Клиента звали Андрей Лыков. Под глазами залегли тени, и руки всё время двигались, то сцеплялись, то расцеплялись.

— Рябов сказал, что вы занимаетесь необычными вещами, — пробормотал он. — У меня именно такая. Необычная.

— Рассказывайте.

Андрей сел на гостевой стул и посмотрел мне в глаза. Взгляд был прямой, но усталый. Он явно долго решался прийти, и теперь, придя, не знал, с чего начать.

— Моя жена Софья умерла два месяца назад. — Он произнёс это спокойно, без надрыва: давно затвердевшее, уже привычное. — У неё на крыше дома был палисадник. Маленький, с цветами, со скамейкой. Она проводила там вечера. Я не поднимался, не любил высоту, и она не настаивала.

Он вздохнул.

— В общем, я решил привести палисадник в порядок. Но мне нужно было что-то делать руками. А через несколько дней начали расти цветы.

— Не те, что сажала Софья? — уточнил я.

— Нет. Другие. Которых в природе не бывает. Яркие, странные. Некоторые светятся ночью. И когда их трогаешь… — Андрей потёр переносицу. — Когда касаешься, видишь чужие воспоминания. Будто ты другой человек и проживаешь его момент.

Я посмотрел на Асю. Она стояла и слушала, оперевшись о колонну ящиков, чуть подавшись вперёд.

— Я сначала испугался, — продолжил Андрей. — Потом стало интересно. Начал трогать, смотреть. Каждый цветок привязан к одному воспоминанию. И, как я понял, все они о чём-то, что кто-то хотел забыть. Не обязательно плохом, но скрытом. Те, что уже посмотрел, я подписывал. Они появляются каждую ночь по несколько штук, и это довольно быстро стало моим… хобби, что-то вроде. Возвращался к тем, что мне понравились, гадал, что появится дальше. Некоторые воспоминания складывались в целые истории конкретных людей. Обрывочные, но чем дальше — тем больше кусочков пазла вставали на места, и это было очень занимательно, а иногда и забавно, не стану скрывать… — Голос стал тише. — И я не знаю, что со всем этим делать. Поэтому пришёл к вам.

Мы с Асей переглянулись. Она пожала плечами, потом кивнула. Дело действительно выглядело интересным.

Мы поехали втроём: я, Ася и Андрей. Дом был трёхэтажный, с узкой внутренней лестницей. Андрей поднимался по ней медленно, придерживаясь за перила, и я шёл за ним, слушая скрип ступеней и его дыхание.

Крыша была плоской, огороженной низким каменным парапетом. С неё открывался вид на крыши соседних домов, на шпили за каналом и на небо, большое и ровное, летнее. Палисадник занимал углок крыши, огороженный ящиками.

Обычные цветы давно увяли без ухода. Но среди них уже росли другие. Стебели толстые, мясистые, бледно-зелёные, с голубоватым отливом, которого я не встречал ни у одного растения.

На верхушках сидели цветки размером с ладонь: лепестки тонкие, почти прозрачные, с прожилками, светившимися изнутри едва заметным золотистым светом, но при этом сами лепестки могли быть самых разных оттенков, даже черными. Всего я насчитал около сорока.

— Вот эти я смотрел, — сказал Андрей, показывая на цветы с бумажными петельками. — Там, где бирки — это мои любимые. А эти, с верёвочками, не трогал.

Ася присела рядом с ящиком и провела ладонью над цветком, не касаясь.

— Маной тянет, — сказала она. — Из-под земли.

— Лад, чувствуешь? — прошептал я.

Игнат моргнул. Левое веко дрогнуло чуть раньше правого, на секунду придав ему очень странное выражение.

— Варвара Дмитриевна… да, дома. Минуту, я доложу, — ответил он.

Затем развернулся и ушёл внутрь, оставив калитку приоткрытой. Стоя на дорожке из посеревшего гравия, среди старых клёнов, я слушал, как в глубине дома захлопнулась дверь. Вечернее солнце било сквозь кроны, укладывая на гравий ажурные пятна.

Как я и помнил с прошлых визитов, поместье выглядело не ахти. Краска на колоннах шелушилась, на крыше не хватало нескольких черепиц, ставня на втором этаже висела криво. Но сейчас, стоя у дома без необходимости торопиться и имея возможность спокойно осмотреться, я заметил, что дорожка была подметена, клумба у крыльца ухожена, а на подоконниках стояли цветы в глиняных горшках. Кто-то за этим домом явно следил.

Калитка скрипнула. Игнат вернулся, чуть расправив плечи.

— Прошу, Пётр Алексеевич. Варвара Дмитриевна ждёт вас на веранде, — обозначил он.

Поднялся по ступенькам за ним. В прихожей было прохладно. На полу у лестницы стояло ведро с мыльной водой, и молодая служанка, стоя на коленях, протирала паркет тряпкой.

Сверху по лестнице спустилась Анна, жена графа. Она шла не спеша, глядя перед собой, и, дойдя до служанки, просто переступила через её руки и пошла дальше, не замедлив шага. Служанка молча убрала руки, подождала и продолжила.

Анна прошла мимо, едва кивнув Игнату, и скрылась за дверью гостиной. Откуда-то со второго этажа доносился капризный детский голос: Алёша снова требовал чего-то. Где-то наверху гулко стукнуло, видимо, упал стул или табурет, и плач на мгновение затих, а потом возобновился с удвоенной силой.

Игнат провёл меня через коридор к застеклённой веранде в глубине дома. Коридор был длинный, с выцветшими обоями и парой тусклых пейзажей в тяжёлых рамах. Паркет поскрипывал, но был чистым.

Варя стояла у перил и поворачивалась уже мне навстречу. Простое летнее платье, рукава чуть закатаны. Я заметил небольшие следы земли на пальцах, которые она не успела отмыть. Похоже, копалась в клумбах или в цветочных горшках. Возилась долго, а такие следы за раз не отмоешь. Тёмные волосы, убранные назад, открывали лоб и тонкую линию шеи. Она увидела меня, и на мгновение замерла: удивление, потом улыбка.

— Добрый вечер. Я не ожидала, что вы вот так придете. Еще и не к отцу, а ко мне…

— Добрый вечер, Варвара Дмитриевна. Оказался неподалёку, решил зайти.

Это было неубедительно. Поместье Ростовцевых находилось в таком районе, куда было сложно попасть без повода. Варя тоже это поняла, судя по тому, как чуть дрогнули уголки её губ. Но не стала уточнять, и я был ей за это благодарен.

— Проходите. Я как раз собиралась пить чай.

Веранда выходила в сад. Через стекло был виден слегка запущенный розарий. Стёкла были протёрты, а на подоконнике стояла ваза с полевыми цветами, уже чуть подвявшими. На столе, на белой скатерти, стояли чайник и две чашки. После сообщения от Игната она, похоже, подготовилась, насколько успела.

Варя налила чай сама: чайник в левой, правой придержала крышку. Поставила передо мной чашку с тонким фарфоровым краем, подвинула сахарницу.

— Вам положить?

— Без, спасибо, — чуть улыбнулся я.

Чай оказался горячим, с лёгкой горчинкой, непохожий на магазинные сборы, которые я покупал в городе.

— Как ваши дела? — спросила Варя, устроившись в плетёном кресле напротив. — Чем вы вообще занимаетесь? Я только что поняла, что не в курсе.

— У меня лавка магических артефактов. Покупаю и продаю. Иногда чиню, если вещь того стоит. А иногда помогаю людям, у которых с артефактами возникают проблемы.

— Что значит «проблемы»?

— По-разному. Артефакт может сломаться и начать вести себя непредсказуемо. Может активироваться, когда не нужно. Может оказаться не тем, за что его принимали.

— Например?

— Был у меня один клиент не так давно. Пришёл с портретом своей бабушки.

Варя подняла чашку, слушая.

— Один клиент решил продать портрет, — рассказал я. — Семейная реликвия, висела в доме десятилетиями, и вдруг клиент объявил, что отнесёт его на аукцион. А портрет оказался живым. Бабушка Елизавета, давно покойная, каким-то образом оставила в краске часть себя, и когда внук заговорил о продаже, эта часть проснулась.

— Проснулась? — Варя чуть опустила чашку.

— Портрет стал двигаться. Глаза следили за ним, лицо менялось, когда кто-то подходил слишком близко. Клиент решил, что сходит с ума, и пришёл ко мне.

— И чем закончилось?

— Выяснилось, что бабушка не хотела, чтобы её продавали. По сути, портрет был спонтанным артефактом: не создан намеренно, а возник сам. Там, на самом деле, была очень печальная история. Елизавета, бабушка клиента, и художник, были влюблены, но ее насильно выдали замуж и художник, написав прощальный портрет любимой, подарил его им на свадьбу, а потом уехал. И картина впитала его тоску, став артефактом.

Варя как-то посмурнела.

— Да, действительно печальная история…

Я поспешил закончить историю.

— Моя знакомая провела ритуал переселения. Перенесла то, что осталось от Елизаветы, в новый холст. Теперь бабушка живёт у меня в лавке.

— Живёт. Портрет. У вас в лавке? — Варя, приподняв бровь, проговорила это медленно, проверяя каждое слово.

— Да. Двигается, смотрит, иногда пугает клиентов. Характер у неё, мягко говоря, непростой. Может уставиться в упор, и от этого взгляда не по себе становится даже людям, которых сложно чем-то удивить. Однажды она даже поймала вора.

— А что клиент?

— Клиент был счастлив. Портрет стал обычным, он его продал, решил свои проблемы и сейчас, насколько я знаю, у него все вернулось в норму.

Варя рассмеялась, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Жест, от которого у меня перехватило дыхание, потому что точно так же смеялась Катя. Не черты лица. Движение: ладонь ко рту, чуть повёрнутая, пальцы вместе.

Взял чашку и сделал глоток, давая себе секунду.

— Занятная у вас работа, Пётр Алексеевич, — сказала Варя, отсмеявшись. — И много таких клиентов? С портретами, которые не хотят, чтобы их продавали?

— С портретами пока один. Но каждая вещь рассказывает свою историю, если уметь слушать. Артефакт, по сути, это кристаллизованное намерение: кто-то когда-то очень хотел, чтобы вещь делала что-то конкретное, и вложил в неё достаточно умения, чтобы это получилось. Иногда намерение красивое. Иногда нет.

Варя слушала внимательно, чуть наклонив голову. Печали, что я заметил, в ней уже не было заметно.

— А вы? — спросил я. — Как поживает поместье?

Варя поставила чашку. Улыбка не ушла, но стала чуть суше. Да что же такое…

— Поместье поживает. Крыша течёт в двух местах и повар уволился на прошлой неделе. А вчера Алёша разбил окно в гостиной мячом для крикета. В остальном всё хорошо.

Она явно уже была привычна к списку дел, который никогда не кончается.

— Всё на вас? — догадался я.

— На мне. Николай помогает, когда приезжает, но он постоянно в разъездах, то конюшни, то стоянки, то ещё что-нибудь на маршрутах. Отец занят делами. Анна… — она не закончила, просто шевельнула рукой, и жест сказал всё, что нужно.

— Расскажите о себе что-нибудь не связанное с протекающей крышей, — попросил я. — Чем вы увлекаетесь?

Варя помолчала. Покрутила чашку на блюдце, выравнивая ручку.

— Вы знаете Марциала?

Я, разумеется, не знал. Она объяснила: скульптор прошлого века, работавший с мрамором, известный тем, что отказывался от заказных работ и всю жизнь вырезал одну и ту же женщину в разных позах. Никто не знал, кто она была: жена, любовница, или выдуманный образ.

— Пятьдесят три скульптуры, — сказала Варя. — Одна и та же женщина, и каждый раз другая. В последней, которую он закончил за неделю до смерти, она улыбается. Единственный раз из пятидесяти трёх.

Она говорила об этом так, как мастер говорит о своём ремесле: с теплом и точностью, которые приходят только от долгого знакомства с предметом. Я ее не останавливал и ее понесло. Называла имена, описывала школы, сравнивала приёмы, и по тому, как она жестикулировала, было видно, что знания эти не из книг.

— Есть ещё Лемешев, — продолжала она, и голос стал чуть живее. — Он работает с бронзой. Его лошадь стоит в фойе Грозовского театра, знаете где это?

Я знал. Проходил мимо несколько раз.

— Так вот, общепризнанно, что это лучшая его работа. Но они поставили её в угол, за колонну, где на неё падает свет только пару часов в день, утром, когда театр закрыт. Никто её толком не видит. А между тем, если встать правильно, видно, что у лошади одно копыто чуть приподнято. Не как на парадных памятниках, где конь рвётся вперёд. Чуть-чуть. Она готовится сделать шаг, но ещё не сделала. Лемешев поймал это мгновение, и его засунули за колонну.

Варя произнесла последние слова с такой искренней обидой, что я едва не рассмеялся. По её щекам выступил лёгкий румянец.

— Простите, — сказала она, — вам, наверное, это совсем неинтересно.

— Наоборот. Продолжайте.

Она посмотрела, проверяя. Не отвёл взгляда. Варя помедлила, потом продолжила, уже чуть тише, про выставку работ Лемешева в Белоречье, на которой была пять лет назад с отцом. Там стояли двенадцать бронзовых фигур, и она обошла каждую по три раза, пока отец не сказал, что ноги уже не держат.

Я слушал, не перебивая. Вечер стоял тёплый, чай давно остыл, и за розарием садилось солнце. Варя замолчала, заправила прядь за ухо и посмотрела в сад.

— А вы? — спросила она. — Вы всю жизнь в Грозове?

— Да, но еще полгода назад вы бы меня не узнали. Я был совершенно другим человеком. Вел совершенно другую жизнь. Кстати, был знаком с парочкой скульпторов из молодых дарований.

— Да? С кем?

Я напряг память. Лара представляла мне гостей, когда я пришел расспрашивать о Викторе и, благо, память на имена и лица у меня была отменной.

— Сталеваров, к примеру. Или Кириленко.

— О! Сталеварова я знаю! У него в начале лета была крупная выставка, кстати, в том же театре, где лошадь Лемешева. Я ходила. Вы тоже?

— Нет, я был занят. Как я и говорил, пришлось кардинально поменять жизнь и сейчас у меня не так много времени на искусство.

— И что же вас так поменяло?

— Лавка досталась от предыдущего владельца, и я решил, что лучше заняться ей, чем продолжать тратить жизнь непонятно на что.

Она кивнула. Не стала расспрашивать дальше, и я оценил это.

— Скучаете по прошлому?

Понятно, что она имела в виду, но я не мог не подумать о другом. О мастерской на Невском, о запахе канифоли и старого дерева, о звуке, с которым открывается крышка карманных часов, когда подносишь инструмент к механизму, о том, как утреннее солнце ложилось на верстак через окно, забитое паутиной.

По всему этому я, вне всяких сомнений, скучал.

— Иногда, — ответил я.

Несколько секунд мы молчали. Где-то в саду запела птица. Варя слушала, чуть повернув голову.

— Малиновка, — сказала она.

Мне было спокойно. Когда мы только сели, я попытался снова уловить то ощущение, что испытал при первой встрече. Ощущение того, что передо мной та, кого я слишком хорошо помнил, просто в другом теле.

Но очень быстро понял, что это и правда была секундная иллюзия. Варя не была Катей, разумеется. Они были похожи разве что характерами. Но это и не было плохо, на самом деле. Я бы вряд ли выдержал, продолжая снова и снова видеть фантомы.

Вдалеке скрипнула входная дверь.

Раздались шаги в коридоре, быстрые. Игнат сказал что-то, коротко и неразборчиво. Дверь веранды открылась, и вошёл граф.

Дмитрий Андреевич Ростовцев выглядел так, словно ехал верхом и не успел переодеться. Сапоги с налипшей землёй, пиджак распахнут. Он увидел меня, и скулы обозначились чуть резче.

— Пётр Алексеевич. Не ожидал вас, — сказал он.

— Добрый вечер, Дмитрий Андреевич. Был неподалёку, зашёл поприветствовать, но вас не было дома.

Граф перевёл взгляд на дочь. Варя спокойно его выдержала. Между ними прошло что-то, чего я не мог считать до конца, но общий смысл был ясен даже без контекста.

— Мы пили чай, — сказала Варя.

— Вижу, — граф повернулся ко мне. — Как ваши дела, Пётр Алексеевич? Лавка работает?

— Благодарю, всё в порядке. Как ваша поездка?

— Терпимо.

Короткие фразы, вежливые, пустые. Граф был со мной корректен, помня о том, что мы работали вместе, я помог ему с Черновым и Игнатом. Он знал, что мне можно доверять по делу, и это доверие стоило ему немало.

Но одно дело, когда полезный человек приходит по делу, и совсем другое, когда этот человек сидит на веранде с его двадцатилетней дочерью. Я бы на его месте, пожалуй, тоже был бы не слишком приветлив.

Допил чашку и поднялся.

— Спасибо за чай, Варвара Дмитриевна. Мне пора.

— Заходите ещё, — сказала Варя, и в её голосе не было стеснения.

Граф промолчал. Проводил взглядом до двери. Где-то наверху Алёша снова принялся плакать.

Обратная дорога промелькнула почти незаметно. Вечер был длинным, небо над городом оставалось светлым, и набережная Тихого канала встретила меня запахом воды и негромким плеском.

У двери Лавки, на нижней ступеньке, лежал сложенный вдвое листок бумаги, придавленный камешком. Поднял, развернул. Почерк был знакомым, но, пока не прочел, я не смог вспомнить, откуда.

«Вы воспользовались моим советом. Вскоре я потребую свою оплату.»

Ни подписи, ни даты. Впрочем, это и не было нужно. Автор был очевиден. Тот же, кто навёл на Лунную Чернильницу. Покровитель, которого я никогда не видел и о котором не знал ничего, кроме одного: он знал обо мне больше, чем мне было удобно.

Перечитал, сложил и убрал во внутренний карман. Рядом с кленовым листом.

Колокольчик над дверью звякнул, и в лавку вошёл человек, при виде которого у меня сработало сразу несколько внутренних сигналов.

Высокий, худощавый, коротко стриженный. Двигался так, как будто привык к строю: прямая спина, экономные движения, ни одного лишнего жеста.

На поясе, под расстёгнутой курткой, явно слишком тяжелой и плотной для +25 градусов на улице, висел кожаный ремень с несколькими футлярами и петлями, в которых угадывались не инструменты мастера, а что-то другое. Кобура на правом бедре, ещё одна, поменьше, под левой рукой. Лицо молодое, не больше тридцати, но взгляд был старше лет на десять.

Ася, сидевшая за прилавком рядом со мной с накладной, подняла голову. Заметила пояс, кобуру. Выпрямилась, напряглась. Пальцы левой руки чуть сжались.

Человек подошёл к прилавку, не оглядываясь по сторонам. Достал из внутреннего кармана документ в кожаной обложке, раскрыл, положил передо мной.

— Марк Жаров. Детектив Межведомственного Отдела Ликвидации Опасных Товаров, — представился он.

МОЛОТ. Не ОБЛИК, занимающийся колдовством и колдунами. Ася это тоже заметила и чуть расслабила пальцы. МОЛОТ означал артефакты, а не колдунов. Можно дышать.

Взял документ. Печать, подпись начальника отдела, номер жетона. Всё как положено. Вернул.

— Пётр Воронов, владелец. Чем могу помочь? — спросил я.

Жаров убрал документ и положил на прилавок конверт из плотной бумаги, а рядом свёрнутый в трубку лист с сургучной печатью.

— Вознаграждение от МОЛОТа за сданный вами артефакт. Зеркало Памяти, регистрационный номер… не важно, классификация «запрещённый». Пять тысяч рублей и почётная грамота ведомства.

Взял конверт, заглянул. Пять тысяч, действительно. Убрал под прилавок. Вспомнилось, как контрабандист просил за это самое зеркало пятьдесят тысяч, и я едва не заплатил.

— Благодарю. И за грамоту тоже. Повешу в рамку, — кивнул я.

— Это не всё, — сказал Жаров.

Я подождал.

Жаров не сел, хотя стул для клиентов стоял в шаге от него. Остался стоять, сцепив руки за спиной.

— Я пришёл вас проверить, Пётр Алексеевич.

— Проверить на что? — уточнил я.

— На компетентность. МОЛОТу нужны внешние консультанты по артефакторике. Не штатные, а привлекаемые по делу. У нас есть свои эксперты, но их мало, и они загружены. Ваше имя последние месяцы всплывает в разных местах. Ольга Старостина из Палаты Учёта отзывается о вас особенно положительно. Дело с Зеркалом тоже попало в поле зрения. Есть и другие источники.

— И если проверка пройдёт успешно?

— Вы получите приоритетное право выкупа артефактов на ведомственных аукционах. Плюс доступ к сводкам Палаты Учёта перед торгами. Лишь около десяти процентов специалистов имеют такую привилегию.

Сводки перед аукционами означали возможность заранее знать, что будет выставлено, и подготовить ставку. Приоритетный выкуп означал право забрать лот по стартовой цене, если не перебьёт никто из таких же, имеющих право, но в любом случае конкуренция будет ниже. Для лавки, торгующей артефактами, это было серьёзно.

— И как вы собрались проверять? — спросил я.

Жаров достал из нагрудного кармана сложенный лист бумаги. Развернул, положил на прилавок. Краткая сводка, напечатанная мелким шрифтом.

— Серия подмен. В трёх частных коллекциях Грозова за последние два месяца обнаружены подделки. Оригинальные артефакты заменены копиями. Все подделанные предметы принадлежат одному автору.

— Какому?

— Маттиас Хорн. Иностранный мастер, умер сорок два года назад. При жизни специализировался на женских аксессуарах: броши, заколки, браслеты, медальоны, из которых делал артефакты, повышающие, скажем так, женскую привлекательность. Использовал нестандартные техники. Работ сохранилось немного, каждая стоит от двухсот тысяч до миллиона.

Я слышал это имя. Попадалось в каталогах. Хорн был из тех мастеров, чьи вещи покупали не для использования, а для коллекции: красивые, штучные, с характером. Ценились именно за почерк автора. Подделать такое было бы крайне сложно.

— Копии качественные? — уточнил я.

