Москва.

10 августа 1725 года.

— Война со Швецией? — переспросил Остерман.

Прекрасные глазки Маши уставились на меня вопрошающе и с тревогой. Старческие, но все еще горящие огнем, глаза Посошкова так же спрашивали. Но, наверное прямо сейчас подсчитывал, сколько денег нужно еще и на шведскую войну затратить.

В комнате повисла звенящая, тяжелая тишина. И в этих глазах присутствующих плескался неприкрытый, почти первобытный испуг.

Северная война слишком тяжело далась России. Это была важнейшая веха, выковавшая империю, но она же едва не поставила всю державу на самый край финансовой и демографической пропасти. А в чем-то и способствовала тому кризису, который сейчас я стараюсь преодолеть.

Двадцать один год непрерывной кровавой мясорубки. Пережить подобное еще раз для многих казалось просто немыслимым. Да, Ништадтский мир был подписан. Замирились со шведами. Но замирились так, словно и не были абсолютными победителями: за отвоеванные, политые русской кровью земли Лифляндии и Эстляндии пришлось заплатить шведской короне два миллиона ефимков полновесным серебром! И это в условиях жесточайшего финансового кризиса! А сколько уходило денег на поддержание польского двора Августа?

То-то! С него еще спросить нужно будет за те деньги. И не только за них. Но плодить проблемы я бы не хотел. Со временем, поляки еще осознают, что наживаться на мне им дороже.

Но тогда, после подписания мира со Швецией, вся страна шумно выдохнула. А теперь, выходит, нужно снова набирать полные легкие воздуха, засучивать рукава и впрягаться в кровавую лямку?

— Ты всё правильно понял, Андрей Иванович. За что я тебя и ценю, — я откинулся на спинку стула, спокойно выдерживая его взгляд. — Узрел в самый корень.

Я обвел глазами замерших соратников.

— Северного льва нужно добивать, господа. Окончательно ломать ему хребет. Иначе эта шведская заноза будет переходить от одного моего потомка к другому, воспаляясь при каждой нашей слабости. Если мы не решим этот вопрос сейчас, пока они не оправились, то сколько еще ляжет русских солдат в холодных финских болотах через двадцать, через пятьдесят лет? Я этого не допущу.

Я говорил уверенно, опираясь на послезнание. Я прекрасно помнил из прошлой жизни, что шведы еще не раз попытаются взять реванш — и в 1741-м, и при Екатерине, потом будет война и в начале следующего века. И не сказать, что эти войны оказались прогулками. Нет, победили и внешне легко, но нюансов, как и крови, было много. Умалчивалось. Так что Эту угрозу нужно было купировать превентивно.

А для этого нужен был железобетонный повод. Казус белли. Нарушить договор не так-то и легко. Кто со мной потом заключать союзы будет, или искать систему сдержек и противовесов? Это шведам с рук сошло, когда они в иной реальности почти и не озаботились обоснованием повода к войне начали действовать, посчитав, что императорская власть младенца Ивана VI слаба, как никогда в России раньше.

Правда заключалась в том, что протоколы дознания участников покушения на меня, которые только что прочитал Остерман, были во многом мастерски сфабрикованы. Исключение составлял лишь один факт. Сержант, руководивший фанатиками, жаждущими пустить мне кровь (из которых моя гвардия уложила больше сотни), в далеком прошлом действительно был шведским шпионом. Да, он уже долгие годы не выходил на связь со Стокгольмом и не передавал никакой информации. Он давно осел, оброс связями и ударился в религию. Но для большой политики это не имело ровным счетом никакого значения.

Был такой шпион? Да. Для этого, между прочим он и внедрился в старообрядческую общину, где имен особо и не спрашивали. Но староверы немало знали о происходящем вокруг, среди них были полновесные стратеги, выжидающие момент.

Тайная канцелярия по моему прямому указу оформила документы так, комар носа не подточит: за дерзким покушением на русского императора стоят не религиозные раскольники-старообрядцы, а корона Швеции.

— Скажи, канцлер, зачем это нужно еще? — решил я принять экзамен у своего первого министра.

И он, пусть не сразу, но ответил мне.

А сделать это было необходимо по двум причинам. С одной стороны, признать правду, что только старообрядцы замешаны в покушении на того, кого раз за разом спасает Пресвятая Богородица — значило бы своими руками разжечь в стране костер религиозного террора. Пришлось бы начать практически гражданскую войну, где одни православные будут нещадно резать других. Карательные экспедиции, массовые казни на площадях, пыточные застенки… Это значило бы лишиться десятков, а то и сотен тысяч крепких, работящих подданных.

Мне же нужно было, чтобы внутри державы воцарились мир и экономическое благоденствие. Понятно, что абсолютно идеальной тишины не бывает никогда, всё познается в сравнении. Но если благодаря этой фальсификации мой трон получит новую, железобетонную опору в виде благодарных старообрядцев — я не вижу в этом ничего, кроме блага для государства.

Обелить раскольников было жизненно необходимо. Внедрить в массы нужный нарратив: старообрядцы — верные сыны отечества, просто их, темных и доверчивых, использовали «втемную» коварные шведские агенты.

Пусть народный гнев канализируется правильно. Вот где наш истинный враг. За пределами России. И мы идем за ним.

Создание образа безжалостного внешнего врага — это классическая, проверенная веками методика для консолидации общества. И я прекрасно понимал: то, что нужно было сделать сейчас со Швецией, разительно отличалось от ситуации на юге. И сделать врагом татар не вышло. Сложно в целом воспринимать врагом того, кто далеко и кого бьют войска и в хвост и гриву.

Еще недавно казалось, что наша Крымская кампания — чистой воды политическая авантюра, а не планомерная война, которая окажется для нас более чем победоносной. Поначалу люди в столицах откровенно боялись последствий. Но теперь вся паническая шумиха улеглась.

Крым — он где-то там, далеко на юге. Там, в ковыльных степях, славные русские полки бьют извечных врагов России, а вот внутренним губерниям уже ничто не угрожает. Нет у Крымского хана таких сил, чтобы ответить ударом на удар.

Да что там хан — даже подсознательный страх перед полномасштабной войной с могучей Турцией больше никого не поглощает. Высший свет и простой народ вдруг уверовали в то, что мы побьем кого угодно, причем малой кровью и на чужой территории, а пожар войны никаким образом не докатится не то что до Петербурга, но даже до Москвы.

Крайне опасные ощущения, когда-то нечто подобное сильно вредило героическим воинам Великой Отечественной.

А вот отношение к шведам в обществе было совершенно иным.

Во-первых, сама новая столица Российской империи — блистательный Санкт-Петербург — находилась настолько пугающе близко к шведским границам, что хватило бы и трехдневного форсированного марша, чтобы вражеская армия оказалась на подступах к городу.

Во-вторых, любому мало-мальски мыслящему человеку было понятно: шведы прямо сейчас, скрипя зубами, зализывают раны, чтобы выждать момент и найти повод для новой военной стычки. Я же, опираясь на знания из будущего, знал это наверняка: не прошло бы и пятнадцати лет, как началось бы новое кровавое противостояние России и Швеции. Так зачем же покорно ждать? Зачем играть на шведских условиях и отдавать им право первого хода?

— Ну а если шведы всё-таки дрогнут и побоятся идти с нами в открытую войну прямо сейчас, то под давлением этих «улик» они вынуждены будут пойти на серьезные уступки, — выдавал я геополитическую базу внимательно слушающему Остерману. — Самая главная наша задача на северном направлении — это максимально оттянуть границы Швеции от Санкт-Петербурга. Дать столице стратегическую глубину обороны.

— Этого мало, Ваше Величество, чтобы говорить о справедливой войне. Это все назовут поводом, — тихо, но очень веско обронил канцлер, барабаня тонкими пальцами по столу.

— Мало… Хотя мне все равно, что скажут. Нас обвинят, если это будет выгодно другим даже в том случае, если мы сдадим шведам Петербург.

— Это да… Но просто отодвинуть границу… Этим мы шведского льва не усмирим, лишь разозлим пуще прежнего. Доказательства их вины в покушении на помазанника Божьего должны быть неопровержимы для всей Европы.

— Андрей Иванович, — я хищно улыбнулся и подался вперед. — А ты мне на что? Самый гениальный интриган России — и не найдет изящных возможностей доказать дипломатам в Париже и Лондоне, что шведы — бесчестные злоумышленники и убийцы? Ни в жизнь не поверю. Твоя задача — легализовать эту версию на международной арене. Так что иди и доказывай. А что до силы Швеции. Выбить у них финнов и они сильно ослабнут.

— Буду думать и исполнять, Ваше Императорское Величество, — Остерман склонил голову, пряча в уголках губ тонкую усмешку. Ему бросили вызов, достойный его изощренного ума.

Мы проговорили еще немало, обсуждая государственные дела. Ужин растянулся так надолго, что свечи в канделябрах успели оплыть наполовину. Выпив за вечер три чашки крепчайшего чая и еще две чашки черного, как деготь, кофе, я уже всерьез опасался, что до утра не сомкну глаз. Нервы звенели, как натянутые струны.

Слишком много кофеина и слишком много тяжелых впечатлений, которыми я всё ещё был переполнен после недавних жестоких казней. Запах крови и горелого мяса, казалось, въелся в саму подкладку моего камзола.

— Ваше Императорское Величество… Не желаете ли забыться в моих объятиях и ласках обо всех своих тревогах? — мягкий, воркующий голос Марии Дмитриевны раздался совсем рядом, едва за Остерманом и Посошковым закрылись тяжелые двери, и мы наконец-то остались наедине.

Ее прохладные ладони легли мне на плечи, массируя затекшие мышцы. Тонкий аромат ее духов мгновенно вытеснил из кабинета запахи сургуча, табака и старых бумаг.

Самое действенное лекарство…

С каким же удовольствием я поддавался на ласки своей любимой. Это же эйфория, когда не только одна река радости и счастья стремится насытить море, а еще и другие. Пришло к ночи извещение, реляция, по состоянию дел в Крыму.

А наутро Москва, которая еще со вчерашнего дня пребывала в некотором напряженном недоумении — переваривая кровавые казни и гадая, какие еще потрясения принесут действия молодого императора, — внезапно полыхнула праздничным огнем.

Я проснулся от того, что где-то вдалеке, над разрастающимся городом, ударил тяжелый колокол. К нему тут же присоединился второй, третий, и вот уже все сорок сороков московских церквей заливались радостным, ликующим звоном.

По улицам бежали люди. Они кричали о великой победе, о святой мести за набеги прошлых веков, о том, что справедливость наконец-то восторжествовала, и теперь-то уж точно каждому в мире понятно, что сам Господь Бог выступает на стороне России.

Едва открыв глаза, я прямо в постели перехватил из рук запыхавшегося, покрытого степной пылью курьера срочную реляцию с юга. Быстро сломав печать, я пробежал глазами неровные строчки.

