… Володя…

— Молчи, боец, береги силы! — сказала медсестра, наклоняясь над ним.

Она достала ножницы и начала разрезать повязку. Обнажила чудовищно выглядевшую рану.

— Кто повязку накладывал? — буркнула медсестра.

— Деревенская повитуха, — сказал я. — Рану почистила, какой–то мазью помазала, отваром напоила. У него уже бред от лихорадки начался, но после этого температура спала.

— Повитуха, говоришь, — задумчиво произнесла санитарка. — Когда его ранили?

— Вчера. Пуля ниже колена. К сегодняшнему утру началось воспаление.

К столу подошел мужчина. Под халатом виднелась гимнастерка с двумя «шпалами» на петлицах. Лицо усталое, небритое. Глаза красные от недосыпа. Он выглядел как человек, который умотался до крайней степени утомления и стоит на ногах лишь благодаря силе воли.

— Что у нас здесь, Елизавета Игоревна? — спросил он, уже наклоняясь над Косулей.

— Гнойная рана голени, тяжёлая интоксикация, высокая температура, пульс частый, слабый, — сказала медсестра. — Ранен вчера. Перевязка чистая. Но запах плохой.

Врач осмотрел рану. Несколько секунд молчал. Лицо стало крайне мрачным. Не растерянным. Просто он увидел то, что уже подозревал.

— Что предлагаете, Елизавета Игоревна? — спросил он.

— Немедленно на операционный стол! — сказала медсестра.

Да медсестра ли она? Если врач спрашивает у нее совета.

Кулешов робко спросил:

— Товарищ военврач, он жить будет?

Врач посмотрел на него усталыми красными глазами.

— Я чудес не обещаю. Если хотите чудес, идите в церковь.

— Хотите ампутировать ногу? — спросил я.

— Да, и немедленно! — коротко ответил врач. — Если тянуть, он умрёт. Если резать, сможет выжить.

Косуля вдруг открыл глаза.

— Резать… что? — прошептал он.

Врач наклонился к нему.

— Ногу, боец. Иначе помрёшь.

Тарас несколько секунд смотрел на него мутным взглядом. Потом с трудом повернул голову ко мне.

— Вовка…

— Здесь.

— Пулемётчик… без ноги…

— Пулемётчик стреляет руками, — сказал я. — А бегать за тебя Панкратов будет. Он большой, ему полезно.

Панкратов шумно вдохнул, но промолчал.

Косуля закрыл глаза.

— Тогда… режьте…

Мы уже вышли из смотровой в коридор, когда нас догнала Елизавета Игоревна.

— Эй, бойцы! А ну стоять! Свое барахло заберите! — сердито сказала она, указывая рукой на наши самодельные носилки.

— Простите, забыли, — виновато ответил Климчук.

Мы подобрали жерди и пошли к выходу. На крыльце мы остановились, оглядывая продолжающееся столпотворение во дворе госпиталя.

— Не переживайте так за своего товарища. Всё с ним будет хорошо. Им занимается Леонид Егорович. А он лучший хирург в городе, — неожиданно мягко произнесла медсестра, проводившая нас до выхода.

Она больше не сердилась. Лицо её оставалось усталым, под глазами темнели круги, но в них появилось выражение какого–то материнского сочувствия.

Женщина вздохнула и поправила рукава халата.

— Если человека вообще можно спасти, то он его спасёт, — уверенно сказала медсестра. — Поверьте, я с ним не первый год работаю.

Слова были простыми. Возможно, в другой ситуации я бы даже не обратил на них внимания. Но сейчас они прозвучали именно так, как было нужно. Не как обещание чуда и не как пустое утешение, а как спокойная уверенность человека, который знает своё дело и знает людей, с которыми работает.

Я внимательно посмотрел на женщину.

— А вы кем будете, Елизавета Игоревна?

Она неожиданно улыбнулась. Улыбка оказалась совсем не такой, какой я её представлял. Молодой, живой, даже немного озорной.

— А я, красавчик, главный врач всей этой богадельни.

Мы переглянулись.

— Главврач? — недоверчиво переспросил Панкратов.

— Самая настоящая, — ответила она. — Поэтому если говорю, что ваш товарищ попал в хорошие руки, значит так оно и есть.

Она махнула рукой в сторону двора, где начали разгружать новую двуколку с ранеными.

— Всё, ступайте, ребята, заболталась я с вами. У меня там сортировка идёт, а я стою языком чешу.

После этих слов Елизавета Игоревна шагнула ко мне, игриво ущипнула за щёку и начала спускаться с крыльца. По пути она едва слышно пробормотала себе под нос:

— Ух, щёчки–яблочки… была бы я помоложе…

Странно, но всего пары фраз оказалось достаточно, чтобы напряжение, державшее нас последние часы, немного ослабло. Мы сделали всё, что могли. Дотащили Косулю до города. Довезли его живым. Передали врачам. Теперь его судьба находилась уже не в наших руках.

Мы вышли за ворота госпиталя и сразу окунулись в совершенно другую жизнь. Если внутри кирпичного здания ещё сохранялось ощущение какого–то порядка, то за чугунной оградой начинался город, который явно чувствовал приближение большой беды и уже не очень понимал, как на неё реагировать.

— Матвей, ты знаешь, где комендатура? — спросил я.

Панкратов уверенно свернул направо.

— За мной, — коротко сказал он. — Тут недалеко.

Матвей шагал впереди, время от времени поглядывая по сторонам, словно сверяясь с какими–то одному ему известными ориентирами, а мы молча следовали за ним, неся на плечах опустевшие самодельные носилки. Выбрасывать их никто даже не подумал. Эта нехитрая конструкция из жердей, одеял и веревок так здорово выручила нас, что рука не поднималась оставить её где–нибудь у госпитальной ограды.

Чем ближе мы подходили к центру города, тем больше становилось признаков того, что местное командование готовится к худшему развитию событий. Возле административных зданий стояли грузовики с работающими двигателями, возле них суетились красноармейцы, перегружая какие–то ящики и тюки, а на одной из боковых улиц мы даже увидели длинную колонну подвод, растянувшуюся почти на квартал. Лошади нервно перебирали ногами, люди ругались, перекрикивались, искали командиров. Всё это ещё нельзя было назвать паникой, однако ощущение надвигающегося отхода чувствовалось буквально во всём. Казалось, город стоит на тонкой грани между организованной обороной и беспорядочным бегством, причём никто уже не мог с уверенностью сказать, в какую сторону качнётся эта чаша через несколько часов.

Минут через двадцать мы вышли на более широкую улицу.

— Почти пришли, — сообщил Панкратов.

Он указал рукой вперёд на длинное двухэтажное здание, возле которого царила такая суета, словно здесь находился штаб целой армии. У входа толпились военные, непрерывно подъезжали и отъезжали машины, а первое, что бросилось мне в глаза, был большой костёр, разведённый прямо перед крыльцом. Подойдя ближе, я понял, что горят не дрова. В огонь летели папки, бланки, книги учёта, какие–то журналы и отдельные листы бумаги. Рядом двое красноармейцев вытряхивали из мешков всё новые и новые пачки документов, а пламя жадно пожирало их, поднимая в ночное небо рой светящихся искр и хлопьев серого пепла.

— Комендатура, — сказал Матвей.

Мы встали в сторонке, сложили у стены носилки и принялись ждать сержанта, наблюдая за обстановкой. В другое время подобное безделье наверняка показалось бы мне неприятным, однако сейчас оно позволяло спокойно оглядеться по сторонам и понять, что же творится. Картина открывалась не слишком обнадёживающая. Раз начали уничтожать архив, значит собираются оставить город.

У въезда во двор кипела не менее лихорадочная работа. Красноармейцы выносили из заднего выхода имущество, и грузили его в три стоящих рядом «полуторки». Почему–то это были письменные столы, конторские шкафы, стулья, вешалки, какие–то тумбочки и даже массивное кресло с высокой спинкой, которое несли с таким видом, словно выносили с поля боя раненого генерала. Один из грузчиков споткнулся на ступеньках, кресло едва не рухнуло на землю, после чего сразу несколько человек принялись громко выяснять, кто именно виноват в случившемся. Судя по выражениям лиц, никто из участников этого процесса толком не понимал, понадобится ли всё это через сутки, однако приказ есть приказ. Всё это создавало впечатление не организованной работы учреждения, а поспешной эвакуации, начавшейся раньше, чем были готовы соответствующие планы.

— Немец уже почти под городом, а они мебель спасают, — задумчиво произнёс Климчук, наблюдая за очередным столом, исчезающим в кузове грузовика.

— Так ведь, имущество казённое, — сказал Кулешов.

— Не понимаю я этого, — буркнул сапёр. — Стол новый сделать можно. А вот патроны или бензин из дерева не выстругаешь.

Время тянулось медленно. Мы успели понаблюдать за погрузкой и даже пересчитать стоявшие во дворе машины. Комендатура продолжала жить своей суматошной жизнью, а Зимин всё не появлялся. Я уже начал подумывать, что в управлении НКВД его могли задержать до полного выяснения всех обстоятельств, но тут Панкратов толкнул меня локтем в бок и кивнул в сторону улицы.

Из полумрака показалась группа людей.

Впереди широким шагом двигался Зимин. Следом шли Круглов, Седых и Гаврилюк. Все выглядели усталыми, но живыми и невредимыми, а это уже было хорошей новостью.

Заметив нас, сержант широко улыбнулся.

— Ну, что там, в госпитале? — спросил он вместо приветствия. — Тарас выживет?

— Главврач сказала, что обязательно, — ответил я. — А вы как?

Зимин устало махнул рукой.

— Добрались. Сдали весь этот зверинец по назначению. И Падалецкого, и Гашке, и зольдбухи солдат «Бранденбурга». Расписку в получении выдали.

— А сведения передал?

— Всё рассказал, — ответил Зимин. — И про агента в штабе флотилии. И про подготовку покушения на Сандалова. Всё как договаривались. — Зимин невесело усмехнулся.

Я внимательно посмотрел на сержанта.

— Они примут меры?

— Подозреваю, что нет.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Меня выслушали. Записали показания. Покивали головами. А потом побежали дальше своими делами заниматься.

Он обвёл рукой двор комендатуры.

— Видишь, что здесь творится?

Я кивнул.

— В управлении примерно то же самое. Только ещё веселее. Они тоже уезжать собираются. Бумаги пакуют. Машины грузят. Начальство носится как угорелое. Такое впечатление, что каждому сейчас важнее своё направление закрыть, чем искать какого–то шпиона.

— То есть делать ничего не будут? — нахмурился Панкратов.

— Может, и будут, — пожал плечами сержант. — Только я энтузиазма не заметил.

Некоторое время все молчали.

Первым не выдержал Михаил Седых.

— Да чего тут ждать тогда? — сердито сказал он. — Знаем ведь фамилию. Знаем где сидит. Пойти да взять этого Мельникова за шиворот.

— Куда пойти? — спросил Зимин.

— В штаб флотилии.

— И что дальше?

— Арестовать.

Сержант только головой покачал.

— Мишка, а потом что?

— В смысле?

— Ну арестуешь ты его. Дальше что?

— Передадим куда надо.

— Кому именно? Снова в управление отведем?

Седых открыл рот, потом закрыл его обратно.

— Вот именно, — сказал я. — Ловить шпионов — не наше дело. Для этого есть специально обученные люди.

— Так они ничего делать не хотят! — упорствовал Седых.

— Это уже другой вопрос.

Михаил недовольно засопел, однако спорить дальше не стал. Кажется, и сам понимал, что идея выглядит красиво только до первого серьёзного вопроса. Одно дело вычислить агента. Совсем другое — явиться в штаб военной флотилии и попытаться кого–нибудь там арестовать силами разведвзвода.

Зимин вздохнул и посмотрел на здание комендатуры.

— Ладно, хватит языками чесать. Раз уж добрались до Пинска, пора наладить связь с командованием. А заодно выяснить, что вообще на фронте происходит. Володя, ты со мной. Остальные ждут здесь.

Внутри комендатуры царил настоящий хаос. Казалось, что весь личный состав учреждения одновременно получил несколько противоречащих друг другу приказов и теперь пытался выполнить их все сразу. По коридорам непрерывно сновали командиры с папками, картами и какими–то свёртками под мышкой. Кто–то куда–то бежал, кого–то искали, кого–то звали из соседних кабинетов. Телефонные аппараты надрывались почти без перерыва, однако большинство звонков заканчивалось одинаково — раздражённым хлопком трубки о рычаг и очередной порцией ругани в адрес связи, начальства или немцев.

Дежурного при входе не было, часового тоже. На нас никто не обращал внимания, просто обходили, как неодушевленные предметы. Мы несколько минут простояли в вестибюле, пытаясь понять, где вообще искать коменданта, после чего сержант решительно направился к ближайшему кабинету. Тот оказался пуст. Следующий тоже. В третьем обнаружились два капитана, занятые сортировкой каких–то бумаг, но на наш вопрос они только раздражённо отмахнулись и сообщили, что сами ищут коменданта уже почти час.

— Весело тут у них, — негромко заметил я.

— Не то слово, — проворчал Зимин. — Такое впечатление, что каждый сам по себе.

Мы прошли дальше по коридору. Половицы скрипели под ногами. В воздухе стоял тяжёлый запах пыли, пота, и типографской краски. На одном из подоконников громоздились стопки каких–то документов, рядом лежали два командирских планшета. Судя по всему, хозяева собирались за ними вернуться, но пока были заняты более срочными делами.

Наконец мы добрались до двери с табличкой «Комендант гарнизона». Зимин без стука открыл её и заглянул внутрь.

Кабинет оказался пуст.

На столе валялись какие–то бумаги, несколько листов лежали прямо на полу, словно их в спешке смели рукой. Один стул был опрокинут. В углу стоял раскрытый сейф с пустыми полками.

— И здесь никого, — констатировал сержант.

— Может, уже уехал?

— Тогда совсем плохо.

Мы уже собирались выйти обратно в коридор, когда за спиной раздался незнакомый голос:

— Это ещё что такое?

Обернувшись, я увидел высокого майора лет сорока. Фуражки на нём не было. Гимнастёрка расстёгнута у ворота. Под глазами залегли глубокие тени. Выглядел он так, словно последние несколько суток спал урывками и исключительно по недоразумению.

Майор внимательно осмотрел нас с головы до ног.

Зрелище мы представляли соответствующее. Грязные измятые гимнастёрки, пыльные сапоги, небритые физиономии, и общий вид людей, которые давно забыли о существовании нормального отдыха.

— Вы кто такие будете? — спросил он. — И что здесь делаете в таком виде?

Зимин вытянулся по стойке «смирно».

— Товарищ майор, сержант Зимин, семьдесят пятая стрелковая дивизия.

— Семьдесят пятая? — в голосе майора прозвучало немалое удивление. — Из Малориты?

— Да, товарищ майор. Комдив Недвигин направил нас установить связь с командованием. В Пинск мы прорвались с боями.

Несколько секунд майор смотрел на нас и хмурился. Потом тяжело вздохнул.

— Связь… — пробурчал он. — Чертова связь…

Он потёр ладонью лицо.

— Ладно. Пойдёмте.

Не задавая больше вопросов, майор развернулся и зашагал по коридору. Мы переглянулись и двинулись следом. Он привёл нас в соседний кабинет, где стояли стол и несколько стульев. Сам майор сразу занял место за столом, а нам с Зиминым сесть не предложил. Впрочем, мы и не напрашивались.

Некоторое время он смотрел на нас, явно решая — ввязываться ли в разбирательства или послать куда подальше. Потом все–таки принял решение и представился:

— Майор Усачёв. Заместитель коменданта гарнизона.

— Сержант Зимин.

— Красноармеец Сошников.

Усачёв кивнул.

— Хорошо. Теперь рассказывайте. Что происходит в Малорите?

Зимин начал доклад без лишних вступлений.

— Семьдесят пятая стрелковая дивизия ведёт бои в полуокружении. Противник беспрерывно атакует превосходящими силами, с применением танков. Боеприпасы на исходе. Обстановка вокруг дивизии комдиву неизвестна. Связь со штабом Четвертой армии отсутствует.

Майор слушал внимательно, не перебивая. Потом достал блокнот и записал.

— Понятно, — резюмировал Усачёв, откидываясь на спинку стула и внимательно глядя на нас. — Ситуация почти везде критическая, не только у вас. Проводная связь практически не работает. Радиосвязь тоже. То станции молчат, то немцы мешают, то вообще неизвестно, живы ли адресаты. Связь со штабом фронта сейчас только через делегатов.

Он невесело усмехнулся.

— Сегодня утром из штаба Четвёртой армии прибыл делегат. Первый за два дня.

Зимин нахмурился.

— Это он привёз приказ генерала Коробкова взорвать склады боеприпасов?

Усачёв резко поднял взгляд.

— Вам об этом знать не положено!

В кабинете повисла короткая пауза.

Майор в упор смотрел на сержанта, затем тяжело вздохнул и опустил глаза.

— Да. Был такой приказ.

Зимин переглянулся со мной. Усачёв заметил это, но комментировать не стал. Вместо этого он взял карандаш и принялся медленно вертеть его между пальцами.

— Ещё вопросы есть?

— Есть, товарищ майор, — ответил Зимин. — Какая сейчас обстановка на фронте?

Усачёв несколько секунд молчал.

— Хреновая.

Он произнёс это без злости и без эмоций. Просто как констатацию факта.

— Немцы крупными силами, применяя танки и авиацию, прорвались вдоль Минского шоссе уже до Дрогичина. Попытки стабилизировать оборону и контратаковать, пока безуспешны.

Майор посмотрел на карту на стене.

— Если ничего не изменится, утром немцы будут в Пинске. Защищать город практически некому. Здесь только разрозненные части. Связисты, тыловики, отдельные подразделения, кто успел отойти или оказался поблизости.

Я почувствовал, как внутри неприятно похолодело.

Если заместитель коменданта говорит подобные вещи настолько буднично, значит ситуация действительно близка к катастрофе.

Зимин тоже это понял.

— Товарищ майор, а нам что делать? Что передать генералу Недвигину?

Усачёв долго смотрел на карту, словно искал там ответ. Наконец он медленно покачал головой.

— Ничего конкретного я вам, понятное дело, приказать не могу.

Он помолчал ещё несколько секунд.

— Доложите Недвигину обстановку. Передайте, что дивизия находится уже фактически в глубоком немецком тылу.

Майор устало потёр глаза.

— Пускай сам принимает решение.

В кабинете снова наступила тишина.

Усачёв посмотрел сначала на Зимина, потом на меня, после чего негромко добавил:

— Всё, бойцы. Я вас не задерживаю.

Мы козырнули и направились к двери. Похоже, что помощи не будет, и комдиву придется самостоятельно решать — продолжать ли сидеть в обороне до полного исчерпания боеприпасов, или отойти, сберегая оставшихся людей.

В коридор мы вышли уже не теми людьми, которые вошли в кабинет заместителя коменданта десять минут назад. До разговора с Усачёвым у нас ещё оставалась какая–то глупая надежда, что в Пинске, несмотря на взрыв складов, пожары в порту, разбитые окна, и переполненный госпиталь, всё же существует правильный военный порядок. Где есть командование, связь, резервные батальоны, грузовики с боеприпасами, готовый приказ командарма для генерала Недвигина. После разговора стало ясно: порядка нет. Вернее, есть отдельные люди, которые ещё пытаются держать его на своих плечах, но вся эта громадная армейская машина уже скрипит, рассыпается, теряет связь между шестерёнками, и каждый командир вынужден решать сам, как ему спасать людей и выполнять приказ.

Зимин шёл рядом со мной по длинному коридору комендатуры и молчал. Сержант обычно молчал по–разному. Иногда лениво, когда не хотел тратить слова на очевидное. Иногда зло, когда сдерживал себя, чтобы не сорваться на первого попавшегося. Иногда сосредоточенно, когда в голове прокручивал варианты действий. Сейчас было именно третье. Он чуть опустил голову, пышные усы отбрасывали тень на верхнюю губу, широкие плечи ссутулились.

— Зима, — негромко сказал я, когда мы дошли до лестницы. — Надо быстрее выбираться из города. Если Усачёв прав, то любое промедление приведет к тому, что мы здесь застрянем. И, вероятно, навсегда.

— Сам понимаю, Вовка, — ответил Зимин, не сбавляя шага. — Сейчас соберём парней, перескажу, что узнали, и двинем к машине. Спать не будем. Жрать не будем. Тараса оставили врачам, пленников сдали, сведения передали, значит, больше здесь делать нечего. Наше дело теперь — добраться до Недвигина, и рассказать ему всё, что узнали. Это же надо — дивизия, оказывается, уже в глубоком немецком тылу…

— Надеюсь, у генерала хватит мужества принять верное решение, — добавил я. — Я не паникёр, но оставаться в обороне — смерть. Надо отходить.

— Вот именно, Вовка, — сказал сержант и впервые за всё время криво усмехнулся. — Получится, как в хорошей бане: кто не успел выскочить, тот сварился.

На крыльце комендатуры пахло гарью, пылью, конским потом и бензиновым выхлопом. До рассвета оставалось еще несколько часов, но небо над Пинском было не чёрным, а багровым от пожаров, и из–за этого света лица людей на улице казались нездоровыми, будто все вокруг заболели одной общей болезнью.

Наши бойцы ждали в стороне, у низкой каменной ограды, там, где тень от соседнего дома делала их не такими заметными. Круглов сидел прямо на тротуаре и держал обеими руками старую винтовку, словно боялся, что кто–нибудь решит её отнять. Седых стоял рядом, держа вторую винтовку у ноги, как будто караулил товарища. Панкратов возвышался над ними настоящей башней, но без ставшего привычным пулемёта выглядел каким–то потерянным.

— Ну что? — спросил Круглов, вскакивая, едва мы подошли. — Связались с командованием?

— Нашли заместителя коменданта, — ответил Зимин, остановившись перед бойцами и окинув всех быстрым, цепким взглядом. — Майор Усачёв. Разговаривали коротко, но по делу. Слушайте внимательно, повторять не буду, потому что времени нет. Семьдесят пятая дивизия, по словам Усачёва, фактически уже сидит в глубоком немецком тылу. Связи почти нигде нет. Проводная порвана, радио то молчит, то немцы глушат, то адресаты неизвестно где. Немцы прорвались вдоль Минского шоссе до Дрогичина, остановить их пока не получается. Если обстановка не изменится, утром немцы будут в Пинске. Защищать город почти некому.

Круглов тихо выругался. Седых устало потер ладонями лицо. Панкратов смотрел на Зимина мрачно и спокойно, как человек, которому сообщили не новость, а подтверждение того, что он и так чувствовал.

— И что мы сообщим Недвигину? — спросил Седых. — Майор хоть что–то предложил? Отходить, держаться, контратаковать?

— Ничего конкретного, — ответил Зимин. — Сказал: доложите обстановку, пускай комдив сам принимает решение. То есть, помощи нет, приказа нет, дорога на восток практически перерезана, и немцы уже совсем рядом. Вот и весь сказ, товарищи разведчики.

— Хороший сказ, — сказал Круглов, криво усмехнувшись. — Прямо весёлый.

— Петька, я не для душевных страданий вам это рассказываю, — сказал Зимин, и в его голосе прозвучала та самая сталь, после которой даже Круглов переставал ёрничать. — Нам теперь надо действовать быстро. Сейчас мы идём к машине, вооружаемся, выезжаем из города и пробиваемся обратно к Малорите. На месте доложим Недвигину всё, что узнали: про Пинск, про приказ на подрыв складов, про отсутствие связи, про диверсантов. Комдив сам решит, что делать. Вопросы?

— Что будет с Тарасом? — тихо спросил Седых, и все сразу поняли, что он имеет в виду.

— Госпиталь должны эвакуировать в первую очередь, — ответил я, хотя не очень верил в сказанное. — Состояние у него тяжёлое, но врач сказал, что шансы есть. Чудес никто не обещал, но и крест на нём не поставили. Всё, что могли, мы для него сделали.

Седых долго молчал. Потом кивнул и решительно сказал:

— Тарас будет жить! Он вредный. Такие просто так не помирают.

— Будем считать, что наш военный совет закончен, — сказал Зимин. — Пошли к машине.

Мы двинулись по ночному Пинску обратно к окраине. Шли строем, в колонну по двое, чтобы не выглядеть подозрительной ватагой. Изредка навстречу попадались патрули. Как милицейские, так и армейские. Каждый раз взгляд патрульных сначала цеплялся за наши грязные гимнастёрки, за пустые ремни, за небритые лица. Я снова показывал комсомольский билет, Зимин называл номер дивизии. Иногда нас задерживали на минуту, иногда пропускали сразу, потому что в городе и без того хватало проблем.