— Идеальные. На момент обнаружения даже опытные оценщики не отличали. Проблема в другом: через несколько недель копии превращаются в пустышки. Маноконтуры пустеют, и вместо артефакта остаётся кусок металла. Именно так подмены и обнаруживали: владелец коллекции брал условную брошь и чувствовал, что она мёртвая.

На секунду стало смешно. Мои подделки, которые Сема подбрасывал в магазин Савельева, работали по тому же принципу: держали форму какое-то время, а потом рассыпались. Кто бы ни стоял за этими подменами, он знал тот же фокус. Возможно, тоже использовал лунное серебро.

— Замки, барьеры, охранные системы? — спросил я.

— Целы. Не взломаны. Датчики не сработали. Мы не понимаем, как подмены были произведены.

— Сколько подделок у вас в наличии?

— В общем счете семь.

— Можно посмотреть?

— Конечно. Для этого придётся поехать в отделение. Улики хранятся там.

Повернулся к Асе.

— Побудешь одна? — спросил я.

Ася кивнула. Посмотрела на Жарова, потом на меня. Во взгляде читалось: «Осторожнее с этим.» Кивнул ей в ответ.

— Поехали.

Ехали мы в извозчичьей пролётке. Жаров сел напротив. Молчал. Явно не из неловкости, а по привычке.

Следственный отдел МОЛОТа располагался на третьем этаже каменного здания в Старом городе, в квартале от управы стражи. Ничего общего с бюрократическими коридорами ОБЛИКа, где я бывал несколько раз. Впрочем, оно и не удивительно.

Кабинеты были маленькие, за каждой дверью слышались голоса. На стене в коридоре висела доска с пришпиленными листами, на некоторых были нарисованы манаконтуры каких-то артефактов.

Несколько человек прошли мимо, кивнув Жарову, и в каждом из них чувствовалось то же, что в нём самом: выучка, экономность, внимание. Ни один не посмотрел на меня дольше секунды, но я был уверен, что каждый запомнил моё лицо.

По дороге к хранилищу прошли мимо открытого кабинета, и я успел увидеть стену, сплошь увешанную схемами и светописями. На одной из них красным были обведены светописи семи разных предметов из женских сумочек, очевидно, те самые подделки. Кто-то работал над этим делом параллельно, составлял карту, искал связи. МОЛОТ не шутил.

Жаров провёл меня в хранилище улик: комната с металлическими стеллажами, каждая полка пронумерована. Попросил подождать перед столом, ушел в ряды стеллажей, вернулся, держа в руках три коробочки, поставил. Открыл.

Брошь. Заколка для волос. Браслет.

Все три вещи были небольшими и красивыми. Брошь в виде стилизованного листа с тонкими прожилками, заколка для волос с орнаментом из переплетённых линий, браслет с мелкими звеньями, каждое чуть отличающееся от соседнего.

Даже мёртвые, без действующих контуров, они выглядели дорого. Мастер, делавший подделки, обладал безупречным вкусом: ни одна деталь не была грубой, ни одна линия не фальшивила. Если бы увидел их на витрине, не зная историю, купил бы не раздумывая хотя бы как очень красивый подарок той же Варе.

— Можно взять? — спросил я.

Жаров кивнул. Я поднял брошь, повертел в пальцах. Вещь была лёгкой, металл прохладным. Ни вибрации, ни тепла. Пустышка. Контуры были пусты, как Жаров и сказал. Положил, взял заколку. То же самое: тишина внутри. Мёртвый металл, раньше прикидывавшийся живым.

— Мне нужно изучить их в лавке, — сказал я. — У меня там инструменты, которых здесь нет.

Жаров помолчал. Посмотрел на подделки, потом на меня.

— Это улики.

— Понимаю. Можете присутствовать. Ничего не пропадёт.

Ещё одна пауза. Потом кивок.

В лавке Ася принесла чай (Жаров отказался) и ушла к себе. Я разложил три предмета на рабочем столе в кабинете. Зажёг лампу, хотя за окном было ещё светло: для работы моноклем нужен был ровный свет без бликов. Надел монокль, подождал, пока глаз привыкнет.

Первой взял брошь.

Контуры были мертвы и пусты, так что обычным магическим восприятием я не мог увидеть ману внутри, но сами контуры еще находились внутри материала. И монокль отлично показывал остаточную структуру: тончайшие линии, проложенные с хирургической точностью. Повернул брошь, рассматривая каждый слой.

— Три уровня контуров, — сказал я вслух. — Несущий, рабочий, стабилизирующий. Стандартная архитектура для аксессуарных артефактов. Но способ нанесения нестандартный.

Жаров стоял у стены, скрестив руки. Слушал.

— Не гравировка. Гравировщик оставляет характерные заусенцы на поворотах, микросколы в местах, где резец меняет направление. Здесь ничего подобного. Линии чистые, как нарисованные. — Повернул брошь ребром. — Не штамповка: штамп даёт одинаковую глубину по всей длине, а эти линии плавают, становятся то глубже, то мельче. Подстраиваются под рельеф металла. Не травление тоже.

На рисунок жидкой маной это похоже тоже не было. Однако, пожалуй, о том, что я владел Лунной Чернильницей, Жарову знать было не обязательно. Это не был запрещенный артефакт или что-то подобное, но тем не менее.

— То есть? — спросил Жаров.

— Контуры нанесены вручную, но не резцом. Инструмент другой, что-то очень тонкое и гибкое. Переменная глубина, которая подстраивается под структуру основы. Одинаковый почерк на всех трёх уровнях. Такая работа занимает часы, возможно, даже дни, на одну вещь.

При этом очень характерный почерк в том, как линии меняют толщину. Предположу, что тот, кто создавал эти подделки, использовал что-то вроде упора для локтя, чтобы у него не дрожала рука, и в моменты пауз, когда менял положение кисти, как раз и появлялась эта плавающая толщина.

«Запланированное устаревание» было организовано не тем способом, что я использовал для подделок Савельева. Я просто не создавал питающий контур, а фальсификатор Хорна делал стабилизирующий контур, тот, что отвечал за сохранение формы, заведомо слабым. Перемычки на этом уровне были тоньше, чем на двух других, и расставлены реже.

Мастер мог сделать идеальную с точки зрения качества копию, но специально испортил работу, чтобы подделка в итоге вскрылась. Скорее всего для того, чтобы после распространения слухов иметь возможность продать оригиналы дороже.

Положил брошь. Перешёл к заколке. Тот же почерк. Те же приёмы: переменная глубина, отсутствие заусенцев, индивидуальная обработка каждого участка.

Но также заметил и кое-что новое: на стыках между уровнями контуров мастер использовал микроперемычки, крошечные соединения, которые связывали несущий слой с рабочим. Обычно перемычки ставят через равные промежутки. Здесь они стояли неравномерно, сгущаясь в местах наибольшего напряжения. Мастер знал, где металл будет сопротивляться, и укреплял именно там.

Это, кстати, была отличная идея. Надо будет запомнить. Хотя в целом эти подделки вызывали у меня только негативные ощущения. И не из-за самого факта преступления.

Талант, потраченный на воровство. Мастер, прячущийся за подделками. Что-то в этом было неправильным, и дело было не в законе, а в самом ремесле. Человек, способный работать на таком уровне, мог бы зарабатывать открыто, честно, и очень неплохо зарабатывать. Вместо этого он прятался.

Это удручало.

— Все три вещи сделал один человек, — продолжил я. — Почерк идентичный. Способ нанесения нестандартный: ни один из известных мне методов не даёт такой результат. Либо это собственная разработка, либо техника, которой я раньше не встречал. Также, очевидно, он намеренно заложил в артефакт дефект — слишком тонкие перемычки стабилизирующего контура.

Жаров помолчал.

— Наши эксперты определили, что подделки идентичны по стилю и насчет тонких перемычек тоже у меня есть информация. Но то, что вы сказали про толщину линий и теорию про упор для руки я слышу впервые.

— На всякий случай подчеркну, что это лишь теория. Хотя я почти уверен, что нечто подобное имело место.

Жаров вытащил из кармана блокнот, записал что-то коротким движением. Убрал. Посмотрел на меня, и в его взгляде, ровном и внимательном, мелькнула готовность допустить, что он не зря пришёл.

— Вы определили больше, чем наши эксперты за две недели, — сказал он. Без комплимента в голосе, просто факт.

— Ну, вы ведь не просто так ко мне обратились, верно?

Жаров чуть помедлил.

— Верно. Хорошо. Подделки нужно вернуть в хранилище.

— Разумеется, — кивнул я.

Собрал вещи обратно в коробки, аккуратно, каждую в свой войлочный мешочек. Отдал Жарову. Тот принял, убрал в сумку.

— Вам надо будет проехать со мной и зафиксировать на бумаге все, что вы обнаружили. Отчетность.

Я немного поморщился. Мне хватало и собственной бухгалтерии. Но ради приоритетного права выкупа можно было и потерпеть.

— Хорошо, поехали.

Кабинет Жарова оказался маленьким, на одного человека, и обставленным с той же экономностью, с какой его хозяин двигался и говорил. Стол, два стула, металлический шкаф с замком. На стене карта Грозова. На столе стопка папок, стакан с карандашами, книга. Ничего лишнего.

Жаров забрал коробки с подделками и ушёл в хранилище, оставив меня с бланком экспертного заключения, отпечатанным типографским шрифтом, с пустыми графами.

Имя консультанта, дата, предмет экспертизы, выводы, подпись. Бюрократия.

Заполнил. Почерк у меня был аккуратный, строчки ложились ровно. Через часы Лавка подсказывала формулировки. Жаров вернулся через пятнадцать минут, дождался, когда я закончу, взял бланк, пробежал глазами, кивнул, убрал в папку. Сел за стол напротив.

— Следующий шаг: я отправлю ваше заключение на подтверждение нашему штатному эксперту, — обозначил он.

— Разумеется.

В этот момент в дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, заглянул мужчина в штатском, лет сорока, с усталым лицом и чернильным пятном на манжете.

— Марк, слышал? Раевский умер, — сказал он.

Жаров поднял голову.

— Какой Раевский?

— А ты много Раевских знаешь? Виктор. Коллекционер. Нашли утром в хранилище. Слуги забеспокоились, что не вышел к завтраку. Проверили датчик хранилища, увидели, что система защиты активна, но дверь закрыта изнутри. Открыли экстренным ключом. Он внутри, мёртвый. Защита цела, ни один барьер не сработал, замки не взломаны.

— Причина смерти?

— Пока не установлена. Его забрали в морг. Капитан забрал дело у стражи. Сходи, если хочешь подробности.

Коллега кивнул и ушёл. Жаров некоторое время смотрел в стену. Потом повернулся ко мне.

— Виктор Семёнович Раевский. Крупнейший частный собиратель работ Маттиаса Хорна в Грозове. Двадцать с лишним предметов в коллекции.

— И он найден мёртвым в собственном хранилище. С нетронутой защитой, — добавил я.

— Да.

Повисла пауза. Совпадение было слишком очевидным, чтобы его игнорировать: подделывали именно Хорна, и крупнейший коллекционер Хорна оказался мёртвым в запертой комнате.

— Подождите здесь, — сказал Жаров. Встал и вышел.

За стеной разговаривали, где-то хлопнула дверь, в коридоре простучали быстрые шаги. Через приоткрытое окно доносился шум улицы. В карту на стене были воткнуты булавки: три красных (места подмен?), несколько синих (подозреваемые? свидетели?), жёлтые нитки между ними.

Рядом с картой была приколота светопись: женщина в вечернем платье, на шее ожерелье. Подпись внизу, неразборчивая. Возможно, одна из владелиц подменённых вещей.

От нечего делать я повернул к себе книгу: «Каталог работ М. Хорна. Издание Белоречской академии». Страницы были заложены тонкими полосками бумаги, некоторые абзацы подчёркнуты карандашом. Жаров явно не просто расследовал: он внимательно изучал предмет. Закрыл книгу, положил обратно.

Жаров вернулся через полчаса. Вошёл, сел, положил руки на стол. Лицо было таким же ровным, но в плечах чувствовалось напряжение: разговор с начальством дался не просто так.

— Дело Раевского моё. Выбил у Лосева.

— Ну, — я немного не понял посыл. — Поздравляю?

— Спасибо. Поедете со мной?

— На место?

— На место. Тело уже увезли, но хранилище опечатано. Наши эксперты осмотрели, ничего не нашли. Хочу, чтобы вы посмотрели тоже. Может быть снова найдете что-то, что наши упустили.

Я поднялся.

И мы снова похали в пролётке. Жаров молчал, перечитывая какие-то записи из блокнота. На полпути сказал, не поднимая глаз:

— Раевский жил один. Вдовец. Дети в другом городе. Прислуга приходящая: кухарка, садовник, горничная. По вечерам в доме никого, кроме него.

— Удобно для того, кто хочет проникнуть незамеченным, — прокомментировал я.

— Удобно, — согласился Жаров и снова замолчал.

Дом Раевского стоял на Кленовой улице, в тихом квартале, где деревья были старше домов. Двухэтажный особняк, ухоженный, с кованой оградой и садом, в котором работал садовник. Или, вернее, работал до сегодняшнего утра: сейчас он стоял у калитки, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на входящих с выражением недоумения на лице.

У входа дежурил человек МОЛОТа в форме. Жаров предъявил документ, кивнул на меня: «Консультант.» Пропустили.

Внутри все было вполне на уровне: паркет, ковры, тяжёлые шторы. Пахло воском и чем-то цветочным. На стенах висели картины, на полках стояли вазы. Богатый дом, обжитой, с тем особым порядком, который создаётся годами, а не слугами. Хозяин любил свои вещи и знал им место.

Хранилище располагалось в подвале. Лестница вниз, тяжёлая дверь (бронированная сталь, три замка, артефактный барьер на косяке). Дверь была открыта: экстренный ключ торчал в верхнем замке.

Внутри оказалось просторнее, чем ожидал. Не кладовка, а полноценная комната: метров десять в длину и чуть меньше в ширину, потолок высокий, по периметру стояли застеклённые витрины из тёмного дерева, в каждой на бархатных подложках лежали артефакты.

Десятки вещей: украшения, механизмы, инструменты, предметы, назначение которых с первого взгляда определить я не мог. В дальнем углу стояло кресло и маленький столик с лупой и пинцетом. Раевский приходил сюда не только хранить, но и рассматривать.

И по всему периметру, от пола до потолка, через равные промежутки к стенам и потолку были приклеены одинаковые серебристые кубики. Маленькие, с ноготь большого пальца. Несколько десятков.

Что это такое, я понял почти сразу. Система защиты и оповещения: каждый кубик содержал фрагмент общего контура, и вместе они образовывали непрерывную сеть.

Если кто-то входил без ключа, сеть срабатывала. Если кто-то пытался взломать барьер, сеть тоже срабатывала. Если кто-то выносил предмет без деактивации, сеть, опять же, срабатывала.

Эксперты МОЛОТа уже здесь побывали: на полу мелом были обведены контуры (видимо, где лежало тело), на витринах висели бирки с номерами. Кто-то методично проверил каждый экспонат.

— Ваши люди нашли что-нибудь? — спросил я.

— Нет. Все барьеры целы. Все замки исправны, — сухо отвечал Жаров. — Сеть защиты не фиксировала срабатываний. По данным системы, последний, кто входил, был сам Раевский, вчера вечером в девять. Больше никто. И преступник, если что, не мог войти вместе с ним. Система фиксирует каждого входящего и помечает незнакомцев.

— А причина смерти?

— Предварительно: остановка сердца. Врач говорит, что визуальных повреждений нет. Вскрытие покажет.

Остановка сердца в запертом хранилище, куда никто не входил. Версии: естественная смерть (совпадение), артефактное воздействие (через один из предметов коллекции), или кто-то всё-таки входил, но система этого не зафиксировала.

Третья версия была самой неприятной и самой вероятной: если подмены в трёх других коллекциях были произведены при нетронутой защите, значит, у кого-то был способ обходить такие системы.

Прошёлся вдоль витрин. Большинство вещей были мне незнакомы, но некоторые узнавал по каталогам: навигационный компас Гельмана (редкий, не меньше восьмидесяти тысяч), набор для каллиграфии периода Реставрации, пара боевых перчаток с выгоревшими контурами (музейный экспонат, не рабочий).

В отдельной большой витрине лежали работы Хорна. Двадцать с лишним предметов, как и сказал Жаров. Каждый на отдельной подложке, с рукописной биркой. Раевский знал свою коллекцию поимённо.

Меловой контур на полу располагался рядом с этой витриной. Раевский пришёл сюда вечером, открыл хранилище, подошёл к работам Хорна. И не вышел.

Осмотрелся ещё раз. Кубики на стенах. Монокль лежал в кармане, и рука потянулась к нему по привычке, но я остановился. Вне стен Лавки монокль не работал: ему нужна была её энергия, её восприятие.

Я начал с Перова. Браслет: классическая гравировка, ровная глубина, характерные заусенцы на поворотах (именно те, которых не было на подделках). Перов работал резцом, традиционным, хорошо заточенным.

Контуры у него ложились уверенно, без колебаний: рука мастера, который повторял эти движения тысячи раз. Кулон: тот же инструмент, тот же почерк. Гребень: то же. Стабильный, узнаваемый стиль, отличный от подделок.

Перешёл к Куликову. Брошь: контуры проще, глубина гуляет, перемычки расставлены через равные промежутки (лениво, по стандарту). Работа выглядела если не ученической, все-таки Куликов уже был признанным мастером, то по крайней мере не особо качественной.

Но по мере изучения замечал отдельные участки, где рука мастера проявлялась ярче: на одном из поворотов несущего контура линия пошла чуть глубже и чуть точнее, чем везде, повороты были чище, чем ожидалось, стыки аккуратнее.

Это означало одно. Человек расслабился на долю секунды, перестал притворяться и сделал так, как умел на самом деле. Куликов мог больше, чем показывал и намеренно занижал уровень.

Подвеска подтвердила: тот же эффект. Официальные работы Куликова были средними. Но в деталях, в тех местах, где мастер переставал следить за собой, проступал настоящий уровень.

Высокий. Очень высокий. Скрывать талант на самом деле сложнее, чем его показывать: тело помнит, как делать правильно, и время от времени делает это само, без разрешения головы.

Положил подвеску. Взял подделку. Приложил рядом с работой Куликова. Инструмент, разумеется, был другим. Но была та же переменная глубина, те же микроперемычки, сгущающиеся в местах напряжения.

Почерк почти наверняка совпадал. В подделке Куликов не сдерживался: работал на пределе своих возможностей, и результат был впечатляющим.

— Подделки, — сказал я, снимая монокль, — сделал Куликов. Не Перов. Уверен процентов на восемьдесят. В официальных работах Куликов намеренно занижает качество: работает грубее, чем умеет. В подделках не сдерживается. Перов не имеет к этому отношения.

— А перенастройка кубиков? — спросил Жаров.

— Ни Перов, ни Куликов. Третий человек. Другая рука, другая школа. Подделки и перенастройка сделаны разными людьми. Тот, кто перенастраивал кубики, обладает навыками, которых нет ни у одного из них. Это не ремесленник. Это инженер. Он понимает, как работает система целиком, а не отдельные элементы.

Жаров достал блокнот. Записал. Перевернул страницу, записал ещё. Убрал. Сел напротив, сложил руки на столе. Несколько секунд молчал, выстраивая картину.

— Это сговор, — сказал он. — Куликов делает подделки. Второй обезвреживает защиту, производит саму подмену на месте. И, вероятно, еще кто-то организует подмену и сбыт: находит коллекции, определяет цели, координирует.

— Организатор, — повторил Жаров. — Скорее всего это Лазарь Блюм. Посредник. Он тоже был подозреваемым, но его не рассматривали всерьез, так как было непонятно, как он, не обладающий никаким профильным образованием, мог создавать такие подделки.

— Перова не арестовываем, я так понимаю? — спросил я у Жарова.

Жаров кивнул. Это было не вопросом. Он решил. Начальство и Лосев останутся недовольны, но Жаров имел теперь экспертное заключение, и этого хватало, чтобы обосновать отказ. При этом он сильно рисковал: если бы оказался неправ, пострадала бы как минимум карьера, а то и должность. Но он был прав, и знал это, и готов был отвечать.

Жаров собрал артефакты обратно в коробки. Аккуратно, каждый в свой мешочек. Подделку убрал отдельно. Поднялся, застегнул пиджак.

— Я не хочу тянуть. Прямо сейчас поеду и допрошу Куликова. Поедете со мной? — предложил он.

— Поеду.

Мастерская Куликова находилась в длинном кирпичном доме, разделённом на несколько помещений с отдельными входами. Вывеска над дверью гласила: «Д. Куликов. Артефакты. Ремонт и изготовление на заказ.» Буквы были свежие, краска ещё не успела выгореть.

Жаров остановился у двери, прислушался. Изнутри доносилось тихое гудение: кто-то работал.

— Как будете действовать? — спросил я.

— Жёстко, — сказал Жаров. — Он не должен успеть сообразить, что у нас на руках не так много. Вы молчите.

Я кивнул. Жаров толкнул дверь.

Мастерская была небольшой, чистой и аккуратной. Один верстак, один стеллаж с инструментами, лампа на гибкой ножке. На стене висели полки с готовыми изделиями.

За верстаком сидел молодой мужчина лет двадцати пяти, русоволосый, с тонкими пальцами и внимательными глазами. Он поднял голову, увидел Жарова с документом в руке и замер. Инструмент в его пальцах дрогнул.

— Денис Куликов? — спросил Жаров.

— Да. Что…

Жаров вошёл, не дожидаясь приглашения. Положил документ на верстак.

— Марк Жаров, МОЛОТ. Это Пётр Воронов, эксперт-консультант. Мы здесь по делу о подмене артефактов Маттиаса Хорна.

Куликов побледнел. Не сильно, но заметно: кровь отхлынула от щёк, и веснушки, которых раньше не было видно, проступили на переносице.

— Я не понимаю, о чём вы… — тихо начал он.