Свершилось. Бахчисарай пал!

— Победа! — кричали одни.

— Виктория, — кричали иные.

— Там им людоловом, ответили за сожженную Москву, — восклицали хранители памяти предков, где войны с татарами были не менее запоминающимися, чем с Польшей.

Столица Крымского ханства была взята победоносными войсками генерала Ласси. Причем, как следовало из сухого армейского доклада, сопротивляться русским штыкам в Крыму было просто больше некому. Регулярных сил у хана не осталось. А это значило, что теперь наши полки могли беспрепятственно заходить в любые городки и татарские поселения полуострова, беря ханство под полный, абсолютный контроль империи.

Но обывателю, ликующему сейчас на улицах, совершенно не обязательно знать, что победа досталась нам малой кровью и почти без сопротивления. Легкость обесценивает триумф. В глазах народа эта виктория должна выглядеть титаническим подвигом.

Я резко повернулся к кровати и стянул одеяло.

— Маша, просыпайся! Срочно одевайся и мчись на Печатный двор! — бросил я, быстро натягивая камзол.

Она заморгала, силясь прогнать остатки сладкого сна. Любила княжна понежиться в мягких пуховых перинах. В отличие от меня — за последнее время я приучил себя спать урывками, жестко ограничивая организм во сне, чтобы успевать управлять империей. Маша села на кровати, кутаясь в простыню, явно не сразу сообразив, о чем вообще идет речь.

Победоносная война на юге, блистательный марш-бросок, как — и вот результат. Я дал им не просто повод напиться. Это чувство абсолютного, божественного триумфа. Сейчас, глядя на меня снизу вверх, эти люди верили, что государь император Пётр Алексеевич воистину помазанник Божий, раз сумел сокрушить то, что не давалось ни Ивану Грозному, ни царевне Софье.

— Ваше Императорское Величество! — прокричал он, стараясь перекрыть колокольный звон и рев толпы. — Народ здравну чару за вас поднимает! Батюшкой-спасителем кличут! Великим!

— Раздайте еще бочки к Лобному месту! — крикнул я в ответ, не отрывая взгляда от площади. — И велите бросать в толпу медную монету. Гулять так гулять!

— А еще, Мария Дмитриевна, надиктуй им там мое личное воззвание к народу! — чеканя слова, распорядился я. — С высочайшими поздравлениями. Пиши крупно: вековой враг России повержен! Напиши, что мы сполна отомстили за слезы и кровь сотен тысяч православных полоняников, сгинувших в Крыму за прошедшие столетия! Хочу посмотреть, как у тебя выйдет.

— Выйдет, государь. В меня и войдет и выйдет, — рассмеялась она.

— Ты эту похабщину от меня не переймай.

— Не буду больше.

— И меньше не нужно. Собирайся!

Пока она торопливо собиралась, мой мозг уже работал на опережение. Нужно было устроить грандиозный праздник. Приказать выкатить на площади Москвы бочки с казенным пивом и хмельным медом. Народ должен не просто узнать о победе — он должен попробовать ее на вкус, захмелеть от нее. И, разумеется, связать это небывалое событие с именем своего молодого императора. Пусть славят.

Это не просто тщеславие. Это холодный расчет. Если народ будет искренне любить и превозносить меня сейчас, то все те неизбежные потрясения, ломки вековых устоев и реформы, которые ждут Россию в ближайшее время — и без которых, я уверен, государству просто не выжить, — будут восприниматься ими совершенно иначе. Не как тирания, а как временные, необходимые трудности на тяжелом пути к Великому.

Русскому человеку жизненно необходимо давать Великую Надежду. Сверх-идею. Только тогда он поверит, что его пот и кровь льются не напрасно. Я уже понял главную тайну этой страны: Россия способна побеждать всё, преодолевать любую внутреннюю лень, косность, разруху и вековую апатию лишь в одном случае — когда она до краев наполнена яростной, праведной энергией созидания. Жаждой строительства того самого эфемерного «светлого будущего». И совершенно неважно, какими политическими лозунгами это будет прикрыто, и какие чудовищные преграды встанут на пути. Ради Великой Мечты здесь готовы свернуть горы.

И у меня такая мечта есть.

Я хочу, чтобы Россия перестала уныло дышать в спину другим державам. Чтобы мы навсегда перестали раболепно преклоняться перед «западным гением», а наконец осознали собственную гениальность и мощь.

Я хочу, чтобы мои люди очнулись от позорного, откровенного рабства, которым, по сути, является крепостное право. Но отменить его нужно хирургически точно — не бросая неразумных, привыкших к указке крестьян в пучину анархии, крови и экономического разорения по причине их невежества. Раз уж они сейчас не могут прожить без помещика-управленца, значит, систему нужно менять постепенно. Вытаскивать народ из-под векового ярма часть за частью, слой за слоем, давая образование и волю.

У меня есть мечта. Я хочу, чтобы в будущем одно только слово русского императора — да что там императора, простого русского посла! — значило в любой европейской столице так много, чтобы наши противники боялись даже пискнуть без высочайшего соизволения.

У меня есть мечта…

Я подошел к окну, за которым над древней Москвой плыл ликующий, многоголосый колокольный звон, и крепко сжал в руке крымскую реляцию.

И сегодня я сделал к этой мечте еще один огромный шаг. Но завтра нужно сделать больше.

Петергоф

1 сентября 1725 года

Я вернулся домой

Петергоф.

1 сентября 1725 года.

Едва я переступил порог комнаты, как на меня буквально налетел ураган.

— Дедушка! Да кто выиграл-то⁈ — с невероятным азартом, едва не прыгая на месте, встретил меня юный Наследник. — Тебя же ну убили?

Маленький Петр Алексеевич смотрел на меня снизу вверх широко распахнутыми глазами, в которых плескался чистый, незамутненный восторг мальчишки, услышавшего звуки настоящей битвы.

Глядя на его раскрасневшееся лицо, я почувствовал, как мгновенно испаряется ледяной панцирь императора, уступая место простой, щемящей теплоте. Я присел перед ним на корточки, забавляясь этой искренней детской непосредственностью.

— Генерал Матюшкин, — с мягкой улыбкой ответил я, потрепав внука по вихрастой голове. — Но поверь мне, Петруша, Миних держался очень стойко и дрался как лев. Если бы они сегодня поменялись местами и задачами… думаю, всё вышло бы с точностью до наоборот.

Как раз по коридору, живо обсуждая, видимо свое противостояние, удалялись генералы. Проводив их взглядом, я повернулся к своему главному, самому драгоценному «озорнику».

Я смотрел на мальчишку, и на душе становилось удивительно легко. Как же он раскрылся за последнее время! Из забитого, вечно насупленного и угрюмого волчонка, каким он был еще недавно, мой внук превратился в живого, яркого, озорного и даже немного хулиганистого пацана. Именно таким, по моему твердому убеждению из прошлой жизни, и должен быть нормальный мальчишка.

Если я сейчас, ради государственных интересов, украду у него это простое, шумное детство, то бог его знает, какие еще психологические травмы в итоге вылезут в парне, помимо тех, что уже успели насадить.

Но дисциплину никто не отменял. Я напустил на себя строгий, непререкаемый вид.

— И тебе, Наталья Алексеевна, тебе пора возвращаться к урокам. И тебе, Наследник, надлежит науки постигать, — веско произнес я, нависнув над внуком. — И без того из-за этой беготни пропустил сегодня два занятия.

— Да, дедушка… — Петруша картинно вздохнул, шаркнул ножкой и хитро, с прищуром заглянул мне в глаза. — Но что со мной будет-то от пары пропусков?

— Я могу тебе совершенно точно сказать, чего не будет, если ты сейчас же не сядешь за книги, — парировал я, отчеканивая каждое слово.

— Не будет организована большая осенняя охота в новгородских лесах. И Антиоха Дмитриевича от тебя отважу, чтобы ты учился.

— Да, с чего, ваше величество? Он занятно рассказывает многое из наук. Хоть бы не скучно, — взмолился Петр.

— Вот и не подставляй своего наставника, — сказал я.

Не думал, что случится такой момент, что стану угрожать Петру тем, что уберу от него учителя. Присматриваюсь к Антиоху. И не потому, что он родной брат Маши. Скорее, что умница, недооцененная в иной реальности.

Да и как было оценить, если к власти пришла Екатерина, явно же ненавидящая и Марию Кантемир и все небольшое их семейство. Так что не было шанса возвысится и показаться во всей красе. А тут есть, да еще и какой.

— Ну так что? Охоту отменяем, господина Кантемир отправляем в ссылку? — усмехнулся я.

И попал в десятку. Моя краткая, но емкая мотивационная речь удалась буквально с первой фразы. Глаза мальчишки комично округлились, он сглотнул и, торопливо поклонившись, пулей вылетел из комнаты в сторону учебных классов.

Я лишь тихо усмехнулся ему вслед. Вот откуда у него такая генетическая, непреодолимая тяга к псовой охоте? И ладно бы он пристрастился к ней до того момента, как я вырвал его из старого окружения и приблизил к себе.

Так ведь нет! Раньше он сидел взаперти в душных теремах и с утра до ночи слушал ядовитые, крамольные речи замшелых бояр, которые целенаправленно сбивали парня с пути. Они лепили из него слепое орудие. Петрушу готовили мне в противники. Вернее, даже не лично мне, а всему тому новому миру, всем тем грандиозным делам, которые сотворил настоящий Петр Великий.

Кстати, об учебе внука. Буквально вчера я подробнейшим образом изучал пространный — я бы даже сказал, написанный с немалым художественным вкусом — доклад о том, как продвигается обучение государя-наследника. Читая эти бумаги, я обратил внимание на несомненный литературный талант сочинителя. У меня даже мелькнула мысль: а не привлечь ли этого бойкого писаря, Аристарха, к новому делу? Пусть периодически пишет статьи на заданные темы в журнал, который я всерьез вознамерился учредить.

Так в целом отзывы о Петре изменились. Два месяца назад он еще был хулиганом несносным, сейчас учиться. И почему? Ну в том числе? А я в письме Лизу попросил, чтобы она подсобила. Ох, и нравится же она Петру. Как бы какого горя не вышло. Впрочем, она замужем, а это не абсолютные кандалы, но в некотором смысле путы, точно. Даже для Петра Алексеевича, мальчишки еще.

А Кантемир, как Машу, так и Аристарха буду все же привлекать к публицистике. Ведь в моем понимании из XXI века иметь на всю гигантскую страну одну-единственную, сухую и официальную газету «Санкт-Петербургские ведомости» — это не просто мало. Это катастрофически ничтожно для продвижения тех идей, которыми я собирался скрепить Империю.