Двух–трехэтажные каменные дома с выбитыми окнами сменились одноэтажными деревянными, потом потянулись длинные глухие заборы. Стекло перестало хрустеть под сапогами. Зарево в порту осталось за спиной. Впереди, за последними домами, темнела полоса леса.

До заброшенного участка добрались без происшествий. Ольшаник и молодые берёзки скрывали «Опель–Блиц» так хорошо, что даже я, знавший место «схрона», увидел грузовик только тогда, когда мы почти уткнулись в него носом. Машина стояла в зарослях, напоминая притаившегося зверя.

— Вот она, родимая, — сказал Панкратов с такой радостью в голосе, будто пришёл не к трофейному немецкому грузовику, а домой к печке после недельного марша. — Наконец–то. Я себя без оружия чувствовал голым, как дурак на ярмарке.

Парни откинули задний борт, скопом полезли в кузов, подняли брезент и начали раздавать оружие. Я заметил, что чувства Панкратова разделяют почти все — получив в руки автоматы, разведчики нежно гладили вороненую сталь, словно лаская любимых после долгой разлуки. Это ли не настоящее солдатское счастье — вновь обрести уверенность. Полночи ходить без оружия было тяжелей, чем бегать босиком по стеклу. Каждый щелчок затвора звучал как возвращение права дышать.

Я взял свой «МП–40», проверил магазин, передёрнул затвор, поставил на предохранитель и только тогда почувствовал, что плечи немного расслабились.

— Вот теперь я — человек, — сказал Седых, затягивая на себе ремень с подсумками. — А то шёл по городу, как арестант на прогулке.

— Зато красиво выглядел, — сказал Круглов. — Почти мирный гражданин. Только морда разбойная.

— У тебя, Петька, вообще лицо такое, что тебя даже в храм без проверки не пустят, — ответил Седых. — Скажут, где украденные подсвечники?

— Хорош трепаться, — шикнул на них Зимин, и разговоры сразу стихли. — Слушай мою команду! — сказал он негромко, но все повернулись к нему. — Вооружаемся быстрей, без радостных плясок. Порядок движения такой: Панкратов с пулеметом у переднего борта. Круглов его страхует. Мишка Седых и Гришка Гаврилюк — задний сектор. Климчук и Кулешов — левая и правая стороны. Вовка за руль. Ехать будем быстро, но без дурости. Фары включай только там, где мы можем подвеску убить или в канаву нырнуть. Всё ясно?

— Ясно, командир, — ответил я и первым полез в кабину.

Панкратов установил «МГ–34» на крыше кабины, и встал у переднего борта, широко расставив ноги. Со стороны он казался живой орудийной башней крупного калибра. Круглов встал рядом с ним. Седых и Гаврилюк разместились в задней части кузова, Климчук и Кулешов сели по бортам, держа оружие наготове. Зимин занял место рядом со мной в кабине. Я привычно проверил рычаг переключения передач, педали, включил зажигание, нажал рычаг электростартера.

Остывший двигатель схватился не сразу, пару раз кашлянул, потом ожил, загудел низко и ровно. Сержант одобрительно хмыкнул. Я осторожно выжал сцепление, включил передачу и медленно вывел грузовик задним ходом из зарослей. Ветки скребли по бортам, тонкая берёзка хлестнула по кронштейну бокового зеркала, едва его не снеся, колёса пару раз пробуксовали на мягком грунте, но потом нащупали колею.

Выбравшись с заброшенного участка на проезжую часть, я на секунду остановился, словно прощаясь с городом.

— Погнали, Вовка, — сказал Зимин тихо. — Хватит с нас Пинска.

Я тронулся и, сделав пару поворотов по памяти, вывел грузовик на дорогу, ведущую в Малориту.

Несколько раз из дворов выглядывали люди, но, увидев немецкий грузовик и пулемёт на кабине, тут же исчезали. У последних домов дорога сузилась. Здесь уже пахло не гарью, а мокрой от росы травой. Слева чернели огороды, справа тянулся редкий кустарник. Вдалеке, там, где дорога уходила в лес, стояла «полуторка» с погашенными фарами. Возле неё маячили фигуры людей. Небольшая группа красноармейцев, человек пять или шесть. Один стоял у капота, другой сидел на подножке, остальные расположились вдоль обочины. Винтовки в руках, но стволы задраны в небо. Увидев нас, они оживились, а высокий боец у капота поднял руку.

— Тормози, — сказал Зимин.

Я сбросил газ и остановил «Опель–Блиц» метрах в десяти от «полуторки». Двигатель не глушил. Панкратов наверху не шевельнулся, только ствол «МГ–34» едва заметно сместился в сторону встречающих. Это движение заметили все, и красноармейцы у обочины перехватили свое оружие поудобнее, но пока не направляли на нас.

Зимин вышел из кабины первым, держа автомат стволом вниз, но так, чтобы в любой момент его можно было поднять. Я остался за рулём, внимательно прислушиваясь. Высокий красноармеец подошел к Зимину. На черных петлицах блеснул ряд «треугольников», похожих на зубья пилы — старшина. Молодой мужик, лет тридцати, с обветренным лицом, запавшими глазами и густой щетиной, явно несколько дней не вылезающий из «боёв и походов». На его гимнастёрке темнели пятна, на ремне висела кобура с «Наганом».

— Сержант Зимин, разведрота семьдесят пятой стрелковой дивизии, — представился наш командир, подходя к старшине вплотную. — Нужна помощь?

— Старшина Рябов, отдельный сапёрный батальон, — ответил старшина, оглядев Зимина, наш грузовик, пулемёт на крыше кабины. — Хотя от батальона осталось одно название, «полуторка», шесть бойцов и ящик взрывателей без взрывчатки. Это же у вас немецкий грузовик?

— Теперь он наш, а не немецкий, — сказал Зимин. — Законный трофей. Так чего ты хотел, старшина? Прости, мы торопимся.

— И ты прости, сержант — не ожидал увидеть посреди ночи вражескую машину с красноармейцами в кузове, рука сама к «Нагану» потянулась, — ответил Рябов. — Куда путь держите, если не секрет?

— К Малорите, — сказал Зимин. — Там наша дивизия оборону держит.

Рябов несколько секунд смотрел на него молча, потом сплюнул в пыль.

— В ту сторону лучше не соваться, сержант. Я видел немцев километрах в десяти отсюда. Бронемашины, грузовики, пехота. Может, передовой дозор, а может уже голова колонны. Потому я тебя и тормознул — захотел предупредить, — объяснил Рябов.

— Спасибо за предупреждение, старшина! Но мы туда соваться не будем. Неподалеку отсюда проселок начинается, на него и свернем, — ответил Зимин. — Мы по нему в Пинск добрались. Без неприятных встреч не обошлось, но прорваться смогли.

— Слышал я про эту дорогу. Разве там можно на грузовике проехать? — удивился старшина. — Мне говорили, что там болота, и местами воды по пояс. Без проводника лучше не соваться.

— Ну, вот как–то смогли проехать — такая сушь весь предыдущий месяц стояла, что проползли, местами, правда, почти на днище, — сказал Зимин. — В любом случае — у меня есть приказ — съездить в Пинск и вернуться.

— Приказ — дело святое! — Рябов усмехнулся устало и зло, помолчал, потом шагнул ближе и протянул руку. — Ну, будь здоров, сержант. Я бы на твоём туда не сунулся. Но я не на твоём месте.

Зимин пожал ему руку.

— Вот именно, старшина. Удачи тебе!

Рябов впервые улыбнулся. Коротко, одним углом рта.

Зимин забрался в кабину, закрыл дверь и несколько секунд молча смотрел вперёд, туда, где дорога уходила в темноту леса.

— Трогай, Вовка, — велел он наконец. — Только не лихачь. Нам позарез надо живыми до комдива добраться.

— Звучит вдохновляюще, — сказал я, включая передачу. — Не боись, Зима, доедем в лучшем виде.

— Твои бы слова, да богу в уши, — пробормотал сержант.

«Опель–Блиц» медленно проехал мимо «полуторки», мимо старшины Рябова и его красноармейцев, которые стояли у обочины, провожая нас такими взглядами, какими провожают людей, добровольно уходящих туда, откуда нормальные люди идут обратно. Я на секунду встретился глазами с одним совсем молодым бойцом, державшим винтовку обеими руками, и увидел на его лице странную зависть. Ему, наверное, тоже хотелось иметь такое задание: ехать куда–то в конкретное место, найти там разумного командира, получить ясный и четкий приказ. Пусть опасно. Пусть почти самоубийственно. Но точно поставленная задача куда лучше, чем царящий вокруг хаос.

Когда мы свернули на знакомую проселочную дорогу, я включил фары. Иначе рисковал утопить грузовик в ближайшей промоине, полной слегка подсохшей грязи. В тусклом желтом свете приходилось вести машину почти на «ощупь», и иногда практически останавливаться, чтобы объехать глубокую рытвину или высокую колдобину.

Зимин молча сидел рядом, держа автомат на коленях, и то и дело выглядывал в боковое окно. По крыше кабины над нашими головами изредка глухо скребли сошки пулемёта. В кузове Круглов и Седых устало перебрасывались тупыми шутками–подначками. Остальные почти не разговаривали. Бойцы смертельно устали — вторые сутки на ногах.

— Зима, а что будем делать, если реально на немцев напоремся? — спросил я, когда зарево Пинска осталось далеко позади и только красные всполохи на облаках напоминали, что там все ещё горят цистерны с топливом. — Не на небольшой отряд диверсантов, а на регулярную часть с бронетехникой?

— Будем действовать по обстоятельствам. Если нарвёмся на сильный заслон — уйдём в сторону, спрячем грузовик, пойдём пешком. Если попадется небольшой дозор — задавим огнём и прорвемся. Если всё совсем хреново будет — вернёмся в Пинск, хотя мне от одной этой мысли противно, — признался сержант.

— Мне тоже, — сказал я. — Такой путь уже проделали и поворачивать… Нет, на зубах до дивизии доползем и Недвигину обстановку доложим!

Ближе к рассвету небо начало сереть. Сначала совсем чуть–чуть, тонкой полосой справа, за чёрной стеной леса, потом серость расползлась шире, убрала ночную мглу, и дорога стала видна лучше. Я выключил фары. По низинам стелился туман, белёсый, влажный, плотный, и в этих местах грузовик словно нырял в молоко, а потом снова выплывал на дорогу между стенами мокрой травы. Лес по обе стороны дороги становился то гуще, то расходился, открывая небольшие поля.

— Скоро Клённики, — сказал Зимин, сверяясь с картой. — Если я правильно помню ориентиры, то деревня вот за тем перелеском. Проскочим ее с ходу, не будем останавливаться. Сразу за ней, у подножия холма, мостик через ручей. Ты там поаккуратней — он хлипкий, не забыл?

— Такое не забывается, — ответил я.

Неладное я почувствовал раньше, чем увидел деревню. Местность начала казаться знакомой: неширокая полоса березняка поперек дороги, небольшой поворот, а сразу за ним подъём на холм, где стояли Клённики. Если бы не усталость, я, наверное, засёк бы следы чужого присутствия гораздо раньше. Но даже в полусонном состоянии мозг автоматически сканировал местность и анализировал увиденное — еще толком не осознав угрозу, я нажал на тормоз.

— Что? — сразу спросил Зимин.

— Берёзки впереди, — ответил я, проморгавшись. — Не нравятся они мне. Слишком удобное место для засады. И вон там, видишь, птицы над ними кружат? Что–то их потревожило.

— Или кто–то, — пробормотал Зимин и высунул голову в боковое окно.

Он почти минуту рассматривал березовую рощицу, потом стукнул кулаком по крыше кабины.

— Матвей! Смотри вперёд! Видишь там что–нибудь?

— Птицы, командир, — через несколько секунд ответил сверху Панкратов. — В роще кто–то чужой.

Я врубил заднюю передачу и втиснул «Опель» в заросли ольхи. По кузову проскрежетали ветки. Кто–то из разведчиков выругался, брякнуло оружие. Зимин тут же обернулся назад.

— Тихо там, — громко прошептал он. — К бою! Без команды не стрелять!

Я заглушил двигатель и выскользнул из кабины, прихватив автомат. Пригнувшись, пошел по обочине дороги к краю зарослей. И как только они стали чуть более разреженными, увидел немцев. До них оставалось метров пятьсот.

Сначала на глаза попался угол бронированного корпуса. Низкий силуэт почти полностью скрывался среди березок. Маленький серо–зелёный броневик, с чёрно–белым «балкенкройцем» на боку приземистой башенки. За ним виднелись контуры грузовика. Возле техники двигались фигуры. Несколько человек в характерных немецких касках. Один из них показывал рукой в нашу сторону. Видимо, услышал шум мотора «Опеля».

Зимин, тоже пригнувшись, догнал меня и присел рядом на колено.

— Ну? — односложно спросил сержант.

— Немцы, — тихо ответил я. — В березняке.

— Да, — через пару мгновений кивнул сержант. — Вижу! Броневик и грузовик «Шкода». Трое или четверо солдат. Но их, скорее всего, больше, остальных деревья закрывают. Нас, похоже, ещё не заметили. Или услышали, но пока не поняли, кто шумел.

— Что будем делать, Зима?

— Их можно объехать? — спросил сержант.

Я припомнил местность. Деревня за перелеском на холме, и с той стороны вокруг него течет речушка. Неглубокая, но на машине не проехать.

— Тот чёртов ручей, в котором мы трупы красноармейцев нашли, нам никак не миновать, — ответил я. — Даже если пешком пойдем — вокруг деревни поля, с холма нас моментально засекут. Или придется крюк в десяток километров делать, через лес. А ты помнишь, какой там бурелом — быстро не пройти. В итоге потеряем не только машину, и большую часть боеприпасов, но и кучу времени — мы эти Клённики полдня обходить будем. В лучшем случае…

— Они очень грамотно встали, — резюмировал Зимин. — Заняли самое горлышко. Попробовать сбить заслон?

— Непонятно сколько их там, — ответил я. — Пойдем по полю — положат нас всех. Броневик у них хоть и легкий, а из оружия только пулемет, но нам и этого хватит — его броню нам взять нечем.

— Назад нам нельзя, — подумав, сказал Зимин. — Значит, будем атаковать. Видишь вот там, справа, туман стелется? Почти ровной полосой…

— Там низина, — догадался я. — Та самая речушка, которая вокруг холма петлю делает. Предлагаешь обойти их вдоль берега и ударить во фланг?

Я посмотрел вперёд, на серый броневик, на немцев, которые ещё не знали, что в мокрых кустах у дороги засел наш потрёпанный, но злой до чёртиков отряд. Приближался рассвет, небо светлело всё сильнее, на траве блестела роса, и вся эта мирная картина вот–вот должна была взорваться от звуков выстрелов и криков ярости.

Зимин снял с предохранителя автомат, посмотрел на меня и одними губами сказал:

— Атакуем!

Зимин, вернувшись к «Опелю», махнул всем рукой, подзывая ближе. Бойцы собрались вокруг него в кружок, только Панкратов остался на своем «НП» в кузове, оглядывая окрестности.

— Слушайте внимательно, — негромко произнёс Зимин, обводя нас взглядом. — В роще стоит немецкий заслон. Впереди броневик, за ним грузовик. Сколько людей, пока неясно. Мы с Сошниковым видели троих или четверых, но их там запросто может и два десятка сидеть. Дорогу они перекрыли грамотно. Ни прорваться с ходу, ни объехать.

— Командир, а чего тут хитрить? Воспользуемся тем, что мы на трофейном грузовике, подъедем поближе. Я с крыши дам длинную очередь по тем, кто возле машин, остальные поддержат, — сказал Панкратов, похлопав ладонью по ствольной коробке «МГ», — и пока они очухаются, мы на грузовике проскочим.

— А с броневиком ты что делать будешь, Матвей? — спросил я, повернувшись к нему. — У него пулемёт за бронёй. Пока мы мимо него ехать будем, он нас превратит в дуршлаг. Да и немцев там наверняка больше, чем мы увидели — они тоже с раскрытыми ртами стоять не будут.

— Зайдем к ним с фланга! — сказал Зимин. — Справа от дороги поле, а чуть дальше — низина. По ней течет речушка, которая огибает рощицу. Мы эту «водную преграду» вчера уже видели — воды там немного, всего по щиколотку. Если спустимся и пройдём вдоль русла, берег скроет нас от немцев. Через полчаса должны оказаться с обратной стороны березняка. Под прикрытием деревьев подберемся ближе и забросаем врага гранатами.

Круглов задумчиво почесал затылок.

— А если речка глубже? — спросил он. — Или там всё заболочено? Мы туда залезем и застрянем по пояс. Фрицы услышат, как мы чавкаем, и встретят салютом из всех стволов.

— Когда мы здесь вчера проезжали, ручей выглядел мелким, — ответил я. — Да, сама низина сырая, но месяц стояла сушь. В крайнем случае проползем на карачках по самому берегу. Главное — не показываться на открытом месте.

Гаврилюк посмотрел в сторону полосы тумана, лежавшей справа от дороги.

— Низина от нас начинается метрах в ста, — сказал он, прищурившись. — Туда можно спуститься за кустами. Земля мягкая, но ольшаник на берегу растет густо, значит, дно твёрдое. Вдоль воды пройти должны.

Зимин несколько секунд молчал, переводя взгляд с одного бойца на другого, потом кивнул.

— Значит, обходим, — решил сержант. — Со мной пойдут Сошников, Круглов, Седых и Гаврилюк. Панкратов останется здесь с пулемётом и будет изображать нападение с фронта. Кулешов и Климчук поддержат его огнем из автоматов. Только не сидите скопом в одном месте, рассредоточьтесь. И не высовывайтесь особо — ваше дело — отвлечь противника.

Кулешов азартно кивнул.

— Сделаем в лучшем виде, товарищ сержант, — сказал радист. — Вы только скажите, когда начинать и когда прекращать.

— Начинаете через час. Панкратов первым, Кулешов и Климчук — по готовности. Бейте по опушке, силуэту броневика, по вспышкам выстрелов, по тем, кто попробует подняться, — объяснил Зимин. — Не изображайте снайперов. Ваша задача — заставить их прижаться к земле и смотреть в вашу сторону. И немедленно прекращайте огонь, когда услышите взрывы гранат, а то нас зацепите.

— Понял, командир, — сказал Панкратов, и его широкое лицо слегка напряглось. — Через час начинаю. Пока гранаты не рванут, поливаю опушку. Как только услышу взрывы, замолкаю и жду команды.

— Если они вдруг попробуют сами атаковать вас, отходите к речке, — продолжил Зимин. — «Опель» не заводить. Отбиваетесь, не даёте себя обойти.

— А если броневик на нас попрёт? — озадаченно спросил Климчук. — Пули его не возьмут?

— По колёсам бейте, по смотровым щелям, по пулемётной установке, — ответил я. — Даже если броню не пробьёте, заставите экипаж напрячься. Да он в низину за вами и не полезет, а на дороге места для манёвра немного. Главное — не бегайте кучей.

Зимин повернулся к Круглову.

— Петька, доставай гранаты, — приказал он.

Круглов забрался в кузов, повозился с ящиками несколько секунд и начал выдавать нам гранаты с длинными деревянными ручками. Каждому досталось по две штуки, больше не было. Я взял свои, проверил, хорошо ли завинчены колпачки на концах рукоятей, и заткнул их за ремень на боках, слева и справа.

Гаврилюк, покрутил гранату в руках, с недоумением оглянулся.

— Для тех, кто не работал с немецкой «колотушкой», объясняю, — сказал Зимин, заметив его действия. — Это «М–24», вот тут откручиваешь колпачок, дёргаешь эту пимпочку на веревочке, бросаешь. Задержка пять–семь секунд.

— Спасибо, командир, — спокойно ответил Гаврилюк, пряча гранату за ремень. — Дедушка меня ещё в детстве учил: прежде чем трогать незнакомую вещь, надо понять, каким концом она может тебя убить.

После этого инструктажа все начали проверять оружие. Щёлкали затворы, позвякивали антабки ремней, шелестели вынимаемые из подсумков магазины.

Зимин посмотрел на циферблат наручных часов, единственных во взводе.

— Сейчас три ноль пять, — сказал сержант. — Матвей, открываешь огонь, когда солнце над лесом покажется — как раз минут через пятьдесят. Не раньше.

— Как солнышко покажется над лесом, начинаю с длинной очереди по опушке, потом работаю короткими, — кивнул Панкратов. — После гранат замолкаю.

— Всё правильно, — сказал Зимин и повернулся к остальным. — Штурмовая группа, слушай мою команду: порядок движения такой — Гаврилюк впереди, выбирает лучшую дорогу. За ним Сошников, потом я, Круглов и Седых. Дистанция три–четыре метра. Не разговаривать. Выходим в тыл рощи, уточняем обстановку и ждём огня Панкратова. Как немцы повернутся к дороге, подходим на бросок и работаем гранатами. Вопросы есть?

— А пленных брать? — спросил Гаврилюк.

Зимин посмотрел на рощу, потом на Григория.

— Если кто сам бросит оружие и ляжет мордой в землю, не трать патроны, — вздохнув, сказал сержант. — Но специально охотиться за «языком» не будем. Наша задача — уничтожить заслон и открыть дорогу. Всё. Выдвигаемся.

Панкратов снял «МГ–34» с крыши кабины, и перенёс его к небольшому бугру слева от дороги. Оттуда хорошо просматривалась опушка березняка. Кулешов отполз ещё левее, к группе ольховых кустов, а Климчук устроился справа, возле толстого пня. Мы дождались, пока каждый из них найдёт удобную позицию и проверит сектор обстрела, а потом двинулись в обход, как «нормальные герои» из детского фильма про доктора Айболита.

Ушли с дороги, пробрались через густую стену ольшаника, спустились в низину. Здесь земля стала мягкой, пружинистой, сапоги скользили по мокрой от росы траве. Туман окутывал речку, белёсые клочья цеплялись за стволы деревьев на другом берегу, закрывали обзор, медленно плыли над водой, будто сама земля тяжело дышала после душной ночи.

Гаврилюк пошёл первым. Он не крался нарочито, не пригибался при каждом шаге, а просто двигался так, чтобы ноги сами находили твёрдое место между корнями и кочками. Иногда он останавливался, прислушивался, и даже, как мне показалось, принюхивался. Я шёл за ним и отмечал, насколько грамотно кубанец выбирает путь — ни одна ветка не хрустнула под сапогом.

Речушка была совсем узкой, метра три шириной, с медленным течением, относительно чистой водой. Берега густо заросли ольхой, ивой и берёзами. Под молодыми деревьями лежали поваленные старые стволы, покрытые зелёным мхом. Густо пахло прелой древесиной. Комаров здесь оказалось столько, что они сразу облепили лицо, руки и шею, но отмахиваться было нельзя.

Гаврилюк первым спустился в воду по щиколотку, подняв сапогами мутные облачка ила. Следопыт осторожно перенёс вес с одной ноги на вторую, проверяя дно, затем обернулся и махнул нам. Мы пошли следом.

В некоторых местах подошвы глубоко уходили в мягкий ил. Иногда под ногу попадался корень, скользкий и твёрдый, как железная труба. Двигаться быстро не получалось. Приходилось ставить ногу осторожно, всей подошвой, переносить вес плавно, чтобы не чавкнуть и не поднять брызги. Автоматы держали высоко, прижав приклады к плечу, чтобы не намочить магазины.

Первые сто метров дались тяжело. Речушка извивалась, и нам приходилось перелезать через завалы веток, скопившихся на поворотах. В одном месте путь перегородила старая берёза, лежавшая поперек русла, как импровизированный мостик. Гаврилюк ловко проскользнул под ней, даже не задев кору. А я, последовав за ним, умудрился зацепиться ремнем автомата за торчащий сучок. Сердце на мгновение ухнуло вниз. Я замер, аккуратно освободил оружие и только после этого продолжил движение.

Минут через пятнадцать Гаврилюк поднял кулак. Колонна остановилась. Он медленно выбрался на край берега, лёг в траву и пополз вверх по склону. Я последовал за ним. В нескольких метрах от гребня мы остановились, раздвинули траву и выглянули.