— Понимаете, — сказал Жаров. Открыл папку, которую принёс с собой, и положил перед Куликовым лист с моим заключением. — Экспертиза установила, что подделки работ Хорна, обнаруженные в трёх частных коллекциях Грозова, изготовлены вами. Почерк контуров идентичен вашим работам. Вы намеренно занижаете уровень в легальных заказах, чтобы скрыть свои реальные навыки. В подделках вы этого не делали.

Куликов смотрел на лист.

— Это… это ваш эксперт написал? Один человек? Это не доказательство. Это мнение.

— Подтверждённое вторым экспертом. Захар Осипович Грачёв. Знаете такого? Официального подтверждения экспертов МОЛОТа я еще жду, но мне уже сообщили, что оно совпадает с мнением наших независимых экспертов.

По тому, как дёрнулся кадык Куликова, было ясно: знает.

— У вас нет права… Вы не можете просто прийти и обвинять. У меня есть связи. Я буду жаловаться!

Голос у него дрожал, но подбородок был выставлен вперёд. Мальчишка, который привык, что угрозы работают на уровне рынка: там, где все друг друга знают и где репутация решает больше, чем закон. Здесь был не рынок.

Жаров не изменился в лице. Сел на единственный свободный табурет, положил папку на колени и заговорил тем ровным, негромким голосом, полным скрытой стали, который у военных людей означает, что шутки кончились.

— Денис, послушайте меня внимательно. Три коллекции ограблены — это ладно. Но теперь мертв коллекционер, Виктор Раевский. Это больше не дело о краже и фальсификации, это дело об убийстве. МОЛОТ ведёт расследование по статьям, которые предусматривают от десяти до двадцати лет. Если вы не будете сотрудничать, вас признают соучастником. А это вплоть до десяти лет. И если вы, Денис Витальевич, продолжите молчать, я сделаю, так, что вы получите все эти десять лет, причем колонию вам подберут самую строгую из возможных. Связи, на которые вы рассчитываете, в этой ситуации не помогут. Единственное, что вам поможет, это сотрудничество. Прямо сейчас.

Куликов открыл рот, закрыл. Посмотрел на дверь за моей спиной. Прикидывал расстояние, и я видел, как эта мысль прошла по его лицу и ушла: бежать было некуда, а Жаров его бы сто процентов схватил еще до того, как он поднялся со стула.

Снова открыл рот. Посмотрел на меня, стоявшего у двери. До этого момента я не произнёс ни слова.

— Всё уже кончено, Денис, — сказал я спокойно. — Можете не пытаться.

Контраст сработал. После давления Жарова мой негромкий голос прозвучал окончательным приговором. Куликов посидел ещё несколько секунд, глядя на свои руки на верстаке, на тонкие пальцы, которыми он делал вещи, за которые платили тысячами. На стеллаже слева стоял незаконченный браслет, зажатый в тисках: работа, к которой он уже не вернётся. Потом плечи опустились.

— Что вы хотите знать? — тихо спросил он.

Жаров достал блокнот. Достал из кармана небольшой цилиндрический предмет, щёлкнул рычажком и поставил рядом. Это было хорошо знакомое мне «Эхо» — артефакт-диктофон.

— Всё. С самого начала.

Куликов рассказывал сбивчиво, но связно. Подделки начались два месяца назад. За месяц до этого к нему обратился Блюм, посредник, торговец артефактами. Куликов знал его по рынку: Блюм покупал и продавал, имел связи, крутился среди коллекционеров.

Невысокий, полноватый, с мягкими манерами и цепким взглядом, по описанию Куликова. Из тех людей, которые умеют становиться незаметными и незаменимыми одновременно. Блюм выяснил о финансовых сложностях Куликова.

Тот был действительно талантливым мастером, но очень непоследовательным и, занимаясь простыми заказами, часто халтурил, считая такие вещи недостойными своего таланта. А в итоге на него несколько раз подавали в суд за неработающие или работающие неправильно артефакты, а один раз брошь его работы буквально взорвалась на голове у женщины, спалив ей прическу и оставив трещину в черепе.

В результате, несмотря на свою одаренность, Куликов был вынужден набрать кредитов, чтобы расплатиться с клиентами, и, фактически, работал в долг, от платежа до платежа. Блюм предложил работу: копировать изделия Маттиаса Хорна. Один к одному.

Куликов отказался (знал, что это незаконно). Блюм не настаивал, ушёл. А через месяц на Куликова снова подали в суд. И он уже сам нашел Блюма, потому что еще одного долга он бы не потянул.

Блюм предоставлял точные схемы оригиналов Хорна (откуда брал, не говорил), а также откуда-то достал мана-резец — крайне редкий и дорогой инструмент, причем, по его словам, это был тот самый резец, который использовал сам Хорн.

Работы Хорна были верхом изящества и, работая над ними, Куликов показывал все, на что реально был способен, полностью погружаясь в невероятные творения. Всего он сделал пятнадцать штук.

Блюм забирал, платил наличными. Когда заказов не было, забирал также и резец. Куда уходили копии, Куликов не спрашивал.

— Как производилась подмена? — спросил Жаров.

— Не знаю. Я не подменял. Я только делал копии. Блюм говорил, что у него есть человек, специалист по защите. Кто-то, кто умеет обходить охранные системы. Я его никогда не видел. Не знаю имени. Блюм говорил о нём мало и неохотно. Один раз обмолвился, что этот человек «с другим опытом», не городской. Больше ничего.

Специалист по защите?

— А убийство? Раевский? — продолжал Жаров.

Куликов поднял голову. В его глазах был страх, настоящий. Не тот, с которым он встретил Жарова, а другой, глубже: страх человека, который понял, что влез в историю, из которой нет хорошего выхода.

— Я не знал. Клянусь. Блюм мне не говорил. Я узнал из газеты, как и все. Когда прочитал фамилию, у меня руки тряслись три дня. Я был в курсе, что Раевский коллекционировал Хорна, и сразу понял, что последний самый крупный заказ на восемь копий Блюм сделал мне именно для коллекции Раевского… — Куликов запнулся. — Я делал копии. Только копии. Больше ничего. Клянусь!

Жаров молча смотрел на него. Десять секунд, пятнадцать. Куликов не отвёл взгляда, хотя руки на верстаке мелко тряслись. Страх был настоящий. Либо Куликов не врал, либо он был великолепным актёром, а великолепные актёры не бледнеют при виде документа МОЛОТа и не трясутся при упоминании убитого.

— Хорошо, — сказал Жаров и записал что-то в блокнот.

На улице, пока Куликов оставался внутри под присмотром вызванного сотрудника МОЛОТа, мы стояли у стены дома и разговаривали.

— Специалист по защите, — сказал я. — Тот, кто перенастраивал кубики. Эта формулировка помогла мне вспомнить. Стиль работы с контурами: я его видел раньше. В старых военных чертежах.

Жаров повернулся.

— Военных?

— Старых, — ответил я ему в тон. — Стиль перенастройки кубиков совпадает с почерком инженеров, работавших над этими чертежами. Не точная копия, но та же школа. Военная артефакторика.

Жаров стоял неподвижно. Потом медленно кивнул.

— Кирилл Рогов.

— Кто?

Жаров мне не ответил сразу. Достал из кармана пачку папирос, посмотрел на неё, убрал обратно. Привычка курильщика, который бросил, но ещё не забыл.

— Мой бывший сослуживец. Мы служили в одном подразделении, Четвёртая отдельная рота. Рогов был артефактором: обслуживал технику, ремонтировал, настраивал защитные системы в полевых условиях. Талантливый. Очень. Честно, даже сложно сказать, насколько. Командование его ценило. Он мог починить то, что, по мнению остальных, было безнадёжно сломано.

Жаров помолчал. Лицо было ровным, но голос чуть изменился: стал суше.

— После службы он устроился на оборонный завод. Проработал два года. Потом его взяли за хищение: выносил с производства готовые артефакты и компоненты. Не для продажи, как выяснилось на суде, а для собственных экспериментов. Его это не спасло. Получил восемь лет. Пять месяцев назад сбежал из этапа.

— И с тех пор о нём ничего не известно? — спросил я.

— Ничего. Ориентировки разосланы, но Рогов всю жизнь работал с маскировочными системами. Знает, как стать невидимым для стандартных средств поиска. Если Блюм его нашёл и нанял, значит, у Блюма серьёзные связи в определённых кругах. Ну, либо Рогов нашел Блюма, я бы и такому не удивился.

Схема выстраивалась: Куликов делал подделки, Блюм организовывал, Рогов, с его военными навыками и опытом работы с защитными системами, обезвреживал охрану и производил подмену на месте.

«Специалист по защите» с «другим опытом». Военная служба, оборонный завод, тюрьма, побег. Биография, которая готовила его именно к такой работе.

— Убийство Раевского, — сказал Жаров. — Блюм мог приказать. Раевский обнаружил подмену, начал копать, стал опасен.

— Возможно. А возможно, проще: Раевский застал Рогова в хранилище. Пришёл вечером, как обычно, а там кто-то. Рогов, думаю, не побрезгует убийством, с таким прошлым.

— Обе версии рабочие, — согласился Жаров. — Установим при допросе. Рогова ещё нужно поймать.

Он посмотрел на дверь мастерской Куликова. За стеклом виднелся силуэт сотрудника МОЛОТа, стоявшего у верстака.

— Хочу предложить план, если вы будете не против, — сказал Жаров. — Куликова не арестовываем. Пока. Он остаётся под наблюдением. Он связывается с Блюмом и сообщает, что узнал от своих знакомых: оригинальный артефакт Хорна будет временно храниться у вас в лавке. Перевалочный пункт для другого коллекционера. Без огласки. Я успел познакомиться с парой человек, у кого в коллекциях есть Хорн, можно будет попросить кого-нибудь из них пустить слух, что они продают Хорна после смерти Раевского от греха подальше.

— Думаете, Блюм клюнет?

— Сейчас есть два варианта. Либо они с Роговым после убийства решили залечь на дно, и тогда мы Рогова не найдем еще год минимум, что бы ни делали, либо они попытаются выдоить из этой аферы максимум, пока МОЛОТ еще не сел им на хвост. И тогда клюнет почти наверняка. Надо будет сказать капитану, чтобы Перова все-таки арестовали, чтобы Блюм выдохнул и расслабился.

— Значит, выманиваем Рогова?

— Да. Если Блюм придет к нему с чертежами, чтобы тот сделал подделку — скорее всего можно будет ожидать появления Рогова. Он придёт в вашу лавку. Мы его возьмём.

— Группа захвата в моей лавке?

— У вас есть возражения? — он спросил не с претензией, скорее с беспокойством. Было видно, что он понимал, что для гражданского вроде меня такая идея может быть чересчур.

Подумал. Лавку использовали как ловушку. Чужие люди внутри, ночью, возможен бой. Рогов, судя по описанию, был не тем человеком, который сдаётся тихо. Но Лавка будет в курсе и сможет контролировать ситуацию. А дружба с детективом МОЛОТа стоили неудобств. Вот только…

— Одним приоритетным правом выкупа вы за такое уже не отделаетесь.

— Чего вы хотите?

— Во-первых, я не позволю вашим бойцам устраивать в моей лавке погром. В засаде будете участвовать вы, а также я, мои работники — и все. И я буду рассчитывать, что вы закроете глаза на некоторые вещи, которые можете увидеть в процессе задержания.

— Допустим… — протянул Жаров.

— А во-вторых… — я задумался. — Вы же устраиваете иногда аукционы на артефакты из закрытых дел? Не запрещенные, разумеется.

— Бывает, — кивнул Жаров. — Где-то раз в полгода.

— Я хочу такое же приоритетное право выкупа на них. Наверняка среди артефактов, замешанных в таких делах, найдется много чего интересного.

— Это интересное желание, — хмыкнул детектив. — На самом деле такое право действительно существует в качестве жеста большого уважения к нашим гражданским консультантам и помощникам. Но чтобы кто-то получал его после первого же дела…

— Сколько до следующего такого аукциона?

— Последний был полтора месяца назад, так что еще не скоро.

— Предлагаю так: вы закрепите за мной это право заочно, и до этого аукциона сможете провести еще несколько проверок того, насколько я этого достоин. Только учтите, что за следующие обращения я буду просить отдельные компенсации.

Жаров впервые с момента нашего знакомства хохотнул. Коротко, но искренне.

— Хорошо, Петр Алексеевич. Я поговорю с начальством. Уверен, за четыре-пять месяцев вы более чем заслужите это право.

— Тогда договорились. Сообщите мне, в какой день в мою лавку должен будет прийти оригинальный Хорн.

Пять дней в итоге заняло ожидание.

Куликов связался с Блюмом (Жаров прислал записку: «Информация передана»). Блюм уже через день пришел к Куликову с чертежем нужного артефакта и резцом (Жаров прислал вторую записку: «Блюм клюнул»). Куликов закончил подделку и отдал ее Блюму вместе с резцом (Жаров прислал записку: «Копия готова»). Дата была назначена: четверг. Артефакт Хорна якобы будет в лавке с вечера среды до утра пятницы.

Среда. Вечер. Жаров пришёл за два часа до заката. Пояс с артефактами был на месте, но под длинным пальто, застёгнутым на все пуговицы. С собой принёс небольшую сумку, из которой достал четыре маленьких шара матового стекла и расставил по углам торгового зала.

— Сигнальные, — объяснил он. — Если кто-то пересечёт порог, я буду знать, даже если он будет использовать маскировку.

Кивнул. Лавка тоже будет знать, но говорить об этом Жарову я, разумеется, не стал.

Ася спустилась со второго этажа. Волосы собраны, рукава закатаны, на поясе несколько мешочков с порошками. Она смотрела на Жарова с тем выражением, которое я уже научился читать: интерес пополам с настороженностью.

Засада была чем-то новым для неё. Не страшным, но волнующим, хотя она старалась этого не показывать. Встала за стеллажом у дальней стены. Жаров проводил ее немного удивленным взглядом. Ему явно было непонятно, что на задержании делает девушка.

Сема устроился за прилавком. Для него всё было проще: сидеть тихо, ждать, а когда понадобится, встать и сделать то, что он умел лучше всего. Физически Сема был самым сильным из нас, возможно, сильнее, чем мы втроем вместе взятые, хотя, конечно, Жаров тоже был очень тренированным мужчиной.

Я в данном случае был скорее для координации и поддержки. Взял в руку уже показавший свою эффективность фонарь-ослепитель, вставил в глаз монокль, чтобы засечь Рогова даже под маскировкой, встал за углом второго зала.

Сам Жаров занял позицию у стены справа от входа, в тени между двумя витринами. Оттуда он видел дверь, но с порога его было не разглядеть. Достал из кобуры два предмета: плоский диск и короткий цилиндр. Положил на пол у ног, в пределах досягаемости.

Лавка ослабила защиту на входной двери. Замок по-прежнему был заперт, барьер формально активен, но изнутри структура была надломлена: достаточно, чтобы опытный артефактор смог вскрыть.

Погасили свет. Лавка притихла. Через витрину торгового зала проникал слабый свет уличного фонаря, и полки с артефактами отбрасывали длинные тени на стены.

Мы принялись ждать.

Время в засаде идёт иначе. Первый час проходит быстро: тело напряжено, слух обострён, каждый шорох за окном заставляет подбираться. Пьяная компания прошла по набережной, громко споря о чём-то. Проехал извозчик, колёса простучали по мостовой и затихли. Где-то залаяла собака.

Второй час тянется медленнее. К третьему привыкаешь к тишине, и она перестаёт быть пустой: слышишь, как дышит Ася за стеллажом, как поскрипывает пол под Семой, как Жаров время от времени чуть сдвигает ногу, меняя опорную. Фонарь за окном мерцал: магический элемент выдыхался, и свет то разгорался, то тускнел, и от этого тени на стенах медленно шевелились.

Около двух часов Лавка шевельнулась. Не физически, разумеется. Внутри, через связь.

За Графом, на полшага сзади, встал его сын Николай. Оба в парадном, оба при галстуках, и по этому было понятно, что визит не случайный. В последний раз я видел графа в расстёгнутом воротнике и с засученными рукавами, когда мы допрашивали Чернова. Сегодня на нём был тёмный костюм с жилетом и часы в кармане. Выбрит чисто. Приехал не со стройки и не с конюшни.

— Оно появляется каждое утро? — спросил я у Марины.

— Каждое. Без исключений. Я пробовала не смотреть, уходить из комнаты. Возвращаюсь, и понимаю, что пропустила. Он появляется, есть я рядом или нет.

Она развернула ткань. Бритвенное зеркало в деревянной раме, небольшое, на складной подставке. Дерево потемнело от времени, петли были потёрты, одна чуть погнута. Вещь старая, пользовались ей долго. На обратной стороне рамы, в углу, кто-то когда-то нацарапал букву «Ф».

— Я не знаю, настоящее ли оно. Но если да, я хочу, чтобы вы сделали это постоянным, — сказала она.

Я взял зеркало, повернул к свету. Обычное стекло с амальгамой, ничего особенного на первый взгляд, даже маной не фонило. Надел монокль.

Контуры проступили сразу. Слабый, едва заметный магический отпечаток на внутренней стороне стекла. Не контур в привычном смысле, не структура, скорее след: тысячи касаний, тысячи утренних взглядов, и в каждом из них крохотная капля маны, которую Фёдор Сорокин отдавал зеркалу, не подозревая об этом.

Отпечаток был плотнее в центре, там, где отражалось лицо, и постепенно истончался к краям. По самому контуру уже шла рябь, почти незаметная. Распад. Энергия уходила.

Тишина. Потом ребенок сдавленно ответил:

— Ч-что?

— Проклята, — повторил я. — Мой монокль это показал. Чтобы снять проклятие, нужно извиниться перед всеми, кому ты навредил за эти дни. Лично, вслух, при свидетелях. Иначе шляпа не снимется. Останешься невидимым.

— Навсегда⁈

— Навсегда.

Он пришел один. Без Николая. Пальто было мокрое на плечах, капли стекали по лбу. Либо он этого не замечал, либо было не до того. Под глазами залегли тени, которых в прошлый раз не было, и вертикальная складка между бровей стала глубже.

Последний раз мы разговаривали здесь, когда он требовал, чтобы я прекратил общение с Варей. Тогда он был в парадном, при галстуке, с жёстким лицом человека, пришедшего объявить решение.

Сегодня на нём был обычный сюртук, воротник расстёгнут. Тогда он стоял. Сегодня сел, даже не дожидаясь приглашения. Два совершенно разных человека.

— Пётр, — начал он.

— Дмитрий Андреевич. Конечно, проходите. Чай? — предложил я.

— Нет.

Между нами висело очевидное напряжение. Запрет. Варя. Слова, которые он сказал, и молчание, которым я ответил. Ни один из двоих не упомянул об этом, но воздух в Лавке стал чуть плотнее. Граф смотрел на прилавок, не на меня. Собирался с мыслями.

— Морозов вспомнил про второй уровень шантажа, — сказал он.

Голос ровный, но под этой ровностью слышалось давление, как в котле, который ещё держит, но крышка уже дрожит.

— Расскажите, — кивнул я.

Граф положил руки на прилавок. Пальцы сцепились. Костяшки побелели.

— Несколько лет назад у меня были серьёзные финансовые трудности. «Чёрный Лев» был в кризисе, как-то навалилась сразу куча проблем со всем подряд. — Он замолчал на секунду. Пальцы сжались сильнее. — Аня к тому же хотела новые украшения, и мебель новую в дом, и… В общем денег не хватало. Катастрофически.

Я ждал. Не торопил.

— У меня был доступ к двум источникам. Первый: семейный фонд. Деньги младших ветвей рода и нескольких сторонних инвесторов. Купеческие семьи, в основном, доверившие мне накопления под управление. Второй: государственный подряд на логистику, выделенный на развитие транспортной сети «Чёрного Льва».

Он говорил медленно, взвешивая каждое слово.

— Часть средств из обоих источников я перевёл на личные нужды. Содержание поместья, долги, текущие расходы. Часть ушла напрямую Морозову.

— Выплаты по первому шантажу, — кивнул я.

Первый шантаж, насколько я помнил, заключался в том, что Виктор знал о причастности графа к смерти Елены, его первой жены. На самом деле это было не совсем правдой, Ростовцев «всего лишь» затягивал с лечением, но в случае агрессивной публикации этой информации в газетах разбираться уже никто бы не стал и репутация графа была бы испорчена безвозвратно. Однако, кажется, это было бы лучше, чем-то, что случилось на самом деле.

[Значит, Виктор держит его за горло двумя руками. Первый шантаж и теперь это.]

— Да. Когда он только начал давить, я решил, что проще заплатить, чем рисковать. Что рано или поздно он отстанет. Это была ошибка. Он не отстал. Выяснил, откуда я взял те деньги, что ему отдал. Потребовал больше. Потом ещё больше. К тому моменту, когда я понял, что это не прекратится, я уже увяз по горло.

Всё ошибка. Весь этот разговор состоял из ошибок, наслоившихся одна на другую. Анна, Морозов, деньги, молчание. Каждое решение казалось разумным в момент принятия и оказывалось катастрофой в перспективе.

— Деньги я вернул, — продолжил граф. — Полностью. Когда «Чёрный Лев» снова начал приносить стабильный доход, я закрыл все дыры. Но это заняло время, и пока средства были заморожены, пострадали люди.

— Кто именно? — уточнил я.

— Огарёвы, купеческая семья. Они занимаются торговлей тканями. Вложили в мой фонд значительную часть состояния. Когда я заморозил средства, они не смогли покрыть текущие обязательства. Потеряли оба магазина. Едва не потеряли дом. И на фоне стресса, как утверждали врачи, Игорь Семенович, глава семьи, уже в тот момент далеко не молодой человек, получил инсульт, и с тех пор сам ходить не может.

Граф произнёс это почти без выражения, но я заметил как едва заметно дрогнул его голос на последних словах..

— Потом были ещё некоторые. Без таких инцидентов, но тем не менее.

— Деньги вернули всем? — уточнил я.

— Всем, и даже с процентами. Огарёвы восстановили один магазин из двух. Остальные тоже восстановились, по крайней мере частично. Но документы существуют. Следы можно найти. И они у Морозова.

Я молчал. Обдумывал не то, что услышал, а то, что чувствовал. Граф обокрал людей, которые ему доверились. Людей, которые понесли деньги графу, потому что графский титул означал надёжность. Потому что человек с гербом и поместьем не может обмануть.