К слову, мой недавний указ уже вступил в силу. Он позволял любым предприимчивым людям свободно открывать мануфактуры и предприятия (за строгим исключением всего, что касалось оборота алкоголя, работорговли, а также с рядом жестких ограничений в сферах медицины и религии). И этот же указ негласно подразумевал: при наличии денег и желания любой купец или дворянин отныне может открыть частный журнал или газету.

Разумеется, они будут взяты под контроль Тайной канцелярии. С издателями проведут очень вежливые, но доходчивые профилактические беседы, чтобы они, не дай бог, не вздумали вредить государственным интересам.

Но в остальном — полная свобода! Хотите рассказывать про новые европейские рюшечки, крой платьев и театральные постановки, что будет безумно востребовано скучающими дамами? Пожалуйста! Хотите писать об устройстве ружей, породах гончих и правилах охоты для мужчин? Печатайте на здоровье! Но и обязательные пояснительные статьи о происходящем в мире и в России. Мне нужно было расшевелить это общество, заставить его читать и думать.

Мои размышления прервал легкий шорох шелка женских юбок.

— Батюшка, я, пожалуй, тоже отправлюсь, — Анна Петровна подошла ко мне, обдав тонким ароматом розовой воды, и тепло, по-дочерни нежно поцеловала в небритую щеку. Ее глаза сияли предвкушением. — У меня назначен важный разговор с княжной Марией Дмитриевной Кантемир. Мы ведь еще до конца о свадебном платье не условились. А Машенька мне в том очень поможет — она на днях привезла совершенно изумительные, новейшие фасоны из самой Европы!

Она грациозно развернулась, собираясь упорхнуть за дверь.

— Сестрица, подожди! — вдруг раздался возмущенный возглас Елизаветы. — Как же такое великое дело — и без меня⁈ Да я с тобой после такого два дня разговаривать не стану!

С этими словами моя беременная дщерь, Лизавета, которая еще минуту назад казалась тяжелой и утомленной непрекращающимся токсикозом, весьма бодро подхватилась из кресла. Волшебная сила слов «выбор европейского наряда к свадьбе» была способна творить с этой женщиной абсолютные, антинаучные чудеса. Не без труда поддерживая живот, она устремилась вслед за Анной.

Дверь закрылась. В покоях воцарилась звенящая, уютная тишина.

В какой-то момент я с легкой грустью осознал, что остался совершенно один. Вся моя большая, шумная семья разбрелась по своим делам.

Я подошел к окну, глядя на темнеющий парк. Возникло острое желание пригласить к себе Машу Кантемир — просто посидеть рядом, помолчать, выпить чаю, чувствуя ее успокаивающее присутствие. Чтобы уже через час вызвать к себе писарей и продолжить работу, надиктовывать Устав университета.

Но я одернул себя: нельзя. Сейчас она плотно занята моими дочками, обсуждает с ними кружева и бархат.

Умница моя. Я невольно улыбнулся, вспоминая, сколько такта и женской мудрости ей потребовалось. Ведь поначалу и Анна, и Елизавета встретили новую папину фаворитку в глухие штыки, видя в ней угрозу памяти их матери. Но Маша не стала плести интриги. Своим мягким нравом, искренностью и безупречным вкусом она сумела найти к ним ключик. И теперь они щебечут над выкройками платьев, как лучшие подруги.

Дом. Мой настоящий дом. И я сделаю всё, чтобы никто и никогда не посмел его разрушить.

Глядя на закрывшуюся за дочерьми дверь, я задумчиво потер подбородок. Если Мария Дмитриевна таким изящным, истинно византийским маневром подбирается к теме нашего возможного замужества, действуя через дочерей — что ж, она, безусловно, мудрая и дальновидная женщина.

Но не сказать, чтобы подобные методы мне сильно нравились. Как бы тонко ни плелись эти шелковые сети, любое давление вызывает у меня рефлекторное отторжение. Это решение — впустить кого-то в свою жизнь на равных правах — я должен принять исключительно сам. По собственной воле. Без хитростей и чужих сценариев.

— А я, батюшка, останусь с тобой, — вдруг раздался тихий, серебристый голосок.

Ко мне неслышно подошла Наташенька. Она доверчиво прижалась ко мне, обхватив тонкими ручками, и от этого простого, искреннего жеста в груди стало настолько невыносимо тепло и уютно, что я почувствовал, как по небритой щеке предательски скатывается горячая слеза.

Выжила. Выжила девчонка, кровинка моя!

До сих пор, вспоминая те страшные дни, я холодел. Никто не мог дать гарантий. Я сам не понимал, что именно ее спасло: то ли мои отчаянные попытки применить знания из будущего в этом веке мясников, то ли неустанные, исступленные молитвы, то ли невероятная жажда жизни в этом хрупком тельце. Но она вытащила свой счастливый билет. И теперь, слава богу, на ее личике начали проступать чуть заметные, робкие мазки розового румянца. Хотя она всё еще оставалась такой же прозрачной, невесомой худышкой, как и во время той проклятой болезни.

— Ну, раз они все разбежались по своим девичьим делам, то, выходит, тебе одной всё достанется… — ласково улыбнулся я, бережно, словно хрустальную вазу, усаживая дочку к себе на колени. — Готовься слушать от меня новую сказку.

Ее глазки радостно вспыхнули, но вдруг она нахмурила тонкие бровки и остановила меня жестом маленькой хозяйки.

— Подожди, батюшка! Надобно сперва кликнуть твоих писарей. Негоже, чтобы сказка эта не записанной осталась. А то потом осерчают на меня и сестрицы, и племянник мой, что я одна всё услышала, — совершенно деловитым, рассудительным тоном, забавно контрастирующим с ее кукольным личиком, выдала Наташа.

Я рассмеялся, откинув голову.

— Распоряжайся, царевна! Как скажешь, так и будет!

— Ну какая же я, батюшка, царевна? — она поправила кружевной воротничок, смешно вздернув носик. — Я — Великая княжна.

Я заглянул в ее чистые, глубокие глаза, и улыбка моя стала мягкой, как воск.

— А для меня, девочка моя, ты даже не царевна. Для меня ты — самая что ни на есть императрица сердца моего.

Я отшутился, но голос мой дрогнул. В ответ на эти слова она бросилась мне на шею с такими нежными, крепкими обнимашками, от которых прорвалась уже не одна слеза, а сразу несколько. Я прижал ее к себе, зарываясь лицом в пахнущие детским мылом и травами волосы.

Приятно, черт возьми. Ради таких мгновений и стоило ломать хребет самой Истории.

Кронштадт.

1 сентября 1725 года.

Ледяной балтийский ветер рвал полы тяжелого суконного камзола, бросал в лицо мелкую соленую морось, но я даже не щурился.

С застывшим, строгим лицом, возвышаясь над толпой сановников, я стоял на помосте. Рядом со мной, вытянувшись в струну, затаив дыхание, стоял Наследник. Сегодня мы принимали экспериментальный шлюп.

Для непосвященного взгляда это был просто небольшой, хищно скроенный корабль. Но этот «малыш» был способен огрызаться так, что мало не покажется никому: на его борту щерились черными жерлами сразу шесть тяжелых карронад. А на носу и корме покоилась главная тайна Империи — два экспериментальных нарезных орудия. Созданные по принципу уже взятых нами на вооружение егерских штуцеров и продолговатых пуль к ним, эти пушки были способны посылать снаряды на немыслимую для этого времени дистанцию, да еще и со снайперской точностью.

Но главное инженерное чудо заключалось даже не в калибрах. Днище корабля тускло горело в пасмурном свете. Обшивка была выполнена из меди.

Сколько бы мои инженеры ни бились над чертежами, сколько бы копий ни сломали, пытаясь произвести максимальные расчеты прочности и плавучести, сколько бы гениальный, выписанный в Россию молодой Леонард Эйлер ни помогал им в сложнейших математических вычислениях — всё равно сейчас, в эти минуты, воздух можно было резать ножом от напряжения. Было чертовски волнительно.

Даже мне. Человеку, который доподлинно знает, что мы идем единственно верным технологическим путем. Человеку, который уверен, что по всем законам физики этот корабль уж точно не пойдет ко дну. Вот только взять и по щелчку пальцев выбросить из головы первобытные страхи и предрассудки было крайне сложно. Ибо с каждым вдохом балтийского ветра, с каждым прожитым здесь днем я всё больше становился живым, плотским человеком этого сурового времени, а не просто холодным наблюдателем из будущего.

Глухо, надрывно заскрипело дерево. Стапели начали двигаться.

Сотни рабочих, напрягая жилы до звона, на канатах толкали громаду корабля в углубленную часть рукотворного залива кронштадтской верфи. Мое сердце забилось где-то в горле, норовя выпрыгнуть наружу. Удивительно. В своей прошлой жизни я никогда не был заядлым «мореманом». Относился к кораблям с определенной прохладой и сугубо потребительски: ну да, никогда не страдал морской болезнью, любил при случае прокатиться на пароме где-нибудь в отпуске или выпить кофе на палубе прогулочного теплохода. Не более того.

Моя прошлая жизнь была другой. Скоротечной. Ритм того будущего был настолько молниеносным, парализующим по сравнению с тем монументальным временем, в котором я жил сейчас, что на вдумчивое созерцание просто не оставалось минут. Там всё решали самолеты: прыгнул в кресло, открыл ноутбук, закрыл глаза — и ты на другом конце континента. И рейсы всегда подбирались так, чтобы ни дай бог не потерять лишнего часа на стыковке. Мы вечно куда-то неслись, не чувствуя веса земли под ногами.

А здесь… Здесь вес имело всё. Каждое бревно, каждый выкованный гвоздь, каждая пролитая капля пота.

С диким, первобытным скрежетом массивный корпус корабля начал неотвратимо скатываться вниз по смазанным направляющим. Мастеровые на пределе сил придерживали его на толстенных пеньковых канатах, стравливая их сантиметр за сантиметром, чтобы шлюп не разогнался слишком быстро и борта не зачерпнули воду при ударе.

Секунды растянулись в вечность.

Удар! Тяжелая медь вспорола свинцовую гладь залива. Огромные, пенные крылья брызг разлетелись в разные стороны, окатив стоящих у воды людей холодной купелью.

Канаты обмякли. Корабль тяжело качнулся с борта на борт, словно принюхиваясь к своей новой стихии, выровнялся… и замер, гордо покачиваясь на волнах.

Он был на воде. Он держал удар.

Ведущий корабел, недавно произведенный в капитан-командоры, Федосей Скляев стоял на борту вместе со всей своей командой, которая и занималась постройкой этого экспериментального шлюпа. Вцепившись одной рукой в поручни капитанского мостика до побеления костяшек, а другой исступленно, размашисто крестясь, Скляев шумно, со свистом выдохнул лишь в тот момент, когда понял: корабль не идет ко дну.