Дорога осталась далеко позади. Рощица теперь виднелась сбоку, и часть немецких позиций открылась лучше. Между берёзами серел броневик. Грузовик «Шкода» стоял чуть дальше, носом к просёлку. Возле машины двигались люди. Один немец тащил ящик от кузова к деревьям. Другой сидел на земле и набивал патронами ленту. Ещё двое возились возле пулемёта, установленного на опушке. Никто в нашу сторону не смотрел.

Вернувшись обратно, я кивнул сержанту.

— Правильно идем? — едва слышно спросил он.

— Правильно, — так же тихо ответил я. — До тыла рощи ещё минут десять. Вон за тем изгибом вылезем из ручья.

— Пошли быстрее, — велел сержант.

Мы продолжили движение по руслу. Теперь идти стало труднее. Ил засасывал сапоги, приходилось выдёргивать их медленно, без резких движений. Под водой лежало множество корней и сучьев, и приходилось прилагать немало усилий, чтобы не хрустнуть. Свисающие к поверхности воды ветки ивы били по голове, норовя скинуть пилотку, цеплялись за ремень автомата. Пот тёк по спине, хотя в низине было прохладно. Каждое движение требовало сосредоточенности, и время растянулось так, что четверть часа показалась половиной дня.

Почти у самого выхода «на оперативный простор» Седых один раз всё–таки наступил на ветку, скрытую под водой. Раздался отчетливый хруст. Не очень громкий, но в утренней тишине он показался выстрелом. Все замерли. Я почувствовал, как рука сама легла на рукоять автомата. Гаврилюк поднял голову, прислушался. В рощице заговорил немец, другой ответил ему. Тревоги не было. Через минуту Гаврилюк снова двинулся вперед.

Мы выбрались из речки, как и рассчитывали — на фланге немецкого заслона. Отсюда броневик закрывали деревья, зато хорошо просматривался грузовик и ещё одна пулемётная точка, устроенная возле корней большой берёзы. Немцы не копали полноценные окопы, только сняли дёрн и сделали неглубокие ячейки. Видимо, надолго задерживаться не собирались.

— Времени сколько? — прошептал я.

Зимин осторожно повернул запястье, потом глянул на кромку дальнего леса на востоке.

— Минут десять осталось, — едва слышно ответил он. — Успеваем.

— Ещё метров двести вперед, — одними губами произнес я. — Выйдем как раз им за спину.

Зимин кивнул и показал рукой направление.

Мы сместились чуть правее, и залегли. С этой точки все немецкие позиции просматривались великолепно.

Грузовик «Шкода» с высоким тентованным кузовом стоял между деревьями, боком к нам. На подножке сидел немец, поставив карабин между колен, и что–то жевал.

Чуть левее располагался броневик. Теперь я видел его полностью и опознал лёгкий разведывательный «Sd.Kfz. 221». Четыре колеса, низкий угловатый корпус, маленькая башня, без верхнего броневого листа, прикрытая сетчатыми створками, сейчас откинутыми в стороны. На лобовом листе лежали ветки, но маскировка была сделана наспех и скорее скрывала машину от самолёта, чем от человека на земле. Пулемёт в башне смотрел в сторону дороги.

Возле броневика стоял немец в короткой черной куртке и протирал ветошью переднюю смотровую щель. Второй член экипажа сидел внутри башни, и над ней виднелись только его плечи и голова, с надетыми поверх пилотки наушниками.

Пехотинцев оказалось больше, чем мы видели с дороги. Я насчитал двенадцать человек, но часть деревьев закрывала дальнюю опушку, поэтому мог ошибиться на одного или двух. Два пулемёта «МГ–34» стояли на сошках по обе стороны дороги. Один расчёт устроился возле большой берёзы, второй — у неглубокой канавы, прикрытой ветками. Остальные немцы были вооружены карабинами «Маузер». Лишь у высокого фельдфебеля, который ходил между солдатами и время от времени поглядывал на часы, на груди висел «МП–40», а на поясе — кобура с пистолетом.

Немцы чувствовали себя спокойно. Сидели или стояли возле своих стрелковых ячеек, негромко разговаривали. Они ожидали противника с дороги, но совершенно не думали, что кто–нибудь полезет к ним через топкую низину и речушку.

Зимин жестами распределил между бойцами сектора. Круглову и Седых в цели определил пулеметные гнезда, мне указал на броневик, себе и Гаврилюку оставил грузовик. Разведчики шустро расползлись в стороны. Я достал из–за пояса гранаты, открутил колпачки и положил «колотушки» рядом, дожидаясь сигнала к атаке.

Ждать оказалось тяжелее, чем обходить рощицу. Время словно остановилось. Немцы продолжали заниматься своими делами. Фельдфебель подошёл к расчёту одного из пулемётов, что–то сказал, указал на дорогу и вернулся к грузовику. Водитель броневика закончил протирать триплекс, бросил ветошь на крыло и полез внутрь. Пулемётчик в башне повернул оружие немного левее.

Я посмотрел на Зимина. Сержант притаился за кустом, почти не двигаясь. Только пальцы его правой руки нервно поглаживали рукоятку автомата.

Где–то далеко, в деревне закричал петух. Солнце начало подниматься над кромкой леса, верхушки берез окрасились в золотистый цвет, туман в низине поредел и начал распадаться на отдельные клочья.

И тут со стороны дороги наконец ударил пулемет.

Первая очередь была длинной. Пули прошили опушку, срезали листья, выбили щепу из берёзовых стволов и ударили по переднему колесу «Шкоды». Один немец, сидевший на земле, дёрнулся и упал навзничь. Второй бросился к своей ячейке. Третий прижался к тонкому стволу дерева, словно он мог спасти от огня.

Через секунду справа и слева от Панкратова заработали автоматы. Кулешов и Климчук били короткими очередями.

Немцы отреагировали быстро. Фельдфебель заорал, махнул рукой в сторону дороги. Пулемётные расчёты припали к своим «МГ–34». Солдаты залегли. Всё их внимание мгновенно сосредоточилось на фронтальной атаке.

Первый немецкий пулемёт открыл огонь почти сразу. Очередь прошла над дорогой, срезала верхушки кустов и ударила по месту, где лежал Кулешов. Второй пулемёт подключился через несколько секунд. Он долбил куда–то «в том направлении» — немцы не видели точное местоположение наших, и тупо поливали весь сектор.

Броневик ожил. Водитель запустил двигатель. Мотор заревел, из выхлопной трубы вырвалось серое облачко. Башня слегка повернулась в сторону нападавших. Стрелок опустился ниже, но стрелять пока не стал. Створки сетчатой крыши так и остались открытыми.

Пора!

Я дернул за шнур. Внутри «М–24» зашипел замедлитель. Я привстал на колено, размахнулся и бросил гранату в броневик, целясь в открытый верх башни. Почти одновременно во врага, вращаясь в воздухе, полетели «колотушки» остальных разведчиков.

Моя граната ударилась об бортик башни и упала возле заднего колеса. Осколки зацепили парочку притаившихся рядом солдат. Моим товарищам повезло больше — граната Седых угодила точно в пулемётное гнездо. Круглов бросил обе в сторону левого фланга. Зимин и Гаврилюк накрыли позицию возле грузовика.

Взрывы слились в один тяжёлый удар. Земля слегка вздрогнула. Между берёзами взметнулись комья грязи, трава, листья, куски плащ–палаток. Пулемёт у большой берёзы подбросило вместе с расчётом. Один немец перевернулся через голову и рухнул на спину. Другого швырнуло об ствол дерева.

Панкратов мгновенно, как и договаривались, прекратил стрельбу. Кулешов с Климчуком тоже замолчали. Теперь между нами и немцами не летели пули со стороны дороги, и штурмовая группа могла работать без страха попасть под «дружественный огонь».

— В атаку! — рявкнул Зимин, вскакивая с травы.

На ошалевших немцев посыпалась вторая порция «колотушек». Рвануло не так синхронно, как в первый раз, но тоже хорошо. Послышались крики «Алярм, гегнер им рюкен!» (Тревога, противник с тыла!)

Я вскочил и побежал к броневику, сокращая дистанцию для броска — цель оказалась уж очень маленькой.

Слева затрещали автоматы. Зимин и Гаврилюк добивали немцев у «Шкоды». Круглов стрелял по солдатам, которые после взрывов бросились врассыпную между деревьями. Седых короткими очередями пытался достать уцелевшего второго номера пулеметного расчёта.

Немцы растерялись. Они ждали нападения с дороги, а удар пришёл с тыла. Несколько человек побежали к грузовику. Один кинулся к броневику, надеясь укрыться за его тушей, но моя очередь ударила ему в бок. Его крутануло на месте, и он упал прямо под переднее колесо. Второй немец выскочил из–за дерева буквально в паре метров впереди, но не успел вскинуть карабин — я выстрелил первым. Пули прошлись по груди. Немец отшатнулся, ударился спиной о ствол и сполз на землю.

Я приближался к броневику. До него оставалось метров десять. Двигатель взревел. Водитель включил передачу, и машина дёрнулась вперёд, но передние колёса сразу провалились в мягкую землю. Тогда он попытался сдать назад. Колёса бешено крутились, вырывая комья грязи и травы, броневик раскачивался, но не двигался.

Пулемётчик в башне высунул голову, огляделся и заметил меня. Ствол начал поворачиваться в мою сторону. Но я был уже совсем рядом.

Мне пришла в голову одна наглая мысль — я не стал дергать шнур запала, а кинул гранату в башню «просто так». С трех метров я не промахнулся — «колотушка» по невысокой дуге пролетела мимо решетчатой створки и «нырнула» в темноту боевого отделения.

Пулемётчик заорал так, что перекрыл даже рёв двигателя. Он схватился за край башни, одним движением выскочил наружу, приземлился ровно в метре от меня — и я тут же, от всей души, врезал ему сапогом по яйцам. Он заорал еще громче и покатился по земле.

Водитель полез через низкий боковой люк. В руке у него был пистолет.

— Хенде хох! — заорал я, уткнув ствол автомата ему в спину. — Ваффе вэг! Брось волыну, дурак!

Водитель несколько секунд стоял неподвижно, потом все–таки разжал пальцы. «Парабеллум» упал в грязь.

— Ложись! — приказал я, показывая стволом на землю. — Хинлеген! Мордой вниз!

Немец лег на живот, раскинув руки, рядом со своим стонущим камрадом.

Я подошёл к броневику, нагнулся, заглянул внутрь. Граната лежала возле сиденья водителя. Я достал её и показал пленным.

— Попались, дебилы! — с ухмылкой сказал я.

Поверженные враги прекрасно всё поняли — водитель заскрежетал зубами от злости, но дергаться не стал.

Стрельба вокруг почти стихла. Только где–то левее Круглов, ходящий между березок, добивал немцев короткими очередями.

Зимин подошел ко мне через минуту, проконтролировав немчуру возле «Шкоды». На щеке у сержанта кровоточила свежая царапина, пилотка съехала набок, автомат он держал наготове, но вид имел лихой и радостный. Увидев двух лежавших немцев и целый с виду броневик, Зимин заковыристо выругался от избытка переполнявших его чувств.

— Неужели живьем взял? — спросил Зимин, переводя взгляд с пленных на гранату в моей руке.

— Добрым словом и гранатой, — ответил я. — Считай, что уговорил.

Зимин посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вовка, — сказал он наконец, — ты просто обнаглел!

— Броневик стало жалко, — ответил я. — Хорошая машинка. Нам пригодится.

Сержант подошёл к «Sd.Kfz. 221», провёл ладонью по угловатому броневому листу и заглянул в открытый боковой люк.

— Целый, — сказал он с таким выражением, будто обнаружил посреди дороги мешок золота. — Даже пулемёт на месте.

Зимин хмыкнул и повернулся к пленным.

— Связать их надо. Сними с них ремни. Я подстрахую!

Я снял с немцев поясные ремни и стянул руки за спиной. Пулемётчик попытался что–то сказать, быстро и взволнованно. Я разобрал только отдельные слова про чудовищный обман.

— Сам виноват, — ответил я. — Нехер было в мою страну вторгаться, гнида.

Через несколько минут из–за деревьев показались остальные разведчики.

Первым пришел Гаврилюк. Он шёл с двумя автоматами — один в руках, второй на плече, внимательно глядя по сторонам. На гимнастёрке у него появились свежие пятна грязи, но ран не было. Следом появился Седых, тащивший новенький «МГ–34». Последним явился Круглов, на ходу меняя магазин.

— Эти черти разбежались по всей роще! — громко сказал Круглов. — Последнего догнал на опушке. Драпал в сторону деревни.

— У меня тоже чисто, — сказал Седых, ставя пулемёт возле броневика. — Вот, затрофеил. Второй пулемёт, правда, разбит. Осколки попали в ствольную коробку. Стрелять уже не будет.

— Возле грузовика все наповал, — доложил Гаврилюк. — С фельдфебеля снял автомат. В самой машине двое было. После гранаты там плохо всё выглядит.

— Петька, дуй к нашим, пригони сюда «Опель», — приказал сержант. — Вовка, сторожи пленных. Остальные — проверяем местность ещё раз. Мишка, левый фланг, я — правый. Гриша, пройди вокруг рощи, поищи следы. Вдруг кто–то сумел сбежать. После проверки собираемся возле броневика.

Разведчики разошлись. Я влез в чрево «Sd.Kfz. 221» и заглушил двигатель. Рощица постепенно успокаивалась. Птицы, разогнанные стрельбой и взрывами, кружили над верхушками деревьев, но садиться пока не решались. Пороховой дым висел между белыми стволами березок тонкими голубоватыми полосами. На листьях оседала пыль. Земля была изрыта осколками и залита кровью. Вокруг валялись трупы, стреляные гильзы, пустые пулеметные ленты, карабины, каски и подсумки.

Через десять минут все снова собрались возле меня. Гаврилюк доложил первым.

— Никто не сбежал, товарищ сержант, — сказал он. — Следы из рощи есть только старые. Во время боя никто дальше опушки не ушел. Я всё вокруг осмотрел.

— Хорошо, — ответил Зимин. — Мишка, что у тебя?

— Восемь трупов, командир! — сказал Седых.

— И я шесть насчитал, — добавил Зимин. — Всего получается четырнадцать. Из них самый старший по званию — фельдфебель. Еще два унтера. Остальные рядовые и ефрейторы. Что это хоть за часть была, «Зольдбухи» кто–нибудь глянул?

Парни растерянно пожали плечами. Блин, уже пятый день воюем, а они до сих пор не научились у побитых врагов документы проверять.

Я бесцеремонно залез в нагрудный карман к пулеметчику броневика, достал серо–зеленую книжицу и прочитал: «Panzeraufklärungsabteilung der 3. Panzerdivision».

— Чего? — удивился Зимин. — Что еще за «па́нцэр–ауфклэ́рунгс–абтайлунг драй»?

— Разведбат 3–й танковой дивизии, — как смог, перевел я.

— Так и запишем в докладе, — ответил Зимин. — Немецкий заслон 3–й танковой дивизии численностью шестнадцать человек уничтожен. Четырнадцать убитых, двое взяты в плен. Захвачена бронетехника. Потерь у штурмовой группы нет.

— Зима, самое неприятное для нас — это то, что передовой отряд этой танковой дивизии оказался здесь! — я слегка поумерил радость командира. — Помнишь, что саперы, которых мы перестреляли позавчера возле моста через Риту, тоже были из 3-й танковой?

— Это значит, что за прошедшие сутки они сумели восстановить тот проклятый мост и сейчас движутся прямо во фланг нашей дивизии! — мгновенно сообразил сержант. — Поэтому нам нужно как можно быстрее доложить обо всем Недвигину!

На дороге послышался шум двигателя — приехали ребята на «Опеле». У них тоже обошлось без потерь, хотя Кулешову досталось — пуля попала в «МП–40», автомат восстановлению не подлежал. Зимин немедленно вручил радисту новый трофей, взятый с тела фельдфебеля.

— Вовка, глянь, что с грузовиком! — попросил меня Зимин, после нескольких попыток завести двигатель «Шкоды».

Стартер проворачивал мотор, тот кашлял, но не схватывался. Я открыл капот, пару минут разглядывал «внутренности», потом вынес вердикт:

— Всё, командир, машинка своё отъездила. Осколками гранаты перебило бензопровод и патрубки системы охлаждения. Нет, можно, конечно, полдня повозиться и всё заменить — были бы запасные детали. Но прямо сейчас она никуда не пойдёт. Давайте хотя бы топливо из бака сольем — у нас уже на дне плещется.

В кузове «Шкоды» нашлась пустая двадцатилитровая канистра и ведро. Круглов отыскал резиновый шланг среди инструмента, опустил один конец в бак, второй взял в рот. Через несколько секунд он резко сплюнул, закашлялся, но бензин добыл.

— Тьфу, зараза немецкая! — выругался Круглов, направляя струю в ведро. — Могли бы на машине кран поставить, чтобы нормальный человек топливо сливал, а не хлебал его.

— Петька, ты теперь изнутри прочищенный, — сказал Седых, поднося канистру. — Глисты, если были, уже передохли.

— Я сейчас тебе этим шлангом тоже лечение проведу, — ответил Круглов. — Через задний проход.

— Не отвлекайтесь, — прикрикнул на разведчиков Зимин и повернулся ко мне. — Вовка, броневик точно на ходу?

«Sd.Kfz. 221» действительно почти не пострадал. Несколько осколков моей первой гранаты оставили светлые царапины на броневых листах, попали в переднее крыло, но шины уцелели. Пулемёт в башне был исправен. Внутри неё, по кругу, были закреплены запасные магазины–«улитки», аптечка, и большая фляга.

Однако передние колёса увязли в мягком грунте почти до обода. Водитель слишком резко дал газ, сорвал верхний слой земли и посадил машину на брюхо.

— Машина цела, — ответил я. — Вот только засела по ступицы. Попробуем «Опелем» дернуть, дальше поедет сама.

— Давай, действуй! — распорядился сержант. — Нам такая штука пригодится!

Я пошел искать трос.

Осмотр трофеев занял ещё минут десять. Тот «МГ–34», что приволок Седых, оказался полностью исправным. Второй пулемёт пострадал сильнее. Ствольная коробка была разбита, кожух пробит, сошки погнуты. Стрелять из него было невозможно.

— Придется бросить, — с толикой грусти решил Зимин. — Мишка, забери запасные стволы и «улитки». И перегрузите всё барахло из «Шкоды» в «Опель». Не надо сортировать — гребите всё подряд, потом разберемся! Давайте, парни, шевелитесь быстрее! Покойный фельдфебель не зря на часы постоянно глядел — наверняка подкрепление ждал.

Разведчики быстро опустошили битую «Шкоду». В ней нашли несколько ящиков с патронами, инструменты, продукты. С трупов немцев сняли подсумки и перевязочные пакеты. У фельдфебеля, кроме «МП–40», имелось шесть полных магазинов и «Парабеллум». К этому добавилось десять карабинов «Маузер», перепачканных грязью и кровью.

Пленных подняли с земли, ещё раз проверили ремни на запястьях и отвели к «Опелю». Оба немца шли молча, но держались по–разному. Молодой водитель то и дело оглядывался на броневик, словно всё ещё надеялся, что машина сама выберется из грязи, развернётся и начнёт стрелять по нам. Пулемётчик, после моего удара по яйцам, до сих пор передвигался мелкими шажками, и кривился при каждом движении. Он смотрел на меня с такой ненавистью, что никакого переводчика не требовалось. Я отвечал ему самой «доброжелательной» улыбкой, на какую был способен. Пусть запоминает, гнида, русское гостеприимство.

— В кузов их, ближе к переднему борту, — приказал Зимин, подходя к машине. — Посадить на пол спинами друг к другу, связать между собой. Климчук, отвечаешь за пленных. Если начнут переговариваться, заткни им рты.

Климчук одним движением забросил первого немца в кузов, словно мешок с мукой, залез сам и втянул за воротник второго.

Круглов наполнил канистру, закрутил крышку и подставил ведро. Из него, по мере заполнения, долили бак «Опеля».

— С этим всё, — сказал Круглов, когда «фонтан иссяк». — Пусто! Может, поджечь? Чтобы им вообще ничего не досталось.

— Не надо, — ответил я, глянув в сторону деревни. — Дым будет виден издалека. Мы и так нашумели на всю округу. Пусть лучше несколько минут потратят на осмотр и попытаются понять, что тут произошло, и куда делся броневик.

Зимин согласился и махнул Круглову.

— Подгоняй «Опель» к броневику. Вытаскивать будем. Только трос проверь, а то порвётся, и получим железной петлёй по ногам.

Наш грузовик поставили на твёрдую часть дороги, кормой к застрявшему «Sd.Kfz. 221». Закрепили стальной трос, найденный в ящике с «ЗИПом». Я залез внутрь броневика, устроился на водительском месте и ещё раз осмотрел управление.

Внутри было тесно, душно и пахло бензином, резиной, оружейной смазкой и чужим потом. Перед лицом находилась закрытая броневая заслонка с узкой смотровой щелью. Через неё виднелся лишь край покатого носа и передние колеса. Руль располагался почти вертикально, педали оказались тугими, рычаг коробки передач коротким. Под приборной панелью висели таблички с немецкими надписями. Большую часть я понимал по смыслу или расположению. Автомобиль оставался автомобилем, в каком бы году его ни выпустили и на каком языке ни подписали переключатели.

Первым дело я открыл все бронезаслонки на переднем и боковых окнах. Мне сейчас был нужен хороший обзор, а не безопасность. Потом запустил движок и, выжав сцепление, перевёл рычаг в положение заднего хода.

— Готово! — крикнул Седых. — Трос закреплён!

— Петька, натягивай медленно! — приказал Зимин Круглову, сидевшему за рулём «Опеля». — Без рывка! Вовка, как только пойдёт, помогай мотором!

«Опель» загудел, его задние колёса провернулись на влажной земле, потом поймали твёрдый грунт. Трос натянулся и мелко задрожал. Броневик качнулся, но остался на месте. Передние колёса завязли почти по ступицу, а днище упиралось в мягкий земляной валик, который нагрёб запаниковавший немецкий водитель.

— Ещё! — крикнул я, высунувшись в боковое окно.

Круглов прибавил газ. «Опель» взревел. Трос вытянулся, как стальная нитка. Я плавно отпустил сцепление и тоже дал газу. Задние колёса броневика завертелись, передние начали вылезать из ям, выбрасывая в стороны грязь. Корпус дрогнул, приподнялся, медленно пополз назад. На мгновение показалось, что машина снова сядет, но Круглов не сбросил обороты, и «Sd.Kfz. 221» наконец выскочил на твёрдую землю, оставив после себя две глубокие колеи и разбросанную в стороны траву.

— Стой! — заорал Зимин, размахивая рукой. — Расцепляй!

Оба двигателя одновременно сбросили обороты. Седых отцепил крюк от грузовика и забросил тяжёлую петлю на моторное отделение броневика. Я проехал несколько десятков метров вперёд, выскочил из березняка, в поле развернулся — всё это время «прислушиваясь» к управлению. Руль слушался, коробка не хрустела, тормоза работали. На небольшой скорости броневик шёл мягче грузовика, хотя сидеть внутри оказалось значительно тяжелее: обзор, даже через открытые окошки, был плохим, стальной корпус усиливал звук двигателя, а горячий воздух почти не выходил наружу.

— Ну как, Вовка? Поедет эта немецкая жестянка? — спросил Зимин, когда я вернулся в рощу.

— Поедет, — ответил я. — Только обзор такой, что половину дороги приходится угадывать.

— Матвей! — позвал сержант. — Полезай в башню! Будешь нашими глазами, а то Вовка ругается, что с водительского места ничего не видит.

— Это я с удовольствием, — сказал подошедший Панкратов. — Всю жизнь мечтал на такой штуковине покататься. А кому мне свой пулемет отдать? Здесь ведь такой же «МГ» стоит?

— Такой же! — подтвердил Зимин. — Свой отдай… ну, вот хотя бы Мише Седых! Взамен возьми у него «Парабеллум», а то, случись что, выскочишь с голыми руками. Ведь просто так, насколько я понимаю, пулемет из башни не снять.

Матвей «махнулся» оружием с Мишкой, забрался на корпус, легко, несмотря на свои габариты, протиснулся в открытую башню, проверил пулемёт, передёрнул затвор, осмотрел крепление и покрутил башню в обе стороны. Створки сетчатой крыши он оставил открытыми, чтобы не мешали наблюдению.

— Хорошо тут, — сообщил он, высунувшись до груди. — Всё вокруг видно.

— Не высовывайся без нужды, — сказал Зимин. — Твоя задача — смотреть вперёд и по сторонам. Немцев увидишь, сначала стучи Вовке по спине, потом маши нам рукой. Мы теперь на немецких машинах, и на расстоянии нас могут принять за своих. Этим надо пользоваться.