Деньги он вернул. Но семья Огарёвых потеряла магазин, и это даже было не самым важным, потому что куда важнее потери собственности была инвалидность главы семьи.

И этот же человек две недели назад пришёл ко мне и сказал, что я недостоин его дочери.

— Вы понимаете, Дмитрий Андреевич, что вы мне сейчас рассказали, — констатировал я.

Граф посмотрел на меня. Впервые за весь разговор, прямо.

— Понимаю.

— Хищение из государственного подряда. Это тюрьма, конфискация, лишение титула, — продолжил я.

— Да.

— Сколько именно Виктору известно об этом?

— Раньше я думал, что он знает только про хищение из государственной казны, так как это проходило через его банк — логично. Это уже было почти смертельно для меня, но три дня назад он пришел и помимо этих документов предъявил те, что связаны со второй стороной, Огаревыми и остальными. Причем у него были даже заключения врачей, осматривавших Игоря Огарева, и он заявил, что сможет подстроить все так, чтобы меня обвинили в его инвалидности.

— И были бы далеко не неправы.

На это он промолчал.

— Вероятно, он заподозрил, что прикрытие, которое мы придумали для Чернова про министерство транспорта — это ложь, хотя, как я и говорил, Чернов действительно организовал официальное расследование. Или взбесился из-за той поставки, что вы перехватили. Или все это вместе — не знаю. Но он поставил новые условия. Жёстче прежних. Значительно, — сказал граф.

Вот она, ловушка. Простая и безупречная. Граф не мог разоблачить Виктора, не утонув сам. Любое публичное обвинение означало суд, и на суде всплыло бы всё: бывшая жена, фонд, подряд, Огарёвы.

Это было бы куда серьезнее, чем участие Виктора в афере Чернова по хищению средств из «Черного Льва». Виктор после такого обвинения понес бы в худшем случае репутационные потери. Графа ждала тюрьма и общественное осуждение рода. Николай, переняв позицию управляющего компании после того, как графа посадили бы, скорее всего ничего не смог бы сделать и просто вынужден бы был наблюдать, как от «Черного Льва» отворачиваются клиенты и инвесторы один за другим.

Идеальная клетка. Жертва, которая не может позвать на помощь, потому что крик привлечёт тех, кто сделает ей еще хуже.

— Зачем вы пришли ко мне? — прямо спросил я.

— Затем… — он замялся. — Потому что вы помогли мне в прошлый раз, потому что Морозов и ваш враг и…

— И потому что даже при том, что вы живете в Грозове всю жизнь, у вас бизнес, клиенты, партнеры, знакомые в высших кругах, вы ни к кому из них не можете пойти, понимая, что вам никто не поможет, потому что не захочет влезать в ваше дерьмо. И единственный, кого вы сочли достойным того, чтобы обратиться за помощью, это я, лавочник и простолюдин.

[Правильно, милый. Он должен это услышать.]

Он промолчал и на этот раз.

— Дмитрий Андреевич, — сказал я. — Я хочу, чтобы вы понимали одну вещь. Если я решу помочь вам, я подчеркиваю, ЕСЛИ решу, это не будет значить, что я хотя бы на секунду принимаю то, что вы сделали. Но вы правы в том, что Виктор — и мой противник тоже. И если из-за ваших дурных решений в прошлом он заполучит еще один мощный ресурс в свое безраздельное пользование, для меня это будет проблемой.

Граф молчал. Желваки двигались под кожей.

— Я знаю, что сделал, — сказал он тихо. — Не прошу прощения. Прошу помощи.

[Он пришёл к тебе. К человеку, которого оскорбил две недели назад. Это или отчаяние, или уважение. Или и то, и другое.]

Граф не смотрел мне в глаза. Смотрел на свои руки на прилавке. По тому, как он держал плечи, чуть ссутулившись, было видно, что приходить сюда ему стоило дорого.

— В том как раз и проблема, что вы не просите прощения, — вздохнул я. — Виктор поставил вам какие-то сроки?

— Да. Я должен официально сделать его младшим партнером фирмы с правами, уступающими лишь мне самому, до нового года. Иначе все будет вскрыто.

— Значит время еще есть.

— Впритык, на самом деле. Сбор всех документов, необходимых для оформления такого решения, получение одобрения всех инвесторов, переделывание всех официальных бумаг, печатей и прочего во всех городах, связанных сетью «Черного Льва»… Он хочет не чтобы я согласился к новому году, а чтобы к новому году уже все было сделано. И мне нужно начинать если не сейчас, то в ближайшее время, если я хочу успеть.

— Пока ничего не делайте, — произнес я, помолчав. — Я подумаю, что с этим можно сделать.

Граф поднял голову. В глазах мелькнуло облегчение от того, что не отказали сразу.

— Спасибо, Пётр Алексеевич.

Он встал. Застегнул пальто. У двери остановился. Повернулся вполоборота, но не до конца. Хотел что-то сказать. Но так и не сказал. Повернулся обратно к двери и вышел.

На прилавке остались мокрые следы от его пальцев.

[Тяжёлый был разговор, милый.]

— Да.

[Ты поможешь ему?]

Я посмотрел в окно. Набережная в дожде. Фонари ещё не зажглись, и всё было серым: вода, камень, небо.

Помогать человеку, который ладно еще государство ограбил — допустим, раз вернул, то еще куда ни шло. Но он своими действиями довел старика до инсульта. Помогать, зная, что тот же человек считает тебя недостойным своей дочери?

— Не знаю пока. Надо думать.

Лавка помолчала. Стены тихо гудели, и в этот раз гудение это было не тёплым и уютным, а скорее задумчивым. Лавка тоже обдумывала. А дождь всё не кончался.

* * *

Барон Юрий Константинович Дорохов пришёл в Лавку в среду, ближе к полудню, и с первой секунды стало ясно, что человек он… своеобразный.

На груди, поверх жилета, висели четыре амулета на цепочках. Два латунных и серебряный были магическими, хотя серебряный еле фонил. Четвёртый, деревянный, был простым резным кругляшом, из тех, что бабушки вешают внукам «от сглаза».

Перстни на обеих руках, по два на каждой. При входе в Лавку барон остановился на пороге, трижды коснулся косяка костяшкой среднего пальца и что-то прошептал. Жест был привычным, заученным до автоматизма.

Лет пятидесяти на вид, крепкий, с короткой стрижкой и проседью. Одет дорого, но без вкуса: огромные кричащие золотые запонки, рубашка, которая не сочеталась с пиджаком. Человек, привыкший покупать лучшее и не понимающий, почему лучшее на нём выглядит так себе.

— Здравствуйте. Вы Воронов? — обратился он ко мне.

— Он самый. Проходите, садитесь, — предложил я.

Барон сел. Положил руки на прилавок, сцепил пальцы. Под правым глазом подёргивался мелкий мускул. Осмотрел Лавку быстрым взглядом: полки, витрины, зонт под потолком. Задержался на Лизе в раме, моргнул, сплюнул через плечо и отвернулся.

— Мне вас рекомендовал Вяземский. Сказал, что вы занимаетесь вещами, которыми другие не занимаются.

— Зависит от того, что за вещи, — уклончиво ответил я.

— У меня рудник в полутора днях пути от города. Две недели назад обрушился тоннель. После этого в штольнях появилась неизвестная тварь. Четверо ранены, трое серьёзно. Рудник закрыт, потому что рабочие отказываются спускаться. Мой маг не справился.

Он говорил быстро, без лишних подробностей. Но каждые несколько секунд его правая рука непроизвольно тянулась к деревянному амулету на груди и касалась его большим пальцем.

— Мне нужен специалист. Не расследование. Правительственные службы вызывать не собираюсь: пока будут разбираться, рудник простоит три месяца, а то и полгода. Мне нужен кто-то, кто спустится, разберётся с тварью и уедет. Тихо, быстро, без протоколов. Я готов заплатить сто пятьдесят тысяч. Но торговаться не намерен. Либо вы соглашаетесь, либо я ухожу.

Произнёс он это с ощутимым нажимом, будто ожидал, что я сразу начнут пытаться набить цену. Сто пятьдесят тысяч за одну работу. Серьёзные деньги. Барон сразу заявил такую сумму, потому что, похоже, ситуация была хуже, чем он описывал.

— Расскажите про тварь подробнее, — попросил я.

— Длинная, похожа на змею, но с лапами. Метра три, а может и все четыре. Больше не знаю. Мой маг пытался подступиться, она его чуть не подрала.

[Ты можешь не беспокоиться, милый. В этом мире, хотя есть магия, никаких особенных монстров не существует. Есть, правда, несколько полумифических мистических существ, но с ними в руднике под Грозовым точно не встретиться. То, что он описывает, не может быть живым, проведя, вероятно, многие годы запечатанным в горе. Так что скорее это будет боевой артефакт. Если активировался при обрушении, значит, был замурован в породе. Защитный, территориальный. Это и правда по нашей части.]

— Мне нужно будет взять с собой двух помощников, — сказал я. — И осмотреться на месте, прежде чем обещать результат.

— Берите хоть пятерых. Повозку, лошадей, ночлег организую. Когда можете выехать?

— Завтра.

Барон кивнул. Встал. При выходе снова коснулся косяка и снова сплюнул через левое плечо. Тихо, почти незаметно, но я увидел.

Дверь закрылась.

[Давно не видела настолько суеверных людей.]

— Ну, я тоже, но я думаю, что в мире магии это более чем нормально.

[Магия у нас — это еще одна наука. И потому суеверия вполне логично что даже менее распространены, чем если бы магии не было. Суеверные люди верят в мистику, существование которой много раз опровергалось, но некоторых, похоже, не убедить никакими доводами и научными статьями.]

— Ага, — кивнул я. — Прекрасно представляю.

* * *

Выехали мы на следующее утро.

Лавку закрыли: Илья был ещё слишком мал, чтобы оставлять лавку на него одного, к тому же у него началась учеба. Табличку «Закрыто» повесил Сема, проверив замок дважды. Барон прислал повозку с кучером.

Ася села слева, я справа, Сема напротив. Кучер тронул.

Город остался за спиной через полчаса. За ним пошли поля и перелески, просёлочные дороги между невысокими холмами.

Начало сентября было мягким: воздух прохладный, но солнце ещё грело, и деревья на обочинах только начинали желтеть.

Ася читала какой-то колдовской справочник, закладывая страницы сухими травинками. Сема смотрел в окно. Через час Сема достал из сумки хлеб с бужениной, и молча раздал нам. Ася взяла, не отрываясь от книги.

Часы в кармане тикали ровно. Генератор маны, закреплённый на цепочке рядом, чтобы часы не разряжались, чуть гудел.

[Красиво. Поля, деревья. Я редко вижу загород.]

— Наслаждайся.

[Наслаждалась до какого-то момента, но теперь слишком трясет.]

Дорога действительно пошла тряская. После моста через речку повозку подбросило на ухабе так, что Сема врезался головой в потолок. Он зашипел и начал тереть макушку, но при этом чудом умудрился не пролить ни капли чая из термоса, что держал в руках.

К вечеру остановились на постоялом дворе. Бревенчатый дом на развилке, конюшня за углом. Внутри пахло жареным луком и дровами. Хозяин, лысый мужчина с красным лицом, встретил нас за стойкой.

На стойке сидел кот. Рыжий, крупный, с надменной мордой. Занимал ровно центр, и хозяин был вынужден работать вокруг него, передавая кружки и тарелки по дуге.

— Извините за скотину, — сказал хозяин, заметив мой взгляд. — Согнать не могу, царапается. Клиенты часто жалуются.

Кот посмотрел на меня с видом существа, которому нет дела до жалоб. Хвост медленно качнулся влево и замер.

Накланяясь вперед, чтобы взять ключи, я вдруг почувствовал идущий от столешницы запах маны. Немного подумал о том, стоит ли просить Сему, он вместе с кучером был занят лошадьми, и звать его ради такого пустяка не стоило.

Так что я, просто действуя быстро, схватил кота за шкирку и приподнял, и пока рыжий бандит сначала несколько секунд ошалело смотрел на творяющуюся с ним наглость, а потом еще несколько секунд пытался достать меня когтями или вывернуться из хватки, я успел запустить руку под его пузо.

В щели между досками торчал осколок чего-то стеклянного с остаточным зарядом. Разбитый амулет, видимо, упал и застрял. Осколок фонил слабым теплом, и кот, чувствуя это, не уходил. Обычное животное, обычный инстинкт: где тепло, там и сидеть.

Я быстро вытащил осколок двумя пальцами, а потом отпустил кота. Недовольно на меня пошипев, он решил не раздувать конфликт и, поняв, что тепленькое место перестало быть таковым, спрыгнул со стойки и ушёл в угол, где лёг на тряпку и немедленно уснул.

Хозяин смотрел на пустую стойку, потом на меня. Потом на кота в углу. Потом снова на меня. Я протянул ему осколок. Он его аккуратно принял.

— Угощу вас завтраком, — чуть улыбнулся он.

Завтрак на следующее утро оказался отличным. Яичница с салом, свежий хлеб, горячий кисель. Ася съела две порции, Сема — все четыре. И куда в него влезало… Хозяин при прощании насовал нам в дорогу ещё хлеба и вяленого мяса.

К руднику мы добрались к полудню.

Холмистая местность, рыжая земля. Редкий лес по склонам. Рудник открывался постепенно: сначала забор из жердей, потом бараки и контора управляющего, одноэтажная, с флагом на крыше. Вход в штольню темнел в склоне холма, укреплённый деревянными балками. Часть балок была свежей, светлой, остальные потемнели от времени.

Рабочие сидели вокруг погасшего костра. Человек двадцать, в робах и сапогах. Мрачные лица, тяжёлые плечи. Не бастовали, не шумели. Просто чего-то ждали.

При нашем появлении несколько голов повернулось, но без интереса. Ещё одна повозка из города. Для них это ничего не меняло. Один из рабочих, молодой, с перевязанной рукой, проследил взглядом, как мы выгружаемся, и отвернулся.

Барон встретил нас у конторы. Рядом с ним стоял мужчина лет тридцати пяти, невысокий, русоволосый, в потёртой куртке. Тот самый маг рудника, о котором говорил барон. Лицо спокойное, без суеты. Он пожал мне руку.

— Фёдор. Рад, что приехали, — представился он.

— Пётр. Это Ася, это Сема. Расскажите, что внизу.

— Внизу нехорошо, — сказал он просто, после чего тяжело вздохнул.

На левом виске у него был свежий шрам, тонкий, розовый. Судя по расположению, от осколка камня. Но по его лицу не было видно, что он боится. Скорее он выглядел человеком, который столкнулся с задачей не по силам и не знал, что с этим делать.

Барон махнул рукой: идите, разбирайтесь. Сам остался у конторы. И вот тут, по тому, как он отвернулся и пошёл прочь, уже было очевидно: он боится, причем очень сильно. Амулеты на груди он прижимал ладонью на протяжение всего разговора.

Фёдор проводил барона взглядом. Ничего не сказал, но по тому, как он сжал губы на секунду, было видно: мнение о начальстве у него имелось.

Штольня начиналась широким коридором, укреплённым балками. Пол был каменный, стены влажные, потолок заставлял Сему пригибать голову. Фонари через каждые десять шагов, но где-то половина не горела. Пахло влажной породой и чем-то металлическим.

Ася шла за мной, Сема замыкал.

Чем глубже мы спускались, тем холоднее становился воздух. Стены блестели от влаги. Где-то далеко впереди капала вода, и звук этот, размеренный и пустой, был единственным, что нарушало тишину.

— Обрушение здесь, — Фёдор указал вперёд. — Ещё метров сорок.

Шли мы молча. Штольня сужалась, потолок становился ниже. Балки здесь стояли реже, и я заметил, что некоторые из них были тоньше остальных. Экономия чистой воды. Кажется, я понимал, из-за чего произошел обвал.

Наконец, мы добрались и до самого этого места. Брёвна и камни, засыпанные серой пылью. Проход был частично расчищен: кто-то вручную убрал завал настолько, чтобы можно было протиснуться, и там, дальше, открывался явно не пробитый рабочими участок тоннеля. То есть обрушилось в том месте, где шахта наткнулась на что-то, что тут было раньше.

Коридор в этом более раннем участке расширялся, стены становились ровнее и выше. И на них при свете магического огня Федора были отчетливо заметны отметины: длинные параллельные борозды, глубокие даже на камне.

Мы протиснулись в этот новый коридор, Ася подошла, потрогала одну борозду пальцем. Посмотрела на меня.

— Когти? — спросила она.

— Или хвост.

— Эти коридоры идут довольно далеко дальше, — сказал Фёдор тихо. — Ветвятся, расходятся и сходятся, настоящий лабиринт. И где-то там ждет эта тварь.

Пошли дальше медленнее. Тени от единственного источника света ложились длинными полосами по стенам. Капли воды откуда-то сверху падали в невидимую лужу с мерным стуком. Минут через пять в полумраке впереди что-то блеснуло.

Фёдор поднял руку. Мы остановились, пригляделись.

Вот и наш монстр.

Занимаясь часами многие годы, в том числе и коллекционными, и даже такими, на которых были нанесены совершенно реальные гербы дворянских фамилий, пусть и давно исчезнувших, я волей-неволей начал разбираться в очень многих не всегда очевидных сферах.

Геральдика, геммология, история и, да, мифология. Так что в лежащем посреди коридора, свернувшемся в полукольцо существе я без особых проблем узнал татцельвурма — существо из преданий жителей европейских Альп, ну или кого-то очень похожего.

Но, как и сказала Лавка, он не был живым.

Четыре метра латунных чешуек и шарнирных сочленений. Голова треугольная, плоская, с двумя линзами вместо глаз. Линзы не горели, но отражали свет фонаря двумя тусклыми точками.

Татцельвурм не двигался, но и не спал: кончик хвоста чуть подёргивался, постукивая по камню.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Ася рядом со мной вдохнула, но промолчала. Сема за моей спиной сделал полшага в сторону, освобождая себе пространство. На всякий случай.

[ Старая работа, милый. Очень старая. Лет сто пятьдесят, может и того больше. Кто-то спрятал его в породе и ушёл. Интересно, что он охраняет?]

Татцельвурм поднял голову. Резко, без предупреждения.

Линзы вспыхнули жёлтым. Низкое скрежещущее шипение заполнило коридор, и воздух завибрировал. Звук отразился от стен и вернулся, усиленный, и на секунду показалось, что шипит весь тоннель.

— Назад, — сказал я спокойно.

Все отступили. Тварь приподнялась на передней части тела, развернула голову в нашу сторону. Хвост ударил по стене, и от камня отлетел кусок. Осколок прокатился по полу, остановился у моего ботинка.

Ещё шаг назад. Ещё. Татцельвурм проводил нас линзами, подождал, пока мы отошли к повороту, и медленно улёгся обратно. Линзы погасли. Хвост возобновил мерный стук.

Щёлк. Щёлк.

— Территориальный страж, — сказал я. — Не преследует, охраняет периметр.

Фёдор кивнул.

— Где-то тут по словам рабочих есть дверь. Большая, каменная. Спорю, он тут сторожит именно ее, — добавил он.

— Что внутри? — решил узнать я.

— Не знаю. Никто не добирался. Только видели издалека. Там перед ней видели большой зал.

Я посмотрел на Асю. Она осматривала стены, пол, потолок. Оценивала пространство. Пальцы правой руки чуть шевелились.

— Здесь можно поставить ловушку, — сказала она. — Коридор достаточно широкий. Потолок крепкий. Стержни воткну в щели между камнями… должно сработать. Но мне нужно будет несколько часов на установку.

— Насколько я понимаю, он не особо склонен разгуливать по лабиринту, — задумчиво протянул я.

— Как я замечал, он начинает патрулировать, когда на кого-то нападает. Еще пару часов ходит, скрипит, щелкает, а потом успокаивается и ложится. Если не подходить близко — он сам не трогает, потому я и повел вас без особой подготовки. Однако если подойти к той двери, он это как-то чует и бросается на перехват, — объяснил Федор.

— А почему нельзя этот участок забаррикадировать и просто продолжить разработку рудника в таком случае? — задал Сема вполне резонный вопрос.

— Потому что Юрий Константинович, узнав про зал и дверь, заявил, что мы обязательно должны ее вскрыть и узнать, что внутри, — на этом моменте Федор снова вздохнул. — А после того, как монстр подрал двоих рабочих, они объявили забастовку и сказали, что не будут работать, пока с тварью не справятся.

Я потер нос.

— На всякий случай. Вы ведь понимаете, что это не монстр, а боевой артефакт? — спросил я.

— Конечно, — хмыкнул Федор. — Я ведь не слепой. Но, опять же, барон не хочет ничего слышать. По его мнению это древний монстр или вообще дух, страж сокровищ. Собственно, поэтому он и так стремится проникнуть за ту дверь. Думает что там клад или вроде того.

— Да, неприятная ситуация. Ась, что тебе нужно для твоего ритуала? — обернулся я к девушке.

— Много чего, — ответила она, подумав. — Тут такое не достать, надо ехать обратно в город. Но с другой стороны тут будет проще, чем со штопором. Мне ведь нужно будет его просто поймать и сковать, а это совсем не то же самое, что подавлять проклятье.

— Хорошо. Поднимаемся, возвращаемся, готовим, и снова едем ловить этого горного духа, — на последних словах я чуть усмехнулся.

Наверху, пока Федор отчитывался барону о результатах нашей небольшой экспедиции (я попросил его перестать убеждать начальство в том, что татцельвурм механический, сказав, что такой упертый человек все равно не поверит, если не увидит своими глазами), я отошёл от конторы к костру рабочих.

Их поубавилось, часть ушла в бараки, но все равно осталось около десятка. Один из них, немолодой и жилистый, с руками, похожими на корни дерева, курил трубку в стороне от остальных. Сидел на перевёрнутом ведре и смотрел на вход в штольню, откуда мы только что вышли.

Я подошёл. Сел рядом, на камень. Который был холодный, и сентябрьский ветер с холмов забирался под пиджак.

— Здравствуйте. Я Пётр, — представился я.