И как только к нему пришло ясное осознание того, что шлюп уверенно держится на воде, даже не достигнув расчетной ватерлинии (хотя инженеры предполагали, что под тяжестью металла осадка будет глубже как минимум на аршин), палуба ожила. Подмастерья Скляева, словно деловитые муравьи, брызнули в разные стороны. Они рассыпались по кораблю, ныряя в трюмы, лихорадочно проверяя, нет ли течи, замеряя осадку и на ходу строча пометки в свои пухлые рабочие гроссбухи.

Я тяжело шагнул к самому краю влажного пирса. Адъютант тут же почтительно подал мне тяжелую бутылку французского шампанского, за горлышко привязанную длинным тросом к мачте шлюпа. Перехватив ее поудобнее, я размахнулся и со всей силой, какая только была в моих руках, швырнул бутылку в борт корабля.

Стекло со звонким хрустом разлетелось вдребезги. Кипенно-белая пена благородного вина зашипела, стекая по тускло мерцающей медной обшивке.

И тут верфь взорвалась. Нет, это не был взрыв, спровоцированный порохом, но эмоции хлынули наружу.

Раздался оглушительный рев. Аплодисменты, ликующие выкрики офицеров смешались со свистом. Простые мужики-рабочие, стоявшие плотной стеной позади, срывали с голов мокрые шапки и с восторженным матом швыряли их в серое балтийское небо. Мы это сделали.

Но я понимал: это лишь начало адской работы. Новую технологию мы сейчас только нащупывали, пробовали на зуб. Теперь этому шлюпу предстояло идти от Кронштадта к Петропавловской крепости — туда, где мы прямо сейчас, вгрызаясь в дно, отчаянно пытались углубить фарватер. Затем начнутся жесткие ходовые испытания: короткие выходы на день-два, учебные артиллерийские стрельбы, возвращение в сухой док Кронштадта, дотошная проверка каждого дюйма медной обшивки на предмет повреждений. Если выдержит — корабль пойдет в штормовую Балтику, до самой Риги, вернется, и мы вновь будем смотреть… А там, глядишь, и короткий период северной навигации подойдет к концу.

— Вот, Ричард… Да и ты, Осип, крепко думайте. Думайте, как на те линейные корабли, которые вы скоро казне сдавать будете, такую же медную обшивку ставить, — не оборачиваясь, бросил я стоявшим неподалеку ведущим корабелам Империи: британцу Ричарду Броуну и Осипу Наю.

— Будем смотреть, государь, — осторожно, с сильным акцентом отозвался Ричард, потирая подбородок.

— А ты не только смотри, англичанин. Ты делай! — жестко отрезал я, поворачиваясь к нему и сверля его тяжелым взглядом. — Хватит с нас того, что из-за вашей спешки корабли через пару лет насквозь гниют! Всё из-за того, что сырое, недосушенное дерево в набор пускаете.

— Государь… — Броун упрямо набычился, защищая свою честь. — Вот когда дойдет до нас сухой, выдержанный лес от Брянска да из Казани, вот тогда и можно будет говорить…

— А ты мне не перечь! — рыкнул я, обрывая его на полуслове. — Корабль с моим именем когда достроишь? Его, почитай, уже перестраивать пора, а не на воду спускать! И вот еще что… Крепко подумай: а нужно ли нам на этот флагман волочь сто старых пушек? Если с теми же боевыми задачами теперь легко справятся и восемьдесят шесть орудий, но совершенно другого, нового типа?

Закончив отчитывать корабела, я всё же смягчился. Сделал шаг вперед и по-отечески, тяжело похлопал растерянного англичанина по плечу — пусть знает, что государь гневается, но ценит.

Затем я отвернулся, взял за теплую ладошку притихшего внука и, тяжело опираясь на массивную трость, медленно пошел прочь от пирса. Холодный, пронизывающий ветер сделал свое дело, и сегодня не на шутку прихватило поясницу, напоминая о возрасте этого тела.

Мы направлялись к раскинутым шатрам, где уже гремела посуда и накрывались столы для праздничного пира. Я терпеть не мог эти пьяные, шумные застолья. Но такова доля правителя: иногда нужно просто стиснуть зубы и выдерживать этот ритуал до конца, чтобы явить свою монаршую благосклонность людям, которые своими мозолистыми руками куют будущее великой Империи.

Петербург

14 сентября 1725 года

Петербург

14 сентября 1725 года

Петербург.

24 сентября 1725 года.

«Ах, эта свадьба пела и плясала…» — мысленно усмехнулся я, вспомнив строчку из далекого будущего. А на улицах сейчас происходило ровно то, что и должно было: простой народ получал долгожданную отдушину, щедрое угощение и выпивку на дармовщину.

В Петербурге, в древней Москве и некоторых других крупных городах необъятной Российской империи с широким размахом отмечали замужество моей старшей дочери. Хотя во всех официальных рескриптах, разосланных мной назначаемым устроителям торжеств, было жестко указано: помимо самой свадьбы, а то и прежде нее, надлежит громогласно славить победы русского оружия и чудесное спасение царя-батюшки от очередного подлого покушения.

Признаться честно, стоя сейчас здесь, под гулкими сводами недостроенного Петропавловского собора — к слову, мало похожего на тот законченный архитектурный шедевр, каким я знал его в своем будущем, — я ощущал легкие уколы совести. Всё-таки у родной дочери светлый праздник, венчание, а я и тут хладнокровно нашел возможность сыграть на пользу геополитическим интересам Российской империи.

В последнее время у меня и вовсе развилось эдакое профессиональное искажение: если я делал нечто сугубо личное, стороннее, не идущее в общую копилку государственной пользы, то начинал физически хуже себя чувствовать. Возникало гнетущее ощущение недосказанности и невыполненного перед державой долга.

— Венчается раба Божия Анна… — густым, торжественным басом провозглашал архиепископ Феофан Прокопович. Его голос плыл в сизом дыму кадильниц под треск сотен восковых свечей.

Да, обряд венчания проходит в нашем православном храме. Но при этом мой новоиспеченный зять, герцог Карл Гольштейнский, православие так и не принял, оставшись лютеранином. И я пока на этом совершенно не настаиваю.

И без того сама идея о том, что гордое герцогство Гольштейн фактически превращается в покорного вассала России, была встречена у него на родине крайне смешанными чувствами. Нет, там, конечно, уже успели сформироваться крепкие пророссийские силы, щедро подкормленные моим предшественником, канцлером Головкиным, и прочими ушлыми сановниками, имевшими бесконтрольный доступ к государственной казне.

К слову, коррупционная схема у них была отменная. Никто в Петербурге никогда досконально не знал, сколько именно звонкой монеты было реально вручено тому или иному проводнику российских идей в Европе.

А порой выходило так: чтобы какой-нибудь шведский депутат активнее гнул пророссийскую линию, ему давали увесистый кошель, но в тайных ведомостях он расписывался за куда большую сумму, львиная доля которой оседала в карманах наших же дипломатов. Не спросить же у шпиона и агента России, сколько денег ему передали.

Да мало того, не всегда можно было узнать имя выгодополучателя от работы на Россию. И работы той не видно. Так, только особо знаковые фигуры были известны, как глава шведского риксдага Арвида Горна, фактического правителя Швеции. Между прочим, не нужного мне в ближайшем будущем. А то и шведы так и не решаться лаять на Россию. И повода не будет к пересмотру Ништадского мира и проблема останется на моих потомков.

Так что за границу государственные деньги утекали как вода сквозь пальцы. Эту порочную систему нужно было не просто жестко упорядочить — поначалу я в гневе даже думал вовсе запретить подобные траты. Утекший миллион рублей! Да на эти колоссальные деньги можно вести полномасштабную войну с османами месяца три, а то и четыре!

Но не всегда деньги нужны. Со своей внутренней оппозицией мой зять, герцог, недавно разобрался исключительно при помощи русских штыков. И этот кровавый факт ожидаемо не вызывал у голштинцев величайшего доверия ко мне, как к русскому императору, да и вообще к представителям России в том неспокойном регионе. Вот туда бы немного денег для подачки.

Может, в моменте и надо было действовать столь радикально — в конце концов, сам факт вооруженного покушения на первое лицо был налицо, а за такое нужно карать быстро и беспощадно. Но я, как прагматик, уже поручил своему правительству спешно разработать продуманную систему поощрений и торговых льгот для голштинского купечества, да и не только для них. За тяжелым кнутом всегда должен следовать сладкий пряник.

У меня родилась масштабная, поистине имперская идея: создать в этом германском герцогстве своего рода трудовой эмигрантский хаб. Добраться переселенцам в самую далекую, пугающую их морозами и варварством Россию крайне сложно. А вот Гольштейн находится в исключительно выгодном геополитическом положении: с севера его поджимает Дания, по бокам — Пруссия и Священная Римская империя, в состав которой Гольштейн формально и входит.

Даже гонимым французским гугенотам, если через верных людей грамотно шепнуть им на ухо, что в Гольштейне можно найти безопасный приют, будет куда проще сорваться с насиженных мест. Они охотнее пойдут туда, в центр Европы, чем отважатся рваться в неведомую заснеженную Россию.

Ну а уже в Гольштейн наши вербовщики смогут приезжать, словно «покупатели» из воинских частей в советские военкоматы, и целенаправленно отбирать нужные кадры. В нашем случае — не только обученных солдат, но и толковых фермеров, искусных ремесленников, инженеров и производственников. Всех, чьи руки и мозги нужны империи.

Так что, чем больше я размышлял о нашем союзе с этим небольшим, всё еще германским, но по факту уже почти русским княжеством, тем больше убеждался: стратегических выгод для России здесь кроется бездна. А значит, надо подкинуть немного зримых экономических привилегий и самим голштинцам, чтобы сидели смирно и исправно работали на нас.

— Объявляю вас мужем и женой! — торжественно, под самый купол, провозгласил Феофан Прокопович.

«Ну, наконец-то», — мысленно выдохнул я. Правда еще последует обязательная проповедь про семейные добродетели.

Если быть предельно откровенным, то стоять неподвижно в душной церкви по два-три часа для меня — человека дела — казалось настолько чудовищной потерей драгоценного времени, что я начинал изрядно нервничать и глухо кряхтеть, переминаясь с ноги на ногу.

Кто-то из европейских послов наверняка спросит: разве такое мыслимо, чтобы убежденный лютеранин венчался в русской православной церкви? Теперь — да. После последних волевых решений, продавленных русским патриархом Феофаном, это стало абсолютно легальным. На серии специально организованных богословских диспутов было «убедительно доказано», что протестантизм по своему мировоззрению и исторической непримиримой борьбе с папским престолом куда ближе нам, чем, собственно, сами еретики-католики.

В какой-то мере нам даже пришлось искусственно ужесточать государственную риторику по отношению к католицизму. Это было необходимо, чтобы на фоне лютой ненависти к Риму наши чуть ли не дружеские политические объятия с протестантами не выглядели как откровенная сдача исконных позиций Русской православной церкви. Иначе это неизбежно породило бы новые очаги глухого сопротивления — как против меня, так и против реформатора Феофана.