— Понял, командир, — ответил Панкратов. — Вижу подозрительное — два раза стучу… э–э–э… сапогом по… спинке сиденья водителя. И вытягиваю вверх руку.

— Вовка, ты идешь первым, — наклонился ко мне через боковое окошко сержант. — «Опель» держится за тобой метрах в пятидесяти, если дорога прямая, и ближе на поворотах, чтобы не потеряться. Быстрее тридцати километров в час не гони. Увидел противника — останавливайся.

— Я всё понял, Зима!

— Тогда, погнали!

Зимин сел в кабину «Опеля», за рулем которого так и остался Круглов. В кузове встал с пулеметом Седых, рядом с ним Гаврилюк. Кулешов и Климчук привычно контролировали левую и правую стороны.

Я захлопнул нижний боковой люк, оставив броневые заслонки открытыми, включил первую передачу и поехал из рощи в направлении деревни. За нами тяжело тронулся «Опель», гружённый людьми, пленными, оружием и боеприпасами.

Утро уже вступило в свои права. Солнце поднялось над лесом, окрасив верхушки берёз в бледное золото, но в низинах ещё лежали широкие полосы тумана. Воздух был прохладным и чистым, каким он бывает только в ранние летние часы, пока дневная жара не разогрела землю и не подняла над дорогами удушливую пыль.

Мы проскочили Клённики, не останавливаясь — на единственной улочке было пусто, во дворах тоже никого. Неудивительно — хотя крестьяне уже должны были проснуться и заняться своими повседневными делами, при виде зловещего силуэта броневика с крестом на борту, они наверняка попрятались. Миновав мостик и брошенную возле него «полуторку», наша колонна выехала на знакомую просёлочную дорогу.

Вести «Sd.Kfz. 221» приходилось внимательно. Я уже привык водить местный грузовик — без гидроусилителей руля и тормозов, с двойным переключением передач, но эта машина оказалась крайне неповоротливой, какой–то инертной. Хорошо хоть, что мотор гудел ровно, без стука и перебоев. Температура масла и охлаждающей жидкости держалась в норме. Да и передачи включались чётко.

Панкратов стоял в башне, высунувшись почти по пояс и постоянно крутил головой, осматривая дорогу впереди, лес по сторонам и оглядываясь на «Опель», идущий следом. Иногда он наклонялся и громко сообщал о препятствиях, которые видел раньше меня.

— Володя, левее бери! Справа яма, водой залита! — кричал Матвей, перекрывая гул двигателя.

Я послушно смещал машину к краю дороги.

— Дальше чисто! Можно немного прибавить! — орал Панкратов.

Я разгонял броневик до тридцати километров в час, но почти сразу приходилось снова сбрасывать скорость. Твёрдые участки регулярно сменялись заполненными жидкой грязью ямами. «Опель» позади раскачивался, словно пьяный и подпрыгивал на колдобинах, однако Круглов держал положенную дистанцию и не отставал.

Сидя в стальной коробке, я ощущал себя одновременно защищённым и слепым. Броня могла остановить винтовочную пулю и осколки, но крохотные, чуть больше альбомного листа, смотровые окошки превращала окружающий мир в узкие движущиеся картины. Я видел только кусок дороги перед капотом, обочины и нижние части древесных стволов. И всё же эта немецкая жестянка давала нам огромные преимущества перед простым грузовиком. Мы могли выдержать пулеметную очередь и, главное, издалека выглядели для немцев «своими».

Я постоянно думал о времени. Передовой отряд 3–й танковой дивизии не вышел на связь. Рано или поздно его начнут искать. Возможно, основные силы сейчас двигаются нам навстречу, и любой поворот мог привести нас прямо в лоб танковой колонне. А комдив Недвигин продолжал держать позиции возле Малориты, не зная, что противник выходит ему во фланг. Каждый пройденный километр приближал нас к своим, но и увеличивал вероятность напороться на врага.

Дорога нырнула в лес, словно в зеленый тоннель. Панкратов спустился в башню почти по плечи, чтобы ветки не хлестали по лицу. Я припомнил, что сразу за этим леском будет большое пшеничное поле, а дальше — несколько маленьких, засеянных овсом. Открытое место, а потому — опасное.

Я слегка повернул голову и крикнул Панкратову:

— Матвей, удвой бдительность! Смотри в оба! Сейчас мы на поле должны выскочить!

Панкратов несколько секунд молчал, оглядывая лес.

— Думаешь, нас именно там встретят?

— Не знаю. Может и проскочим, — ответил я. — Не нравится мне это тишина. Почти три часа едем, и до сих пор никого не встретили.

— Так может и нет там впереди никого, — сказал Панкратов. — Дорога проселочная, для наступления моторизованных частей малоподходящая.

Я усмехнулся, но отвечать не стал. Лично я на такое счастье не надеялся. Матвей снова поднялся выше и продолжил наблюдение.

Лес впереди начал редеть, вот–вот должна была показаться пшеница. Здесь грунт стал плотнее. Я машинально прибавил скорость. «Sd.Kfz. 221» легко разогнался до сорока, ветер ворвался в кабину через распахнутые створки и немного охладил нагретый воздух внутри. «Опель» позади тоже ускорился, сократив дистанцию.

Но буквально через несколько секунд Панкратов дважды ударил сапогом по спинке сиденья.

Я мгновенно нажал на тормоз.

— Что увидел? — спросил я, напряженно всматриваясь вперед через узкое окошко.

— Пока ничего, — ответил Матвей, поднимая руку, чтобы дать сигнал сержанту. — Слышу моторы. Впереди. Много.

Я заглушил двигатель. «Опель» остановился позади. Его мотор ещё несколько секунд работал, потом тоже стих. В наступившей после этого тишине стал отчетливо слышен тяжелый нарастающий гул в сочетании с характерным металлическим лязгом, который ни с чем не спутаешь.

Зимин выскочил из кабины «Опеля» и, пригнувшись, подбежал к броневику.

— Слышишь? — спросил он, остановившись возле бокового люка.

— Танки, — уверенно сказал я. — Несколько. И колёсная техника.

— Как думаешь, далеко?

— Километра два, может, меньше. Лес звук отражает.

Сержант посмотрел вперёд. Через тридцать метров дорога выходила на поле. Если продолжить движение, мы могли выскочить прямо под танковые пушки.

— Оставайся здесь, — велел Зимин. — Я сбегаю, гляну.

Он вернулся ровно через минуту.

— Четыре танка, — негромко сказал Зимин. — И грузовики. Едут по дороге через поле.

— Встретим их на опушке? — спросил Панкратов.

— Ты чего, Матвей, перегрелся? — оторопел я. — Четыре танка, четыре! А у нас ни «эрпэгэ», ни даже простых гранат. Сражаться с ними — самоубийство!

При слове «РПГ» сержант посмотрел на меня долгим взглядом, но уточнять не стал.

— У нас же теперь собственный броневик! — с ноткой гордости в голосе, продолжил Панкратов. — Мы же можем пропустить танки, а грузовики расстрелять из пулемёта.

— У нашего броневика противопульная броня, — ответил я. — Любой снаряд или даже близкий разрыв разнесет нас в клочья. Даже если положим часть пехоты, через пять минут нас сомнут гусеницами.

Зимин кивнул.

— Уходим с дороги! — скомандовал он. — Быстро!

— Да, блин, куда? — охренел я. — Лес кругом!

Зимин быстро огляделся, словно надеясь отыскать спасительный проход среди деревьев. Но ничего похожего вокруг не было.

— Задом сдавай! — рявкнул сержант и побежал к грузовику, на ходу крича: — Всем слушать! Навстречу идёт немецкая колонна: четыре танка и грузовики. Бой не принимаем. Технику прячем в лесу. Петька, сдавай назад до той большой сосны, которую проехали минуту назад. Там справа какой–то просвет был, на просеку похожий. Действуем быстро!

— А если они заметят следы колёс? — спросил Круглов, заводя мотор.

— Для этого у нас Гаврилюк есть — заметёт, — ответил Зимин. — Но если будете стоять и разговаривать, заметят не только следы, но и нас.

Все пришли в движение. «Опель» тронулся с места. Я тоже запустил двигатель и включил заднюю передачу. Проблема была в том, что заднего окошка на этой жестянке не было, а в крошечные боковые зеркала я видел только стволы сосен. Развернуться на узком просёлке было невозможно, поэтому пришлось сдавать назад, ориентируясь по крикам Панкратова. Матвей стоял в башне, развернувшись лицом к корме, и направлял меня.

— Правее! Ещё правее! Там дерево! Теперь прямо! — кричал он.

Броневик катился назад по дороге, двигатель глухо гудел, колёса периодически выскакивали на траву у обочины. «Опель» двигался перед нами. Зимин стоял на подножке кабины и тоже давал подсказки водителю. Рокот танков со стороны поля становился громче с каждой секундой.

Эту старую сосну, надломленную у самых корней, от чего она нависала над дорогой, как перекладина гигантских ворот, мы проехали совсем недавно, но возвращались к ней, по моим субъективным ощущением, не менее часа. Хотя в реальности прошло, наверное, не больше трех минут. Просеку возле нее я первоначально даже не заметил — немудрено при таком хреновом обзоре из кабины. От основной дороги вправо уходил узкий проход, почти полностью заросший травой и молодыми елочками. Для нашей техники тесновато, но другого укрытия рядом не было.

Я остановил броневик возле поворота, переключил передачу и решительно въехал в лес. Пушистые еловые лапы скребли по броне, застревали в сетчатых створках и обмахивали ствол пулемёта, хвоя сыпалась в открытую башню. Панкратов пригнулся, прикрывая лицо рукой. Колея уходила под небольшим углом вниз, к заболоченной ложбине, но первые сто метров оставались сухими. Я доехал до большой группы елей, преградивших путь, и заглушил мотор.

«Опель» протиснулся следом, зацепив бортами множество веток, и остановился прямо за нами, почти уперевшись бампером нам в корму.

Разведчики высыпали из кузова. Зимин сразу распределил работу.

— Климчук, следи за пленными! Круглов и Кулешов — маскируйте «Опель»! Сошников и Панкратов — броневик! Гаврилюк, со мной к дороге, заметём следы! Вовка, проверь, чтобы ничего не блестело!

Бойцы начали срезать ножами еловые лапы и закидывать ими технику, стараясь размыть прямые линии.

Я медленно обошёл по кругу «Sd.Kfz. 221», и тщательно закрыл ветками броневые створки и боковые зеркала. Потом проделал аналогичную работу с лобовым стёклом грузовика.

Пленные в кузове «Опеля», услышав гул приближающихся моторов, оживились. Молодой водитель поднял голову, прислушался и что–то быстро сказал напарнику. Тот ответил. Климчук мгновенно ткнул обоих стволом автомата.

— Тихо сидеть! — приказал он. — Ещё звук — получите по башке.

Немцы, конечно, слов не поняли, но смысл уловили. Пулемётчик замолчал, а водитель продолжал смотреть в сторону дороги. В его глазах появилась надежда. Он явно решил, что сейчас соотечественники обнаружат нас и освободят.

— Заткни ему чем-нибудь рот! — посоветовал я Климчуку. — Если хотя бы писк раздастся, мы все в этом лесу останемся.

Закончив с маскировкой, я пошел к дороге. Следы машин хорошо отпечатались на влажной земле. Двойная колея уходила в лес, и не заметить ее мог только слепой. Но у самого выезда на просёлок Гаврилюк забросал следы прошлогодней хвоей, а Зимин срезал целиком несколько молодых елочек и воткнул их поперек просеки. Теперь о тайном проходе в наше укрытие вообще ничего не напоминало. Даже если специально приглядываться — а немцы с танков вряд ли будут внимательно смотреть под колеса.

— Отлично вышло, — похвалил я.

— С расстояния и при движении немцы ничего не увидят, но если остановятся и полезут смотреть… — уточнил Гаврилюк.

— Ну, будем надеяться, что не остановятся, — сказал Зимин. — Они уже близко. Прячемся!

Рокот танковых двигателей приближался. Земля под ногами начала едва заметно дрожать. Мы отошли в лес метров на двадцать и спрятались за деревьями.

— Если нас обнаружат, — негромко сказал сержант, — сначала бьём по пехоте. Потом пытаемся уйти. Машины придётся бросить.

— Не думаю, что нас заметят, — ответил я. — Колонна идёт быстро, им не до разглядывания придорожных следов.

Танки появились на дороге через пару минут. Сначала между деревьями мелькнула серая угловатая башня, потом показался лобовой лист — не наклонный, как на русских танках, а согнутый под прямым углом. Лязг гусениц заполнил пространство между деревьями.

Первым шел, судя по шести опорным каткам, Pz-3. С короткоствольной пушкой, высокой командирской башенкой и номером «R11» на броне. Борт был увешан ящиками и какими-то брезентовыми свертками. Командир, в черной куртке с розовыми петлицами, в фуражке с примятым верхом, стоял в открытом люке, высунувшись по пояс, и рассеянно смотрел по сторонам. Внезапного нападения он явно не ожидал. Танк прошёл так близко, что я разглядел царапины на броне, неровные сварные швы, брызги засохшей грязи на катках и потеки белой краски на номере.

В этот момент я остро пожалел об отсутствии гранатомета, хотя бы «мухи» или старенького «РПГ-7». Всадить кумулятивный «огурец» в заман между корпусом и башней и зажать немчуру на узкой лесной дороге ничего не стоило.

Но мы продолжали неподвижно стоять.

За «тройкой» появились три «четвёрки». Они выглядели тяжелее и массивнее, с восемью опорными катками, с похожими короткими пушками. На бортах, кроме ящиков, стояли запасные катки. Из открытых люков тоже торчали командиры. Танки держали дистанцию в двадцать–тридцать метров. Башни были немного повернуты в разные стороны. Земля под их весом дрожала так, что с еловых лап сыпались капли воды. Вонь бензинового выхлопа и горячего масла заполнила лес, перебив запах хвои. Пыль поднялась над дорогой плотным серым облаком и потянулась между деревьями, щекоча нос.

Следом ехали четыре грузовика «Опель-Блиц», почти такие же, как наш трофей. Все с тентованными кузовами, но задние клапаны были подняты, и внутри виднелись солдаты, сидевшие на лавках вдоль бортов и державшие карабины между колен. На крышах кабин лежали свёрнутые маскировочные сети.

Я мысленно пересчитал всю проехавшую мимо технику. Эта колонна была похожа на отдельную боевую группу, состоящую из взвода средних танков и роты солдат. Для полного комплекта не хватало только саперного подразделения и артиллерийской батареи.

Только когда замыкающий грузовик скрылся за поворотом, я понял, что почти не дышал. Медленно выпустил воздух, разжал пальцы на рукояти автомата. Зимин тихонько выругался.

Мы продолжали прятаться за деревьями. Сразу выходить из укрытия было нельзя. Шум моторов постепенно удалялся, но ещё долго оставался слышен сквозь лес. Пыль висела над дорогой и медленно оседала на траву.

Минут через десять Зимин поднял голову.

— Вроде ушли, — негромко сказал он.

— Надо ещё подождать, — ответил я. — Может пойти вторая колонна — с саперами и артой.

— Сколько ждать? — уточнил сержант.

— Минут пятнадцать.

Сержант кивнул и снова укрылся за деревом, присев на одно колено.

Ждали молча. Птицы, разогнанные колонной, понемногу возвращались. Где–то неподалеку завела свой «подсчет» кукушка. Ветер тронул еловые лапы. Зимин начал было вставать, и в этот момент снова послышался рев моторов.

Судя по быстро нарастающему шуму, на этот раз двигалось что-то более скоростное, причём звук был заметно другим, нежели у танков. Лязг гусениц вносил свою нотку, но не доминировал.

Из-за деревьев показался полугусеничный тягач, который уверенно тащил за собой артиллерийское орудие с массивным щитом, тонкими колёсами и коротким стволом большого калибра. Следом появилась вторая упряжка, затем третья и четвёртая. По странному переплету колесных «спиц» я опознал знаменитые немецкие 105-миллиметровые гаубицы «leFH 18», которые являлись основой артиллерии пехотных и танковых дивизий Вермахта. В открытых кузовах тягачей сидели расчёты. Немцы выглядели совершенно спокойными, некоторые даже дремали. Никто не всматривался в лес. Никто не ожидал нападения. Похоже, они воспринимали эту дорогу как глубокий немецкий тыл.

Следом за артиллерией показались ещё две машины, и вот они заинтересовали меня куда сильнее. Это были не обычные грузовики снабжения и не транспорт пехоты. По дороге катили два шестиколёсных «Мерседеса», причём кузова обоих были буквально забиты инженерным имуществом — мотками проволоки, связками брусьев, ящиками с инструментом.

Именно в этот момент у меня окончательно сложилась вся картина происходящего. Мимо нас проследовала полноценная боевая группа танковой дивизии. Наверняка на усиление передовой разведгруппы, которую мы перебили. Значит, мост через Риту восстановили полностью. Пограничники Терентьева, ценой своей жизни, все-таки сумели притормозить вражеское наступление на этом участке на двое суток. Но основной удар немцы наносили не по этой дороге — Панкратов был прав — она мало подходила для передвижения крупных моторизованных подразделений. Большая часть дивизии нацелилась на фланг нашей 75-й стрелковой и шоссе Кобрин-Малорита сейчас забито техникой. А сюда отправили небольшую сводную часть, для обеспечения фланга. Следовательно, мы уже опоздали — бойцы генерала Недвигина вот-вот вступят в бой с превосходящими силами. С запада их давят 4-я Танковая и 255–я пехотная дивизии, а 3-я Танковая ударит с северо-востока. Хорошо, что Недвигин заранее предусмотрел такой расклад и наша 75-я стрелковая еще три дня назад встала в круговую оборону.

Последний «Мерседес» скрылся за поворотом, но я ещё некоторое время сидел неподвижно, непроизвольно прислушиваясь к удаляющемуся гулу двигателей. Лес вокруг постепенно успокаивался. Снова стали слышны комары, закричали потревоженные птицы, и стало ясно, что хвост колонны ушёл достаточно далеко и новых машин за ним не следует. Только после этого я медленно привстал и посмотрел на сержанта.

— Ну вот, Зима, — сказал я. — Арта и сапёры проехали. Полный комплект. Теперь можно вылезать.

Сержант понимающе кивнул. Похоже, он пришёл к тем же выводам, что и я.

— Тогда хватит отсиживаться, — негромко ответил он. — Гриша, проверь дорогу. Только осторожно.

Кубанец ушёл вперёд, двигаясь по собственным следам. Через несколько минут он вернулся.

— Чисто, товарищ сержант, — доложил Гаврилюк. — Колонна ушла. Никаких постов не оставили.

Мы вернулись к замаскированным машинам. Разведчики, укрывшиеся рядом, оживились. Первым делом Зимин подошёл к «Опелю» и заглянул в кузов. Пленные сидели неподвижно — ствол автомата Климчука упирался в спину водителя. Тот выглядел подавленным. Надежда, появившаяся при звуке немецких моторов, исчезла вместе с колонной. Климчук повесил оружие на плечо и спрыгнул на землю.

— Хорошие у тебя земляки, — сказал сапёр. — Проехали мимо и даже не поздоровались.

Немец отвернулся.

Зимин собрал всех между машинами. Лицо сержанта оставалось спокойным, но он то и дело поглядывал в сторону дороги.

— Теперь всё окончательно ясно, — сказал он. — Немецкий отряд возле Клёнников был передовым. Эти идут ему на усиление. Но их основные силы прут к Малорите.

— Значит, у нас почти не осталось времени, — сказал Круглов. — До Малориты ещё далеко?

Зимин достал карту, разложил её на капоте «Опеля» и прижал углы ладонями.

— По прямой немного, но дорога петляет между болотами. Километров пятьдесят, может, больше. Если не застрянем и не встретим ещё кого–нибудь, к полудню доберёмся.

— Но если они прут к Малорите, значит по шоссе нам не проехать, — сообразил Седых.

— Подъедем по просёлку как можно ближе к шоссе, а дальше через лес пешком — там уже немного останется, километров пять-семь, — ответил Зимин. — Нам главное на просёлке больше ни на кого не наткнуться. Второй раз с просекой так не повезет. Поэтому, смотрим во все глаза, ребята. Вовка, Матвей, вы снова впереди. На вас вся надежда. Всё, погнали.

Сняли маскировочные ветки, но только те, которые закрывали обзор. Часть еловых лап оставили на корпусе броневика и бортах грузовика. Издалека они немного ломали очертания техники.

Я запустил не успевший остыть двигатель «Sd.Kfz. 221». Панкратов забрался в башню, машинально проверил «МГ–34». Мы выбрались из укрытия и снова выстроились в походный порядок. Ехали быстро — насколько позволяла разбитая дорога. Броневик нырял в ямы и подпрыгивал на колдобинах, Матвей то и дело вцеплялся в пулемёт, чтобы не стукнуться головой о край брони.

Время сжалось до предела. Я понимал, что мы опаздываем. Разговоров не было. Только короткие команды — «Правее», «Яма слева», «Сбавь» — и всё. Мы вглядывались в перспективу дороги, в лес по обеим сторонам, в каждый просвет между деревьями. Тишина после прошедшей колонны казалась обманчивой. Я ждал, что в любой момент из-за поворота выскочит мотоциклист-разведчик или вывалится пехота. Но дорога оставалась пустой.

Через пару часов мы влетели на вершину вытянутого холма. Это было то место, где два дня назад мы перестреляли диверсантов и захватили их командира Григоряна. С обеих сторон от дороги вниз уходили довольно крутые склоны, заросшие кустарником.

И тут метрах в трёхстах впереди, из-за гребня, показались два грузовика — коренастые, приземистые, с высокими кабинами и жесткими тентами-КУНГами — «Круппы». Они двигались навстречу медленно, но уверенно.

— Твою мать, — выдохнул Панкратов.

Я огляделся. Свернуть было некуда — машины перевернутся на склоне. Даже просто развернуться не выйдет. Пятиться назад тоже не вариант — с практически нулевой видимостью в заднюю полусферу я точно уроню броневик с дороги.

К тому же противник нас уже заметил.

Передний «Крупп» затормозил, и из кабины на подножку вылез немец. Явно офицер — в фуражке, с серебряными погонами, он поднял руку и помахал нам, принимая за своих.

— Что делать, Володя? — спросил Панкратов, пригнувшись к пулемету.

— Атакуем! — ответил я. — Как только подъедем на пистолетный выстрел — открывай огонь по кабине и кузову. Бей длинными, задави их огнем!

— Понял! — выкрикнул Матвей под рев мотора — я уже нажал на газ.

Броневик рванул вперёд, выбрасывая из-под колёс комья земли. Сзади взревел мотор «Опеля» — Зимин понял мой манёвр без лишних слов. Немецкий офицер на подножке насторожился, опустил руку и достал бинокль. Он, видимо, ещё пытался осмыслить происходящее — почему встречный отряд не тормозит, чтобы попытаться разъехаться на узком участке, почему броневик летит прямо на него?

Расстояние сокращалось стремительно. И вот уже до капота «Круппа» метров тридцать. Я отчетливо вижу перекошенную от страха рожу немца.

— Огонь! — заорал я.

Панкратов нажал на спуск. «МГ–34» заполнил кабину грохотом и запахом пороховых газов. Пули хлестнули по кабине первого «Круппа». Лобовое стекло разлетелось вдребезги, на решетке радиатора заплясали искры. Офицер, стоявший на подножке, дёрнулся, как кукла, и рухнул под колёса.

Я резко ударил по тормозам, останавливая броневик в пяти метрах от цели. Панкратов не прекращал огонь. Он водил стволом вправо и влево, прошивая кузов и кабину, загоняя пули в моторный отсек. Из второго грузовика, который стоял чуть позади, начали выпрыгивать солдаты, но их было мало — человек пять или шесть.

Из подъехавшего «Опеля» начали молотить автоматы. Некоторые немцы падали сразу, сражённые очередями, другие пытались скатиться вниз по склону, укрыться за кустами. Но практически все сразу были убиты, только один, худой и щуплый, продолжал нестись зигзагами.

— Матвей, уйдет! — заорал я.

Панкратов увидел беглеца и перенёс огонь. От двух коротких очередей худой солдат каким-то чудом увернулся, но третья настигла его и бросила на землю. Безжизненное тело еще пару мгновений катилось вниз, но потом зацепилось за что-то и свернулось калачиком.