— Михалыч, — он не обернулся. Затянулся. — Вы из города? За тварью?

— За ней.

— Барон платит?

— Платит.

Михалыч кивнул. Помолчал. Дым от трубки уходил вверх и быстро растворялся в сером воздухе.

— Барон вам скажет, что этот обвал из-за твари произошел. Вы ему не верьте, — сказал он.

Я ждал.

— Барон сократил расходы на крепления год назад. Брёвна ставили реже, чем положено, тоньше, чем нужно. Все знали. Фёдор предупреждал, наш управляющий Григорий Палыч тоже предупреждал, но барон отмахнулся. И вот, обвал. Чудом никого не убило, на самом-то деле, — продолжил он.

Трубка погасла. Михалыч выбил пепел о камень.

— Барону проще на тварь всё списать, чем признать, что он на брёвнах сэкономил, — вздохнул он.

— А рабочие что? — спросил я.

Михалыч усмехнулся. Без веселья.

— А рабочим деваться некуда. Рудник единственный заработок в округе. Когда он во второй раз послал ребят в тот лабиринт к твари, мы уже хотели откровенно бунтовать и через Григория Палыча в Грозов жаловаться. Но барон пригрозил закрыть рудник и уехать. Так что мы просто заявили, что не будем работать, пока этого монстра не прикончат.

Он посмотрел на меня. Глаза усталые, внимательные. Не злые.

— Вы тварь уберёте. А потом уедете, барон откроет рудник, и всё будет как раньше. Те же гнилые брёвна, те же тонкие стойки. Пока кто-нибудь не погибнет в итоге, — он помолчал, а потом видимо понял, как прозвучали эти его слова и аж дернулся. — Не подумайте, я не обвиняю! Вы хорошее дело сделаете, для нас тоже. С рисками работы тут все свыклись, не хотим просто лезть непонятной твари в пасть, тем более что за простой нам никто не платит, а семьи кормить нам надо. Просто… ну. Просто мысли вслух.

[Грустно это, конечно.]

Я молчал. Пока непонятно было, что с этим делать. Но Михалыч не просил меня что-то делать. Просто сказал, как есть. Для этого тоже нужна была смелость.

— Спасибо, — сказал я.

Он кивнул. Набил трубку заново. Чиркнул спичкой, прикрыл огонёк ладонью от ветра. Лицо на секунду осветилось ярче: морщины, обветренная кожа. Потом спичка погасла.

Я вернулся к повозке. Ася и Сема уже ждали. Ехали обратно молча. Ася закрыла справочник и смотрела в окно. Сема тоже молчал, но по тому, как он сидел, скрестив руки на груди и нахмурившись, было видно, что он понимал происходящее, возможно, даже лучше меня, никогда в жизни не занимавшегося тяжелым ручным трудом.

* * *

Посылка пришла на второй день после возвращения с рудника.

Утро, Лавка открыта, торговля идёт. Ася за прилавком отпускала клиентке бытовой нагреватель, Сема наверху готовил обед. Колокольчик звякнул и в дверь влетел мальчишка лет десяти, в рваных ботинках и в рубахе не по размеру. Пробежал мимо клиентки, та отшатнулась, мальчишка не заметил. Подлетел к прилавку и сунул мне в руки деревянный ящик.

— Вам! Дяденька велел передать! — протараторил он.

— Какой дяденька? — сразу спросил я.

— Не знаю. На набережной стоял. В пальто. Дал монету и сказал: отнеси в лавку на набережной, отдай хозяину.

— Как выглядел?

Мальчишка наморщил лоб. Честно пытался вспомнить.

— Ну… такой. Обычный. Не старый, не молодой. В пальто. Пальто серое. Не помню.

[Понятно, что ничего не понятно.]

— Понятно, что смысла искать отправителя уже нет, — вздохнул я.

Я дал мальчишке ещё монету. Он сверкнул пятками и исчез. Клиентка у прилавка проводила его взглядом и повернулась к Асе:

— Это у вас всегда так?

— Только по четвергам, — улыбнулась колдунья.

Ящик был деревянный, некрашеный, без маркировки. Замок простой, даже не запертый, по сути просто для того, чтобы крышка не отскочила сама. Внутри находились письмо и свёрток.

Письмо было написано на плотной бумаге, тот же, уже знакомый мне каллиграфический почерк, без подписи. Чернила тёмно-синие, строчки ровные, ни одного исправления.

«Стабилизатор пространства. Болванка и чертежи прилагаются. Срок: до конца месяца. Обратный адрес на ящике. Надеюсь, вы, как я и почувствовал при встрече, окажетесь достаточно порядочным, чтобы не проигнорировать эту посылку и выполните свою часть нашей неофициальной сделки.»

Ни «пожалуйста», ни «буду благодарен», хотя он явно был человеком интеллигентным. И, похоже, мы с ним встречались? Он заходил в лавку в какой-то момент?

Развернул свёрток. Металлическая сфера размером с два кулака, полая, тяжёлая. Матовая поверхность без единого шва. Качество литья было отличным: ни рытвин, ни неровностей. Кто-то заказывал болванку у хорошего мастера. Рядом лежал сложенный лист, явно с чертежами.

Я поднялся в библиотеку, развернул чертёж на столе. Стола не хватило. Я посчитал: сто двенадцать контуров.

Каждый требовал точности, ошибка в любом из них означала пересборку всей сферы. Работа серьёзная, выше уровнем, чем всё, что я делал до этого, включая подделки для Савельева и «Якорь верности».

[Стабилизатор пространства. Редкий артефакт, милый. Сфера внутри не сплошная, там в вакууме размещен сложнейший механизм из золота, ориалха, чистейшего железа, очищенного от примесей маной и так далее, который запечатывают в полностью герметичный шар. Уже создание такой болванки требует не только высочайших навыков, но и инструментов и приборов на сотни и сотни тысяч. А полностью готовый стабилизатор может стоить в худшем случае миллионов пятнадцать. Но без него невозможно создание некоторых особо тонко настраиваемых артефактов. У моего первого хозяина был такой, только поменьше. Без стабилизатора поле таких артефактов «плывёт», и измерения невозможны.]

— Кому бы это могло понадобиться?

[Тому, кто работает с точнейшими устройствами. Или исследует что-то старое и опасное. Таких людей немного.]

Вопросов становилось больше, ответов не прибавлялось. Но артефакт нужно было сделать, и сделать хорошо. Покровитель пока помогал, и его помощь стоила куда больше, чем несколько дней моей работы.

* * *

Работал я три дня, и сразу же стало понятно, что все действия таинственного покровителя были не просто так. Чертеж, что он приложил к сфере, было невозможно воспроизвести обычными методами. Справиться тут могла только Лунная Чернильница или нечто настолько же «нечестное».

И так как сфера снаружи была абсолютно гладкой, понять, что и куда наносить, без Лавки, которая через монокль показывала мне всю структуру, стало бы настоящей пыткой. По сути, проделать такую работу быстро и чисто, не смогло бы подавляющее большинство даже куда более опытных, чем я, артефакторов.

И уже это давало четкое понимание: покровитель знает про Лавку и ее свойства куда больше, чем должен посторонний.

Первый день: кабинет, стол, Лунная Чернильница, монокль. Лавка проецировала схему, я сверялся и наносил контуры на сферу. Стеклянное перо ложилась в руку привычно, кончик скользил по металлу, оставляя линии тоньше волоса.

Первые десять контуров были разминочными: простые, линейные, соединительные. Дальше пошли сложнее: двойные петли, узлы переключения, контуры обратной связи. Каждый следующий цеплялся за предыдущие, и ошибка в одном потянула бы за собой весь каскад.

К обеду я сделал двадцать. К вечеру тридцать с лишним. Рука устала: пальцы начали чуть подрагивать, и я заметил, что последние два контура легли где-то на двадцатую долю миллиметра левее нужного. Допустимо, но на грани. Следующий мог лечь ещё левее, и тогда пришлось бы стирать и переделывать последние четырнадцать.

Остановился. Размял пальцы. Убрал Чернильницу в футляр. Когда рука начинает врать, нужно остановиться.

Ася заглянула в кабинет с тарелкой. Жареная картошка с луком и кусок хлеба.

— Ешь. Ты пропустил обед и ужин, — сказала она.

— Спасибо.

— Сложный артефакт?

Посмотрел на сферу. Треть контуров нанесена, две трети впереди, и это будут более сложные две трети. Сфера лежала на мягкой подкладке, и в свете настольной лампы нанесённые контуры чуть поблёскивали, как паутина после дождя.

— Очень сложный, — кивнул я.

Ася поставила тарелку на край стола, подальше от чертежей, и ушла. Не стала спрашивать, для кого и зачем. Знала, что расскажу, если сочту нужным.

Второй день: основная масса. Пятьдесят с лишним контуров, один за другим. Каждый занимал от десяти до двадцати минут. Перерывы каждые два часа: встать, пройтись по коридору, размять кисть.

Также в эти паузы, чтобы отвлечься, я доставал камертон Апостофина, и пытался понять принцип его работы. Лавка объяснить не могла, так как сама не особо понимала.

Я брал с полки артефакт, любой. Подносил камертон. Пытался уловить разницу: звучит ли камертон иначе рядом с заряженным амулетом, чем рядом с пустым? Менялся ли тон у повреждённого контура? Чувствовал ли я что-то, чего не чувствовал через монокль?

Не чувствовал. Камертон вибрировал неодинаково на разных артефактах, но в этой разницы не было на первый взгляд ровно никакой системы. Если верить Лавке, а не верить причин не было, это был невероятно мощный инструмент. Но путь к нему был столь же невероятно длинным, и пока я стоял в самом его начале, если вообще можно было сказать, что я на него вступил.

Монокль я снимал и надевал десятки раз, проверяя, ложатся ли линии на нужные точки. К середине дня вошёл в ритм, и рука пошла увереннее. Знакомое ощущение, когда работа перестаёт быть задачей и становится процессом, и пальцы знают, что делать, раньше, чем голова успевает подумать. Так было с часами в прошлой жизни. Так теперь было с артефактами.

В одном месте перо чуть дрогнуло, и линия начала отклоняться.

[Стой. Правее на градус.]

Замер. Скорректировал. Довёл. Лавка видела каждый контур одновременно со мной, и её восприятие было точнее моего. Не впервые, но каждый раз заново удивляло, насколько это облегчало работу.

К ночи я был измотан. Ася снова принесла еду, на этот раз уже молча, просто поставила тарелку и ушла.

Лёг, уснул мгновенно.

Третий день: нанёс оставшиеся контуры, потом была калибровка. Последние двадцать, однако, дались они вообще не легче. Это были самые чувствительные, самые тонкие линии, где допускалось отклонение не толще волоса, и я буквально обливался потом на каждом повороте и движении руки.

Финальную калибровку, занявшую два часа: проверку каждого контура через монокль, подгонку неточностей, общую настройку, — я делал уже далеко за полночь.

Лавка всё проверила.

[Чисто. Все сто двенадцать держат. Хорошая работа, милый.]

Взял сферу в руки. Тёплая, она чуть гудела и создавала странное ощущение, что ее не существует и в моей ладони была пустота. Вибрация была ровной, устойчивой.

Положил обратно на подкладку и несколько секунд просто смотрел. Самый сложный артефакт, который я сделал в этом мире. Стоило бы порадоваться, но радоваться было некогда: послезавтра рудник.

Отправил сферу по обратному адресу из письма через почтовую контору на Литейной, не став даже пытаться узнать, куда. Все равно это со стопроцентной вероятностью ни к чему бы не привело.

* * *

Параллельно со мной работала Ася.

Список того, чего ей не хватало для ловушки, растянулся на три страницы блокнота довольно убористым почерком: дополнительные медные стержни, чернобыльник сушёный, серебристая нить, дополнительные чёрные свечи, особый мел обязательно из речных ракушек, порошок железной руды и так далее, и так далее, и так далее.

Барону я потом собирался за все это выставить счет поверх тех ста пятидесяти тысяч, что он обещал, потому что на одни расходники Ася уже потратила больше тридцати. Ходила по лавкам, возвращалась по нескольку раз на дню с полными сумками, недовольством и воодушевлением одновременно.

— Чернобыльник у Щегловых был прошлогодний. Высохший до состояния пыли! Пришлось ехать на Портовую! — возмущалась она.

— Нашла? — поинтересовался я.

— Нашла! Но продавец пытался всучить мне полынь вместо чернобыльника. Думал, не отличу! — Ася фыркнула. — Я ему подробно объяснила разницу.

Представил себе этот разговор. Искренне посочувствовал продавцу.

Наконец, когда все было закуплено, она разложила всё на столе, проверила, пересчитала. Каждый стержень осмотрела, каждую свечу понюхала (зачем, я спрашивать не стал). Начала раскладывать по саквояжам и заматывать в тряпки, но я ее остановил и отправил вместе с Семой за подходящей… тарой.

Вернулись они с кожаным сундуком, в которой не то что Илья или сама Ася, но, кажется, даже Сема смог бы поместиться без особых сложностей, в который все ее прибамбасы и поместились уже без особых проблем. Сема попытался его поднять и я, кажется, впервые увидел на его лице недовольство.

— Мне это всё нести до того лабиринта? — спросил парень.

— Тебе, — кивнула Ася.

Он посмотрел на меня. Я пожал плечами.

— Хорошо, — сказал Сема, помолчав несколько секунд.

К Грачеву, которого я знал по делу Жарова о подделках, я поехал, потому что в лавке не нашлось ничего подходящего для ловли татцельвурмов. Захар Осипович впустил меня в мастерскую, скупо поздоровался и поинтересовался, что мне нужно.

— Сети с подавляющим ману контуром. Две штуки. И сигнальные маркеры. Найдется у вас такое? — узнал я.

Грачёв подумал, потом кивнул, ушёл в подсобку. Вернулся только минут через пять, но принес почти идеально то, что я просил.

— Сети армированные, ячейка мелкая, контур стандартный. Маркеры настроены на движение, радиус три метра. Устроит? — показал он.

— Устроит, — обрадовался я.

Расплатился. Грачёв протянул сумку.

— Что ловите? — поинтересовался он.

— Боевого механического змея с лапами, клыкастого и когтистого.

— Большого? — его глаза чуть округлились.

— Метра четыре.

Грачёв снял очки, посмотрел на меня.

— Одних сетей тогда не хватит.

— У нас есть еще кое-что свое, не все же у вас заказывать.

Он хмыкнул.

— Это правильный подход. Удачи в поимке.

Я кивнул и мы распрощались.

* * *

Вернулись на рудник мы через четыре дня.

Повозка та же, кучер тот же. Сундук с ингредиентами нас, правда, заметно замедлил и к постоялому двору мы подъехали уже затемно.

Сема стащил сундук с грузовой подставки, тяжело опустил на землю. Ася посмотрела на него сочувственно, но помогать не стала: что-что, а таскать тяжести было его работой, и они оба это знали.

Ася всю дорогу перечитывала свои записи, губы шевелились, она проговаривала последовательность ритуала. Иногда останавливалась, возвращалась на страницу назад и перечитывала заново.

На руднике, куда мы тоже опоздали против прошлого раза больше чем на час, на первый взгляд было пусто. Рабочих видно не было нигде.

Федор вышел из конторы нас встречать. Кивнул мне и Асе. Посмотрел на сундук, который Сема нёс на плече.

— Спускаемся? — спросил он.

— Да, — кивнул я.

Мы снова спустились в шахту. Тот же коридор, те же балки, те же мёртвые фонари. Запах сырой породы и металла стал привычнее, но не приятнее. Капли воды падали где-то впереди. Когда добрались до лабиринта, осторожно разведали местоположение татцельвурма. Как и говорил Федор, он лежал ровно на том же месте, где и в прошлый раз, видимо, экономил энергию.

Затем мы отошли немного назад и остановились в паре поворотов.

Ася осмотрела место. Прошлась вдоль стен, потрогала камень, проверила щели, куда собиралась вставить стержни. Одобрительно кивнула. Пол здесь был сухой, — нам идеально подходило.

— Начинаю. Мне нужно три-четыре часа. Тишина, никто не мешает, — сказала она.

Сема поставил сундук. Ася открыла крышку, начала выкладывать предметы прямо на пол. Спокойно, ни одного лишнего движения.

Медные стержни она с подмогой Семы воткнула в щели между камнями по периметру сектора коридора, восемь штук. Каждый фиксировала, проверяла на шатание, подбивала, если держался неплотно. А дальше пошло и все остальное, что расставлялось, раскладывалось, развешивалось, наносилось, вырисовывалось, вычерчивалось…

Пока Ася работала, мы с Фёдором разговаривали. Негромко, в стороне, чтобы голоса не мешали колдунье.

— Давно вы у барона служите? — поинтересовался я.

— Третий год уже, — шепотом ответил он.

— Как вам здесь?

Фёдор помолчал. Посмотрел в сторону, где Ася чертила мелом на полу и стенах.

— Работа есть работа. Платит неплохо. Рабочие приятные люди. Барон… — Он не закончил. Не нужно было.

— Я разговаривал с одним из них, он назвался Михалычем, — сказал я. — Он рассказал про то, что барон нещадно экономит ресурсы.

Фёдор кивнул. Лицо не изменилось, но по тому, как он сжал челюсть, было видно, что тема больная.

— Я предупреждал дважды. Написал рапорт, отнёс барону. Он прочитал, сказал «не твоё дело, ты маг, а не инженер» и положил рапорт в стол. У него в столе таких рапортов, наверное, стопка. Не только от меня.

— А после обвала? — спросил я.

— После обвала сказал, что я сам виноват, потому что не проверил породу на устойчивость. Хотя это не моя работа и не моя специальность и, если откровенно, я в принципе таких заклинаний не знаю. — Фёдор посмотрел на свои руки.

Молчание. Где-то впереди, в темноте, Татцельвурм постукивал хвостом по камню. Щёлк. Щёлк.

— У меня есть идея, — предложил я. — Когда мы закончим с тварью, я хочу преподать барону урок. Мне понадобится ваша помощь.

Фёдор посмотрел на меня. Прямо, без выражения. Потом кивнул.

— Что нужно делать? — заинтересовался он.

— Подыграть. Когда я начну рассказывать барону историю про духа горы, нужно подтвердить. Остальное я объясню потом.

— Духа горы, — повторил Фёдор. Уголок рта у него чуть дрогнул. Первый раз за два визита на его лице промелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Я ведь все правильно понял, что барон дико суеверный?

— До безумия!

— Вот на этом и сыграем.

Ася закончила через три с половиной часа. Вышла из зоны ловушки, отряхнула руки. Мел на пальцах, пыль на коленях, лицо бледное, на лбу испарина. Колдовство такого масштаба забирало силы даже на этапе подготовки.

— Готово, — выдохнула она. — Ловушка активируется по моей команде. Зона покрытия: весь коридор от этого стержня до того. Удержание и подавление на все, что содержит ману выше определенной плотности, так что вам, Федор, лучше тоже держаться подальше, как и мне самой, собственно. Петр, и ты, Сема, сможете ходить в зоне без проблем. Когда тварь войдёт в зону, я активирую, и вы должны будете подскочить и накинуть сети.

— Сколько продержишь? — уточнил я.

Ася посмотрела на меня.

— Достаточно.

Я расставил сигнальные маркеры на стенах, по два с каждой стороны. Сети развесил у потолка на специальных крюках, которые Сема вбил в щели, готовые упасть по рывку верёвки. Я проверил каждый узел дважды. Если верёвка заест, сети не упадут, и вся подготовка насмарку.

— Фёдор, вы стоите здесь. Когда я активирую ловушку, добавляете свою ману в контур. Сколько сможете, — велел я.

Фёдор кивнул.

Я снял пиджак, жилетку, закатал рукава.

— Сема, кому-то придется ее приманить. Ты не против? — спросил я.

Сема покачал головой, тоже засучил рукава.

— Нет, Петр Алексеевич. Если от нее смогли убежать другие, то я тем более смогу.

— Тогда давай. Когда добежишь до зоны, проскакивай насквозь, потом будет возможность вернуться.

Он кивнул, потом поднял с пола фонарь.

— Погодите, молодой человек, — остановил его Федор, после чего зажег над головой Семы светящийся огонек. — Вот, так будет сподручнее. Спасибо вам за то, что рискуете ради нас.

Сема ему тоже просто кивнул и медленно пошел в темноту.

Какое-то время слышались только звуки его шагов, постепенно удаляющиеся, и мерный стук хвоста татцельвурма. Щёлк. Щёлк. Потом в какой-то момент раздался низкий рык с эффектом эхо, затем громкий топот Семы, а потом скрип и скрежет когтей и длинного змеиного тела по каменному полу.

Сема вылетел из-за угла, оттолкнувшись от стены ногой, чтобы сохранить скорость, и проскочил мимо нас буквально за пару секунд. А за ним выскочил и механический артефакт-защитник.

Татцельвурм развернулся, тоже пробежавшись по стенке, посмотрел на меня. Линзы вспыхнули жёлтым. Два огня в темноте. Прошла секунда, прежде чем он вошел в зону, что подтвердил мигнувший красным маркер на стене.

— Врубаю! — крикнула изо всех сил Ася.

Коридор вспыхнул. Свечи загорелись разом, символы на полу, стенах и потолке засветились белым, из разных колдовских ингредиентов пошли дымы разных цветов и искры, я ощутил ударившие в нос запахи соснового бора, озона и почему-то выпечки с корицей, а в уши ударил тонкий противный писк, который, как я понял, издавали два пучка закрепленных на стенах коридора друг напротив друга ярко-алых ягод.

Татцельвурм дёрнулся. Замедлился, линзы замигали. Попытался развернуться, хвост ударил по стене, высекая искры. Стержни загудели. Серебристая нить между ними вибрировала. Механизм все больше и больше замедлялся, будто был железным и ржавел прямо у нас на глазах.

Я рванул верёвку. Две сети упали сверху, накрывая тварь. Татцельвурм рванулся из последних сил, чешуйки заскрежетали по сетям, одна ячейка лопнула с сухим щелчком. Голова его высунулась, пасть раскрылась, и из неё вырвалось такое громкое шипение, что мне заложило уши. Вторая ячейка лопнула. Третья.