На данный момент государственная машина делала жесткий упор на то, чтобы переманить к нам как можно больше ценных специалистов именно из числа протестантов. То, что их по всей Европе притесняют — факт бесспорный. Точные даты в моей памяти из прошлой жизни иногда путались, но я помнил, что французский король отменил Нантский эдикт — тот самый хрупкий договор о перемирии между католиками и протестантами во Франции. И если масштабные гонения на трудолюбивых гугенотов еще не полыхают вовсю прямо сейчас, то в самое ближайшее время эта пороховая бочка непременно рванет.

Политические репрессии такого масштаба не начинаются с бухты-барахты. Значит, тенденция на выдавливание гугенотов из Франции нарастает. Вот эти-то испуганные, но квалифицированные люди нам позарез и нужны! Ради этого всё и затевалось. Именно поэтому тайное финансирование нашего «французского проекта» было мной не просто сохранено: буквально на днях я перенаправил туда еще двести тысяч полновесных рублей, увеличивая общий теневой бюджет для взяток и откровенного подкупа французских вельмож до астрономического полумиллиона.

— Господа, помещайтесь в каретах! На всех хватит. Едем в Петергоф, по пути остановки и гуляния, — кричали камергеры.

Да, это место было более пригодно для того, чтобы развлекаться двору. Но была еще одна причина — это особая императорская карета. На каретной мануфактуре уже выпускают такие, с новой системой отопления, с рессорами, с дополнительной шумоизоляцией.

Ну если уж быть честным, то пока, словно как в будущем, в России была своего рода сборка атомоб… карет. Но был нюанс… Мы делали кареты лучше, такими, как их нет и пока быть не может в той же Англии, или Франции. И уверен, что если немного лишь намекнуть обществу, что государю такое угодно, чтобы они купили, то купят. И деньги осядут в России, а не отправятся в Англию. И так нужно поступать со многим.

Фонтаны, много разной еды, театральные представления, фейерверки — все это не особо меня забавляло. Мероприятие, скорее, для всех, кроме меня. Вон, и Маша порхает бабочкой, купаясь во всеобщей любви и внимании. Коварной, лживой, точно не любви, и порочном, лизоблюдском внимании. Новая фаворитка…

— Девиер? Антон Мануилович, это вы? — устало, с легкой хрипотцой в голосе спросил я.

Свадебные торжества наконец-то остались позади. Скрывшись от шумной толпы, я находился в небольшой, полутемной комнате одного из уютных домиков Петергофского дворцово-паркового ансамбля. В массивную дверь коротко, по-военному постучали, и на пороге бесшумно возникла знакомая фигура начальника тайной канцелярии.

Все эти нескончаемые пляски, разухабистые песни и пьяные свадебные гуляния изрядно вымотали меня. Я сбежал сюда, в полумрак кабинета, чтобы выкроить хотя бы пару часов благословенного уединения.

Хотелось просто побыть в тишине, а может, и вдумчиво почитать скопившиеся бумаги. Например, пухлую папку с предложениями по вероятной, и весьма скорой, войне с Османской империей. Документ этот поступил от военного министра, князя Михаила Михайловича Голицына.

И всё бы ничего, но я ждал, что этот стратегический план поступит не лично от него, а от Генерального штаба, который я с таким трудом учреждал именно для подобной системной работы. Но Штаб медлит, утопая в бумагах. И за это, несмотря на все былые заслуги, и даже если предложения по войне с османами окажутся поистине гениальными, Голицын всё равно получит от меня жесточайшую выволочку. Мои поручения нужно исполнять в точности и быстро. Системный подход важнее озарений одиночек. Если сроки не уточнены, выполнять надлежит немедленно, а если назначены конкретные даты — расшибись, но успей.

Я поднял тяжелый взгляд на вошедшего генерала, главу Тайоной канцелярии:

— Я вызвал тебя, Антон Мануилович, потому что вот о чем думаю… Цесарцы, то бишь Габсбурги, нам сейчас крайне нужны. И мы обязаны досконально знать, что они готовят, и с чем именно пожаловал в Петербург новый австрийский посланник. Я держу его в приемных, всё ещё никак не даю аудиенции только потому, что ты до сих пор не предоставил мне точных сведений! Или хотя бы железно обоснованных предположений: с чем они приехали? Где та малая уступка, на которую они легко согласятся, и где то большое, главное, чего они будут стараться от нас добиться? — голос мой лязгнул металлом. — Тут ты плохо сработал. Напои австрийцев, прослушай их, девок подсунь. Работай! Результат мне нужен, России нужен.

Девиер заметно насупился. В тусклом свете свечей мне на какой-то миг показалось, что грозный начальник тайной полиции способен прямо сейчас расплакаться от обиды. В последнее время у него появилась странная, почти болезненная черта: любая критика, прозвучавшая из моих уст, воспринималась им не просто остро, а с надрывом. Словно он — прилежный мальчик, который днями и ночами зубрит уроки, до блеска убирает свою комнату и лезет из кожи вон, лишь бы строгий родитель похвалил его. А родитель берет и сходу находит, за что жестко отчитать.

Разумеется, нигде и никогда больше, ни с кем из придворных, подобных эмоций Антон Мануилович не проявлял. Напротив, за пределами моего кабинета он славился исключительной, ледяной принципиальностью, жесткостью, а для многих — и откровенной жестокостью. Хотя я, по правде сказать, в чрезмерной жестокости уличить его не мог.

Пытки? Ну так пытают сейчас все, повсеместно и в любой «цивилизованной» европейской стране. Век такой. К тому же, сам факт того, что в застенках Девиера могут вздернуть на дыбу и сделают это профессионально, часто побуждает людей говорить без всякого физического принуждения. Они сами выкладывают всё то, чего от них добивались бы каленым железом. Этот страх работает как лучшая профилактика государственных преступлений. Люди до дрожи в коленках боятся сделать что-либо дурное против короны, только бы не попасть в подвалы к Девиеру — «жестокому жиду», как вполголоса, за спиной, мило именуют его некоторые мои верноподданные сановники.

Я смягчил тон, переходя к сути:

— Работаем, Антон Мануилович, над тем, чтобы сорвать тайные поставки вооружения от французов туркам. Жду от тебя предложений: как именно ты будешь это делать. Включай голову. Можешь с кем-то посоветоваться из своих людей, но втемную — не называя ни конкретных государств, ни направлений. Просто обрисуй им задачу в общих чертах, пусть ищут решения.

— Уже, ваше величество. Люди при Людовике есть, доложу позже, когда сведения первые придут. Не более месяца, ваше величество.

Я постучал пальцем по столешнице, чеканя слова:

— Это хорошо. Но именно Людовик сейчас будет и в Польше и в Швеции и у турок супротив нас. Деньги на Францию у тебя есть, полмиллиона. В карман ты себе не положишь, я это знаю, и другим украсть не дашь. Этого бюджета с лихвой хватит, чтобы с потрохами купить хоть первых министров короля Людовика, а уж тем более — его жадных до сверкающего сорок-любовниц. Действовать нужно тонко, ни в коем случае не выдавая прямой интерес России. Работай через подставных лиц. А лучше всего — проворачивай всё втемную и спихивай подозрения за срыв поставок на Пруссию или ту же Австрию.

То, что большая европейская политическая игра уже началась, и я стал тем, кто сделал на этой шахматной доске первые, самые дерзкие ходы — неоспоримый факт. Настоящая война ведется ведь не только на залитом кровью поле боя. Величайшие войны выигрываются в тиши кабинетов, задолго до того момента, как они вступают в острую, свинцовую фазу. И вот эту, самую главную, предварительную победу должен одержать не фельдмаршал Ласси, не князь Голицын и никто другой из прославленных русских полководцев.

— Эту победу, Антон Мануилович, должен одержать ты, — жестко, с нажимом произнес я и тяжело ударил кулаком по столешнице небольшого круглого столика, разделявшего наши кресла. Дерево под кулаком жалобно скрипнуло. — Победи в ней! И постарайся при этом положить в землю как можно меньше наших людей, солдат твоей невидимой войны. Посоветуйся еще с Иваном Неплюевым. Он как раз приехал на свадьбу моей дочери. За время службы в Европе у него получилось сплести вполне сносную шпионскую сеть, которая работает не хуже, а пожалуй, даже тоньше и справнее, чем это в свое время вышло у барона Шафирова.

— Знаю о том, Ваше Величество. Трое высокопоставленных осведомителей Шафирова и Неплюева — это одни и те же люди. Получали деньги от обоих, — тонко улыбнулся Девиер, явно гордясь абсолютной осведомленностью своего ведомства.

— А мне, Антон Мануилович, не сильно смешно, — ледяным тоном осадил я его, и улыбка моментально сползла с лица генерала. — Что же это получается? Какие-то ушлые иностранные осведомители могут внаглую обкручивать вокруг пальца русских тайных резидентов, получая щедрую плату из двух рук сразу? Быть такого впредь не должно. Сделай так, чтобы агенты боялись играть с нами в такие игры. Но… — я тяжело вздохнул, немного смягчаясь, — с другой стороны, лучше получать точные сведения, пусть даже с двойной переплатой, чем не получать их вовсе. Владеть информацией — значит владеть миром. Терять стратегическую инициативу и колоссальные деньги из-за элементарного незнания обойдется империи куда дороже.

В массивную дубовую дверь снова постучались — мягко, но настойчиво.

— Ни минуты не дают спокойно заниматься делами империи, — искренне, без капли раздражения улыбнулся я. Почему-то я был почти уверен в том, кто именно стоит сейчас за дверью.

Створка приоткрылась, и на пороге появилась княжна Мария Дмитриевна Кантемир.

— Ваше Императорское Величество, вас все ожидают. Не будет ли вам угодно выйти к гостям? А если вы сейчас не можете этого сделать, дозвольте, я передам ваши распоряжения камергерам, — произнесла она грудным, спокойным голосом, церемониально поклонившись и почтительно опустив темноволосую голову перед императором.

Я неотрывно смотрел на нее, любуясь профилем, но обратился к замершему в кресле главе Тайной канцелярии:

— Господин Девиер, скажите мне как на духу: все ли придворные знают о моей связи с Марией Дмитриевной?

— Так точно, Ваше Величество. Политических тайн из этого давно никто не делает. Но если будет угодно, то можно особо сомневающимся ненавязчиво напомнить, как именно обстоят дела, — быстро, с полуслова уловил мою мысль Антон Мануилович, в очередной раз доказывая, что совсем не зря ест свой хлеб на посту главы тайной канцелярии.

— Вот и составьте для меня подробный аналитический отчет, — я сделал короткую паузу, бросив взгляд на вздрогнувшую Марию. — Изучите мнения. Как отнесутся в обществе, при дворах и в посольствах, если Мария Дмитриевна станет моей законной женой?