Разведчики, рассыпавшись цепью, двинулись к грузовикам. Я не вылезал из броневика и не глушил мотор, готовый в любой момент прийти на подмогу.

Первым подбежал к «Круппу» Гаврилюк. Офицер лежал на земле, лицом вниз, и под ним растекалась тёмная лужа. Водителя, сидевшего за рулём, буквально размазало по кабине.

— А ну, гляньте, что в кузове! — крикнул Зимин.

Климчук заглянул внутрь и присвистнул.

— Твою мать, — сказал он. — Там словно какой-то завод!

Я не выдержал, заглушил мотор, и подошёл посмотреть. Кузов первого «Круппа» был забит оборудованием: слесарные верстаки с тисками, токарный и сверлильный станки, ряды висящих на стенках инструментов — отвертки и гаечные ключи. Во втором грузовике — примерно то же самое.

— Ремлетучка, — сказал я. — Ремонтники танков.

Сержант оглядел грузовики, потом перевёл взгляд на склоны, на убитых немцев, валявшихся в траве. Лицо его было мрачным, но спокойным.

— Жаль, — сказал он. — Оборудование бы пригодилось. Но не утащим. Да и не до станков нам.

— Тогда — сбросим их вниз. Чтобы не достались врагу.

Мы сняли первый «Крупп» с ручника, навалились гурьбой. Круглов, сев за руль, направил грузовик к краю дороги. Там, где склон стал круче, он выскочил, и машина покатилась вниз, набирая скорость, ломая кустарник. У подножия холма она пару раз кувыркнулась и застыла на боку, выпустив из разбитого радиатора облачко пара.

Второй столкнули аналогичным способом.

Обыскивать убитых немцев не стали. Надо было торопиться.

Когда я вернулся в броневик, Панкратов сидел в башне с довольной улыбкой, поглаживая приклад «МГ–34», будто это была любимая собака.

— А лихо получилось! — сказал он, — минута огня и полдесятка вражин стали покойниками. Я бы так всегда воевал — сидишь, жмёшь на спуск.

— Не расслабляйся, — ответил я. — Нам просто повезло.

— Да я и не расслабляюсь, — хмыкнул Матвей. — Но всё-таки лихо мы их!

Я завёл мотор и тронулся.

Броневик полностью оправдал себя. Враг видел перед собой немецкую машину и не ждал подвоха до последнего мгновения. «Sd.Kfz. 221» дал нам драгоценные секунды, чтобы приблизиться вплотную и расстрелять врагов с короткой дистанции.

Я бросил взгляд на спидометр — стрелка дрожала на отметке, которую на такой дороге иначе как авантюрой не назвать. Но времени не было.

Малорита приближалась.

Радость от победы над ремонтниками была недолгой. Она сдулась, как проколотый мяч, стоило только отъехать от места боя и снова оказаться среди этого бесконечного белорусского леса, где за каждым поворотом могла стоять немецкая колонна, а за каждым кустом прятаться дозор с пулеметом.

Впереди всё явственнее гремела канонада. Не одиночные выстрелы, а сплошной, непрекращающийся гул артиллерии. Он лишь изредка затихал на несколько минут, а потом снова накатывал плотной волной, будто там, за лесом, кто–то огромный и злой ворочал железные жернова.

Я держал максимально возможную скорость, но «максимально возможная» на этом просёлке означала постоянное балансирование между желанием лететь как можно быстрее и твёрдым знанием, что один неверный манёвр посадит машину на брюхо или разобьёт подвеску о корень, торчащий из земли, как спрятанный лом. Колёса то цеплялись за плотный песок, то проваливались в подсохшую грязь, то скользили по глинистой колее. Броневик мотало, подбрасывало, иногда так сильно, что Панкратов бился плечом о край башни, негромко охал от боли, но не ругался, а лишь старался встать устойчивее, и продолжал смотреть вперёд.

— Володя, правее бери! — крикнул он сверху, перекрывая гул двигателя. — Впереди промоина.

Я послушно взял правее, чувствуя, как переднее колесо прошло буквально по краю глубокой ямы, наполненной жидкой грязью. Идущий позади «Опель» повторил мой манёвр, стараясь не отстать.

— Слышишь канонаду? — громко спросил я.

— Слышу! — отозвался Матвей. — Громыхает так, будто кто–то железными дверьми хлопает. Так мы прямо в мясорубку едем!

— Мы едем к своим, — ответил я. — Разница небольшая, но очень важная.

В просветах между деревьями иногда открывались полосы болот — неподвижные, тёмные, покрытые ряской, с кривыми соснами на кочках и мёртвыми стволами, торчащими из воды, словно обломанные колья. Над водой висела мошкара, плотная, живая, дрожащая в солнечных лучах. По обочинам попадались низкие кусты малины, заросли папоротника, ольха и молодые берёзки, совсем ещё тонкие, светлые, как на открытках.

Сейчас вся эта летняя зелень только раздражала меня. Мир не имел права быть таким красивым, когда где–то впереди немецкая артиллерия месила позиции нашей дивизии, а мы, вместо того чтобы лететь туда напрямик, вынуждены были пробираться по просёлкам, прятаться от каждой встречной колонны и считать минуты, как патроны в последнем магазине.

Первый хутор появился неожиданно, после длинного поворота, где дорога огибала заболоченную низину и выбралась на небольшой сухой пригорок. Я узнал его сразу. Дом, сараи, колодец, старый плетень, за которым темнели огороды. Мы проезжали здесь всего два дня назад. Тогда в отряде было гораздо больше людей, тогда Ступин, живой, розовощёкий, суетливый, умудрился соорудить горячую еду из того, что нашёл в доме и у нас в запасах. Тогда бойцы, измученные дорогой, ели так жадно, будто ложками не кашу черпали, а саму возможность ещё немного пожить.

Я невольно сбросил скорость. Не потому, что собирался останавливаться, а просто нога сама чуть отпустила педаль газа, когда взгляд зацепился за знакомое крыльцо. В памяти всплыло бледное, с каплями пота, лицо Ступина, когда он умирал у сгоревшего грузовика, пытаясь рассказать, кто напал на оставленных у техники людей.

Панкратов тоже узнал это место.

— Не будем останавливаться? — спросил он.

— Нет, — решительно ответил я.

— Правильно, — сказал Матвей после короткой паузы. — Нечего тут теперь делать.

Он сказал это грубо, почти сердито, но я понял, что сердится он не на хутор и не на меня. Просто это место слишком многое напоминало.

Мы знали, что здесь произошло. Григорян рассказал достаточно. Диверсанты убили хозяев, а тела сбросили в болото. И вроде бы дом ещё цел, на столе чашки с недопитым молоком, на лавке детские игрушки, в сарае — инструмент, в амбаре — зерно, но людей, ради которых всё это существовало, больше нет.

«Опель» позади тоже не остановился. Хотя стоило бы набрать воды из колодца. У ребят, видимо, тоже были схожие грустные мысли.

Нам дико везло — мы проехали еще часа два, проскочили мимо второго пустого хутора, но везение на войне — штука изменчивая — впереди, за поворотом, послышался шум моторов. Сначала слабый, почти неотличимый от далёкой канонады, потом всё более явный. Двигатели работали ровно, уверенно, без натуги, будто двигались по хорошей дороге. Панкратов немедленно ударил сапогом по спинке моего сиденья и поднял руку, давая сигнал сержанту.

— Матвей, нам надо убраться с дороги! — заорал я, сбрасывая скорость. — Ищи подходящее место!

— Справа ельник! — прокричал в ответ Панкратов. — Вижу просвет между деревьями, метров через тридцать! Если аккуратно, броневик пройдёт!

Я резко повернул руль и увёл «Sd.Kfz. 221» с просёлка в едва заметный просвет. Ветки ударили по броне, заскребли по бортам, одна хлестнула Панкратова по плечу, но он только пригнулся. Почва здесь оказалась сухой, песчаной, с толстым слоем хвои. Броневик прошёл метров тридцать и уперся бампером в бурелом. «Опель» протиснулся за нами. Круглов с трудом вписал грузовик в тот же просвет, хотя правым бортом ободрал несколько веток. Двигатели мы заглушили почти синхронно.

— Всем из машины! — послышался голос Зимина. — Рассредоточиться! Без команды не стрелять! Пленных на землю, мордой вниз! Гриша, замети следы!

Бойцы высыпались из кузова. Климчук рывком стащил обоих немцев на землю и уложил между корнями, поставив сапог одному на спину, чтобы не вздумал шевельнуться. Гаврилюк убежал к дороге, на ходу подбирая сорванные еловые лапы, чтобы использовать их в качестве веника. Седых залёг у поваленного ствола, положив пулемет в развилку между торчащими сучками. Зимин подошел ко мне, когда я выбрался из броневика.

— Сколько их? — спросил сержант.

— По звуку — несколько грузовиков, — ответил я. — Танков не слышно.

— Пропустим! — четко сказал сержант. — Даже если там всего взвод пехоты, нам сейчас бой не нужен. Чем ближе к Малорите, тем дороже каждая минута и каждый патрон.

— Сам понимаю, — буркнул я. — Но как же хочется не прятаться, а врезать по этим гадам от всей души.

— Дадим, когда будет смысл! — сержант посмотрел на меня и коротко кивнул.

В такие моменты он напоминал не двадцатипятилетнего сержанта, а старого матерого офицера, прошедшего через десяток горячих точек — в нем вдруг проступала усталость человека, вынужденного каждый час выбирать между плохим и очень плохим.

Немецкие машины показались через пару минут. За это время Гаврилюк успел подмести выезд с дороги.

Четыре «Опеля–Блиц» с пехотой в открытых кузовах, двигались неспешно, но уверенно. Солдаты в касках, с карабинами между колен, не ожидали опасности. Они проезжали настолько близко, что я слышал отдельные немецкие слова, стук прикладов об пол, кашель, смех. Водитель первого грузовика на секунду повернул голову к нашему укрытию, и мне показалось, что он смотрит прямо на меня. Прямо за ним, у переднего борта стоял унтер и разглядывал лес с ленивым любопытством туриста.

Я стоял за елкой в десяти метрах от дороги и видел их лица. Молодые, веселые, запыленные, с обветренными щеками. Самые обычные парни. Пришедшие на мою землю, чтобы уничтожить мой народ. Мы могли бы врезать сейчас по ним из всех стволов, положить пару десятков человек, если повезёт. Но остальные рассредоточатся, прижмут нас огнем и начнут загонять, как дичь.

Замыкающий грузовик притормозил возле нашего съезда. Я похолодел и успокоился одновременно. Палец лёг на спусковой крючок автомата. Седых едва заметно сместил ствол «МГ». Климчук сильнее наступил пленному на спину. Немец под сапогом тихо замычал, и сапёр, наклонившись к нему, прошептал:

— Дёрнешься — башку прострелю, урод!

Пленный, конечно, слов не понял, но интонацию уловил и замер.

Из грузовика на дорогу спрыгнул немецкий солдат. В кузове кто–то громко крикнул «Pisser!». Сразу несколько человек начали ржать. Немец сделал несколько шагов к обочине, остановился, расстегнул штаны и начал ссать, совершенно не подозревая, что на него смотрят сразу несколько автоматных стволов. Ситуация получилась до идиотизма обыденной и смертельно опасной одновременно. Ещё три шага — и он увидел бы следы шин, уходящие в лес. Ещё один внимательный взгляд — и заметил бы обломанные ветки.

Зимин медленно повернул голову ко мне. В его глазах читался вопрос: что делать? Я едва заметно помотал головой — ждем.

Немец закончил журчать, застегнул ширинку, плюнул в траву и вернулся к грузовику. Ему протянули сразу несколько рук и буквально втащили в кузов, под новый выкрик «Eingepisster» и многоголосое ржание. Через несколько секунд «Опель» снова тронулся. Пыль медленно потянулась за ним по дороге, оседая на траву и нижние ветки елей.

Мы не двигались, пока звук моторов не удалился. Зимин выдержал ещё несколько минут, потом поднял руку.

— Гаврилюк, дорогу проверь, — тихо приказал он. — Остальным оставаться на местах.

Кубанец скользнул к обочине, выглянул за поворот и вернулся.

— Ушли, товарищ сержант, — доложил он. — Дозора позади не оставили.

— Это наверняка не последние, — сказал я.

— Не каркай, Вовка, — ответил Зимин. — Сам знаю…

— Я не каркаю, а намекаю, что пора задуматься о смене транспорта.

— Предлагаешь двигаться дальше на «своих двоих»? — Зимин глянул на меня с мрачной усмешкой, потом махнул рукой бойцам. — Все сюда! Будем думать…

Бойцы подтянулись к броневику. Климчук остался рядом с пленными, но тоже слушал, повернув голову. Кулешов сел на подножку и положил автомат на колени. Круглов вытер лоб рукавом, хотя в лесу было не жарко. Седых стоял чуть в стороне и смотрел на дорогу так, будто хотел прожечь взглядом все немецкие следы разом. Панкратов перегнулся через бортик башни. Зимин провёл ладонью по усам и посмотрел на нас по очереди. На его лице появилось то выражение, которое я уже видел несколько раз: решение созрело, осталось только произнести его вслух.

— Дальше ехать нельзя, — сказал Зимин негромко, но очень твёрдо. — Немцы появляются слишком часто. Третья колонна за день. Следующий раз можем не увернуться. А ведь мы еще до шоссе не доехали. Наш броневик хорошая штука, но он слишком заметен. Грузовик тем более. Предлагаю бросить технику и дальше идти пешком. Лесом до Малориты восемь–девять километров.

Лицо у Панкратова стало таким обиженным, будто у него отбирали не машину, а родного коня.

— Командир, ты точно хочешь бросить броневик? — спросил он, стараясь говорить спокойно, но голос всё равно дрогнул. — Мы же его с боем взяли. Он целый. На ходу. С пулемётом, с бронёй. Да мы с ним через любые немецкие позиции прорвемся!

— Матвей, нам не прорываться надо, с шумом и стрельбой, а доставить важные разведданные генералу Недвигину, — ответил Зимин.

— Так на броневике мы быстрее до него доберемся! — упорствовал Панкратов.

— По дороге — да. Но по дороге, где одна за другой шастают немецкие колонны, — нет. А через лес он не пройдёт. На болоте сядет. На первой же узкой тропе застрянет. А если встретим своих, они с перепугу влепят по нему из всего, что есть, потому что на борту немецкий крест. Ты хочешь объяснять каждому расчёту «сорокапятки», что внутри сидят свои?

Панкратов сжал челюсти и посмотрел на меня, словно надеялся, что я вступлюсь за броневик. Я прекрасно понимал его чувства. После нескольких дней ада, боёв, потерь, ночёвок в лесу, трофейный «Sd.Kfz. 221» казался не просто машиной. Он был воплощением огневой мощи, маленьким островком уверенности в мире, который разваливался на глазах. Бросать его было почти физически больно.

— Зима прав, — сказал я. — Очень хочется сохранить машину, но дальше она нас скорее погубит. Немцы уже плотно ходят по дорогам. Если мы снова нарвемся, то нам хана. А лесом за несколько часов дойдем. До своих недалеко.

Панкратов глухо выдохнул.

— Понимаю, — сказал он. — Только всё равно жалко.

— Всем жалко, — ответил Круглов. — Я бы и «Опель» не бросал. Хорошая машина. Но если нас вместе с хорошей машиной сожгут, толку от неё будет немного.

— Вот именно, — сказал Зимин. — Решение принято. Технику прячем. Забираем только то, что можем унести: оружие, боеприпасы, консервы, медпакеты. Лишнее оставляем. Пленных ведём с собой. Климчук, с немцев глаз не спускать. Если попытаются бежать или шуметь — стреляй.

— Понял, товарищ сержант, — ответил сапёр. — Будут идти тихо. Я им доходчиво объясню.

Один из пленных, молодой водитель броневика, поднял голову и внимательно посмотрел на нас, пытаясь понять по интонациям, что происходит. Может быть, он уже догадался, что машины бросают, и в его глазах мелькнула надежда: без техники, пешком, с пленными, русские становятся слабее. Климчук заметил этот взгляд и легонько толкнул немца стволом в затылок.

— Не радуйся, — сказал он. — Ножками пойдёшь. Полезно для здоровья.

Мы быстро обошли окрестности и выбрали место для стоянки техники — чуть дальше от дороги, за старым ельником и буреломом, в густом малиннике. Сначала туда загнали броневик. Я сел за руль, Гаврилюк шёл впереди, выбирая путь между корнями, мхом и кочками. Он показывал рукой, где грунт плотнее, где лучше повернуть, где под колёсами скрывается яма. Приходилось почти ползти, чтобы не сломать молодые деревца слишком заметно и не оставить прямую дорожку от просёлка.

Я поставил «Sd.Kfz. 221» между тремя елями так, что его низкий корпус почти полностью спрятался за зелёными лапами. Наступила странная тишина, в которой броневик, только что живой, ревущий и послушный, вдруг превратился в холодную железную вещь, оставленную в лесу.

Панкратов не сразу вылез из башни. Он стоял там, по пояс наружу, оглядывая бросаемую машину. Потом медленно провёл ладонью по кожуху «МГ–34».

— Пулемёт снимем? — спросил он.

— Снимем, — ответил Зимин. — Еще один «МГ» нам пригодится.

— Вот и хорошо, — радостно сказал Матвей. — А то совсем душа болит.

Он снял «МГ» с крепления, вытащил все магазины–«улитки», аптечку, флягу, запасные стволы, нашел в ЗИПе сошки.

— Как ты это всё потащишь? — усмехнулся я. — Тут одни только патроны килограмм на двадцать тянут!

— А–а–а, своя ноша не тянет! — отмахнулся Панкратов, пытаясь завернуть всё это «добро» в кусок брезента.

«Опель» спрятали рядом, чуть дальше и ниже, в небольшой ложбине, где густой подлесок закрывал кузов почти полностью. Круглов загнал туда грузовик задним ходом. Из кузова выгрузили всё необходимое. Автоматы, два «МГ–34», пистолеты. Карабины решили оставить. Боеприпасы распределили поровну: каждому досталось, кроме автоматных магазинов, по две ленты к пулемету. Консервы сложили в несколько вещмешков. Каждый получил столько, сколько мог нести, не рухнув под тяжестью. Досталось и пленным — на них тоже навьючили по огромному свертку. Но всё равно — большую часть трофеев пришлось оставить в грузовике, тщательно укрыв под брезентом и ветками.

Затем мы тщательно замаскировали стоянку. Набросали сверху еловых лап, воткнули поблизости тонкие молодые деревца, засыпали следы колес хвоей и рыхлой землёй. Гаврилюк несколько раз отходил к дороге, смотрел оттуда и возвращался с новыми замечаниями. То слишком ровная линия борта угадывалась между елями. То лобовое стекло «Опеля» блеснуло на солнце. То колея от колёс просматривалась и требовала новой порции хвои. Кубанец работал спокойно, без суеты, но с такой придирчивостью, что через двадцать минут технику действительно стало трудно заметить даже с расстояния в двадцать шагов.

Панкратов напоследок подошёл к замаскированному броневику и зачем–то поправил еловую лапу на лобовом листе.

— Надо место запомнить, — сказал он. — Вдруг вернемся.

— Я запомнил, — ответил Гаврилюк. — Не волнуйся, Матвей. Три кривые сосны у дороги, сухая берёза с раздвоенной вершиной, болотце справа. Не потеряем.

— А если немцы найдут? — с печалью в голосе продолжил Панкратов.

— Матвей, хватит уже душу травить! — сказал Зимин. — Бери свой «дрын» и становись в строй.

Панкратов последний раз посмотрел на зелёную кучу, под которой угадывался броневик, и поднял пулемёт на плечо.

— Эх, хорошая была машинка, — сказал он. — Недолго я барином поездил.

— Барином ты и так не выглядел, — ответил Круглов. — С такой квадратной рожей, как у тебя, бар не было.

— А ты откуда можешь знать, какие были баре? — огрызнулся Панкратов. — Ты же после революции родился.

— На картинке в музее видел! — с ноткой гордости в голосе ответил Круглов. — Нас как–то из школы водили…

Я тихо рассмеялся. Через пару секунд меня поддержал Зимин. Мгновением позже ржали уже все. Смех вышел горький, но полезный. Он снял напряжение, чтобы люди могли двигаться дальше.

Проржавшись, сержант посмотрел на наручные часы.

— Время — четырнадцать ноль семь, — сказал Зимин. — Значит, до темноты успеем добраться, если где–нибудь опять не встрянем. Гаврилюк!

Кубанец подошёл бесшумно, словно всё время стоял рядом.

— Гриша, пойдешь первым, — велел Зимин. — Веди так, чтобы не влететь в болото, и не завязнуть в буреломе. Справишься?

Гаврилюк посмотрел на солнце, потом на лес, прислушался к далёкой канонаде и ответил:

— Справлюсь, товарищ сержант. Болота обойдём севернее. Там есть сухая гряда, я её по лесу вижу: сосна высокая, мох белый, земля песчаная.

— Тогда порядок такой, — сказал Зимин, поворачиваясь к бойцам. — Впереди Гаврилюк. За ним Сошников. Потом я. Пленные в середине, под охраной Климчука и Кулешова. Панкратов с пулемётом — замыкающим. Круглов, Седых — смотрите по сторонам. Разговоры прекратить. Курорт закончился. Идём быстро, но без топота. Упали — поднялись. Устали — терпим. Вопросы?

Вопросов не было.

Гаврилюк первым нырнул в чащу, выбирая путь между соснами и зарослями папоротника. За ним пошёл я, чувствуя, как сразу изменился ритм движения. На машине дорога сама диктовала направление и скорость: колеи, повороты, ямы, подъёмы. При ходьбе лес становился живым противником. Он цеплял ветками, прятал под мхом корни, подсовывал кочки, внезапные ямы, сухие сучья, которые хрустели под ногой громче выстрела. Он мешал идти быстро, но одновременно скрывал нас от вражеских глаз.

Сначала шагалось легко. После тесного броневика ноги даже радовались движению. Плечи, правда, быстро напомнили о себе: автомат, подсумки с магазинами, вещмешок с патронами и консервами, пулеметные ленты. Всё это весило не так уж много по отдельности, но через двадцать минут превратилось в одну общую тяжесть, натирающую ключицы ремнями, тянущую к земле. Панкратову было хуже: он нёс «МГ–34» и большую часть боезапаса. Матвей молчал, но по тому, как он переставлял пулемёт с одного плеча на другое, было понятно, что даже его медвежья сила не бесконечна.

Пленные шли в середине. Климчук держался рядом, то подталкивая их, то показывая стволом направление. Иногда водитель спотыкался, и сапёр молча подхватывал его за воротник, не давая упасть. Не из жалости, а чтобы не терять время.

Лес постепенно становился гуще. Высокие сосны сменились берёзами, ольхой, осиной, елками, орешником. Под ногами лежал толстый слой листьев, влажный внизу и суховатый сверху. В низинах начинались участки болотного мха, пружинистого, обманчиво ровного. Гаврилюк обходил их заранее, иногда останавливаясь, приседая и касаясь земли ладонью. Он не пользовался компасом, не сверялся с картой каждую минуту, а словно чувствовал местность всем телом. Где другой увидел бы просто деревья, он видел плотность грунта и скрытые тропы зверья.

— Гриша, — негромко сказал я, когда мы на минуту остановились у поваленной берёзы, соображая, как ловчее через нее перелезть. — Ты уверен, что мы правильно идем?

— Уверен, — ответил следопыт. — Слышите канонаду? Она правее, но нам прямо на неё выходить нельзя. Мы возьмём немного левее, потом повернём. Сделаем небольшой крюк, но без боя к своим выйдем.

— Ты, выходит, по звукам стрельбы ведёшь?

— По звуку, по солнцу, по земле. И ещё по лесу. Тут сухая гряда тянется почти туда, куда нам надо. Дед говорил: в лесу дорога не всегда та, где люди ходят. Иногда дорога — там, где вода не стоит.

— Умный у тебя дед был.

Гаврилюк едва заметно улыбнулся.

Канонада становилась громче. Теперь отдельные разрывы уже не сливались в общий гул. Можно было различить серии: несколько тяжёлых ударов подряд, пауза, потом частая дробь чего–то более лёгкого, затем снова залп батареи. Иногда над лесом прокатывалась взрывная волна, и с веток на голову сыпались сорванные листья. Птицы замолчали. Только комары и мошка не обращали внимания ни на войну, ни на нашу спешку.