Тварь могла прорваться. Ещё один рывок, и сети не удержат.

Ася выбросила руки вперёд. Пот стекал по ее вискам, зубы стиснуты, ноги расставлены, как у человека, упирающегося в ураган. Давление усилилось, символы на полу загорелись ярче. Фёдор стоял рядом с ней, глаза закрыты, руки сжаты в кулаки, мана вливалась в контур ровным потоком. Его вклад был слабее Асиного, но это был тот самый процент, который отделял «почти держит» от «держит».

Сема, успевший уже вернуться, подскочил к татцельвурму, спеленатому сетями, навалился на его переднюю часть, прижал руками лапы. Я тоже не остался в стороне, наскочив и буквально обхватив руками и ногами хвост, болтавшийся из стороны в сторону.

— Сема, разбей его! — крикнул я.

Повторять не потребовалось. Извернувшись, наступив на одну из лап ногой, он дотянулся до здоровенного камня, который выпал из треснувшей стены, когда Ася пыталась вбить в нее нечто похожее на танковый еж, но из тонких стальных прутов, размахнулся и со всей своей богатырской силы опустил камень механическому монстру на голову.

Татцельвурм дернулся всем телом, и я четко понял, что это была не попытка вывернуться, а скорее конвульсия, если такое было уместно в данном случае. А Сема продолжил бить.

После третьего удара механизм перестал вырываться и просто остался подрагивать, после пятого его голова стала вдвое тоньше и даже эта дрожь почти прекратилась, но Сема на всякий случай ударил еще трижды.

Мне было откровенно больно на это смотреть. Механизм, который кто-то создавал месяцами, перестал существовать за полминуты. Да, он покалечил троих, и, не понимая, как он устроен, деактивировать его было бы невозможно, но это все равно было невероятно обидно — видеть, как умирает настолько невероятное творение человеческого мастерства и ума.

Наконец, все было кончено. Сема выпустил камень и встал. Тварь лежала неподвижно, сеть поверх, латунные чешуйки тускло блестели в свете догорающих свечей.

Ася опустила руки. Привалилась к стене, закрыла глаза. Тяжело дышала. На лбу и на шее блестел пот.

— Ты в порядке? — спросил я, тоже поднимаясь.

— В порядке. Дай минуту.

Фёдор стоял рядом, бледный, но на ногах. Посмотрел на разбитого Татцельвурма. Потом на Асю. Потом на меня.

— Впечатляет, — сказал он тихо.

— Это она, — кивнул я на Асю. — Без ловушки мы бы до него не добрались.

Ася, не открывая глаз, чуть приподняла руку.

Зал и дверь мы нашли быстро. Лабиринт был ветвистый, но не слишком большой. И дверь, как оказалось, даже не была заперта. Видимо тот, кто ее поставил, понадеялся на татцельвурма.

За дверью нашлось совсем небольшое полукруглое помещение с развешанными по стенам небольшими полочками. На них были аккуратно расставлены разные вещи, большинство из которых фонило маной.

Кулон на цепочке: тёплый металл чуть светился в темноте, несколько амулетов в кожаном мешочке, навигационный артефакт с тройной стрелкой и так далее.

Я развернул листы. Текст был технический, с терминами, часть которых я вовсе не знал.

Лавка помогала: переводила, объясняла и всё уточняла. Некоторые термины были незнакомы даже ей: Апостофин пользовался собственной системой обозначений, которую Лавка помнила лишь фрагментами.

Суть проявлялась постепенно, абзац за абзацем. Как проявляется изображение на светописи: сначала контуры, потом детали, потом целое. И суть была такова…

Лавка была привязана к якорю. Физический артефакт, созданный при строительстве и вмурованный в фундамент, в ту точку, откуда Лавка начала расти.

Апостофин создал его сам и обслуживал регулярно. Раз в несколько месяцев спускался к нему, закрывался на целый день. Настройка, калибровка, подпитка. Рутина, которая обеспечивала всё остальное: стены, расширения, сознание.

В записях была пометка на полях, сделанная другим почерком, очевидно, покровителя: «После смерти А. обслуживать стало некому». А умер первый Хозяин Лавки уже что-то около ста лет назад.

Пока Лавка постепенно теряла комнаты, уменьшаясь и слабея, глобальных проблем не было. Якорю не нужно было ничего удерживать. И то же самое, когда Лавка двадцать пять лет стояла «спящей» после смерти Риты.

Но потом появился я, и Лавка после пробуждения начала восстанавливаться и восстанавливать свои силы. И вот это уже оказывало на ее якорь крайне неблагоприятный эффект.

Последствия должны были наступить в два этапа. Апостофин описывал их сухо, как учёный, излагающий теорию. Но теория касалась существа, которое он сам создал и которое жило в стенах вокруг меня, и к которым я не мог относиться без содрогания.

Первый: потеря личности. Память, голос, сознание. Лада перестаёт быть Ладой. Становится просто зданием с магическими свойствами. Стены будут стоять, двери будут открываться, но за ними не будет никого. Ориентировочный срок по оценкам покровителя: около двух с половиной лет с открытия Лавки.

Второй: потеря силы. Расширения начинают схлопываться, магия ослабевает. Срок: после первого этапа, неопределённо. Но к этому моменту это будет уже неважно, потому что Лады не будет.

Но якорь был расположен в глубине, за дверями, которые Лавка ещё не открыла.Чтобы добраться до него, нужно было ещё немало расширений. К том уже знаний для починки у меня тоже не было.

Когда закончил, положил листы на стол. Посмотрел на стену кабинета, куда переместился, осознав важность послания. Стены тихо гудели, как всегда: спокойно, привычно. Тёплое гудение, которое я слышал каждый день и которое означало, что Лавка жива. Что Лада жива.

Что за этой стеной, и за следующей, и за той, что под полом, живёт существо, которое помнит Апостофина, которое радовалось, грустило, веселилось и мыслило.

Осталось два года.

— Лад, — сказал я. — Почему ты молчала о таком?

Пауза. Долгая. Дольше, чем обычно. Стены продолжали гудеть, но в гудении появился оттенок, которого раньше не было. Или которого я раньше не замечал.

Николай стоял рядом. Руки были в карманах, лицо закрытое.

— Я буду в зале с минералами, — сказал он. — Если что, найдёте.

Он развернулся и просто ушёл. Его широкая спина в кожаной куртке растворилась среди посетителей.

— Он так и будет весь вечер ходить один? — спросил я.

— Он привык быть один, — сказала Варя коротко. Без жалости, но с пониманием. — Идём. Скульптуры нас ждут на втором этаже.

Первый зал: мрамор. Белые фигуры стояли на постаментах, мягкий свет лился из высоких окон. Потолок с лепниной, пол натёрт до блеска. Публика была разномастная: пары, женщина с блокнотом, старики и старушки.

Варя остановилась у первой скульптуры. Женщина с кувшином, классическая поза, мрамор чуть желтоватый от возраста. Постамент тёмного гранита, на табличке имя и даты.

— Это Самойлов, — сказала она, не глядя. — Ранний период. Видишь, как он работает с драпировкой? Складки тяжёлые, реалистичные, каждая проработана. Но лицо условное, почти маска. Он тогда ещё боялся лиц.

Я посмотрел. Действительно: ткань выглядела так, будто её можно было потрогать, почувствовать, как она ложится на бедро и колено. Лицо же было гладким, обобщённым, без морщин, без выражения.

— Позже научился, — продолжила Варя. — Вот, как раз дальше.

Следующая скульптура: мужчина, сидящий на камне. Тот же мастер, но другой период. Лицо живое, с морщинами у глаз, с приоткрытыми губами.

— Двадцать лет между ними, — сказала Варя. — Видишь разницу?

Я видел. Не так, как видела она, но разглядел. Первая скульптура была работой мастера, вторая работой человека, прожившего жизнь. Между ними лежало то же, что лежало между моими первыми часами в «Горремчасе» и последними: время, которое научило руки говорить.

Варя говорила, и с каждой минутой менялась. Голос становился все живее, жесты шире. Она показывала детали, которые я бы не замечал: угол наклона головы, линию плеча, способ, которым мастер передал вес тела через смещение опоры. Знала эпохи, стили, имена.

Не заученно, а так, как знают люди, которые читали много и думали ещё больше. Когда она объясняла, глаза у неё блестели, и она забывала следить за осанкой, за голосом, за тем, как выглядит со стороны. Становилась собой.

Я смотрел на неё и видел не дочь графа, не сестру Николая, не девушку в тёмном платье. Человека, который знал и любил то, о чём говорил. И которому негде было об этом говорить.

Дома отец, Анна, прислуга. Николай любил сестру, но искусство — явно не его мир. А здесь, в музейном зале, перед мраморной женщиной с кувшином, Варя была на своём месте.

— Ты столько знаешь об этом, — сказал я. — Ты не пробовала сама?

Варя остановилась. Посмотрела на меня.

— Нет, — задумчиво ответила она.

— Почему?

— Знать и делать это разные вещи. Нет у меня таланта. — Отмахнулась она и пошла дальше, к следующему залу.

Я не стал спорить. Но отмахнулась она слишком быстро, как от вопроса, на который боятся ответить честно. Запомним.

Второй зал: бронза. Темнее, теплее. Стены обшиты деревянными панелями, свет из ламп, не из окон. Фигуры на низких постаментах, некоторые можно было обойти кругом.

Бронза казалась живее мрамора: в ней оставалось тепло рук, следы инструмента, шероховатость литья. Публики больше, голоса отражались от стен и панелей.

Варя вела меня от скульптуры к скульптуре. Объясняла разницу между школами: грозовская тяготела к реализму, столичная к стилизации, южная к экспрессии. У грозовских мастеров каждый мускул на месте, каждая складка кожи видна. У столичных фигура обобщена, очищена до формы. У южных тело искажено намеренно, чтобы передать эмоцию.

Она показывала, как отличить литьё от ручной ковки, как по фактуре поверхности определить инструмент мастера. Мне это было ближе, чем мрамор: ремесленная сторона, работа с металлом, следы рук.

Около бронзовой фигуры борца она остановилась надолго.

— Смотри на мышцы спины. Видишь, как он передал напряжение? Не через выпуклость, а через линию. Контур ведёт от плеча к пояснице одним движением. Одна линия, и ты понимаешь, что человек сейчас сделает рывок.

Я увидел. Одна линия от плеча к пояснице, и действительно: тело борца было как натянутая пружина. Мастер передал движение через неподвижность. Очень интересно и концептуально.

— У тебя глаз мастера, — сказал я.

Варя покачала головой.

— У меня глаз зрителя. Это не одно и то же.

Может быть. А может быть, и нет.

У витрины с бронзовыми миниатюрами Варя схватила меня за руку.

— Идём, вон там есть кое-что, что тебе понравится.

Потащила через зал, между посетителями. Рука у неё была тёплая, пальцы тонкие, хватка уверенная. Не отпускала, пока мы не остановились у скульптуры в дальнем углу.

Механическая птица. Бронза, размах крыльев с ладонь. Каждое перо отлито отдельно и закреплено на шарнире. Крылья были полураскрыты, голова повёрнута вбок, клюв чуть приоткрыт, и казалось, что птица сейчас взлетит.

— Нравится? — спросила Варя.

Мне нравилось. Мастер определенно знал своё дело. Перья были выполнены с точностью, которую я оценил бы профессионально: каждое на своём месте, каждый шарнир подогнан без зазора.

Работа руками, которая говорила о годах практики. Можно было провести пальцем по крылу и почувствовать, как перья чуть сдвигаются, живые в своей механичности.

— Красивая, — сказал я.

— Это Елисеев. Он делает механических животных. Не магических, просто механических. Считает, что магия убивает ремесло. — Варя чуть улыбнулась. — Думала, тебе как мастеру будет интересно.

Она думала обо мне, когда выбирала выставку. Нашла скульптора, который работает с механикой. Привела. Не случайно, не мимоходом. А специально.

Она до сих пор держала мою руку. Или я держал её?

В третьем зале было тише. Здесь было дерево: резные фигуры, маски, рельефы. Свет приглушённый, пахло лаком и стружкой. Посетителей почти не осталось, поскольку уже был вечер, музей скоро закрывался.

Здесь мы замедлились. Разговор стал тише, паузы длиннее. Варя стояла у деревянной фигуры женщины с ребёнком и молчала. Просто смотрела.

Лицо у нее было спокойное, мягкое. Руки сложены перед собой. Свет лампы ложился на скулу и подбородок.

Я стоял рядом. Тоже молчал. Музейная тишина, лёгкий скрип паркета под ногами. Где-то в соседнем зале кто-то негромко смеялся. За окном темнело. Осенний вечер наступал рано.

Варя повернулась ко мне.

— Спасибо, что пришёл, Пётр, — чуть улыбнулась она.

— Мне тоже было хорошо.

Она чуть наклонила голову. Посмотрела на меня так, как раньше смотрела на скульптуры: внимательно, изучающе, запоминая детали.

— Ты другой, — сказала она. — Не как те люди, с которыми я обычно разговариваю. Ты слушаешь. Не перебиваешь, не переводишь на себя. Стоишь и слушаешь, и видно, что тебе на самом деле интересно.

— У меня было много практики.

— Это не практика. Это скорее характер.

Я не стал спорить. Не потому что согласился, а потому что спорить с Варей, когда она решала что-то для себя, явно было бесполезно. Катя была такой же.

Николай нашёл нас в фойе, у выхода. Лицо по-прежнему было закрытое, но я заметил: в глазах что-то изменилось. Не смягчилось, а чуть отпустило. Он провёл два часа один в музее и, кажется, не только ждал. У болотного бегуна задержался на секунду, посмотрел на табличку, прочитал карандашную приписку. Уголок рта дрогнул.

— Нам пора, — сказал он.

Варя кивнула. Повернулась ко мне.

— Спасибо, Пётр.

— Тебе спасибо, — мягко ответил я.

Секунда. Она протянула руку, сжала мою на мгновение. Отпустила. И пошла к выходу. Николай последовал за ней. На пороге он обернулся и кивнул: всё прошло нормально.

Они вышли. Через стекло фойе было видно, как они идут к экипажу: Николай впереди, Варя рядом, чуть отстав. Она оглянулась один раз. Увидела, что я смотрю. Улыбнулась. Они сели в эпипаж, тронулись.

Я вышел на крыльцо. Октябрьский воздух, прохладный, с запахом опавших листьев и каменной сырости. На Большой Морской зажигались фонари, и свет их ложился на мокрую мостовую длинными жёлтыми полосами.

Жаров согласился без раздумий. Поправил куртку, проверил, как сидит кобура под левой рукой.

— Только условимся, — сказал он. — Официально меня там нет. Я иду не как детектив, не от Молота. Просто стою рядом и молчу.

— Этого хватит.

Вышли мы вместе. У двери разминулись с Асей, которая несла из подсобки коробку с расходниками. Она посмотрела на Жарова, на кобуру под левой рукой, потом на меня. Бровь поднялась.

— Куда это вы вдвоём? — спросила она.

— По делу. Скоро вернусь.

Ася кивнула, потом ушла в зал.

Крюкова мы нашли в городской управе на Литейной, на втором этаже, в кабинете с табличкой «Отдел земельных назначений». Здание было казённое, серое, с длинными коридорами и запахом чернил.

Дверь в кабинет была открыта, внутри четверо сидели за столами, заваленными бумагами. Крюков сидел крайним у окна. Невысокий, узкоплечий, в потёртом пиджаке. Левая рука в лубке от кисти до локтя, висела на перевязи через плечо, как и рассказывала Ася. Из-под бинта торчали кончики пальцев, ярко-красные, с синим отливом по краю.

Вошли. Я первым, Жаров на полшага позади. Крюков поднял голову. Узнал меня, потом увидел форменную куртку Жарова. Бледность сменилась красными пятнами на скулах. Здоровая рука легла на край стола.

— Что вам нужно?

Голос вышел тише, чем он рассчитывал.

Трое коллег подняли головы. Один отложил перо.

— Павел Семёнович. Выйдем в коридор, — попросил я. — Незачем мешать вашим коллегам.

Крюков посмотрел на Жарова, который молчал. Просто стоял, опустив руки, и смотрел на Крюкова ровно, без какого-либо выражения. Но сам его образ играл мне на руку.

Крюков поднялся, придержал больную руку здоровой и мы втроем вышли.

В коридоре было пусто. Окно выходило в торец здания, скамейка у стены, линолеум, протёртый до дерева. Жаров встал у окна, спиной к свету, сложил руки на груди, продолжая давить присутствием.

— Рука у вас обожжена по-настоящему, — сказал я. — Это видно, и мне вас жаль. Но обжёг её не мой амулет.

— Ваш. — Крюков прижал лубок к груди здоровой рукой. — Купил у вас. Взорвался у меня в руке. Что тут ещё доказывать?

— Я уверен, амулет, который вы купили у меня, цел. Лежит дома, в ящике или в кармане жилета, и вы им спокойно пользуетесь, потому что мои амулеты не взрываются. А в руке у вас рвануло что-то другое.

Крюков молчал. Бросил быстрый взгляд на Жарова, потом снова на меня.

— Покажите руку, — потребовал я.

— Зачем? Врачи уже всё…

— Покажите.

Крюков снова покосился на Жарова. Но тот не шевельнулся, лишь слегка нахмурился. Крюков сдал. Здоровой рукой отвёл край бинта, настолько, чтобы открылись три пальца. Кожа на них была сорвана, ожог был глубокий, по краю шёл синеватый налёт.

При этом синева была не от крови. След активации, осевший в коже после магического выброса. С новым усиленным восприятием маны первого ранга я считал его и без Лавки: тонкий, гаснущий, но ещё различимый. Защитный контур, разорванный изнутри при перегрузке.

Тип знакомый. Но я знал, какой амулет Крюкову продали, и знал их отпечаток маны. Плотность узла, ход петли, стихию, на которой держится защита. Здесь всё было рядом, но не точь-в-точь. Узел грубее, петля короче на ход.

Кто это готовил, искал амулет один в один, но не нашёл и использовал похожий. Достаточно похожий, чтобы обыватель не отличил. Недостаточно, чтобы не отличил я.

Поднял взгляд на Крюкова.

— Это не мой амулет взорвался у вас в руках, Павел Семёнович. И вы знаете это не хуже меня.

Крюков торопливо замотал бинт обратно. Пальцы у него дрожали.

— Я ничего не скажу. Уходите. Пожалуйста.

Последнее слово далось ему с трудом. Имени не назвал, вину не признал. Но смотрел в пол, плечи опустились, и было ясно: знает, что раскрыт. Боялся. Не меня и не Жарова. Того, кто стоял за всем этим.

— Я уйду, — кивнул я. — Но последний совет. Когда к вам придут для официального расследования, ради себя же расскажите им правду. Потому что за ложь тем людям вы вполне можете оказаться за решеткой.

Из управы мы поехали в Молот. Жаров молчал почти всю дорогу и заговорил только на ступенях у входа.

— Он врёт. И минимум трижды себя выдал, пока ты говорил.

— Я понял, — кивнул я.

Внутри Жаров провёл меня к стойке приёма заявлений. Межведомственный отдел занимался опасными товарами, и поддельный артефакт, взорвавшийся в руке и выданный за моё изделие, ложился в его ведение точнее любой клеветы.

Заявку я написал коротко. Клиент Крюков предъявил обвинение во вреде здоровью, подкрепив его травмой от стороннего артефакта, выданного за товар из моей лавки. Цель подлога: оклеветать меня и нанести ущерб репутации. Прошу проверки. Приложил блокнот с датами и типом артефакта, копию газетной заметки, описание расхождения в отпечатке.

Жаров прочитал через плечо.

— Своё имя под это не поставлю, — сказал он. — Не моё дело, и доказательств, кроме твоего слова про отпечаток, у меня нет.

— Понимаю.

— Но в очереди полгода она лежать не будет. — Он взял лист, посмотрел на номер, проставленный регистратором. — Я позабочусь, чтобы его рассмотрели побыстрее, это несложно. Дальше как пойдёт.

Кивнул.

— Спасибо, Марк.

— Не за что. Ты можешь идти, я останусь, прослежу, чтобы заявка не затерялась.

Редакция «Грозовского Вестника» занимала первый этаж дома на Почтовой. Дверь стеклянная, за ней стойка с секретарём, за секретарём коридор с кабинетами.

— Хочу поговорить с редактором по поводу заметки, опубликованной на прошлой неделе в вашей газете, ‐ обозначил я.

Секретарь, молодой человек с чернильными пальцами и усталыми глазами, посмотрел на меня без интереса.

— Какой заметки? — неохотно спросил он.

— Четвёртая полоса. «Опасный артефакт из Лавки на набережной».

— Минуту.

Ушёл в коридор, вернулся через пять минут. По лицу было видно: ответ отрицательный.

— Редактор говорит, что заметка опубликована как жалоба читателя. Это не редакционный материал. Опровержение публикуем только по решению суда.

— Заметка основана на подлоге. Рука у клиента действительно обожжена, но взорвался не мой амулет, а сторонний, выданный за мой. Я готов это доказать.

Секретарь пожал плечами. Не равнодушно, скорее привычно: разговор, который он вёл не в первый раз.

— Это не ко мне. Подайте в суд, получите решение, принесите нам. Опубликуем.

Я поморщился. Не то, чтобы я ожидал чего-то иного, газетчики — они и в Африке, и в другом мире газетчики. Но то, насколько прямолинейно и бесцеремонно меня отшили, было все-таки не особо приятно.

Формально всё было в рамках закона. Газета опубликовала «мнение читателя», не утверждение редакции. Опровержение только через суд, а он требует доказательств, доказательства требуют времени. И Виктор знал, как работает система.

А в том, что за этим стоял он, я почти не сомневался. Единственный, кто еще мог бы провернуть нечто подобное и у кого был на меня зуб — это Савельев, но он, насколько я знал, сейчас отбывал срок по обвинению в хранении и продаже запрещенных артефактов, а также за фальсификацию, уклонение от налогов, мошенничество…

В общем это скорее всего был Виктор. И он выстроил цепочку так, чтобы даже при разоблачении подлога ущерб было почти невозможно отмотать обратно.