Услышав это, Девиер тут же подскочил как ужаленный и обозначил глубокий, почти подобострастный поклон теперь уже лично княжне Кантемир.

Возможно, старый лис поторопился с выводами. Делать ее полноправной Императрицей и соправительницей я не собирался — суровые государственные интересы не терпят подобной романтики. Но при этом я твердо хотел, чтобы она стала моей венчанной женой. Пусть и морганатической.

Просто всё это нынешнее положение вещей было в корне неправильным и тяготило меня. Тем более сейчас, когда я железной рукой пытаюсь насаждать распущенному русскому дворянству относительно правильные, здоровые семейные ценности. Как я могу требовать от них морали, если сам вынужден, словно нашкодивший юнкер, жаться по темным углам дворца? Заставлять ее крадучись приходить ко мне по ночам, таясь, чтобы никто из стражи или челяди не заметил?

Какое нелепое лицемерие. Заметили уже абсолютно все. Наверное, даже последние конюхи на конюшенном дворе шепотом судачат о том, что государь нашел себе новую фаворитку. А вернее сказать — долюбливает ту прекрасную женщину, которую не успел долюбить в прошлой жизни.

Девиер, всё еще замерев в почтительном полупоклоне, осторожно поинтересовался:

— А что изволите приказать в отношении Екатерины Алексеевны?

Я поморщился. Одно лишь упоминание бывшей жены сейчас вызывало только глухое раздражение.

— Да пусть она тихо доживает свои дни в Стрельне, под надежной охраной. Она уже не императрица. Тот доказанный факт, что она напрямую участвовала в заговоре против меня, перечеркивает всё. И по этой же самой причине можно смело считать наш с ней венчанный брак политически и юридически ничтожным, — я устало, но решительно развел руками, закрывая эту тему навсегда.

Антон Мануилович понятливо кивнул и, продемонстрировав чудеса такта, бесшумно выскользнул за дверь, оставив нас наедине.

А Маша… Мария Дмитриевна так и осталась стоять у порога, только растерянно хлопая своими огромными, темными глазами.

Ну да, вот такой я, наверное, сухарь. Отнюдь не трепетный романтик. Предлагать любимой женщине замужество не в лунном свете, шепча нежные слова, а вот так: буднично отдавая приказ главе тайной канцелярии проанализировать политическую обстановку и просчитать, как оно всё сложится, случись княжне Кантемир стать моей женой. Сухо, прагматично, как военный устав.

Она судорожно вздохнула, тонкие пальцы нервно скомкали шелковую ткань платья.

— Ваше Императорское Величество… — голос ее дрогнул, но тут же налился неожиданной, звенящей твердостью. — Но вы… вы ведь даже не спросили меня.

Она смотрела на меня в упор, явно растерявшись от безжалостного напора государственной машины, которая только что неуклюже проехалась по женским чувствам. Но природная гордость княжны брала свое.

Я опешил. Самодержец Всероссийский, привыкший, что его слово — закон для миллионов, вдруг почувствовал себя провинившимся мальчишкой.

— А ты… разве не согласна? — искренне удивился я, даже подавшись вперед в кресле.

Повисла тяжелая, густая тишина.

— Нет, — глядя мне прямо в глаза, тихо, но непреклонно ответила она.

Петербург.

29 сентября 1725 года.

— Это никуда не годится! — в ярости кричал я, с треском разрывая плотные листы пробных ассигнаций и швыряя обрывки на сукно массивного дубового стола. — Что это за бумага, чёрт вас дери⁈ Что за расплывшиеся чернила⁈ А оттиск? Стыдоба, а не деньги!

Я потер испачканные сажей и краской подушечки пальцев. Перспектива ввести в оборот удобные бумажные деньги, о которых я так мечтал, с каждой такой демонстрацией казалась мне всё более и более отдалённой. И не потому, что экономика не готова, как раз тут все ровно. А исключительно из-за технической стороны дела.

В казне случились и первые поступления серебра с Демидовских приисков. Золото с Урала пришло, и не мало. Может, сработала ревизия? Как тайная, от Тайной канцелярии, подставные специалисты из иностранцев, завербованные Девиером, так и очевидная, официальная. Но золото и серебро с Урала у нас есть. По весне я рассчитываю получить презренный металл с Миасса.

Но бумаги нет, чернил нет…

— Что ты на это скажешь, Посошков? — я тяжело оперся кулаками о столешницу, сверля взглядом нашего выдающегося экономиста.

Иван Тихонович, одетый в строгий, темный камзол, почтительно склонил голову.

— Потому ты в почти черном камзоле, что словно на похорона приехал? Хоронить проект бумажных ассигнаций?

— Нет, ваше величество. Мы найдем возможность поправить, улучшить, — сказал он.

— Правильно, ибо нет нерешаемых задач! — сказал я, похлопав по плечу своего министра экономики.

Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, выражало прагматичную покорность. Но и усталость. Не привык старик в таком режиме работать. Да никто не привык, что я спрашиваю каждую неделю за проделанную работу и составляю им план на следующие семь дней. Да и возраст. Но он учит Скорняка Петьку. И я его учу. И еще есть парнишка смышленый. Так что смена будет. А там и университетские подоспеют.

— Ваше Императорское Величество, вы совершенно правы-с. С такой дрянной бумагой нам никак не справиться с тем, чтобы заставить торговых людей расплачиваться ими. Не поверят-с. За фальшивку сочтут.

Зная наперёд мировую историю денег, я предполагал несколько иной эффект. Я прекрасно помнил, что сразу при введении бумажных денег в оборот они пользовались бешеной популярностью из-за удобства транспортировки и порой даже стоили больше, чем полновесные серебряные или золотые монеты. Удивительный экономический феномен! Но длился он ровно до того момента, пока жадные правительства не начинали закрывать все бюджетные дыры при помощи безудержной работы печатного станка. Чтобы постараться сохранить баланс, мне предстояло ювелирно работать над устойчивостью курса бумажных денег. Но как это сделать, если сама основа рассыпается в руках?

— Всё, остаётся только ждать, когда прибудут мастера из Северной Италии. Может быть, хоть у них что-то получится, — в раздражении бросил я, окончательно выбраковывая всю партию ассигнаций, которые мне предоставляли уже в пятом или шестом виде.

Я взял один из уцелевших листов, поднес его к свету, падающему из высоких свинцовых окон.

— Да, тиснение тут есть. Гербовая печать — тоже. С ними еще ладно, допустимо, хотя можно и лучше. Но водяные знаки у нас решительно не получаются! А ведь я доподлинно знаю, что в Северной Италии их ставят уже больше века! Так что попробуем всё же сперва сделать надежные деньги. Такие, чтобы они при первом же обращении в потных купеческих руках не рассыпались на волокна, да чернила чтобы не смазывались. А уж потом будем вводить их в оборот по всей империи.

Я тяжело вздохнул, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. Настроение было ни к черту.

— Все свободны! — резко бросил я, отворачиваясь к окну. — И готовим трехмесячные отчеты по работе министерств. Бестужев, поторопи всех министров. Не будет на следующей седмице, не будет у меня этих министров.

Стоявшие у дверей вице-канцлер и министр экономики удивлённо переглянулись. Слишком легко сегодня они отделались. Никто по мордасам не отхватил, красного словца я не задвинул, по матушке не послал. Словно бы и не совещание по экономике было, а дружеская посиделка.

Послышался легкий шелест дорогого сукна и шелка — они не привыкли к тому, чтобы государственные совещания у Императора заканчивались так быстро и обрывисто. Но спорить не посмели. Отвесив глубокие поклоны, сановники бесшумно попятились к выходу и скрылись за тяжелыми резными дверями.

Как прикажете заниматься государственными делами, мануфактурами и бюджетом, если в голове, словно заевшая пластинка, крутится только одно?

«Нет. Вот так я не хочу быть твоей женой. Лучше быть в рабах постельных, кукушкой ночной… Но если уж женой, то по любви, а не по принуждению! И не буду… не буду…»

Эти слова прозвучали с прекрасных уст Марии Дмитриевны еще вчера, но до сих пор жгли меня каленым железом. И для меня, признаться, это было сущим ударом. Ударом под дых. Таким, который сейчас я никак не мог пережить в себе, чтобы не сорваться и не пойти объясняться снова.

— Ну тогда и ступай прочь! — в сердцах выкрикнул я ей тогда, ударив кулаком по стене.

А что ещё я мог ответить? Я чувствовал, как впервые меня в этом теле и в этом высочайшем статусе если не унизили, то нагло пошли поперёк моей воли. А ведь я тоже человек. И, чего уж греха таить, я тоже упиваюсь этой безграничной властью монарха, стараясь только лишь не забывать о том, что эту самую власть нужно еще и постоянно подтверждать жесткими действиями.

Свою строптивую женщину я вчера прогнал прочь из покоев. Но от этого мыслей о ней стало только больше. Как тут поступить? Кардинально рубить сплеча, по принципу «с глаз долой — из сердца вон»? Отправить Марию куда-нибудь подальше, в дальнее имение или монастырь, чтобы и соблазна у меня не появлялось бросить все государственные дела и поехать вслед за ней?

Я резко развернулся, вышел из просторного кабинета и, кивнув вытянувшимся во фрунт гвардейцам у дверей, быстрым шагом направился по длинной анфиладе дворца в свои личные покои.

Там, на прикроватном столике, в свете мерцающего канделябра меня ждал недавно привезенный сатирический роман Монтескьё — «Персидские письма». Толстый том в дорогом кожаном переплете. Мне необходимо было отвлечься. Я надеялся на приятное и увлекательное чтиво.

А еще нужно же быть в духе того вольнодумства и просвещения, которое сейчас начинает незаметно, но верно полонить умы европейцев, в том числе и самых передовых русских дворян. Быть может, хитроумный француз Монтескье подскажет мне, как управлять не только империей, но и собственным сердцем.

Я зашёл в свою спальню — просторную, обставленную со спартанской строгостью, к которой я уже успел привыкнуть, и совершенно одинокую. Ну, если не считать расторопной служанки Греты, которая как раз перед моим приходом закончила прибираться и, должно быть, сразу же спинным мозгом почувствовав моё скверное настроение, бесшумной тенью выскользнула за дверь.

Усталость правителя имеет накопительный эффект. Она оседает где-то между лопаток свинцовым грузом. Каждому человеку нужна хотя бы крошечная отрада, а я полноценный, душевный отдых ощущал лишь в тот недолгий период, когда мы ехали с Машей из Крыма в Петербург. Удивительное дело: сейчас, оглядываясь назад, даже сам момент дерзкого покушения на меня как-то сглаживался, бледнел под мощным напором тех ярких эмоций, что подарила мне эта женщина. А это о многом говорит.