Чем дальше мы уходили от дороги, тем отчётливее становилось ощущение, что до своих уже недалеко. Не потому, что лес менялся или мы увидели какие–то признаки советских позиций. Канонада впереди была уже не далёкой угрозой, а ориентиром для движения. Где–то там, за полосой деревьев, сражались с врагом люди, которым нужна была наша информация.

Но вместе с этим ощущением близости росло другое, гораздо более тяжёлое: времени почти не осталось. Каждый пушечный выстрел впереди был не просто очередным звуком боя, а отсчётом. Каждая минута в лесу, каждый обход болота, каждая остановка на передышку означала, что где–то там у наших меньше снарядов, меньше патронов, меньше живых людей. И мы всё ещё шли. Не бежали, не ехали, не летели — шли, продираясь через чащу, ведя связанных пленных, таща оружие, боеприпасы и правду, которая могла оказаться нужной слишком поздно.

Канонада впереди уже перестала быть просто направлением. Она стала стеной, за которой угадывались разбитые окопы, уставшие бойцы и командиры. Лес становился светлее, местами переходил в старый сосняк с ровными красноватыми стволами, уходящими вверх так высоко, что кроны казались тёмной, почти неподвижной крышей. Под ногами хрустел белый мох, пахло нагретой смолой, сухой хвоей и гарью, которая тянулась с запада едва уловимой дымкой, будто война уже успела пропитать воздух насквозь. Где–то впереди, чуть правее направления нашего движения, почти безостановочно били орудия. Иногда отдельные разрывы ложились так близко, что земля под сапогами еле заметно вздрагивала, а с веток сыпались сухие иголки.

Мы приближались к ЛБС. Линии боевого соприкосновения.

Этот термин сам собой всплыл в голове. Не «передний край», не «линия обороны», не «позиции дивизии», а именно ЛБС.

— Зима, — негромко сказал я, когда сержант поравнялся со мной на очередной короткой остановке, пока Гаврилюк проверял впереди низинку. — Напрямую через позиции не пойдём — свои нас могут положить раньше, чем мы рты откроем.

Зимин, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба, согласно кивнул. Усы у него потемнели от влаги, гимнастёрка на спине прилипла, но глаза оставались живыми, настороженными, цепкими.

— Возьмем севернее? — уточнил он тихо. — Там окраины Малориты почти вплотную к лесу примыкают, между ними только полоса лугов. Думаешь, там немцев нет?

— Ну, будем надеяться, — ответил я, пожав плечами. — Других вариантов все равно нет.

Сержант несколько секунд смотрел на меня, потом махнул рукой Гаврилюку. Кубанец возник перед нами бесшумно, словно вырос из мха. Он был весь в мелких веточках и хвое, на правой щеке виднелась тонкая царапина от еловой лапы. Но держался следопыт спокойно, даже дышал ровнее остальных, хотя шёл первым и постоянно работал глазами, ушами, ногами, чуть ли не кожей.

— Гриша, что там впереди? — спросил Зимин.

— Низина, товарищ сержант, — ответил Гаврилюк. — Прямо идти нельзя, под слоем мха сырая земля, завязнем по колено. Левее сухая грива, она уводит к северу. Если по ней пройти, выйдем к городу не с дороги, а из леса.

— Тогда веди, Григорий, — сказал Зимин. — Только смотри, не заведи нас к чёрту на именины.

— К чёрту не поведу, товарищ сержант, — спокойно ответил Гаврилюк. — У него сегодня и без нас гостей хватает.

Эта сухая реплика неожиданно вызвала несколько тихих смешков. Даже Панкратов, тащивший на плече «МГ–34» и ленты, фыркнул. Смех был приглушенный, короткий, как глоток воды из почти пустой фляги, но всё равно помог. Люди были на пределе.

Мы свернули левее. Гаврилюк повёл нас по едва заметной сухой полосе между двумя заболоченными низинами. Здесь снова потянуло влагой. Комары почуяли людей и облепили лица, шею, кисти рук. Я пару раз машинально хотел прихлопнуть особо наглую тварь на щеке, но вовремя остановился. В лесу лишний резкий хлопок иногда звучит громче выстрела, особенно когда все ждут опасности.

Мы продолжали обходить передний край. Прямо к канонаде не шли. Гаврилюк вел нас севернее, иногда почти перпендикулярно к звукам боя, и это раздражало: когда свои рядом и им, возможно, нужна помощь, хочется идти прямо, ломиться через кусты, болотца, лишь бы скорее выйти к людям в такой же форме. Но опыт говорил другое. Война вообще часто состоит из таких противоречий: чтобы быстрее добраться, надо сделать крюк, чтобы выжить, надо не стрелять, чтобы помочь своим, надо сначала не дать своим же тебя пристрелить.

Часа через полтора лес начал меняться. Сухая грива пошла на подъём, сосны расступились, между ними появились просветы, а где–то впереди, за зелёной полосой кустов, мелькнуло открытое пространство. Гаврилюк поднял руку. Колонна замерла. Все присели или легли, как уже привыкли делать без лишних команд.

Я подполз к нему.

— Что там? — спросил я шёпотом.

— Покосы, — ответил он. — За ними Малорита должна быть. С северной стороны. Смотрите: дым вон там, правее, это уже позиции. А тут… пусто! Ни немцев, ни наших не видно и не слышно.

Я поднял голову и осмотрелся. Перед нами лежала неширокая полоса лугов: высокая трава перемежалась лентами скошенной. Поблизости виднелось несколько копён сена, уже потемневшего, покосившийся шалаш из жердей, а дальше — редкие кусты, за ними огороды, сады и крыши одноэтажных домиков окраины.

Малорита.

Мы дошли!

Не через «парадный вход», не по дороге, а с тыла, с северной стороны, через хозяйские покосы, огороды, перелесок. Над городком висел дым. Множество разрозненных серых столбов смешивались в одно густое облако. Немцев здесь действительно не было. По крайней мере, сейчас.

Мы выбрались к своим!

Это понимание пришло не радостью, а со странной пустотой. Казалось бы, можно выдохнуть, улыбнуться, перекреститься, если кто верующий, обнять соседа, обматерить судьбу и сказать, что проскочили. Но никто не радовался. Слишком много людей осталось за эти два дня в лесах, у дорог, в сгоревших машинах, на старых хуторах. Слишком близко гремел бой. И до конца было ещё далеко.

Зимин подполз к нам, присмотрелся к домам, к дыму, к полосе покосов.

— Похоже, вышли, — сказал он. — С северной стороны, как ты и обещал, Григорий. Молодец.

— Немцев тут нет, — подтвердил Гаврилюк. — Но свои могут быть где угодно. Тут уже передний край близко.

— Значит, дальше аккуратно, — сказал я. — Так и идем цепочкой. Пленные в середине. Белую тряпку бы какую…

— Белой тряпки у нас нет, — вздохнул сержант. — Пойдем медленно. Сошников рядом со мной. Гаврилюк впереди, но не отрывайся. Если кто окликнет — не дёргаться. Оружие стволами вниз.

— А если свои сразу пальбу откроют? — спросил Гаврилюк.

— Тогда падаем и орем, что мы — разведчики, — ответил Зимин. — Других премудростей у меня нет.

Мы медленно вышли из леса и цепочкой побрели через луг. Высокая трава цеплялась за сапоги, хлестала по коленям, прятала неровности земли. Пахло сеном, полынью, дымом и пороховой гарью. Солнце стояло ещё высоко, но день уже клонился к вечеру — тени от копён вытянулись на несколько метров.

И тут впереди, слева от заросшей межи, из самой травы, словно земля заговорила человеческим голосом, резко крикнули:

— Стой! Кто идёт⁈

Мы замерли. Вернее, почти замерли. Пленные, не поняв команды, сделали ещё пару шагов, и этого оказалось достаточно. Слева хлопнул винтовочный выстрел. Пуля прошла так близко, что я услышал её сухой, сердитый свист возле уха. Следом ударила короткая очередь из ручного пулемёта — не точно по нам, а поверх голов. Пленные сдавленно заорали и повалились на землю так быстро, словно всю жизнь тренировались падать по команде.

— Ложись! — рявкнул Зимин всем остальным. — Не стрелять!

Я рухнул в траву, выставив вперед автомат. Ещё одна очередь прошла справа, срезав стебли буквально в метре от лица. По нам стреляли не немцы. Били, судя по скорострельности, из «дегтяря». Это был замаскированный пост, «секрет», выставленный в тылу «на всякий случай».

— Свои! — заорал я, подняв голову ровно настолько, чтобы голос пошёл вперёд, но не настолько, чтобы получить пулю в лоб. — Не стреляйте, мужики! Свои! Пятьдесят четвёртая отдельная разведрота! Семьдесят пятая стрелковая дивизия! Хорош палить, мать вашу!

Ответом была ещё одна очередь, но теперь явно выше. Пулемётчик предупреждал: слышу, но не верю.

— Лежать! — крикнул Зимин нашим. — Не стрелять! Кто выстрелит по своим, лично башку откручу!

— Да они нас сейчас сами положат! — зло сказал Седых из травы. — Может, хоть белую портянку поднять?

— Не дёргайся! — ответил Зимин. — Вовка, что делать будем?

Я уже знал, что делать. Скверный вариант, но другого не было. Если мы будем лежать и орать из травы, «секрет» будет держать нас на прицеле до подхода подкрепления, и тогда нас просто «порубят» в чистом поле, не особо разбираясь.

Я отложил в сторонку «МП–40», и начал медленно подниматься, держа руки над головой. Сначала встал на колени. Выстрелов не было, и я вытянулся в полный рост.

Мир мгновенно стал слишком большим. Когда лежишь в траве, у тебя есть хотя бы иллюзия укрытия. Когда встаёшь под прицелом пулемета, чувствуешь каждый сантиметр собственного тела: грудь, живот, горло, лоб. Всё кажется огромной мишенью. Трава шуршит у сапог, солнце бьёт в лицо, пот ползёт по спине, а где–то впереди, из кустов, на тебя смотрит ствол, и боец, прильнув к прицелу, уже выбрал на тебе точку, куда всадит пулю, если решит, что ты враг.

— Свои! — крикнул я, поднимая руки выше. — Красноармеец Сошников Владимир Михайлович! Пятьдесят четвёртая отдельная разведрота! Идём из немецкого тыла! У нас срочное донесение для генерала Недвигина!

— Стоять! — крикнули из кустов. — Ещё шаг — стреляем!

Я остановился. Стоять с поднятыми руками оказалось тяжелее, чем идти. Мышцы плеч сразу начали ныть, будто я держал не пустые ладони, а пару ящиков с патронами.

— Стою! — ответил я. — Только вы тоже головой думайте, мать вашу! Позовите старшего!

Кусты впереди зашевелились. Я увидел ствол винтовки, потом край пилотки, потом чьё–то грязное, заросшее щетиной лицо. Ещё правее блеснул диск «ДП–27». «Секрет» был устроен грамотно: один пулемётчик, двое стрелков. Позиция замаскирована свежими ветками и дерном, подкопана в старой межевой канаве. Если бы они не окликнули, мы могли подойти почти вплотную и заметить их только тогда, когда стало бы поздно.

— Назови свою фамилию ещё раз! — потребовал голос.

— Сошников! Владимир Михайлович! — крикнул я. — Девятнадцать лет, комсомолец, боец пятьдесят четвёртой разведроты!

В кустах наступила короткая пауза. Потом кто–то выругался и переспросил уже совсем другим, удивлённым тоном.

— Твою мать… Сошников?

Из канавы поднялся широкоплечий коренастый парень с сержантскими треугольниками на петлицах, и спокойными внимательными глазами. На его груди висел «ППД» с барабанным магазином. Я вспомнил его не сразу — два дня назад, когда мы познакомились, он выглядел как «с картинки» — подтянут, гладко выбрит. И даже в начищенных сапогах. Сейчас его гимнастёрка была покрыта пылью и засохшими пятнами глины, а на посеревшем бинте, намотанном на предплечье, виднелись бурые пятна. Он смотрел на меня так, будто увидел человека, которого собственноручно закопал позавчера.

— Сержант Коваленко? — спросил я, не опуская рук. — Узнал наконец? Может, теперь перестанете стрелять?

Коваленко несколько секунд молчал. Потом резко махнул рукой своим.

— Отставить огонь! Свои это! Мать вашу так, стволы вниз, но смотреть по сторонам! Сошников, ты что ли? Живой?

— Вроде пока да, — ответил я. — Руки можно опустить, или ты хочешь, чтобы я тут памятником постоял?

— Опускай, — сказал Коваленко, выбираясь из канавы. — Только без резких движений. Не обижайся, брат, время сейчас такое, что родную мамку из пулемёта встретишь, если она из леса не вовремя выйдет.

— Не обижаюсь, — сказал я, опуская руки и чувствуя, как кровь снова побежала по затёкшим плечам. — Зима! Поднимай людей. Только медленно. Это свои.

Зимин поднялся из травы первым, держа руки открытыми и не трогая оружия. За ним поднялись остальные. Климчук рывком поставил на ноги пленных, причём сделал это так резко, что молодой немец едва не ткнулся лицом обратно в землю.

Бойцы Коваленко не расслаблялись — стволы уже не смотрели нам прямо в грудь, но каждый боец держал оружие так, чтобы в случае чего вернуть его на линию огня за долю секунды.

Коваленко подошёл ближе и остановился в двух шагах от меня. Лицо у него было пыльное, серое от усталости, на правой скуле свежая ссадина, губы потрескались. Он оглядел меня с ног до головы, потом перевёл взгляд на Зимина, на Панкратова с немецким пулемётом, на Климчука, на связанных пленных, и только после этого покачал головой.

— А я уж думал, всё, пропали вы, — сказал он. — С тех пор, как за линию окопов вас проводил, ничего про вас не слышал.

Коваленко посмотрел на немцев. В его взгляде не было любопытства. Только тяжёлая ненависть человека, который похоронил слишком много своих сослуживцев, павших от рук этих скотов.

— Ну, вы даете, разведка! Вернулись! И пленных привели, — сказал он.

— Нам надо срочно к комдиву! — сказал я. — Что тут у вас происходит?

— Немцы утром ударили по флангу, — ответил Коваленко. — Со стороны шоссе на Кобрин. Без артподготовки — хотели врасплох застать — до двух десятков танков при поддержке батальона пехоты. Но мы были готовы к атаке с той стороны, отбились, хотя и с трудом. Одновременно навалились на центр нашей обороны, чтобы мы не смогли перебросить людей. Там тоже было жарко. И вот с тех пор жмут с двух сторон, три или четыре атаки было. Мы держимся, но боеприпасы почти закончились. У некоторых бойцов в моем взводе по пять патронов на винтовку осталось. У пулеметчиков — по полдиска. Комдив час назад по окопам ходил. Если бы не он, может, уже посыпались бы.

— Нам срочно нужно в штаб дивизии, — сказал Зимин. — Это немецкая танковая дивизия во фланг вышла. Мы их передовой отряд уничтожили, пленных взяли.

Коваленко выругался тихо, но очень выразительно.

— Я дам вам провожатого. А то ребята на позициях сейчас нервные, а у вас вид такой, что любой боец сначала стрелять начнёт, потом разбираться. С трофейными автоматами, немецким пулемётом, пленными… Хорошо ещё, что я тебя узнал, Сошников. А то лежали бы сейчас в траве, и я бы потом до конца жизни себе это вспоминал.

— Не ты один, — сказал Зимин. — Я бы тоже вспоминал. Недолго, но очень громко.

Коваленко даже не улыбнулся. Он повернулся к своим и крикнул:

— Корнеев! Ко мне!

Из канавы поднялся молодой красноармеец. Его я тоже, как и Коваленко, узнал не сразу, хотя видел всего два дня назад. Тогда это был мальчишка с растерянным взглядом, худой, веснушчатый, с сидевшей набекрень пилоткой, жутко краснеющий от смущения. Теперь перед нами стоял другой человек. Те же веснушки, тот же острый подбородок, те же большие глаза, но взгляд стал сухим и внимательным. Пилотка сидела низко, винтовка в руках лежала уверенно. На рукаве — засохшая кровь, может, чужая, может, своя. На лице — серый налёт пыли и усталости. Война успела пройтись по нему грубой рукой и стереть лишнее.

— Виделись, — сказал я, глядя на него. — Ты на посту стоял, когда я из Кобрина вернулся. Водил меня к комбату, и в его блиндаже штыком плащ–палатку пропорол.

Парень моргнул, узнал меня и чуть заметно смутился, но не покраснел.

— Так точно, товарищ, — ответил он. — Помню. Вы тогда на мотоцикле приехали.

— Было дело, — сказал я. — А ты изменился.

Он посмотрел куда–то в сторону позиций, где снова глухо ухнул разрыв.

— Все изменились, — сказал Корнеев. — Кто не изменился, тех уже хоронят.

Слова прозвучали без позы, без желания показаться старше. Просто факт. И от этого стало особенно тяжело.

Коваленко положил ему руку на плечо.

— Проведёшь их к штабу дивизии. Быстро, но не по прямой. Через старый ход сообщения, потом по обратному скату. Понял?

— Понял, товарищ сержант, — ответил парень.

— И смотри, Корнеев, головой отвечаешь. Это люди из разведки. Их сам комдив ждёт.

— Доведу, — сказал красноармеец.

Коваленко снова повернулся к нам.

— Дальше идите за ним. Оружие держите так, чтобы наши не нервничали. Пленных — в середину. Если где окликнут, сразу называйте часть и говорите, что идёте к Недвигину. Я бы сам проводил, но «секрет» оставить не могу. Немцы сегодня уже два раза пытались щупать в этом направлении.

— Спасибо, сержант, — сказал Зимин, уже собираясь идти. — Что не перестрелял нас к чёртовой матери.

Коваленко посмотрел на него устало и прямо.

— Не за что благодарить. Чуть не перестрелял. Просто повезло, что Сошникова узнал. Идите уже. Чем быстрее комдив услышит, что вы принесли, тем больше шансов, что все наши смерти были не зря.

Провожатый повёл нас вдоль канавы, потом через узкую полоску кустов к ходу сообщения. Сначала мы шли по открытым покосам, пригибаясь, хотя прямой опасности вроде бы не было. Потом земля под ногами резко ушла вниз, и мы оказались в старой траншее, наспех восстановленной после артобстрела. Стены осыпались, кое–где их подпирали жердями и досками, выдранными, видимо, из ближайших сараев.

Чем ближе мы подходили к штабу, тем отчётливее становилось видно, насколько тяжёлым было сегодняшнее сражение. Окопы на многих участках выглядели как цепочка воронок, кое–как выровненных в паре мест.

ЗКП дивизии оказался не в домике, где я видел Недвигина раньше, а в большом блиндаже на обратном скате холма. Вход в него прикрывали маскировочные сети, на которые набросали свежих веток. Рядом в стрелковых ячейках разместились бойцы охраны. Старший из них, увидев нашу процессию, настороженно поднял ствол «СВТ».

— Стоять, кто такие? — рявкнул он.

— Разведка! — ответил Зимин. — Пятьдесят четвертая разведрота. Вернулись из поиска. Хотим доложиться комдиву.

— Зимин? Славка, ты, что ли? — опустил оружие боец.

— Толька? Платов? — удивился сержант. — А вы тут чего?

— Всех, кто от нашей разведроты остался, на охрану штаба поставили, — ответил боец. — Всех шестерых…

— Смирнов… живой? — срывающимся голосом спросил Зимин.

— Жив наш командир, жив! Прилег на полчасика, пока затишье, — махнул рукой Платов. Сержант при этом с облегчением выдохнул. — А у тебя, я смотрю, наоборот, пополнение? Вы вроде вшестером уходили?

— Уходили вшестером, да двоих потеряли, — печально вздохнул Зимин. — Витьку Добрынина — наповал, Тараса Косулю — в ногу ранили, мы его в Пинске в госпиталь сдали.

— Добрались, стало быть, до Пинска? — уточнил Платов. — И как там?

— Если коротко, Толь, то — жопа! — ответил Зимин. — А подробно я только генералу расскажу.

— Ждите здесь, парни, — сказал Платов. — Я доложу о вас.

Он нырнул под маскировочную сеть, и примерно через минуту вернулся в компании с молодым лейтенантом — адъютантом генерала Недвигина, которого тот звал «Ванечка». При знакомстве он показался мне чисто кабинетным офицериком — аккуратным, исполнительным, важным от близости к генералу, с лёгкой штабной спесью. Сейчас от прежнего лоска ничего не осталось — лицо осунулось, под глазами легли тени, ворот гимнастёрки был расстёгнут, на рукаве виднелась полоса грязи, а голос, когда он заговорил, прозвучал хрипло.

— Что за… — начал он резко, но увидел меня и замолчал.

Несколько секунд он просто смотрел. На меня. На Зимина. На Панкратова с «МГ–34». На пленных немцев. На нашу пыльную, оборванную, обвешанную трофейным оружием группу. Потом медленно выдохнул.

— Сошников? — сказал он наконец. — Зимин? Вы… живы?

— Пока да, товарищ лейтенант, — ответил Зимин.

«Ванечка» провёл ладонью по лицу, словно стирая с него усталость.

— Мы вас уже считали пропавшими, — сказал он. — Семён Иванович приказал докладывать немедленно, если появятся хоть какие–то сведения. А вы сами явились. Ещё и с пленными. Господи… Ладно, это потом… Зимин, Сошников, быстро за мной. Остальные остаются на месте.

— Слышали? — Зимин повернулся к разведчикам. — Круглов, ты за старшего. Климчук, пленные на тебе.

— Есть, командир, — ответил Круглов.

Панкратов устало снял с плеча пулемёт и поставил его стволом вверх. Климчук усадил пленных у стенки траншеи. Гаврилюк остался чуть в стороне, продолжая оглядываться по сторонам. Даже здесь, возле штаба, он оставался максимально бдительным.

Мы с Зиминым пошли за адъютантом. Вход в блиндаж был низкий, завешанный двумя плащ–палатками. Внутри пахло сырой землёй, карбидом, кислым мужским потом, оружейным маслом и пороховой гарью. Блиндаж оказался довольно просторным, но явно сооруженным впопыхах — стены без обшивки, просто земляные, потолок из довольно тонких брёвен, подпертых в центре столбами из свежесрубленных березок — на одной еще виднелись зеленые листочки. В центре стоял стол, на котором лежала большая карта района Малориты, испещрённая красными и синими линиями, флажками, стрелками, пометками карандашом. Освещение давали три карбидных лампы. У стены сидели двое связистов с телефонными аппаратами. Один держал трубку у уха и что–то повторял хриплым голосом, второй молча глядел прямо перед собой пустыми глазами — мне показалось, что он спал прямо так — не смыкая век.

В блиндаже находились Недвигин и штабные командиры — всего трое, не считая адъютанта. Артиллерист с чёрными петлицами стоял, наклонившись над картой, и водил по ней карандашом. Начальник штаба, сухой, узколицый полковник, с красными глазами, держал в руках лист бумаги. Ещё один командир сидел у стола и что–то писал в блокноте. Недвигин в помятой гимнастерке прохаживался у дальней стены.

Наше появление заметили не сразу. Начарт говорил генералу про левый фланг, тыкая в карту карандашом. Недвигин кивал. Связист монотонно повторял в трубку:

— «Роща», ответь «Дубраве»! «Роща», ответь «Дубраве»! «Роща», слышите меня?

«Ванечка» сделал шаг вперёд и негромко, но так, что его услышали все, сказал:

— Товарищ генерал–майор… разведчики вернулись.

Недвигин, кажется, не сразу услышал адъютанта. Он медленно оторвал взгляд от карты, посмотрел на Ванечку, затем перевёл глаза на нас.

Несколько секунд генерал молчал.

Я видел, как меняется его лицо. Сначала раздражение человека, которого оторвали от важных размышлений. Потом недоверие. Потом узнавание. Потом такое выражение, какого я у него ещё не видел: будто перед ним действительно стояли люди, которых он мысленно уже вычеркнул из списка живых, отложил боль на потом, потому что командиру дивизии некогда оплакивать каждого, а они вдруг вошли в блиндаж, грязные, уставшие, с чужим оружием.

Недвигин подошел к нам, положил руки на плечи одновременно мне и Зимину, слегка сжал пальцы, словно для того, чтобы убедиться — перед ним не мертвецы, а потом тихо сказал:

— Ну, здорово, сынки! Какие вести принесли?

Зимин начал докладывать — сухо, четко, без единой запинки:

— Товарищ генерал, третий взвод пятьдесят четвертой отдельной разведроты, поставленную вами задачу выполнил — добрался до Пинска. Связь с командованием не установлена — вышестоящих штабов на месте не обнаружено. В городе уничтожены склады боеприпасов и сожжены топливохранилища.