Я вышел из офиса газеты. Идти в другие издания, похоже, не было никакого смысла.

Постоянных клиентов обошёл за два дня. Не потому что их было много, а потому что каждый разговор требовал времени и внимания. Нельзя было прийти и сказать: «Поверьте мне.» Нужно было прийти, показать, доказать, и дать человеку самому убедиться.

Каждый из них уже поддержал Лавку во время моего сна. Ася рассказала: Вольский зашёл специально после публикаций, Котов пожал плечами и сделал большую закупку, Нечаев купил пару точно таких же амулетов.

Но мне было важно прийти лично, посмотреть в глаза и сказать: спасибо, ваше доверие не напрасно. Потому что так было правильно.

Общий репутационный ущерб, однако, было уже не исправить. Новые клиенты шли осторожнее, кто-то уходил без покупки, прочитав заметку или наслушавшись пересказов. Но с этим ничего нельзя было сделать и я уже предвкушал падение доходов.

Оставалось просто продолжать работать, доказывая, что это все — наглые инсинуации, и ждать, когда МОЛОТ даст ход делу.

И думать, как ударить в ответ. Не сейчас. Не сгоряча. Но думать.

После обеда Ася ушла за расходниками на Портовую. Сема дождался, пока дверь за ней закроется и колокольчик стихнет, и подошёл ко мне.

— Пётр Алексеевич, можно попросить?

Голос тихий, при Асе он так никогда не говорил.

Сема редко просил о чём-то для себя. За полгода в Лавке я мог вспомнить, может быть, два раза, и оба были по мелочи.

— Конечно.

— Можно закрыть сад на пару дней? И дать мне ключ.

Я посмотрел на него. Сема стоял, руки вдоль тела, и выражение лица было такое, какого я у него раньше не видел. Не просьба помочь с ящиком или отпустить на полдня. Что-то другое.

— Зачем? — поинтересовался я.

Сема помолчал. Потёр затылок.

— Ася рассказывала мне как-то про лавочку. В парке рядом с городком, где ковен стоял. Она туда сбегала, когда хотела побыть одна. Сидела, читала, думала. Говорила, что на спинке был красивый узор: листья и роза посередине. Рассказывала между делом, я не думаю, что она даже помнит этот разговор. Но я запомнил.

Пауза.

— Хочу построить такую же. Своими руками. Купил доски и инструменты.

Я посмотрел на него внимательнее. Два метра ростом, широкие плечи, руки, которые ящики с артефактами таскали, не напрягаясь.

При этом Сема был достаточно умен, чтобы понимать: Ася постепенно оттаивает к нему и, возможно, даже нечто большее.

Тем не менее он продолжал железно придерживаться собственного обещания о том, чтобы не наседать на Асю и никак не демонстрировать своих чувств напрямую. Однако, очевидно, ему хотелось эти чувства хоть как-то выразить. И метод, который он придумал, был, на самом деле, более чем правильным.

— Хорошо, — сказал я. — Закрою сад.

— Спасибо, Пётр Алексеевич. Только Асе не говорите?

— Не скажу.

Когда Ася вернулась, я объяснил в терминах, о которых заранее договорился с Лавкой: магическому пространству сада нужна перезагрузка, потому он будет закрыт на пару дней. Ася просто пожала плечами. В таких вопросах она не собиралась ставить мои слова под сомнения. В артефактах она понимала примерно столько же, сколько я в колдовстве.

Два дня Сема работал.

Носил доски, пока Ася была у себя или ходила куда-то по делам. Инструменты он прятал либо в сумке под прилавком, либо там же в саду. Утром, пока Ася ещё не проснулась, по вечерам, когда уже уходила к себе, и в целом в любой свободный момент, когда она не заподозрила бы что-то из-за его отсутствия, парень трудился.

Лавка помогала Семе не попадаться. Предупреждала, когда замечала подходящую к зданию Асю (после всех расширений сейчас Лавка видела примерно на расстоянии десяти метров от стен), подсказывала подходящие книги по столярному делу, давала какие-то советы в работе. По ее словам выходило у него очень даже неплохо, особенно с учетом того, что чем-то подобным он занимался впервые в жизни.

На второй день я не выдержал и все-таки заглянул в сад поздним вечером, когда Ася уже ушла к себе спать. Сема стоял на коленях перед почти готовой скамейкой и резал стамеской узор на спинке. Два пальца на левой руке были забинтованы. Бинт был самодельный: полоска ткани, завязанная узлом. Аптечка в Лавке была, но Сема, видимо, не хотел, чтобы Ася заметила пропажу бинтов.

Скамейка была кривоватая. Левая ножка чуть короче правой, и скамейка стояла с лёгким наклоном. Спинка тоже чуть наклонена влево. Дерево некрашеное, светлое. Узор на спинке: листочки по краям и роза в центре.

Роза была неровной, лепестки разной толщины, один чуть больше остальных. Стебель пошёл вкривь, и Сема пытался его выровнять, однако стамеска соскальзывала. Но видно было: каждую линию вёл медленно, старательно, возвращался и подправлял.

Сема заметил меня. Поднял голову.

— Кривая, — сказал он с явным раздражением.

— Зато настоящая, — ответил я.

Он посмотрел на скамейку. Потом на меня. Кивнул и вернулся к работе.

Галерея на Дворцовой представляла собой трёхэтажное здание с широкими окнами, из каждого лился свет. У входа кареты стояла прислуга, всюду сновала нарядная публика. Женщины в мехах и вечерних платьях, мужчины в тёмных костюмах. Из приоткрытых дверей доносилась музыка: кто-то играл на рояле, негромко, скорее для фона.

Встретились с Варей мы на углу Дворцовой и Семеновской, как договорились. Она приехала одна: Николай не мог (граф отправил на объект), помог ей выбраться из дома через знакомую, к которой Варя якобы поехала в гости.

На ней было тёмное платье с кружевным воротом, волосы убраны вверх, серёжки с камнями. На лице читалась решимость, которая в другой ситуации могла бы показаться упрямством.

— Готова? — с лёгкой улыбкой спросил я.

— Готова.

Я подал ей руку. Мы пошли ко входу.

У дверей стоял распорядитель: высокий, в чёрном костюме, с папкой в кожаной обложке. Проверял имена, отмечал, пропускал. Очередь двигалась быстро: имя, галочка, кивок, проходите.

— Добрый вечер. Пётр Воронов и Варвара Ростовцева, — представил я нас.

Распорядитель провёл пальцем по списку. Вверх, вниз. Ещё раз. Палец остановился, вернулся наверх, прошёл заново. Посмотрел на меня.

— Извините. Вашего имени нет в списке. Ростовцева есть, Воронова нет.

— Должно быть. Приглашения организованы через Ларису Берзину, — спокойно ответил я.

Распорядитель посмотрел в список снова. Покачал головой. Лицо вежливое, но непроницаемое.

— К сожалению, нет.

С учетом того, что имя Вари было в списке, это явно была не ошибка Лары, и я сильно сомневался, что это сами организаторы меня вычеркнули. А значит кто-то надавил на них за кулисами.

Между тем, как Лара устроила приглашения, и сегодняшним вечером кто-то позаботился о том, чтобы одно из двух имён исчезло. Не оба, только моё. Тонкая работа: не грубый запрет, а вежливое «вас нет в списке». И я почти не сомневался в том, кто это мог бы быть.

— Хорошо, — сказал я. Спокойно. Без раздражения, без попытки настоять. Повернулся к Варе. — Варя, иди. Тебя ждут.

Варя посмотрела на меня. Потом на распорядителя. Потом снова на меня. Глаза потемнели, подбородок чуть приподнялся.

— Без тебя я не пойду, — сказала она тихо и твёрдо. За спиной распорядителя пара, ожидавшая своей очереди, переглянулась.

— Хорошо, — пожал я плечами. — Тогда пойдём отсюда.

Мы развернулись и пошли обратно по ступеням. Варя держала мою руку и не отпускала. Музыка из открытых дверей удалялась за спиной.

Уже у подножия ступеней нас перехватила Лара, только подъехавшая в экипаже.

— Стойте! — Посмотрела на нас с непониманием. — Что произошло?

— Моё имя убрали из списка, — ответил я.

— Это как так? — возмутилась она, после чего перевела взгляд на Варю. — Лариса, очень приятно познакомиться.

— Варвара, — представилась моя спутница.

Девушки пожали друг другу ладошки, что выглядело забавно. После чего Лара, вернувшись к деловому тону, строго проговорила:

— Стойте здесь! — и пошла вверх, к очереди.

Через стекло было смутно видно, как она подошла к распорядителю, наклонилась, заговорила тихо и быстро. Распорядитель слушал, кивал. Лара выпрямилась, сказала что-то ещё. Распорядитель посмотрел на папку, потом на Лару. Кивнул.

Лара снова вышла, вернулась.

— Идёмте. Все в порядке. Ишь, чего удумали! — сказала она.

Поднялись обратно по ступенькам, вошли. Распорядитель не поднял глаз, когда мы проходили мимо.

Галерея внутри была красивой: высокие потолки с лепниной, паркет, свет из хрустальных люстр. Новый зал со скульптурами открывался направо от главного фойе: широкая арка, за ней простор и белые стены. Шампанское, разговоры, смех. Запах духов и воска.

Пару часов Варя и я ходили по залам. Скульптуры в новом зале были другого уровня, чем в музее: крупнее, амбициознее, некоторые в полный рост. Мрамор, бронза, дерево, одна из чёрного камня, который я даже не опознал.

Варя почти горела азартом. Объясняла, показывала, рассказывала, восхищалась. Переходила от фигуры к фигуре, и голос её набирал высоту и скорость, глаза прямо блестели.

Лара присоединилась к нам через полчаса. Привела с собой скульптора, одного из тех, чьи работы сегодня выставлялись, невысокого бородатого мужчину с руками, покрытыми мелкими шрамами от инструментов. Представила Варю: «Варвара Дмитриевна, большой ценитель скульптуры».

Скульптор усмехнулся скептически, но через пять минут разговора с восторженной этой встречей Варей скепсис исчез. В какой-то момент она спросила его о детали в одной из работ, которую, как выяснилось, никто до сих пор не замечал, и он расплылся в улыбке так, что борода поехала в стороны, тут же пустившись в пространные объяснения.

Варя и Лара тоже нашли общий язык мгновенно: две женщины, которые говорили об искусстве не потому что положено, а потому что любили. Лара была громче, Варя точнее, и вместе они создавали вокруг себя поле, в которое втягивались случайные прохожие.

Это было очень тёплый вечер. Варя рядом, расслабленная, счастливая. И мне было хорошо. Просто, без условий, без лишних мыслей. Хорошо. Давно не было так хорошо.

[Наслаждайся, милый. Ты заслужил.]

Я и правда наслаждался.

А в начале третьего часа вечера в галерее появился граф Ростовцев.

Я почувствовал изменение в зале раньше, чем увидел его: головы повернулись, разговоры стихли на полсекунды, потом возобновились, но тише. Появление графа на публичном мероприятии было событием.

Тёмный костюм, белая рубашка, запонки серебряные. Лицо каменное. Рядом с ним шла Анна, его молодая жена. Лицо напряжённое, губы сжаты. Она явно знала, зачем они здесь, и ей это не нравилось, но она не спорила.

Они прошли через зал. Граф увидел Варю. Направился прямо, не оглядываясь, не замедляясь. Подошёл.

— Варенька, вот ты где. — сказал он, и Варя вся напряглась, подобралась, как кошка, но кричать граф не стал, даже наоборот, сказал лишь: — Нам пора.

Тихо. Вежливо. Рука легла Варе на локоть. Хватка мягкая, но уверенная. Анна стояла на шаг позади, молчала.

Было очевидно, что граф пытался провернуть. Скандалить и показывать какие-то яркие эмоции на подобном мероприятии было сродни выстрелу в ногу собственной светской репутации.

Если бы Варя, например, попыталась начать упираться и спорить, то именно она выглядела бы истеричкой. А если бы я попытался «отбить» ее у графа, то тут же получил бы клеймо смутьяна и драчуна.

Однако графу, как и Ларе недавно, я мог бы сказать: там, где ты учился, я преподавал.

Сделав голос громче достаточно, чтобы это услышала половина притихшего зала, но при этом не переходя на крик или повышенные тона, я обратился к Варе.

— Варвара, вы хотите уйти отсюда сейчас?

Варя посмотрела на отца. Потом на меня. Потом снова на отца.

— Нет! — прямо ответила она.

Граф застыл. Рука на локте Вари не двинулась, но пальцы побелели. Теперь ему уже пришлось бы тащить дочь силой, при людях. Это было ниже достоинства, и он это понимал. Но его дочь только что отказала ему при чужих людях, и это ударило сильнее, чем он ожидал.

Граф отпустил Варин локоть. Повернулся ко мне. Шагнул ближе. Наклонился. Шёпот, слышный только мне:

— Вы мне обещали помочь с Морозовым. Ничего не сделали. И после этого вы приводите мою дочь на публичное мероприятие, нарушая мой прямой запрет?

— Я не давал вам обещаний, Дмитрий Андреевич. Я сказал, что подумаю. И я думаю. К тому же я никогда не говорил, что принимаю ваш запрет. Когда вы его озвучили, я просто сказал, что услышал вас, — тихо ответил я.

— Вы позорите мою семью.

— Никто здесь не позорит вашу семью. Варвара пришла на выставку скульптуры. С человеком, который ей нравится. Это не позор.

Варя после этих моих слов зарделась, и граф это заметил.

Он выпрямился. Лицо побелело. Я видел, как что-то в нём ломается: контроль, терпение, манеры. Жилка на виске запульсировала.

— Ты никто! — Голос накрыл весь зал. — Ты лавочник! Ты недостоин моей дочери!

Зал замер. Тишина, полная и мгновенная, как будто кто-то выключил звук. Шампанское застыло в бокалах.

Все смотрели. Скульптор, с которым недавно разговаривала Варя, закашлялся, поперхнувшись чем-то с фуршета. Лара, стоявшая у дальней стены, замерла с бокалом у губ. Анна побледнела. Рояль замолчал.

Варя стояла рядом со мной. Не отступила, не опустила голову. Стояла прямо, и по её лицу было видно, что каждое слово отца било по ней, но она не позволяла себе согнуться.

Граф тяжело дышал. Лицо красное, жилка на виске пульсировала. Он ждал ответа. Ждал, что я закричу в ответ, что ударю, что дам повод. Любой повод.

Я стоял. Молчал. Ждал. Секунда. Две. Три. Четыре. Граф открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но я заговорил именно в этот момент.

Негромко. Спокойно. Но в установившейся тишине слышно всем.

— Дмитрий Андреевич, вы только что при всех этих людях опозорили не меня, а себя и свою дочь. Если хотите поговорить, вы знаете, где меня найти. Но, прежде чем приходить, определитесь, хотите ли вы оскорблять меня или ищете моей помощи. А позволять вам продолжать сейчас я не намерен.

Протянул Варе руку. Она взяла. Пальцы легли в мою ладонь крепко, без колебания.

И на этом мы пошли к выходу. Зал расступался перед нами молча. Кто-то отводил глаза, кто-то смотрел прямо. Одна женщина у стены чуть кивнула Варе, другая отвернулась. Лара у дальней стены подняла бокал на сантиметр, когда мы проходили мимо.

Забрали наши пальто. Вышли. На крыльце я остановился. Холодный воздух ударил в лицо. Варя стояла рядом, не отпуская мою руку. Молчала. Из галереи за стеклом доносился гул: зал оживал, разговоры возвращались.

— Пётр, — сказала Варя.

Я посмотрел на неё. Глаза блестели, но не от слёз. От чего-то другого.

— Ты в порядке? — спросила она.

Она спрашивала меня. После того, что только что произошло с ней, после того, как её отец прилюдно устроил скандал, она спрашивала, в порядке ли я.

— Я? Конечно в порядке. А ты как?

— Нормально, — ответила она.

Мы помолчали. Мимо проехала карета, цокот копыт разнесся по мостовой.

— Пойдём, — сказал я. — Погуляем.

Сначала мы шли молча. Долго, минут десять. По Дворцовой, через площадь, мимо закрытых магазинов с тёмными витринами. Ветер с моря гнал соль. Варя шла рядом, руки в карманах пальто, воротник поднят. Каблуки стучали по мостовой ровно и тихо.

Потом она заговорила. Не о галерее, не об отце. О скульптуре, которую видела в новом зале: женщина с веером, бронза, работа неизвестного мастера. «Веер был сделан так, что казался бумажным. Бронза, а выглядела как бумага. Как он это сделал?»

Я предположил: чеканка по тонкому листу, потом монтаж на каркас. Варя покачала головой: нет, это литьё, но очень тонкое, такого она не видела.

Потом она перешла к Ларе: «Мне она понравилась. Настоящая. Говорит, что думает, и не извиняется.» Потом о скульпторе, с которым они больше часа обсуждали его и чужие работы.

Разговор тёк легко, и в нём не было ни слова о том, что произошло в зале. По молчаливому согласию: не сейчас. Потом. Или никогда. Были вещи важнее: бронзовый веер, кучерявая Лара, бородатый скульптор. Ноябрьский вечер и фонари на мостовой.

К Лавке мы дошли через полчаса. Набережная, знакомая дверь, колокольчик.

Ася стояла за прилавком, перебирала накладные. Подняла голову, увидела нас: Варя в вечернем платье с кружевным воротом, я в костюме. По нашим лицам, видимо, поняла, что вечер был непростым.

Глаза чуть сузились, как всегда, когда она считывала ситуацию быстрее, чем ей объясняли.

— Есть хотите? — спросила она.

Варя посмотрела на неё. Потом на меня. Потом снова на Асю. Улыбнулась, устало, но искренне.

— Очень, — ответила моя спутница.

Ася кивнула и крикнула наверх:

— Сема! Погрей ужин на четверых!

Из кухни донеслось: «Понял!» И сразу за этим звук открывающегося шкафа и стук кастрюли о плиту. Сема не спрашивал, почему на четверых и кто четвёртый. Ася сказала, значит, нужно.

Варя стояла в торговом зале, осматриваясь. Лиза в раме смотрела на Варю очень внимательно, будто пытаясь вспомнить, когда ее видела. Варя заметила, подошла ближе, улыбнулась портрету. Лиза не ответила, но выражение лица чуть смягчилось.

— У тебя тут стало уютнее, — сказала Варя. Провела пальцем по прилавку, по тёплому дереву.

— Работаем, — ответил я.

[Спасибо ей. Она мне нравится.]

Ужин организовали в саду, сели в беседке. В саду было вечно тепло, так что пальто мы с Варей сняли. Сема принёс еду.

Горячее жаркое с картошкой и морковью в большой глиняной миске, свежий хлеб, нарезанный толстыми ломтями, чайник. Расставил на столе быстро, привычно. Варя наблюдала за ним.

— Ты сам готовил?

— Сам, — сказал Сема.

— Вкусно пахнет.

— Спасибо. — Сема чуть кивнул. Ни смущения, ни гордости. Просто принял.

Мы сели. Варя рядом со мной, напротив Ася и Сема. Варя ела с аппетитом, не стесняясь: после вечера в галерее, прогулки по вечернему Грозову и всего, что было между ними, голод у нее был настоящим, и я это прекрасно понимал, потому что сам испытывал то же самое.

Она взяла второй кусок хлеба, обмакнула в подливу и съела, явно не задумываясь о том, что дочери графа, наверное, так не полагается. Но здесь она не была дочерью важного человека. Здесь она была голодной девушкой после долгого вечера.

Начав с Семы, который решил рассказать секрет приготовления своего жаркого, постепенно завязался разговор. Теплый, неторопливый, со временем он разогнался, стал по-настоящему живым и дружеским. Если во время прогулки я отвел от Вари негативные мысли, то сейчас мы втроем наполняли ее позитивными.

О том, что пора расходиться, я вспомнил только когда Варя вдруг изо всех сил зевнула. Ася предложила остаться в ее комнате, но Варя отказалась. Как бы там ни было, ее домом было поместье.

Я собрался ее проводить. И мы встали из-за стола. Вернулись в торговый зал. Варя остановилась, посмотрела вокруг. Потом отдельно на Асю.

— Спасибо за ужин. И за разговор, — сказала Варя всем.

Потом шагнула и просто обняла Асю. Та замерла. Спина прямая, руки по бокам. Секунда. Две. Потом расслабилась, чуть неловко положила руку Варе на спину.

— Приходи ещё, — сказала Ася. Коротко, без улыбки, но голос был мягче обычного.

Семе Варя пожала руку. Сема пожал в ответ, аккуратно, стараясь не раздавить тонкие пальцы в своей огромной ладони.

Мы вышли. Нашли извозчика на набережной. Я помог Варе сесть и экипаж тронулся. Ехали мы молча, и Варя в какой-то момент привалилась к моему плечу, её дыхание стало ровнее. Не уснула, но почти. Колёса стучали по мостовой, фонари проплывали мимо.

У особняка остановились. Окна были тёмными, только в одном, на втором этаже, горел свет. Варя выпрямилась, посмотрела на меня.

— Не жалей о сегодняшнем, — сказала она.

— Я не жалею.

Потом немного подумала и, протянувшись, кратко поцеловала меня в щеку, а потом, совсем как Ася недавно, выскочила из повозки и поспешила к воротам.

Я машинально приложил пальцы к щеке, где еще ощущалось тепло ее губ. М-да. Детишки…

* * *

Утро выдалось пустое. Дождя не было, но небо стояло низкое, серое, и за всё утро в торговый зал так никто и не заглянул. Я разбирал на прилавке мелкую механику, ту, что давно просила руки, и не торопился: в такие дни спешить было некуда.

Звякнул колокольчик ближе к полудню. Вошёл немолодой мужчина, за шестьдесят, в добротном пальто, знававшем лучшие годы: локти стерты, одна пуговица новее прочих, посажена недавно и не в тон. У порога он снял шляпу, огляделся и подошёл к прилавку, но не как покупатель.

— Добрый день, — поздоровался я. — Чем могу помочь?

— Добрый. — Помялся он, переложил шляпу из руки в руку. — Мне говорили, вы беретесь помогать в разных делах. Лукьян Ильич меня зовут. Я к вам с некоторой бедой, если позволите.