Вот и сейчас. Я раскрыл тяжелый том в кожаном переплете, вчитался в строки Монтескьё, пару раз криво усмехнулся его немудрёным французским шуткам. Забавно, но я уже начинаю воспринимать местный юмор более живо, постепенно вживаясь в эпоху и её нравы. Мои размышления прервал деликатный стук в массивную дверь.

В приоткрывшуюся щель показалось широкое, усатое лицо моего верного денщика Корнея.

— Государь, к вам дочь пришла, цесаревна Наталья Петровна, — вполголоса, словно боясь спугнуть тишину, сообщил он.

Как-то ненароком, сама собой, по лицу поползла теплая улыбка и прочно обосновалась на губах. Эту маленькую, не по годам мудрую девочку, в которой уже сейчас чувствовались задатки истинной царственности, я искренне обожал.

Раньше я думал, что Лизка — моя главная и единственная отрада. Но сейчас, нисколько не умаляя любви к неугомонной Елизавете, я видел, что самая младшенькая в моём обширном семействе прочно занимает далеко не последнее место в моей душе.

Дверь распахнулась шире, и в спальню чинно вошла Наташенька в тяжелом бархатном платьице.

— Ваше Императорское Величество, дозволите ли? — ангельским голоском, словно хрустальный колокольчик, зазвенела она, приседая в безупречном реверансе.

— Прекращай чиниться! — я отложил книгу и протянул к ней руки. — Иди сюда, садись рядом. Чем обязан визиту столь занятой прелестницы? Закончились ли на сегодня уроки?

Она забралась на стоящую рядом банкетку, расправила юбки и серьезно посмотрела на меня.

— Батюшка, так ты же сам не даёшь мне в полную силу учиться. Всё бережёшь, как зеницу ока. А я уже совсем не хворая, я уже и в Летний сад гулять хочу ходить, — пожаловалась она, смешно наморщив носик.

— Добро, поговорю с доктором Блюментростом. Послушаем, что этот лекарь скажет, — пообещал я, погладив её по светлым волосам.

— Он скажет, что ты подумаешь. Трясется весь рядом с тобой, боится не угодить. Прям жалко…

Я рассмеялся.

— Ничего… зато как нынче служит! И вакцинацию проводит, и учениками озаботился, вон и школу повитух с Евдокией открывать будут скоро.

И вдруг она посмотрела на меня таким глубоким, пронзительным и серьезным взглядом, что я невольно внутренне съёжился. На меня словно смотрела не моя маленькая дочь, а взрослый, умудрённый горьким опытом человек. На миг, лишь на один сумасшедший миг, в голову закралась невозможная мысль: а что, если она тоже, как и я?..

Но нет. Конечно же, нет. Глупости. Просто мы, родители, в суете дел часто не замечаем взросления собственных детей. Порой не хотим видеть того, что они уже всё замечают и многое понимают. Пытаемся неуклюже оградить их от житейских сложностей, заперев в золотой клетке детства.

— Батюшка, ты сам не свой, — тихо, но твердо сказала Наталья Петровна. — Ты уже два дня как никого не огрел своей тростью. Ты смурной на обедах и на ужинах, ни одного каламбура за столом не высказал. Батюшка… хочешь, я сама поговорю с Марией Дмитриевной?

Если бы я сейчас не сидел в глубоком кресле, то точно плюхнулся бы в него от неожиданности. А если бы у этого кресла не было высокой, надежной спинки, то, наверное, опрокинулся бы навзничь. Это же надо такое заявить!

— Душа моя… но это дела уже взрослых людей, — с трудом нашелся я что ответить, чувствуя себя глупо застигнутым врасплох. — А я взрослая, — ничуть не смутившись, парировала она. — Некому с тобой больше об этом поговорить по душам. Сестры мои совсем обабились, одни наряды да кавалеры на уме. Наташка, племяшка моя, кроме брата своего, Петьки, вообще ничего вокруг не видит. Кто о тебе ещё позаботится, государь?

У меня аж в горле запершило от внезапно подступившего кома. Я растерянно смотрел на эту маленькую девочку в пышном платье, сжимающую ручки на коленях, и решительно не знал, что на это ответить. Вся моя императорская спесь вмиг куда-то улетучилась.

— Какая же ты у меня… взрослая и разумная, — хрипло произнес я, подаваясь вперед и целуя её в лоб. — Спасибо тебе. Но давай эту беду мы всё же сами с Марией Дмитриевной решим. Ладно?

Мне безумно хотелось спросить малявку, почему же она так горячо печётся именно о ней, о чужой, по сути, женщине? Почему, к примеру, как и все дети в её возрасте, она не плачет и не думает о том, чтобы воссоединить родителей? Но я прикусил язык. Посчитал, что какой бы взрослой она ни казалась, какие бы недетские, серьезные государственные вопросы ни поднимала, она всё равно ещё ребёнок. И нечего теребить хрупкую детскую психику.

Сейчас нужно было лишь наслаждаться тем, что это — твой ребёнок. Что среди всего этого придворного фальшивого блеска, интриг и лести она видит в тебе простого, живого человека, а не только грозного самодержца. И это, признаться, пробирало до слёз. Я настолько умилился, что поспешно отвернулся в сторону, делая вид, что поправляю фитиль свечи, чтобы незаметно смахнуть ту одинокую, предательскую слезу, которая вдруг налилась и горячо скатилась по щеке в усы.

— Ну… поговори с Марией Дмитриевной! — сдавленно произнес я, прочистив горло. — Тогда я могу попросить её, чтобы она пришла ко мне в покои на разговор? — глаза девочки радостно блеснули. — Ну попроси! — я развел руками, окончательно сдаваясь.

Маша ведь никуда не уехала. Она по-прежнему находилась в Петербурге. Они с братом Антиохом делили относительно небольшой, но уютный особняк в строящемся районе Невского проспекта. В конце концов, я ведь не отстранил её от государственных дел после нашей ссоры.

Мой указ никто не отменял: я во всеуслышание объявил, что впервые в истории России женщина официально, без каких-либо оговорок, становится государственным сановником. Почитай что министром Просвещения, наравне с лучшими умами Империи. Я доверил ей чисто мужские дела, и отступать от этого не собирался.

Да и вообще, все эти средневековые уходы в монастырь… Я отчаянно не хотел применять это к Катьке. Какой бы моя законная жена ни была, как бы ни согрешила против меня, но всё же она сделала для меня в прошлом крайне немало. Всю свою жизнь положила к моим ногам, хотя её клетка всегда была богато украшена золотом и бриллиантами. Но даже её, виновную, я не собирался насильно стричь в монахини и гноить в сырой келье.

Тем более, теперь у меня имелся, грубо говоря, свой собственный «карманный патриарх» в лице Святейшего Синода. Уж они-то, если я прикажу, обязательно найдут богословскую лазейку и придумают, как официально обосновать наш развод, хотя в строгом православии такого понятия и в помине нет.

Например, вполне весомым обоснованием для расторжения брака станет то, что Екатерина больше физически не может рожать наследников. А может она на самом деле или не может — это уже вопрос десятый. Мой лейб-медик Блюментрост с поклоном напишет и скрепит печатью абсолютно любое медицинское заключение, которое я ему продиктую.

Можно было, конечно, развестись по сумасшествию жены. Или пойти радикально: публично обвинить её в посягательстве на государственную власть и соучастии в покушении на меня. Но вот последнего делать решительно не хотелось. Слишком много крови и грязи.

И одна из причин моего милосердия заключалась в том, что старшие дочери весьма грамотно и трезво оценили обстановку. Они не то что не винили меня в том, что я отослал их провинившуюся мать под домашний арест в Стрельну — напротив, они были мне искренне благодарны. Девочки в страхе ожидали куда как более жесткой, типично «петровской» расправы: плахи или ледяного каземата. А я сохранил ей жизнь и комфорт.

…Малявка легко соскользнула с банкетки, сделала изящный книксен и упорхнула за дверь — заниматься моими сложными сердечными делами.

С одной стороны, казалось бы, как-то не по-мужски это — императору прятаться за спину маленькой дочери. Но с другой стороны… Я смотрел ей вслед, и в груди росла гордость. Вот если я и видел в ком-то из своего потомства истинно царственную хватку, ледяной ум и возможность уверенно взять в руки тяжелое кормило государства, то это была именно Наталья Петровна.

Да, мой внук, юный Петька Алексеевич, тоже вполне подходил для престола. В последнее время мальчишка взялся за ум и показывал весьма неплохие результаты: в точных науках, в верховой езде, в фехтовании — во всех тех дисциплинах, которые обязательно пригодятся ему на тяжелом поприще русского императора. Но у Наташи… у неё было нечто большее. У неё была душа правителя.

Но тут всё дело в характере, во внутренней силе и в особой, природной харизме. Если бы не эти качества, которые я видел в Наташе, то, откровенно говоря, я бы вообще не знал, на кого в будущем оставлять огромную державу. Но всё же законным наследником по мужской линии был и юридически остаётся мой внук, Пётр Алексеевич. И с этим приходилось считаться.

Отбросив тревожные мысли о престолонаследии, я поудобнее устроился в кресле и продолжил читать томик Монтескьё. Роман про приключения персов в Европе, остроумно высмеивающий европейские пороки, беззаконие властей и церковное ханжество, оказался весьма занимательным.

Я подумал о том, что, будучи императором, без гнева пропустил бы в печать нечто подобное, даже если бы это было написано про саму Россию. Вспомнилась история из моего родного будущего: я всегда считал, что Екатерина Великая в иной реальности совершила огромную глупость, неправильно поступив с Радищевым и его «Путешествием из Петербурга в Москву».

Как по мне, умному монарху нужно было не предавать опале этого пылкого сочинителя и не ссылать его в Сибирь, а напротив — лично возглавить борьбу с описанными им мерзостями. И в казне уж точно хватило бы денег, чтобы сделать эту самую государеву дорогу из Петербурга в Москву более презентабельной, вплоть до того, чтобы выстроить вдоль тракта красивые «потёмкинские деревни».

Ведь тем глупым запретом Екатерина лишь ярко показала всему миру, что она была просвещённой императрицей исключительно на словах и в переписке с французами. А на деле — была готова яростно закрывать глаза на любые пошлости, произвол и внутреннюю ущербность своей страны.

У меня же на этот счет было жесткое правило: ошибаться можно, врать — нельзя. Ложь допустима лишь во благо спасения, и только при условии, что у тех, кто стоит у руля государства, глаза широко открыты, а разум остается абсолютно холодным. Правитель обязан чётко понимать, куда двигать махину империи, чтобы планомерно исправлять всё то плохое, что неизменно, в каждом веке и при любом строе всё равно будет присутствовать в любой державе, а не только лишь в матушке-России.

Я зачитался. Порой искренне смеялся, делая гусиным пером на полях плотной бумаги некоторые язвительные пометки. Ничего, будет и от русского государя ответ Европе! Обязательно будет такой философский и политический труд, что их хвалёный Вольтер от зависти в своих пелёнках обделается!