В блиндаже сразу стало тише. До этого связист всё ещё пытался добиться ответа от какой–то «Рощи», начарт что–то помечал на карте, начальник штаба перебирал листы донесений, но после слов Зимина все замерли. Пальцы Недвигина на моем плече сжались чуть крепче. Ванечка, стоявший у входа, выпрямился, как на строевом смотре.

— Продолжай, — коротко сказал Недвигин.

— В Пинске мы добрались до комендатуры и поговорили с майоров Усачёвым, заместителем коменданта, — продолжил Зимин. — Он сообщил, что немцы прорвались до Дрогичина и сегодня утром будут в Пинске. Резервов в городе фактически нет. Связь с командованием фронта и 4–й армии — эпизодическая. В городе бардак. Люди пытаются что–то делать, только приказов сверху нет, а немцы идут быстрее, чем доходит любая бумага.

Недвигин отпустил наши плечи и вернулся к столу. Он не сел, а встал сбоку от карты, положив ладони на край столешницы. В тусклом свете лампы лицо его казалось вырубленным из старого дерева: жёсткие скулы, усы, тени под глазами, складки у рта. Он не перебивал, не ахал, не ругался. Просто слушал.

— Дальше, — сказал генерал.

— В тылу обнаружена диверсионная активность, — продолжил Зимин. — По пути в Пинск мы несколько раз вступали в бои с большими группами диверсантов, которые были переодеты в форму бойцов и командиров Красной Армии. Уничтожена группа полка особого назначения «Бранденбург–800» под командованием оберфельдфебеля Григоряна. Численность — четырнадцать человек. На их базе в лесу находились немецкие парашютисты, по документам — из первого парашютно–егерского полка. Там же выявлена работа группы, переодетой в форму НКВД, под командованием лейтенанта Янкаускаса, бывшего офицера литовской армии. В ходе боя группа уничтожена, захвачены пленные.

— Всему этому есть доказательства? — ошарашенно спросил начальник штаба.

— Есть, товарищ полковник, — повернулся к нему Зимин. — С тел убитых диверсантов взяты личные документы — солдатские книжки. А также захвачены карты и шифроблокнот.

— Лейтенант Метёлкин, принять всё это потом под опись, — приказал Недвигин.

— Есть, товарищ генерал–майор, — почти торжественно ответил «Ванечка». — Приму, опишу, зарегистрирую.

Зимин дождался, пока этот короткий обмен репликами закончится, и продолжил.

— Выявлена главная угроза для нашей дивизии, товарищ генерал–майор: с северо–востока на нас движется 3–я танковая дивизия. Судя по всему, противник восстановил мост через Риту. Мы видели по дороге движение колонн: танки, артиллерия, сапёры, пехота. Мы перебили разведывательный дозор, захватили немецкий броневик «Sd.Kfz. 221», взяли двух пленных.

— Теперь понятно, товарищи, с кем мы имеем дело! — сказал Недвигин, обращаясь к штабным. — Когда утром на наш фланг навалились танки и мотопехота, мы думали, что это обходной маневр 4–й танковой дивизии. Спорили еще — откуда они резервы взяли. А, выходит, это свежие войска…

Недвигин медленно провёл пальцем по карте, потом перевёл взгляд на начштаба. Тот схватил карандаш, и начал писать на полях карты пояснения возле жирной синей стрелки. Начарт подошёл ближе, наклонился над столом, и в его глазах мелькнула злость: всё, о чем штаб с утра только догадывался, вдруг получило подтверждение.

— Что с твоими бойцами, сержант? — спросил Недвигин. — Большие потери?

Вопрос прозвучал почти буднично, но я увидел, как Зимин на долю секунды изменился в лице. Не дрогнул, не опустил глаз, не сбился, а именно изменился. Докладывать об успехах проще, чем о своих потерях. Я вспомнил Мишку Седых, держащего за руку мёртвого брата. Похороненного в Клённиках Витю Добрынина. Бредящего от воспаления Тараса Косулю. Ступина с распоротым животом. Завьялова, сгоревшего в кабине грузовика.

— Из шестерых, вышедших позавчера из Малориты, в строю осталось четверо, — сухо доложил Зимин. — Я, красноармейцы Сошников, Круглов, Седых. Пулемётчик Косуля тяжело ранен, оставлен в госпитале Пинска. Боец Добрынин погиб в Клённиках при столкновении с диверсантами в форме НКВД. На мосту через Риту нами отбиты военнопленные красноармейцы в количестве двенадцати человек. Я принял решение включить их в состав взвода. Прошу подтвердить это приказом по дивизии. В боях с диверсантами почти все они геройски погибли. В строю остались красноармейцы Панкратов, Кулешов, Климчук и Гаврилюк. Они снаружи.

Он сказал это без эмоций. Как положено. Как должен докладывать командир, если хочет, чтобы его слушали не как несчастного человека, потерявшего товарищей, а как источник боевой информации. Но в блиндаже всё равно стало тихо. Даже связист, державший трубку у уха, перестал повторять свой вызов. Недвигин снял ладонь с карты и медленно выпрямился. Следующий вопрос он задал только после долгой паузы.

— Ты упоминал пленных, сержант… Где они? — спросил Недвигин.

— Рядом с блиндажом, — ответил Зимин.

— Ввести! — велел генерал.

Ванечка, словно только этого и ждал, шагнул к выходу с видом человека, которому наконец поручили дело по его настоящей специальности. Он откинул плащ–палатку, крикнул кому–то снаружи, и через минуту в блиндаж ввели немцев. Молодой водитель броневика явно нервничал. Он косился на карту, на командиров, на лампу, на телефонные аппараты, быстро и жадно, как человек, понимающий, что попал в русский штаб, а значит, его положение резко ухудшилось. Второй, пулемётчик, которому я врезал по яйцам, смотрел на всех с такой ненавистью, словно готовился порвать ненавистных унтерменшей голыми руками.

— Метёлкин, ты ведь по–немецки хорошо говоришь? — спросил Недвигин, не поворачивая головы.

Ванечка сделал шаг вперёд. Лицо у него стало самодовольным, хотя он изо всех сил пытался придать ему служебную строгость.

— Да, товарищ генерал–майор. Свободно.

— Переводи мои вопросы, — сказал Недвигин. — Только максимально точно.

— Есть, товарищ генерал–майор, — ответил Ванечка и повернулся к пленным уже совсем другим человеком.

Он заговорил по–немецки чисто, уверенно, с хорошим произношением. Я даже удивился. От штабного важничающего лейтенанта, такого ожидать было трудно, но язык он действительно знал. И держался перед пленными иначе, чем перед нами: холодно, официально, без улыбки, с каким–то канцелярским равнодушием, которое иногда действует лучше любого крика.

— Sie werden auf die Fragen des Generalmajors genau und vollständig antworten, — произнёс он. — Jede Lüge verschlechtert Ihre Lage. Verstanden?(Вы будете отвечать на вопросы генерал–майора точно и полностью. Любая ложь ухудшит ваше положение. Поняли?)

Молодой водитель быстро кивнул.

Пулемётчик буркнул сквозь зубы «Russische Schweine!».

Ванечка мгновенно шагнул к нему ближе и сказал негромко, но так, что в блиндаже услышали все:

— Noch ein Wort in diesem Ton, und Sie machen eine kurze Reise hinter die Brustwehr. (Ещё одно слово в таком тоне, и ты отправишься в короткое путешествие за бруствер.)

Пулемётчик испуганно опустил глаза. Я невольно усмехнулся. Видимо, штабная крыса всё–таки умела кусаться, когда хотела. Зимин, не поняв слов, но уловив общий смысл, тихо хмыкнул.

— Спроси подразделение, задачу, численность, — приказал Недвигин.

Ванечка перевёл. Водитель сглотнул, посмотрел на пулемётчика, но тот молчал, и молодой немец начал отвечать сам. Голос у него сначала подрагивал, потом выровнялся. Он понимал: лучше говорить чётко, а не заставлять «злых русских» переспрашивать.

— Panzeraufklärungsabteilung der 3. Panzerdivision, — сказал он. — Unsere Gruppe hatte sechzehn Mann. Auftrag: Aufklärung der Route in Richtung Pinsk und Sicherung der Flanke der angreifenden Gruppierung.

— Разведывательное подразделение 3–й танковой дивизии, — перевёл Ванечка. — В составе группы шестнадцать человек. Задача — разведка маршрута в направлении Пинска и обеспечение фланга наступающей группировки.

Недвигин подошёл к карте.

— Где сейчас основные силы 3–й танковой дивизии?

Водитель выслушал перевод, потом быстро заговорил, иногда сбиваясь, но не замолкая.

— Bei Malorita. Zwei Panzerbataillone, eine Artillerieabteilung, eine Pionierkompanie, motorisierte Infanterie. Der Auftrag ist, Malorita nordöstlich zu umgehen und den Einschließungsring zu schließen.

— Под Малоритой, — перевёл Ванечка. — Два танковых батальона, артиллерийский дивизион, сапёрная рота, моторизованная пехота. Задача — обойти Малориту с северо–востока и замкнуть кольцо окружения.

Начарт тихо выругался. Начальник штаба перестал водить карандашом по карте и посмотрел на Недвигина.

— Мост через Риту восстановлен? — спросил Недвигин.

Ванечка перевёл. На этот раз ответил пулемётчик. Резко, с вызовом.

— Die Brücke ist seit gestern Nachmittag wieder befahrbar. Die erste Welle ist bereits durch. Panzer, Geschütze, Fahrzeuge.

— Мост введён в строй вчера днём, — перевёл Ванечка. — Первая волна техники уже прошла. Танки, орудия, автомобили.

— Вчера днём, — задумчиво повторил Недвигин.

Он не повышал голос, но в этих двух словах прозвучало очень многое. Я пару дней ломал голову, рассчитывая, сколько времени мы выиграли уничтожением переправы. Оказалось — мало. Немецкие сапёры все–таки сделали своё дело. И теперь вся пролитая за этот мостик кровь, все наши усилия, самоотверженная гибель пограничников Терентьева, перечеркнуты простым фактом: первая волна уже пересекла реку и нависла над флангом дивизии.

— Сроки, — сказал генерал. — Что дальше? Когда они должны соединиться с западной группировкой?

Ванечка перевёл. Водитель несколько секунд молчал. На его лбу выступили капли пота. Он явно понимал, что этот вопрос важнее предыдущих. Пулемётчик смотрел в пол, тяжело дыша через нос. И тогда лейтенант Метёлкин рявкнул:

— Antworten Sie! (Отвечайте!)

— Bis zum Ende des heutigen Tages, — наконец сказал водитель. — Die 3. Panzerdivision soll sich mit der 4. Panzerdivision bei Malorita verbinden. Dann ist die sowjetische Division eingeschlossen.

— К исходу сегодняшнего дня, — перевёл Ванечка. — 3–я танковая должна соединиться с 4–й танковой у Малориты. После этого советская дивизия будет считаться окружённой.

— Считаться, значит, окруженной, — повторил Недвигин, и на его губах мелькнула почти незаметная усмешка. — Ну, это мы еще посмотрим.

— Спроси про 4–ю танковую и 255–ю пехотную, — сказал начальник штаба. — Что они знают?

Пленные ответили меньше. Судя по словам водителя, точных данных у них не было, только общая задача взаимодействия: 4–я танковая давит с запада, пехота 255–й дивизии поддерживает, 3–я выходит с северо–востока, после чего кольцо должно сомкнуться. Немцы говорили об этом спокойно, как о расписании движения поездов. Вот здесь пройти. Вот здесь соединиться. Вот эту русскую дивизию отрезать. К исходу дня задача выполнена. Если бы я не знал, как дорого немцам обойдётся такая уверенность в собственных планах, мне, наверное, стало бы совсем тоскливо. Но я знал. Только знание будущего не помогало нашим бойцам, сидящим в окопах вокруг Малориты с последними обоймами патронов.

Недвигин задал ещё несколько уточняющих вопросов: сколько танков в батальонах, какие орудия в артдивизионе, есть ли у них горючее, где находятся сапёры. Водитель отвечал осторожно, но в основном чётко. Когда не знал, говорил, что не знает. Пулемётчик уже не огрызался, и даже пару раз буркнул короткие уточнения по составу и количеству орудий.

Наконец генерал поднял руку.

— Достаточно. Увести.

Когда пленных вывели, в блиндаже несколько секунд никто не говорил. Недвигин стоял у карты. Лампа на столе коптила, от неё по потолочным брёвнам ползла дрожащая тень. Снаружи глухо ухнуло — где–то недалеко рванул вражеский снаряд, и с потолка посыпалась сухая земля. Связист снова начал вызывать «Рощу», но уже тише, будто боялся помешать генералу думать.

Недвигин провёл пальцем по всей линии обороны. Она напоминала незамкнутое кольцо, но свободный сектор приходился на лес, из которого мы пришли час назад.

— Нас давят с первого дня войны, — сказал он негромко, но так, что все услышали. — Сегодня с утра ударили во фланг. Мы удержались, но снарядов и патронов почти нет. В ротах потери до половины личного состава. Люди вымотаны. Связи с командованием нет. Немцы уже под Пинском. Помощи не будет…

Начальник штаба медленно поднял глаза на комдива.

— Товарищ генерал–майор, если данные подтвердятся, удержание нынешней полосы обороны приведёт к полному окружению и дальнейшему уничтожению дивизии.

— Они уже нас взяли за горло, — сказал Недвигин. — Просто пальцы ещё не сомкнули. Надо решить, что делать: оставаться на месте или прорываться к своим. Время на размышление — до вечера.

— Но ведь единственный путь для… отступления — через лес. Дорог там нет, значит все наши орудия придется… бросить, — осторожно, с паузами между словами, произнёс начарт.

Недвигин повернулся к нему.

— У тебя осталось по три снаряда на ствол, сам говорил. И закончилось топливо для тягачей. Если не отойти, утром нас просто размажут. Но лучше спасти людей, чем технику. Я не сказал, что решение простое. Я сказал, что решить надо до вечера.

В блиндаже снова замолчали. Я смотрел на генерала и думал, что вот он, настоящий командир. Не тот, который говорит красивые слова, а тот, кто способен встать перед картой и признать: положение скверное, довоенный план похерен, надо выбирать между плохим и очень плохим. И выбирать быстро.

Недвигин повернулся к нам.

— Вы своё дело сделали, парни, — сказал он. — Идите отдыхайте. Вечером я вас вызову. Зимин, людей не распускай.

— Товарищ генерал–майор, прошу подтвердить приказом включение пополнения из числа бывших пленных в состав взвода, — тихо, но твёрдо напомнил я. — Бойцы дрались достойно. Погибших тоже надо внести в списки дивизии, а то будут числиться пропавшими без вести.

Недвигин посмотрел на меня внимательно. Потом кивнул.

— Правильно говоришь, Сошников. Ванечка, запиши. Отбитых у моста красноармейцев, принятых сержантом Зиминым в состав третьего взвода пятьдесят четвёртой отдельной разведывательной роты, считать включёнными в состав дивизии с момента освобождения. Поимённый список составить со слов Зимина и Сошникова. Погибших представить к наградам. Живых — поставить на все виды довольствия.

Метёлкин торопливо вытащил блокнот.

— Есть, товарищ генерал–майор. Записал. Составить список, включить в состав дивизии, погибших представить к наградам посмертно, живых поставить на довольствие и учесть в роте.

— И без своих художеств, Ваня, — вдруг жестко сказал Недвигин. — Не вздумай написать так, будто они где–то бродили сами по себе. Люди дрались.

— Да, товарищ генерал–майор, — ответил Метёлкин, с легкой тенью обиды. — Напишу как положено.

Мы вышли из блиндажа. После тёплой, тяжёлой штабной духоты воздух снаружи показался почти холодным. Солнце уже клонилось к закату, и вся обратная сторона холма была залита тенью. Где–то за вершиной продолжали греметь орудия, но теперь этот грохот воспринимался просто как «белый шум».

У входа нас ждали все наши ребята. Они сидели у стенки траншеи, держа оружие наготове.

— Ну что? — спросил Панкратов, поднимаясь. — Доложили?

— Доложили, — ответил Зимин. — Пленных допросили. Всё подтвердилось. 3–я танковая лезет нам во фланг, мост через Риту восстановлен, немцы хотят к исходу дня сомкнуть кольцо.

— Значит, будет прорыв? — спросил Кулешов.

Зимин посмотрел на него, потом на закат, потом на вход в блиндаж.

— Это решать комдиву. Но ты сам головой подумай, Николай. Если со всех сторон танки, а патронов кот наплакал, долго на месте не усидишь.

— Понятно, — сказал Кулешов.

— Ничего тебе пока не понятно, — буркнул Климчук. — Нам всем пока только одно понятно: поспать бы хоть полчаса, пока опять труба в дорогу не позвала. И горяченького бы пожрать не мешало!

— Вот это самое умное, что я сегодня слышал, — усмехнулся Зимин. — Сейчас найдём расположение нашей роты и устроимся. Только сначала список наших погибших составим и адъютанту генерала отдадим. Заодно вас всех приказом по дивизии включим в личный состав.

Ванечка вышел через минуту, с карандашом и чистым листом бумаги, уложенным на планшет. Он выглядел как олицетворение порядка и строгого учёта. Лейтенант тщательно записал имена наших погибших товарищей, выводя буквы аккуратно, почти красиво, несмотря на усталость и грязь на руках.

Закончив, Метёлкин бережно убрал бумагу в планшет и уже хотел уйти, но остановился.

— Сошников, — сказал он немного тише, чем до этого. — Там… в Пинске… действительно всё плохо? Ни связи, ни резервов?

— Там полный звиздец, товарищ лейтенант, — ответил я.

Он кивнул, будто хотел услышать эти слова лично от меня, потом открыл было рот, чтобы что-то добавить, но передумал и ушёл.

В этот момент из–за поворота траншеи появился лейтенант Смирнов — новый командир пятьдесят четвертой отдельной разведывательной роты. Гимнастерка на его левом плече была порвана, и сквозь прореху виднелась длинная, от ключицы до локтя, царапина, покрывшаяся запекшейся кровью. Вид у него был, как у человека, несколько раз сходившегося с врагом врукопашную. Но глаза оставались спокойными и цепкими.

— Зима, живой, черт возьми! — сказал Смирнов, и в его голосе проскользнула едва заметная теплота. — А я уж думал, что вы не вернетесь.

Сержант, увидев его, впервые за весь день улыбнулся по–настоящему, хотя улыбка вышла кривоватой, шагнул вперед, и командиры обнялись, как старые друзья после долгой разлуки.

— Я тоже думал, Лёшка, что останусь там, — ответил Зимин. — Но парни помереть не дали.

Смирнов разомкнул объятия, отступил на шаг, кивнул, и оглядел стоящих за спиной сержанта бойцов.

Зимин повернулся к нам.

— Я тебе пополнение привёл, — сказал он. — Ефрейтор Матвей Панкратов, пулемётчик. Красноармеец Николай Кулешов, радист, до войны радиолюбитель. Красноармеец Пётр Климчук, сапёр, шахтёр из Сталино. Красноармеец Григорий Гаврилюк, следопыт, водитель мотоцикла, дед у него пластуном был. Люди проверены боем. Прошу принять в роту.

Смирнов внимательно посмотрел на каждого «новичка», как командир, решающий кто и чем может усилить его подразделение.

— Лейтенант Смирнов, командир пятьдесят четвёртой отдельной разведывательной роты, — представился он. — Раз сержант Зимин говорит, что вы проверены, значит, для меня вопрос закрыт. У нас сейчас новый пункт временной дислокации. Старый разбит при артобстреле. Пойдемте, я покажу.

Он развернулся и пошел по траншее, не оглядываясь, и мы двинулись за ним гуськом. Новый ПВД оказался недалеко — метрах в двухстах от штабного блиндажа, у подножия того же холма. Здесь виднелся вход в землянку, а перед ней горел небольшой костер, над которым висел котелок. От него поднимался пар, с ароматами гречневой каши и тушенки.

У костра на придвинутых бревнах сидели шесть человек. Один из них — Платов, который, видимо, уже сменился с поста у штаба. Остальных я тоже видел в «располаге» роты перед тем, как уйти на задание. Смирнов остановился у костра, и его лицо, до этого жесткое и сосредоточенное, чуть смягчилось, когда он обвел взглядом сидящих бойцов.

— Вот, Зима, вся наша рота, — сказал он, и в его голосе проскользнула горечь командира, потерявшего всех своих людей и знающего цену каждому оставшемуся в живых.

Зимин стоял молча, глядя на костер, на бойцов, сидящих вокруг, на их лица — грязные, усталые, с въевшейся в кожу пылью и пороховой копотью. Я видел, как на его скулах заходили желваки — он стискивал зубы, и я знал, что он сейчас думает о тех, кого потерял за эти два дня.

Смирнов показал на свободное место у костра.

— Располагайтесь, ребята. Знакомьтесь. Оружие держите рядом. Как у вас с патронами?

— Довольно неплохо набрали трофейных, — ответил Зимин. — И стволов — сам видишь: два пулемета, автоматы. В рюкзаках немецкая тушенка и медпакеты.

— Это хорошо! — обрадовался Смирнов. — А то у нас практически голяк. Давайте–ка, пока горяченькое, поешьте. Потом сразу еще котелок сварим, а то одного на всех не хватит. И ложитесь спать. До темноты, я чувствую, время отдохнуть есть. Если комдив вызовет раньше — разбужу.

Я скинул вещмешок, и, слегка ослабив ремень, сел на свободное место на бревне, поставив автомат возле колена. Спина тут же напомнила резкой болью в пояснице, что она существует. Ноги гудели. Плечи ныли от ремней. Но тепло живого огня сразу начало обволакивать меня, согревая уставшие мышцы и натруженные суставы. В этот момент я почувствовал, что, наконец–то, «дома», среди своих и расслабился. Сразу захотелось лечь и закрыть глаза. Это было очень странно — ведь я пришел в незнакомое место, к малознакомым людям и покину его через несколько часов.

Я знал, что ночью будет новый бой. Что генерал примет решение, и мы пойдем на прорыв — через немецкие позиции, через танки и артиллерию, через всё, что немецкая армия сможет выставить против нас. Я знал, что потери будут страшными, что многие из тех, кто сидит сейчас у этого костра, не увидят следующего рассвета.

Но пока что здесь, у костра, было тихо и спокойно, и я позволил себе на мгновение поверить, что эта тишина — не затишье перед бурей, а просто вечер, такой же, как тысячи других вечеров, которые были до войны и которые будут после.

Сон на войне, если он вообще приходит, редко бывает настоящим отдыхом. Тело вроде бы лежит, глаза закрыты, дыхание выравнивается, но где–то внутри всё равно остаётся маленький, злой, упрямый дежурный, который не выключается ни на минуту и продолжает слушать землю, воздух, чужие шаги, скрип веток, далёкую артиллерию и человеческое дыхание рядом.

Я провалился в это мутное состояние почти сразу, как лёг на кучу сена у сырой стенки в небольшой землянке, пристроив рядом автомат и подсумки так, чтобы не искать их руками в темноте. Вроде бы спал, но продолжал видеть перед собой карту в блиндаже Недвигина — стрелки немецких танковых дивизий, сходящиеся вокруг нас, как челюсти капкана.

Землянка была тесная, в ней не было и намека на вентиляцию, поэтому здесь буквально смердело кислым мужским потом, нестиранной одеждой, и оружейным маслом. Запах сена, которым кто–то застелил пол, не мог перебить это могучее «амбрэ». Но, измученные несколькими сутками боев, маршей и недосыпа, бойцы почти мгновенно вырубились, едва успев принять горизонтальное положение.

Только Зимин сидел у входа, прислонившись спиной к стене, и, кажется, тоже не спал. Вернее, глаза у него были закрыты, голова чуть склонилась к груди, но усы иногда шевелились, будто он беззвучно спорил с самим собой. Сержант держался на голом упрямстве. После всего, что случилось с нашим взводом, после доклада Недвигину, после встречи со Смирновым и известия, что от роты осталось всего шесть человек, нормальный человек должен был просто отключиться. Но Зимин был командиром. А командир спит только тогда, когда у войны временно кончаются вопросы к его людям.

Вопросы у войны не кончились.

Плащ–палатка у входа откинулась, впустив в землянку полоску слабого вечернего света, на фоне которой проступил силуэт бойца в пилотке. Посыльный остановился на пороге, привыкая к полутьме, потом нашёл глазами Зимина и меня.