— Слушаю.

Внучка его, Дуня, выходила замуж. Жили они вдвоём, больше родни не было. А у жениховой семьи было заведено, что невеста приносит богатое приданое, и без него в род не берут.

Денег у Лукьяна на такое не было, собрать было не из чего. И решил он продать единственное ценное, что в доме есть: напольные часы, что достались ещё от деда и всю жизнь простояли в углу.

— Часы не из простых, — сказал он. — В них заложена дорогая артефактная составляющая, для большого дома. Они знают всех, кто в доме живёт, и где кто сейчас. Захочешь позвать кого через всё крыло, они твой зов разнесут по комнатам. Чужой войдёт без спросу, они хозяину дадут знать. В усадьбе такому цены нет. Но у меня квартира. — Он развёл руками. — Три комнаты. Я этим добром сроду не пользовался, незачем было. Так что не жалко. Наследство наследством, а Дуню замуж выдать важнее.

Дед, продающий дедовы часы ради внучкиного замужества. У меня кольнуло где-то под рёбрами, тихо и знакомо. Марина помню в её пятнадцать просила платье, которое нам было не по карману, и я тогда полночи прикидывал, что продать.

— И что с часами не так? — спросил я.

Лукьян позвал оценщика на дом. Тот часы посмотрел и сказал: ход идёт, а магия выработалась, за столько-то лет иссякла без остатка. Мёртвые часы, кому они нужны. В мастерскую их тоже не свезти, тяжелы, а помочь некому.

— Я слышал, вы с таким помогаете, — сказал он. — Мне быстро надо. Свадьба на носу. Если можете, поедемте, посмотрите на месте. Я заплачу, сколько скажете.

По-хорошему дело было не моё. Не срочное, не загадочное, обычная починка артефакта, какую и без меня сделали бы в любой мастерской, дай ей неделю. Но недели у него не было, и часы он продавал не от хорошей жизни.

— Поедемте, — сказал я. — Посмотрю. Все равно торговля почти не идет.

Сёму я позвал сверху, чтобы он постоял за прилавком, взял ящик с инструментом и вышел с Лукьяном на набережную ловить извозчика.

Жил Лукьян в доходном доме на тихой улице, на третьем этаже. Квартира оказалась небольшая и чистая: его спальня, она же кабинет, спальня Дуни, гостиная, кухня. Не тесно, но и лишнего нигде ничего нет, всё на счету.

Подготовка к свадьбе, по крайней мере той части, что касалась невесты, шла полным ходом. По гостиной сновали девушки: одна сметывала на живую нитку что-то белое, две возились с венками. На столе горой лежали цветы, и в этой горе кто-то забыл напёрсток.

Невесты видно не было, но из-за прикрытой двери её комнаты доносились голоса и смех: Дуню обряжали, примеряли, и выходить к чужому мужчине ей было не время, так что с Лукьяном мы к ней даже не заходили.

Зато в гостиной стоял жених, молодой и нарядный. Лукьян нас познакомил, звали его Егор. Он смерил меня взглядом сверху вниз.

— Вы уж побыстрее, — сказал он. — А то ведь без приданого и свадьбы может не быть.

Лукьян отвёл глаза. Я кивнул.

— Посмотрю, что можно сделать, — сказал я.

Лукьян повёл меня к себе. Часы стояли в углу спальни-кабинета, большие, старые, красивого тёмного дерева, с тяжёлым маятником за стеклом. Ход шёл: маятник качался, стрелки держали время. Мёртвой в них была только та часть, которой не видно.

Я открыл корпус и взялся смотреть. Снаружи всё было цело, дерево хозяин берёг. Но внутри, под механизмом, там, где жила магия, было пусто и холодно. Тем не менее делать предстояло немного: восстановить несколько контурных перемычек, самых тонких и потому истончившихся со временем. Полчаса работы, не больше.

Разложил инструмент, принялся. Из гостиной доносились голоса девушек, смех, лёгкая возня свадебных хлопот. Работалось спокойно.

Минут через двадцать пять в кабинет заглянул Егор.

— Ещё не закончили? — уточнил он.

— Скоро. Минут десять.

Он не ушёл. Постоял, поглядел, как я работаю, потом спросил, и спросил с интересом, какого я в нём не ждал:

— А сколько он вам платит за это?

— Мы не уговаривались, — ответил я, не отрываясь от работы.

— Я к тому, что выезд мастера-артефактора, я слыхал, удовольствие не из дешёвых. А у старика, насколько я знаю, с деньгами туго. — Он чуть понизил голос, будто делился наблюдением. — Совсем туго.

— Много я не возьму, — сказал я, не отрываясь от часов. — Работа простая. Да и приехал ненадолго, заодно ноги размял.

Егор хмыкнул, помолчал и вернулся к своему:

— Вы всё-таки побыстрее. Без приданого свадьбы не будет.

Тут я отложил манащуп. По-хорошему меня это не касалось: клиент платил за часы, а не за мои мысли. Но повторял он это уже во второй раз, причем совершенно не к месту, и я не мог больше игнорировать.

— Простите если влезаю не в свое дело, но скажите, Егор. Я верно понял, что, останься эти часы сломанными, вы на Дуне не женитесь?

— Традиция, — сказал он, пожав плечами. — Наша семья не на помойке себя нашла, чтобы брать в род кого попало, у кого и приданого собрать не из чего.

— А Дуню вы любите?

Он даже удивился вопросу.

— Конечно. Умна, красива, хозяйственна. И меня любит. Нам хорошо вместе.

— И при этом вы готовы её упустить из-за часов, потому что ваша семья так решила. Жить-то вы будете с ней, Егор, а не ваша семья. С её умом и красотой.

Он открыл рот, закрыл. Нахмурился. Зашёл с другой стороны:

— Так традицию не я придумал.

Из гостиной плеснуло смехом, кто-то из девушек вскрикнул весело, что-то уронили. Егор оглянулся на дверь, потом снова на меня. Я тем временем свёл два контура и проверил ход.

— Допустим, часов бы не было вовсе, — сказал я. — Лукьян и сам говорит, с деньгами туго. Не нашлось бы приданого, и что? Вы при всей вашей любви даже не стали бы свадьбу затевать?

Он снова открыл рот, чтобы что-то сказать, замер. На этот раз надолго.

[Кажется, до него начинает доходить.]

— Так часы же есть, — наконец выдал он уже совсем неуверенно.

— А когда вы делали предложение, вы про них знали?

Он запнулся.

— Нет. Не знал.

— Тогда зачем делали? Если не были уверены, что ваша семья её примет без приданого, на что вы рассчитывали, делая предложение?

— Я сделал предложение, потому что полюбил, — сказал он, и в голосе впервые мелькнуло что-то живое, без гонора.

— Вот и я о том. Вы сами не видите тут некоторого противоречия?

Егор не ответил. Постоял, глядя мимо меня, на часы, на их сердцевину под снятой крышкой. Потом бросил коротко:

— Работайте.

И вышел.

[Глупый ещё, милый. Но, кажется, не насквозь.]

— Хочется верить.

Дочинил я часы быстро. Когда замкнул контуры, система вновь ожила как ни в чем не бывало. Все перепроверил, закрыл корпус, собрал инструмент в ящик.

В гостиной меня ждал Лукьян. Девушки куда-то подевались, цветы со стола перекочевали в корзину, напёрсток так и лежал, забытый.

— Готово, — сказал я. — Работают. И магия, и ход.

Он обрадовался, поблагодарил, а потом замялся, понизил голос:

— А скажите… вы Егору что-то говорили? Он какой-то сам не свой вышел. К Дуне даже не зашёл, буркнул, что дела, и уехал.

— Да ничего особенного. — Я застегнул ящик. — Больше он спрашивал. Интересовался, сколько вы мне заплатите.

— Точно! — спохватился Лукьян. — Сколько с меня?

— Три тысячи.

Часы стоили не меньше сотни тысяч, но часть этих денег я взял за «вызов». Он расплатился сразу, без торга, и проводил меня до двери, ещё раз поблагодарив.

Вернулся Лукьян через два дня. С интересными новостями.

За окном было серо, по стеклу сползали капли, а набережная блестела после ночного дождя. Торговли все ещё не было, к тому же рано. На улице было пусто, только дворник внизу скрёб мостовую, и скрёб уже долго, всё на одном месте.

Сёма был наверху, на кухне, оттуда тянуло хлебом и чем-то жареным. Ася перебирала вчерашние накладные, складывала по стопкам. А я сидел за прилавком над тремя листами, которые не давались мне уже несколько месяцев.

Записная книжка Виктора. Большую её часть я уже разобрал: записи о делах, чьи-то имена, даты и так далее. А эти три листа в конце выбивались.

Ряды значков вперемешку с буквами без какого-либо понятного мне смысла и последовательности, плотные столбцы без единого места, за которое можно было бы зацепиться при расшифровке.

Я подступался к этим листам по-всякому: переписывал столбцы, искал повторы, прикладывал к ним всё, что знал о шифрах, и всякий раз упирался в глухую стену.

Бросил бы давно, да Виктор не оставлял мне такой роскоши. За последние недели он перекрыл мне поставки через Боброва, отнял у Тимофея мастерскую Штерна, подвёл под меня Крюкова с поддельным ожогом и заметкой в газете.

Я мог бы использовать часть компромата из этой книжки, но каждая такая попытка, как с Ростовцевым, могла привести к обратному эффекту, а мне не хотелось слишком рисковать. Нужно было что-то убойное, настоящая бомба, которую я сброшу на лагерь Виктора. И я был почти уверен, что это нечто скрывалось как раз в последних трех листах, не просто ведь так они были зашифрованы настолько сложным кодом. Виктор не стал бы прятать под такой шифр пустяк.

Мотылёк искал не по запаху, а по мане. Ручка Виктора годилась как образец, по ней мотылёк узнал бы, кого ловить, но взять след он мог только там, где Виктор сам бывал и оставил свою ману. И в мёртвом двенадцатом отделении он наследил наверняка: сам же завязал на него свои грязные дела.

Туда я и поехал, опять с Сёмой и с мотыльком в коробочке. Двенадцатое встретило нас всё таким же заколоченным и пустым, каким я его оставил в прошлый раз: тёмные окна, забитая крест-накрест дверь, тишина.

Я достал мотылька, посадил на ладонь и поднёс к нему ручку. Жемчужина в нём мигнула розовым, крылья дрогнули, он сорвался и закружил над землёй у крыльца, низко, над самой грязью.

Сперва он заметался, тыкаясь то туда, то сюда, но потом выровнялся, прошёл круг ниже, поймал одну нить и потянул по ней, ровно, не сбиваясь. Повёл в сторону, вдоль улицы, прочь от здания.

Мы пошли следом, Сёма чуть позади, поглядывая по сторонам, не увязался ли кто за нами. Идти оказалось недалеко. Через два квартала мотылёк привёл нас к неприметному строению, поднялся к самому верху, сел на карниз и замер, мигая жемчужиной.

Снаружи было тихо. Охраны никакой, ни у дверей, ни во дворе: выставить сторожей значило бы, что тут есть что-то, что стоит охранять. Дом просто стоял, ничем не выделяясь среди соседних, и только две мелочи цеплялись за глаз: ставни прикрыты среди бела дня, и замок на двери новее самой двери.

Место тоже было выбрано с умом. Не глухой пустырь, где чужой на виду, а живая улица, где один тихий дом среди прочих не привлечёт ничьего внимания. Виктор и тут всё рассчитал.

Я остановился поодаль. Прислушался к тому, что чувствую. За стенами была мана, живая. Я постоял, разбирая ощущение по нитям, как привык разбирать механизм.

Трое внутри. Маги, и ни один не выше третьего ранга, иначе я почувствовал бы бо́льшую тяжесть. И, в отличие от колдунов, маги третьего ранга не были прямо редки в Грозове. Но трое сразу — это уже было довольно серьезно.

Сёма держался рядом, чуть впереди меня, и смотрел на дом спокойно.

— Полезем? — спросил он вполголоса, явно не испытывая вообще никакого страха.

— Не сейчас уж точно.

Лезть втроём с мотыльком, без подготовки, в дом, где сидят трое магов, я не собирался. Подозвал мотылька обратно в коробочку и отступил тем же путём, каким пришёл, не торопясь.

День стоял тихий, холодный. Внизу, в торговом зале, Ася перебирала товар, Сёма расставлял ящики у дальней стены. Мы с Жаровым сидели наверху, на кухне, за чаем: он заглянул по какому-то несрочному делу, да так и засиделся. За окном падал редкий снег, торговли почти не было, и день обещал пройти без хлопот.

Колокольчик внизу звякнул, потом ещё, потом залился без передышки. Хлопнула дверь. И снизу донёсся Асин голос, громкий и весёлый:

— Пётр! Тут к тебе! Спускайся, такого ты ещё не видел!

Мы переглянулись с Жаровым и поспешили вниз. Ещё на лестнице нас встретил отчаянный лай вперемешку с мяуканьем и звоном задетого где-то товара.

Зрелище внизу и впрямь было такое, какого я отродясь не видывал. В зале боком, спиной вперёд, отбиваясь локтями, протискивался солидный господин в добротном пальто, чиновник с головы до ног, от бакенбард до начищенных калош.

А за ним, вокруг него и на нём пёрло зверьё. Рыжий кот сидел у него на плече и щурился с полным довольством. Две собаки крутились в ногах, не пуская дальше порога, и мели хвостами пол. Кошки висли на полах пальто, псы тёрлись о калоши и лезли мордами. Все они скулили и мяукали так, будто он был им роднёй после долгой разлуки.

Ася с Сёмой кинулись выпроваживать. Сёма забирал собак охапками, по две зараз, и выставлял за дверь, а они тут же ломились обратно у него между ног; Ася гнала кошек полотенцем, и кошки уходили нехотя, оглядываясь на гостя.

Одна собака прорвалась за прилавок и засела под ним, и Сёме пришлось лезть за ней на четвереньках, кряхтя. Тех, что успели взлететь на верхние полки, куда рукой не достать, скидывала Лиза: с холста тянулась невидимая рука, снимала кота со стеллажа и опускала на пол, а сама Лиза шипела на котов и жалась в угол рамы.

В конце концов дверь захлопнули и привалили для верности ящиком. За стеклом зверьё не унялось: скреблось в дверь и лезло на окно, всё тянулось к гостю сквозь стекло.

Вот оно, одно на всех. Кто бы ни купил эту вещь и с каким умыслом, она тянула из каждого в этой семье самое для него дорогое. Из Натальи — веру в себя и свои силы, из Игоря — любовь, из Алексея — рабочий азарт и хватку, из Марии — семейность, если можно было так сказать.

Объяснять Марии я ничего не стал. Просто тихо и без вспышек, погасил то, что жило в серебре. Магия в заколке осела, дрогнула и стихла. Здесь не было ничего сложного, это как нажать кнопку «выключить».

И я знал, что в этот самый миг наговор спал разом со всех: с Натальи, с Игоря, с Алексея, с самой Марии, со всех, кого серебро держало.

— А что вы теперь думаете о Павле? — спросил я для проверки.

— Что козёл и бабник, — ответила Мария не задумываясь ни на миг. — Как думала, так и думаю.

Я кивнул про себя, вздохнув. Наговор-то я снял, а дрова, что они наломали за эти две недели, остались лежать, как лежали. Серебро отравило, подтолкнуло, а ругались и расходились они уже сами, по-живому, всерьёз, и одним гашением заколки этого было не склеить.

— Вот что, Мария, — сказал я. — Приходите-ка завтра ко мне в Лавку вместе с мужем к семи. И детей ваших я позову, и Ивана Николаевича. Всей семьёй соберётесь. За ночь остынете, а там и поговорим начистоту.

Она поглядела на меня с сомнением, поджала губы, но кивнула. Заколку я забрал с собой, теперь безопасную, и опустил в карман, подальше от греха.

Отец, Иван Николаевич, жил теперь не в ночлежке, как прежде, а на квартире, которую снял ему Алексей: видно, и впрямь семья тянулась друг к другу всё это время, пока серебро их не растащило по углам.

Наговор на нем уже не работал, да только серебро серебром, а на нем эффект тоже сказал за две недели.

Дверь стояла незапертая. В квартире было сумрачно, накурено, душно; на полу и на столе пустые бутылки, окурки в блюдце, нетронутая, заветренная еда.

Сам Иван Николаевич сидел на полу у кровати, привалившись к ней спиной, осоловелый, мутный, с обвисшим лицом. Меня он узнал не сразу, а узнав, попытался подняться и не сумел, только сполз ниже.

— А-а, мастер. — Язык у него заплетался, ворочался тяжело. — Это вы… Водки нет, не обессудьте, всю того… — Он повёл рукой по сторонам, обводя своё богатство.

Мы с Асей подняли его, подхватив с двух сторон, довели до кухни. Я сунул его голову под холодную воду из-под крана, подержал, не слушая мычания и слабого сопротивления, потом ещё раз и ещё. Ася тем временем сварила крепкого чаю.

Чашку за чашкой мы вливали в него, заставляя жевать хоть какую-то еду. Ася подкладывала ему хлеб, и он жевал покорно, как ребёнок.

Понемногу муть в глазах его осела, взгляд сделался осмысленнее, и он, обмякший, мокрый и пристыжённый, наконец сел относительно ровно на табурете, держа чашку обеими руками, чтоб не расплескать.

Руки у него подрагивали, и чай всё равно выплескивался через край на колени, а он того будто не замечал.

— Зачем вы это, — пробормотал он, не поднимая глаз. — Бросили бы меня. Кому я нужен. Сам не пойму, зачем по утрам встаю.

У него, похоже, артефакт Серебряного Века отнял чувство собственного достоинства или что-то в этом духе.

— Завтра вечером в семь, Иван Николаевич, приходите ко мне в Лавку, — сказал я, когда он совсем пришёл в себя. — Будет вся ваша семья. И дети, и Мария. И вы будете, трезвый.

Он долго молчал, глядя в чашку, в которой ещё качался чай.

— Стыдно мне, — выговорил он наконец, и в надтреснутом голосе на миг проглянуло что-то от прежней, давно пропитой породы. — Перед детьми стыдно таким являться. Я ж им и так… всю жизнь.

— Вот трезвым и явитесь, — сказал я. — До завтра время есть. Отоспитесь.

Он кивнул, медленно, тяжело, и пообещал прийти. Уходя, я собрал по квартире всё, что нашёл недопитого, и забрал с собой, чтоб не было ночью соблазна. Невелика была помощь, да другой на эту ночь у меня для него не нашлось.

Оставалось замкнуть круг. С матерью и отцом я договорился, но оставались дети. Игоря, Алексея и Наталью нужно было еще раз объехать и назначить время встречи.

У всех троих наговор уже спал, я это видел: Игорь был хоть и хмурый, помятый, но трезвее прежнего и смотрел осмысленнее, в глазах у Алексея появилась хоть какая-то жизнь, а Наталья под конец мне даже улыбнулась. Но этого было мало.

Каждому я сказал одно: завтра, в Лавке, в семь, всей семьёй. Игорь хмыкнул, но обещал быть. Алексей долго смотрел в потолок, потом спросил, можно ли с Дужей. Можно, сказал я. Наталья тоже обещала быть.

Похоже, для этой семьи мне предстояло до самого конца быть частным психологом.

Назавтра они пришли все шестеро. Я ждал этого и с закрытия приготовился: освободил середину зала и натаскал с кухни стульев, расставив их широким полукругом, чтоб они видели друг друга, а не одного меня: разговор предстоял не мой с ними, а их между собой, я тут был сбоку припёка.

Пришли они не вместе. Сперва Наталья, одна, минута в минуту. За ней, порознь, братья: хмурый Игорь и тяжёлый, медленный Алексей со своей собакой, которую Ася увела на второй этаж в сад, и эти двое, войдя, встали по разным углам, будто и в одной комнате им было тесно.

Потом Мария, а следом, держась от неё поодаль, новый её муж Павел. Последним, припозднившись, явился Иван Николаевич; от него ещё тянуло вчерашним, но пришёл, и то ладно, а я уж думал, не явится вовсе, постыдится или снова выпьет.

Рассаживал я их сам, по одному, разводя по местам так, чтоб бывшие супруги не сели бок о бок и чтоб между братьями и матерью оказался кто-то третий. Они не противились, шли куда веду, притихшие, чужие друг другу.

Вид у всех был неважный. Алексей опустился на стул тяжело и сидел, уставившись в пол. Игорь хмурился и тёр висок, то ли с похмелья, то ли с недосыпу. Наталья села на самый край, прямая, сцепив руки на коленях, и держала спину так ровно, что мне на секунду стало больно за нее.

Мария устроилась, вся как-то сжавшись, поджав губы, комкая в руках платок. Иван Николаевич против вчерашнего был трезв, но мят и сер лицом, и трезвость эта, видно, далась ему тяжело и держалась на одном упрямстве.

А Павел сел с самого края, чуть отодвинув стул из общего полукруга, и оглядывал всех с видом человека, которого затащили разбираться в чужой давней сваре, до которой ему нет никакого дела.

И вот они сидели передо мной подавленные, тихие, придавленные каждый своим. В зале было тихо. Никто не заговаривал первым: то ли стыдились, то ли просто отвыкли сидеть в одной комнате, при этом не в сваре.

Я стоял за прилавком, подсчитывая выручку, когда звякнул колокольчик и вошёл человек. Лет тридцати с небольшим, в форменном сюртуке конторского служащего, с чернильным пятнышком на манжете и портфелем под мышкой.

Прежде чем заговорить, он оглянулся на дверь, будто проверяя, не идёт ли кто следом. К груди он прижимал простую деревянную коробку, и, судя по тому, как он её держал, тяжёлую.

— Пётр Алексеевич? — спросил он.

— Да, это я. Чем могу служить?

Он назвался: Александр, служит в нотариальной конторе. Поставил коробку на прилавок, осторожно, обеими руками. Руки у него заметно подрагивали.

На верхней грани коробки сидел латунный циферблат с наборными колёсиками. И одно деление щёлкало: раз в секунду цифры на счётчике менялись, отматывая вниз. Я пригляделся. Число было семизначное, и оно убывало.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.