— Сержант Зимин? Красноармеец Сошников? — сказал он приглушённо, но достаточно отчётливо, чтобы проснулись почти все. — К генералу. Немедленно.

Зимин открыл глаза сразу, без сонного моргания, будто и не спал.

— Понял, — сказал сержант и поднялся. — Вовка, вставай.

Я уже сидел. В голове за пару секунд исчезли остатки сна, как испаряется вода с раскалённого железа. Если нас с Зиминым вызывали к генералу так поздно, значит, Недвигин принял решение. И это решение касалось не всей дивизии, а лично нас. Разведчиков зовут, когда надо прощупать дорожку в ад.

— Командир, что случилось? — спросил Панкратов, поднимаясь вслед за нами.

— Пока ничего, Матвей, — ответил Зимин, проверяя карманы и кобуру с тем же спокойным автоматизмом, с каким другой человек проверяет, не забыл ли надеть брюки. — Если бы случилось, сюда бы не посыльный пришёл, а снаряд прилетел. Смирнову доложи, когда он вернется: нас вызвал комдив.

— Понял, — сказал Панкратов. — Людей будить?

— Пока нет. Лежи, отдыхай. Но будь готов. Если вернёмся и скажем «подъём», чтобы через минуту все уже стояли на ногах.

— Сделаем, — ответил Панкратов.

Я поднялся, пригнул голову под низким потолком, взял автомат, проверил магазин, потом машинально провёл ладонью по лицу. Кожа была шершавая от пыли и засохшего пота. Хотелось умыться, не жалея воды, принять душ хотя бы на десять минут, но все эти желания принадлежали мирной физиологии, которую на войне обычно не спрашивают. Война сказала: встать. Значит, встали.

Мы вышли из землянки вслед за посыльным.

Поздний вечер уже почти перетек в ночь. Солнце село, и на западе растянулась широкая багровая полоса, будто там, за лесом, кто–то разложил огромный костёр и прикрыл его серым дымом. Небо выше этой полосы было серо–синим, прозрачным, с первыми бледными звёздами, которые ещё не решались светить в полную силу. Над позициями висела гарь. От переднего края доносился редкий, нервный огонь: одиночные винтовочные выстрелы, короткие очереди пулеметов — немцы вели беспокоящий огонь. Наши не отвечали — боеприпасы подошли к нулю.

Едва мы вылезли и огляделись, стало ясно — вокруг что–то происходит. Во всех окопах и ходах сообщения происходило «шевеление» — там перемещались, стараясь делать это бесшумно, десятки, а может и сотни людей. Вся эта «движуха» напоминала судороги большого больного организма. Дивизия готовилась к чему–то важному. Это чувствовалось сразу. Не к обычной ночи в обороне, не к очередному артобстрелу, а к решению, после которого уже нельзя будет вернуться на прежнее место и сказать: передумали.

— Значит, комдив все–таки решился, — негромко сказал Зимин, когда посыльный ушёл на несколько шагов вперёд.

— А других поступков я от него и неждал, — ответил я. — Да и нас бы не выдернули. Если бы решил сидеть в обороне до конца, разведчиков ночью не позвал. Значит, идем на прорыв.

— Ты думаешь — прорыв? — спросил сержант. — Не тихий отход через лес?

— Скорее всего, прорыв. Вопрос только куда.

Зимин хмыкнул.

— Куда бы ни решил, нам всё равно впереди идти. Такая уж у разведки работа: лезь в самое пекло, а потом докладывай, какого цвета там огонь.

— Главное, чтобы докладывать было кому, — сказал я.

— Вот умеешь ты, Вовка, душу согреть, — буркнул Зимин. — Прямо как печка без дров.

Мы прошли мимо землянки санроты. У входа, на свежем воздухе, лежали на носилках раненые. Один боец держал перевязанную руку на груди и смотрел на багровую полосу заката так спокойно, будто любовался им после мирной работы в поле.

Я подумал, что Недвигин совершенно точно не бросит здесь тяжелораненых. А, значит, вот этих людей придётся тащить на себе по лесным тропам, через огонь, через немецкие позиции, через темноту. И часть из них не выживет. Но если оставить их немцам, в надежде на милосердие «европейцев», красноармейцев точно ждет мучительная смерть в концлагере. На войне часто выбираешь не жизнь и смерть, а разные способы умереть и небольшую вероятность выжить между ними.

У входа в блиндаж комдива стояли двое бойцов нашей роты. Они молча откинули плащ–палатку и пропустили внутрь. Лейтенант Метёлкин встретил сразу за порогом. «Ванечка» выглядел ещё более усталым, чем днём, но форма сидела на нём всё так же аккуратно, а ремешок планшета висел ровно параллельно ремешку портупеи, будто лейтенант в этом хаосе отвечал не только за делопроизводство, но и за остатки разумного порядка.

— Сержант Зимин, красноармеец Сошников прибыли по вызову комдива, товарищ лейтенант, — доложил Зимин.

Метёлкин кивнул и, как мне показалось, на секунду задержал на нас взгляд с обычной смесью штабного превосходства и скрытого любопытства.

— Генерал ждёт. Ведите себя по существу, лишнего не говорите. Обстановка сложная.

— Спасибо, товарищ лейтенант, — сказал Зимин с такой искренней вежливостью, что я едва удержался от усмешки. — А мы–то думали, что обстановка у нас лёгкая, праздничная.

Ванечка поджал губы.

— Сержант, сейчас не время для шуточек.

— Вот именно, — сказал Зимин и прошёл мимо него.

В блиндаже Недвигина стало темнее и теснее, чем днём, хотя помещение не изменилось. Просто ночь давила снаружи, а внутри всё казалось собранным вокруг стола с картой и одинокой карбидной лампой. Лампа шипела, давая белёсый, резкий свет, от которого лица людей выглядели жёстче. На столе лежала карта. Рядом стоял начальник штаба — сухой, узколицый полковник, с воспалёнными глазами, в гимнастёрке, на которой пыль легла уже вторым слоем. Недвигин оперся ладонями о столешницу, и смотрел на карту так, словно хотел прожечь её взглядом насквозь. И увидеть настоящую землю: дороги, болота, свои и вражеские позиции, мосты, обозы, артиллерию.

— Прибыли, товарищ генерал, — сказал Зимин.

Недвигин поднял голову. В глазах у него не было ни прежнего удивления, ни той короткой человеческой радости, с которой он встретил нас днём. Теперь перед нами снова стоял командир дивизии. Человек, которому за ближайшие часы нужно было вывести из ловушки всё, что ещё могло идти, ехать, стрелять и дышать.

— Решение принято, — сказал генерал без предисловий. — Прорываемся.

Он произнёс это спокойно, но слово будто рвануло в блиндаже, словно граната. Даже начальник штаба, который явно уже знал решение, зябко передернул плечами. Я смотрел на карту и чувствовал, как внутри, вместо усталости, просыпается холодное рабочее спокойствие. Прорыв — это все–таки не отступление. Это драка.

Недвигин выпрямился.

— Пойдём тремя группами. Две группы — пешком через лес. Большая часть личного состава со своим оружием и минимумом груза. Но у нас много тяжелораненых. Нести их на руках можно, но бессмысленно: не донесём. До первой серьёзной трясины, до первого налёта, до первой немецкой засады. Поэтому появилось предложение: слить топливо в несколько грузовиков, погрузить в них раненых и прорываться по дорогам.

Он говорил ровным голосом, словно о чем–то до жути банальном, вроде воскресного похода в кино.

— Артиллерию, которая осталась, а это меньше половины, уничтожаем, — продолжил Недвигин. — Орудия без лошадей, без тягачей и почти без снарядов. Через лес их не протащить. И немцам оставлять нельзя. Но перед этим из всех наличных стволов можно сделать ровно три залпа. Три, сынки. Больше снарядов нет. Эти три залпа должны расчистить дорогу третьей группе.

Зимин шумно выдохнул сквозь зубы.

— Значит, третья группа с ранеными будет выходить с боем?

— Так точно, — по «старорежимному» ответил Недвигин. — И я поведу её лично. Раненых не брошу.

Начальник штаба посмотрел на генерала, но ничего не сказал. Наверное, этот разговор они уже вели. Наверное, он приводил все правильные штабные доводы: командиру дивизии нельзя идти в самой рискующей группе, управление надо сохранить, прорыв третьей колонны может сорваться, связь будет потеряна, нужны заместители, нужен порядок. И, наверное, Недвигин уже ответил. А сейчас повторять было бесполезно.

Генерал подошёл к карте и ткнул пальцем в точку на шоссе севернее Малориты.

— Вот здесь отмечен поворот на просёлок. Это по нему вы добрались до Пинска. Правильно?

Зимин сделал шаг ближе, наклонился над картой. Я встал рядом, всматриваясь в линии дорог, отмеченные карандашные пометки, пятна лесов, тонкие «штрихи» болотистых участков. При свете карбидной лампы карта казалась живой кожей, на которой уже проступили синяки.

— Да, товарищ генерал, — сказал Зимин. — Мы вернулись по шоссе от моста, и свернули на эту грунтовку. Она идёт через леса до Клёнников, и дальше до самого Пинска.

— Место поворота ты запомнил? — спросил Недвигин.

— Конечно, товарищ генерал, — ответил Зимин. — Даже в темноте найду. Там такой ельник приметный. Не промахнусь.

Недвигин провёл пальцем по карте.

— Шоссе перекрыто немцами. Но, конечно же, не на всём протяжении. А только непосредственно у наших фланговых позиций. Какие–то посты, скорее всего, стоят и дальше, но вряд ли многочисленные. Удара в этом направлении, на Кобрин, они точно не ожидают. Наверняка думают, что если мы и пойдём на прорыв, то на восток, через леса. Или будем сидеть в обороне до последнего патрона. На север, вдоль занятого ими шоссе, нормальный командир не полезет.

— А ненормальный полезет, — тихо сказал Зимин.

Недвигин впервые за весь разговор улыбнулся.

— Именно. Ненормальный, у которого осталось три залпа артиллерии, несколько грузовиков с ранеными и разведчики, уже прошедшие эту дорогу. Значит, чтобы попасть на просёлок, нам нужно прорваться через их позиции и проехать пять–шесть километров по шоссе до поворота. А дальше мы будем в безопасности?

Он задал вопрос прямо, глядя на нас обоих. В таких случаях очень хочется соврать. Сказать: да, товарищ генерал, дальше чисто. Сказать: мы проскочим. Сказать: немцев там нет. Сказать то, что даст людям надежду, а командиру — лишнюю уверенность. Но на войне ложная уверенность убивает быстрее пули.

— Нет, товарищ генерал, — сказал я. — На том просёлке тоже немцы. Мы видели их колонну: танки, артиллерия, пехота. Они прошли в сторону Клёнников. Это единственное место на той дороге, где можно закрепиться и перекрыть проезд. Там мост через ручей, холм, с которого простреливаются все окрестности. Если они встали там и закрепились — придётся штурмовать.

— Танки? — переспросил начальник штаба.

— Мы видели в колонне четыре танка, до роты пехоты и батарею легких гаубиц, — ответил я.

Недвигин молча смотрел на карту и думал. Я видел, как его палец медленно двигается от западного края обороны к северо–востоку, потом возвращается к шоссе, потом к повороту на просёлок, к лесным участкам, к Клённикам. Он считал не километры даже. Он считал людей. Сколько дойдёт лесом. Сколько уедет на грузовиках. Сколько ляжет на шоссе. Насколько точно сработает артиллерия. Сколько минут немцы будут приходить в себя после первых залпов. Сколько времени понадобится, чтобы вывести на шоссе грузовики с ранеными. И сколько останется до того момента, когда немецкие клещи сомкнутся окончательно.

— Значит, будем прорываться, — сказал он наконец. — Вы, парни, пойдёте в авангарде. Вместе с остатками разведроты. Дорогу уже хорошо изучили, не заблудитесь.

Зимин вытянулся.

— Есть, товарищ генерал.

Я тоже выпрямился, но промолчать не смог и добавил.

— Товарищ генерал, есть предложение.

Недвигин повернул ко мне голову. В его взгляде не было раздражения. Скорее интерес: ну, давай, боец, удиви меня.

— Говори, Сошников.

— На этом просёлке мы припрятали трофейные броневик и грузовик. Полностью исправные, заправленные. «Sd.Kfz. 221» и «Опель–Блиц», — сказал я. — Если мы доберемся до них и вернем на дорогу, то у авангарда появится дополнительный шанс — будем ехать впереди и изображать немцев. При любом контакте с противником неразбериха с опознанием даст нам несколько секунд форы. Не много, но иногда и этого хватает.

Начальник штаба нахмурился.

— Ехать впереди колонны на немецкой технике — риск получить «горячий привет» от своих.

— Так мы сядем в трофейные машины только когда прорвёмся через немецкий передний край, — ответил я. — Там своих впереди уже не будет. До самого Пинска.

Недвигин посмотрел на начальника штаба.

— Готовьте приказ. Выступаем через два часа. Две первые группы тихо уходят через лес. Третья пойдёт на прорыв. Сколько всего раненых, сколько будет грузовиков?

Начальник штаба взял лист, который лежал возле карты, и зачитал сразу, видно было, что цифры уже подготовлены.

— Неходячих тяжелораненых около шестидесяти человек, товарищ генерал–майор. Все они уже собраны в расположении санитарной роты. Для перевозки понадобится четыре–пять грузовиков. Исправных машин сейчас девять, но горючего на всех нет. Топливо сольём в пять лучших. Плюс одна полуторка для медицинского имущества, если разрешите. Иначе инструменты и медикаменты придется бросить.

— Медимущество грузить в кузов к раненым, — сказал Недвигин. — Отдельную машину надо отдать разведчикам. На чем–то им надо ехать, пока они до своих трофеев доберутся. Сформируйте колонну, но на передний край ее не гоните. Немцы могут по звуку моторов засечь и гаубицами накрыть. Проведите к ним отдельную телефонную линию. Я им лично отдам приказ на выдвижение, когда прорвем немецкие позиции на шоссе.

— Есть, товарищ генерал, — ответил начальник штаба.

Метёлкин, который всё это время стоял у входа и быстро записывал в блокнот, шагнул вперёд.

— Товарищ генерал–майор, разрешите уточнить порядок оформления приказа по группам? Нужны списки командиров, маршруты, условные сигналы, время выхода, порядок уничтожения имущества и артиллерии. Я могу подготовить несколько экземпляров на машинке.

Недвигин посмотрел на него тяжёлым взглядом.

— Машинка твоя сейчас никому не нужна, Ваня. Нужны ноги и голова. Напишешь от руки. Один экземпляр начальнику штаба, один мне. Командирам — устно.

Метёлкин вытянулся так, будто его не осадили, а наградили.

— Есть, товарищ генерал–майор. От руки. Вам и начштаба. Командирам устно.

— И не забудь полевой телефон к Чеботареву, — добавил Недвигин. — Я пойду на его наблюдательный пункт. Мне нужна связь с артиллеристами и транспортной колонной до самого начала.

— Есть. Связиста с кабелем подготовлю.

Недвигин снова повернулся к нам.

— Идите, готовьте своих людей. Сбор через час на позициях батальона капитана Чеботарева. Вы это место должны помнить — через Чеботарева вы в поиск уходили. Прорываться будем там.

Мы с Зиминым козырнули и вышли из блиндажа. Снаружи уже стемнело. Не окончательно, а по–летнему, когда горизонт ещё хранит слабое багровое свечение. Первые звёзды появились на восточной стороне неба, в воздухе стало прохладнее. Где–то рядом звонко стукнуло железо о камень, кто–то ругнулся — неподалеку бойцы перекатывали ящики или волокли свертки. Дивизия приходила в движение.

Зимин несколько десятков метров шёл молча. Потом сказал:

— Он решил бить в ту сторону, где нас не ждут.

— Это единственный шанс, — ответил я. — Немцы наверняка перекрыли все пути на восток. Они нас там и ждут.

— Хороший план, — сказал Зимин. — Такой, от которого хочется сразу лечь в яму и не отсвечивать.

— Зато неожиданный.

— Вовка, неожиданный план — это когда ты к девке через окно лезешь, а её батя тебя в сенях ждёт. А тут мы на грузовиках с ранеными полезем через немецкие позиции. Это уже не неожиданность, это чистая наглость.

— Иногда работает.

— Иногда, — согласился сержант. — Но, чую, ночь будет такая, что потом про неё внукам рассказывать не захочется.

К ПВД разведроты мы пришли быстрым шагом. Смирнов уже нас ждал у входа в землянку. Лейтенант стоял в тени, но по тому, как он держал голову и как сразу посмотрел на нас, было понятно: спать он тоже не собирался.

— Ну? — спросил он.

Зимин остановился перед ним.

— Прорыв. Через два часа. Тремя группами. Наша рота в авангарде третьей группы, с грузовиками раненых. Сбор через час на позициях батальона капитана Чеботарева. Комдив лично поведёт колонну. Артиллерия перед уничтожением даст три залпа по немцам у шоссе.

Смирнов молча выслушал. Его спокойное лицо почти не изменилось, только взгляд стал жёстче.

— Куда прорываемся?

— По шоссе к Кобрину, потом через пять–шесть километров поворот на просёлок к Клённикам и дальше к Пинску, — ответил Зимин. — Немцы такого не ждут. По крайней мере, не должны ждать, если у них мозги устроены нормально.

— У немцев мозги устроены нормально, — твердо сказал Смирнов. — И, возможно, что в данном случае это играет нам на руку. Ладно. Поднимаем людей.

Он откинул плащ–палатку и вошёл в землянку.

— Подъём, разведка! — произнёс он негромко, но так, что люди начали садиться сразу. — Полная готовность к выходу. Боекомплект, вода, перевязочные пакеты, лишнее бросить. Идём в авангарде прорыва.

В землянке началась короткая, деловая возня. Никто не задавал лишних вопросов, не охал, не матерился слишком громко. Люди, оставшиеся от разведроты, и наши новички уже достаточно насмотрелись на войну, чтобы понимать: если командир сказал «прорыв», значит, сейчас не время выяснять политическую обстановку в мире.

Сборы и путь к передовым позициям у шоссе занял не так много времени, гораздо меньше назначенного нам часа. У позиций батальона капитана Чеботарева нас остановили раньше, чем мы сами увидели пост. Из темноты, справа, раздался знакомый голос:

— Стой! Кто идёт?

Мы остановились. Смирнов ответил сразу:

— Свои. Пятьдесят четвёртая разведрота. К капитану Чеботареву. Комдив приказал устроить сбор здесь.

Из–за куста поднялась фигура. Я узнал сержанта Коваленко по голосу раньше, чем по лицу.

— Сошников? Зимин? — сказал он. — Опять вы впереди всех.

— Такая у нас вредная привычка, — ответил Зимин. — Где Чеботарев?

— На наблюдательном пункте. Вас ждут. Корнеев проводит. А я остаюсь колонну ждать. Моя задача их до шоссе через наши позиции проводить.

Из куста выбрался знакомый молодой красноармеец.

— Здравствуйте, товарищ Сошников, — сказал он негромко. — Опять через нас пойдёте?

— Похоже, да, Корнеев, — ответил я. — Только теперь не в поиск, а наоборот — всем табором.

— Капитан сказал, что если прорыв начнётся, будет жарко, — сказал Корнеев. — Немцы у шоссе окопались. Днём видно было, как они что–то таскали. Может, пулемёты, может, ящики. Но ночью они шумят мало.

— Хорош трепаться, боец, — сказал Смирнов. — Веди на НП.

Мы прошли через позиции Чеботарева. Окопы здесь были избиты сильнее, чем те, что я видел днём у штаба. Видимо, немцы давили на этот участок особенно упорно.

Корнеев вёл нас уверенно. Несколько раз останавливал, показывал рукой низко, почти у самой земли, и мы пригибались, проходя открытые участки. Немцы иногда пускали ракеты, но сейчас небо оставалось тёмным. Лишь далеко впереди, за шоссе, мелькали редкие огоньки — как будто немцы бегали вдоль кромки леса с электрическими фонариками.

Наблюдательный пункт капитана Чеботарева оказался чуть более широким и глубоким окопом, вырытым на небольшом бугорке, прикрытом сверху жердевым навесом. Места здесь хватало на троих–четверых. Из оборудования — бинокль на ящике в углу, телефонный аппарат, и две щели для наблюдения, закрытые ветками. Сам капитан Чеботарев стоял и смотрел в сторону шоссе. Услышав шаги, он обернулся, узнал меня, Зимина, кивнул Смирнову.

— Разведка пришла, — сказал он. — Хорошо. Скоро веселье начнётся.

— Где немцы? — спросил Смирнов.

Чеботарев показал в щель.

— Вон там, у самого шоссе. Окопов они не копали. Расставили наблюдательные посты на опушке леса, а сами укрылись за деревьями. Будь у нас чуть больше снарядов — живо бы их оттуда выкурили.

— Наша артиллерия даст три залпа, — сказал Зимин.

— Да, три залпа, — повторил Чеботарев. — Я слышал.

В его голосе не было насмешки. Три залпа — это мало. Очень мало. Но когда у тебя нет ничего, три залпа становятся богатством.

Мы едва успели разместить своих людей в траншее у выхода с НП, когда в темноте позади послышались шаги. Шли несколько человек. Не бегом, но быстро. Корнеев, окликнул пришедших, получил какой–то ответ и пропустил группу. На наблюдательный пункт вышел Недвигин. Рядом семенил Метёлкин, прижимая к бедру кожаный планшет. За ними шёл связист с катушкой кабеля.

Чеботарев встретил генерала по стойке «смирно». Разведчики тоже слегка подтянулись.

— Товарищ генерал–майор, батальон к прорыву готов. Проход для колонны размечен. Провожающие выделены, — доложил капитан.

— Не забудь, капитан: как только мы прорвемся — уводи людей через покосы в лес! Не сиди здесь, не жди ответного удара, — сказал Недвигин и повернулся к связисту, протягивая руку: — Ну?

Связист сунул ему телефонную трубку.

— «Гром», я «Дубрава». Ответьте. «Гром», я «Дубрава». Приём! — сказал генерал.

В трубке зашуршало, затрещало.

— «Гром» на связи, — довольно громко и отчётливо услышал я.

— «Гром», какая готовность?

Трубка опять сначала протрещала, и только потом ответила «человеческим голосом»:

— Готовность десять минут. Цели зафиксированы со слов комбата–три: немецкие позиции у опушки леса.

— Принято, «Гром», — сказал Недвигин. — Огонь только по моей команде. После третьего залпа — уничтожить материальную часть согласно приказу и отходить по маршруту второй группы. Повторите.

На этот раз динамик трещал так, что я слов артиллериста не разобрал, а генерал смог — он выслушал собеседника, потом кивнул, хотя тот, на другом конце провода, не мог этого видеть.

— Верно. Ждите, — добавил Недвигин и вернул трубку связисту. — Вызывай транспортную колонну.

Связист отсоединил кабель, подключил к аппарату второй, снова начал крутить ручку.

— «Телеги», «Телеги», я «Дубрава». Ответьте. «Телеги», приём. Есть «Телеги», товарищ генерал!

Недвигин взял трубку.

— Колонна, готовность?

Он слушал. Его лицо в темноте НП почти не менялось, но я видел, как напряглась челюсть.

— Сколько машин? Пять с ранеными и одна под разведку? Раненые погружены? Горючее залито? Вышло по полбака? Хорошо. Двигатели пока не заводить.

Он вернул трубку связисту и оглянулся, ища кого–то взглядом.

— Смирнов!

— Я, товарищ генерал! — откликнулся ротный.

— После артиллерийских залпов и начала движения твоя разведрота едет в первой машине. Сошников и Зимин показывают место поворота на просёлок, — Недвигин посмотрел на меня и сержанта. — Не подведите, сынки!

— Сделаем, товарищ генерал, — очень серьезно ответил Зимин.

Некоторое время мы все дружно пялились в темноту. Немцы затихли, даже осветительные ракеты пускать перестали. Беспокоящий огонь по центральным позициям тоже затих. Многие из присутствующих на НП даже дышать прекратили от напряженного ожидания.

Наконец Недвигин посмотрел на часы, тяжело вздохнул, снова взял трубку и велел соединить его с артиллеристами.

— «Гром», я «Дубрава». Приготовиться!

В трубке затрещало.

— Цели прежние. Три залпа. После третьего — отход. Огонь по моей команде.

Генерал поднял свободную руку, словно артиллеристы могли видеть этот жест через темноту. Потом резко опустил её.

— Огонь!!!

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.