В массивную дубовую дверь тихо постучали ровно в тот момент, когда я уже отложил французский роман и собирался начать работу. Мне нужно было окончательно подготовить к печати учебник русской грамматики для второго класса — труд, скрупулезно составленный мной по лекалам пособий из моего будущего, насколько я вообще мог их вспомнить и додумать своим нынешним умом, адаптируя под современные реалии.

Кроме того, с минуты на минуту ко мне в кабинет должен был пожаловать сам Леонард Эйлер, чтобы посмотреть на творение рук и головы моих. Я планировал сделать этого гениального швейцарца главным рецензентом всех учебников арифметики и геометрии, которые в скором времени начнут поступать во все новосозданные русские школы.

Русскую словесность и историю я брал на себя, а вот точные науки без Эйлера не поднять. Но посмотреть учебник по словесности — это повод, который не давал математику возможности для отказа.

Переговорить с ним нужно было серьёзно, направить на путь истинный: а он что-то засомневался и засобирался уезжать обратно в Европу. Нужно удержать во что бы то ни стало. Контракт предложенный, видите ли не подходит. Он вольный человек и… бла-бла-бла.

— Входите! — громко сказал я, будучи абсолютно уверенным, что моя личная охрана за дверями абы кого ко мне не пропустит.

Тяжелая створка приоткрылась. Первой в комнату робко заглянула Наташа. А следом за ней, словно бесплотная тень, вошла Маша. Она выглядела измученной: бледное лицо, красные, припухшие от хронического недосыпа и недавних рыданий глаза, растрепанные волосы.

Стоило двери за ними закрыться, как Мария бросилась ко мне.

— Прости меня… прости, душа моя! — выдохнула она, с размаху падая на колени прямо на жесткий паркет и отчаянно обхватывая мои ноги руками. Её плечи судорожно затряслись в рыданиях. — Бесы попутали! Испугалась я… Разуверилась, что такое счастье вообще может быть! Самой любви своей к тебе испугалась, государь! Того испугалась, что если ты при всём дворе объявишь меня своей законной женой, то немедленно найдутся те, кто будет детей моих травить ядами… Как нашего маленького сына вытравили…

Моё сердце болезненно сжалось при упоминании этого страшного горя, от которого мы оба так до конца и не оправились. Я наклонился, крепко взял её за дрожащие плечи и с силой потянул вверх.

— Встань! — приказал я, глядя прямо в её заплаканные глаза. — Встань с колен. Только ли в этом крылась главная причина твоего отказа? Только ли страх за детей?

Она, закусив губу, чтобы сдержать всхлип, судорожно кивнула головой. Вся моя обида, копившаяся эти дни, мгновенно растаяла, уступив место пьянящему чувству облегчения и всеобъемлющей нежности. Я притянул её к себе, прижимая к груди.

— Тогда готовься к свадьбе, моя будущая, единственная и любимая жена, — решительно и твердо сказал я, гладя её по волосам. — А за безопасность нашей семьи я спрошу с каждого так, что небо содрогнется.

От автора:

Конторович и Гуров отправляют современного сапёра в 1941-й — к мосту, который нельзя отдать немцам.

https://author.today/reader/597720

Петербург

1 октября 1725 года

Хива

6 октябра 1725 год

Хива.

6–15 октября 1725 года.

Небеса над Хивой прорвало. Тяжелый, холодный ливень обрушился на измученную землю, превращая пыль в вязкую глинистую жижу. Сквозь серую пелену дождя мрачной громадой нависали каменно-глинобитные стены древнего города. За их зубцами угадывались причудливые, изломанные очертания дворца, вплотную примыкающего к крепостным укреплениям — там, в сухости и тепле, прятался хивинский хан.

А здесь, в грязи под стенами, сражение выходило странным, тягучим. Степняки-хивинцы давили неохотно, без ярости. Копыта их коней скользили в размокшей земле. Казалось, вражеские военачальники бросили конницу вперед лишь для того, чтобы попробовать русских и их разношерстных союзников на зуб, а теперь не знали, как выплюнуть свою слабость и даже бессилие что-либо противопоставить техническому и тактическому превосходству европейской армии.

Свернуть бойню прямо сейчас, под этим проливным дождем, было жизненно необходимо и Меншикову. Брать Хиву он не хотел. Сейчас. Понимал, что положит много своих воинов, чтобы город стал русским. Светлейший сидел в седле, не обращая внимания на воду, стекающую по полям шляпы и лицу. Он понимал и другое: если враг не раскусит их отчаянного положения, можно будет дожать хана дипломатией. Сделать такой шаг, который под стать преступлению Надира, когда он вероломного обманул Бековича.

А изнанка у русского войска была не то, чтобы гнилой, но проблемы существовали. И прежде всего как раз в том тактическом и технологическом превосходстве. Меншиков стиснул челюсти. В зарядных ящиках оставалось ровно десять артиллерийских снарядов нового типа. Всего десять чугунных болванок «воздушных бомб» на всю армию. Но враг обязан верить, что этого смертоносного ужаса у русских в достатке.

Нельзя было показывать, что «охотники» — добровольцы, пришедшие покорять Хиву — не солдаты, а сброд. Единоличники, чьи глаза горят лишь жаждой грабежа. Только железная длань дисциплины и угроза расстрела удерживали их от морального распада. Нельзя было показывать, как калмыки и башкиры, запертые в одном лагере, злобно скалят друг на друга зубы, готовые в любой миг перерезать глотки соседям.

Русская армия сквозь пелену дождя обязана казаться монолитом. Непреступной стальной стеной. Хозяином, который зашел в курятник с тяжелой дубиной и разогнал шакалов.

Удар конного отряда, ведомого самим бысшим соратником русского царя, пришелся по левому флангу хивинской конницы. Внутри Меншикова вскипела дурная кровь, мышцы напряглись, тело вспомнило азарт кавалерийской рубки, но он усилием воли сдержал порыв. Никакого рукопашного боя. Только методичное уничтожение.

Драгуны выкатились вперед по раскисшей степи. Слитный, безукоризненный маневр. Сотни всадников осадили коней. Сквозь шум ливня хлестко ударил залп ружей, выдав облако сизого дыма, которое тут же прибило дождем. Не останавливаясь, драгуны выхватили седельные пистолеты — вспышка, грохот! Следом — второй пистолет. Три выстрела от каждого кавалериста образовали сплошную стену свинца, после чего отряд организованно отошел на исходные. Хивинские лучники успели огрызнуться, тяжелые мокрые стрелы свалили с десяток русских, но для защитников Хивы этот огневой шквал стал настоящей катастрофой, выкосившей целые ряды.

Главную опасность таил рывок правого вражеского фланга. Там степняки, взметая грязь, бросились на прорыв. Но напоролись на глухую оборону. Рогатки, редкие, из-за почти что отсутствия дерева, и сделанные из того, что было разобрано в незащищенной части Хивы, занятой русскими, и шанцы, рвы, сломали конный порыв.

Лошади с диким ржанием бились грудью о заостренные колья и скользили у обрывов рва, часто скатываясь вниз, без возможности выкарабкаться. В этот момент заговорили двадцать штуцерников.

Снайперы, как их назвали бы в будущем, с нарезными стволами били новыми пулями, хладнокровно, сквозь дождь, выцеливая командиров. Загрохотали гладкоствольные фузеи. Жирную точку поставили мортирки, гулко выплюнув в смешавшуюся конницу чугунные гранаты. Взрывы подняли в воздух фонтаны грязи, разорванной плоти и лошадиных внутренностей.

Полководец Вали-Ахмад смотрел на эту бойню, и дождевая вода на его лице смешивалась с брызгами чужой крови. Он вскинул взгляд на каменно-глинобитные стены, за которыми возвышался дворец. Он не хотел этой войны. Воин до мозга костей, он презирал вероломство своего хана, нарушившего священный харам и предательски убившего русского посла Бековича за гостевым столом. Да, неверных можно обманывать. Но это лишь оправдание, а позор все равно оставался. Вали-Ахмад предпочитал честную сталь, а не подлый яд.

Осознание пришло быстро. В этой короткой, захлебнувшейся в грязи стычке хивинцы потеряли убитыми, покалеченными и спешенными около тысячи всадников. Русские — едва ли десяток. Дальнейшая резня теряла всякий смысл. Бросать большинство на это стальное меньшинство было изощренным самоубийством.

Вали-Ахмад сжал поводья. Гортанные команды полетели вдоль рядов, и над залитым кровью полем тревожно запели рожки. Хива трубила отход.

— Ба-бах! — выстрелили две крепостные пушки.

Так… лишь показали, что они не декорация. Хотя, скорее, для опытного взгляда прошедшего не один десяток битв, Меншикова, эффект был с точностью наоборот. Он понял, что стрелять не умеют, что сами хивинцы боятся орудий.

Защитники толпились, протискиваясь в, как оказалось, узкие ворота. Толкали друг-друга. Порой кто-то из воинов вылетал в толчее из седла и тогда участь его была незавидной — оказаться растоптанным, или настолько плотно прижатым со всех сторон, что задохнуться.

Приказ их военачальникам был ясен: лишь попробовать русских на зуб, а не ломать челюсти в смертельной схватке. Вот только исполнение из-за страха, прежде всего от «железного дождя» сверху, было никакое. Паника, хаос, толкучка, по которой еще и били штуцерники, без права на промах.

Спустя два часа Александр Данилович Меншиков сидел за походным столом под брезентовым навесом. Дождь поутих, но с провисшей ткани тяжело, с мерным стуком срывались мутные капли. Светлейший слушал доклад адъютанта, мрачно глядя на раскисшую степь. Часть лошадей, увязнув в тяжелой глине во время маневров, покалечила ноги. Это беспокоило. А то, что вражеская кавалерия в этой грязи переломала себе хребет еще сильнее, Меншикова ничуть не утешало. В степи конь — это жизнь.

— Парламентеры, — буднично, без малейшего надрыва или удивления доложил подошедший офицер. — Изволите ли принять? И как? На колени поставить, раздеть…

— Ну, проводите их ко мне. И чего их раздевать. Мне баб лепей смотреть нагими, а не этих, — мягко, словно прося подать к чаю пряник, отозвался командующий и еще усмехнулся своей шутке.

Он даже бровью не повел, когда пред его ясные очи предстал утренний переговорщик. Только теперь былая спесь с хивинца слетела без следа. Под намокшим богатым халатом пряталась дрожь, в глазах плескался нескрываемый, животный страх. Они шли на легкую разминку, а получили свинцовую мясорубку.

— Ну что? Повоевали? Убедились, что я не вру и могу убить каждого? Говорить станем, или продолжим биться? — Меншиков криво усмехнулся, тяжело опираясь на столешницу. — Мы только порох разогрели, а вы уже за стены попрятались. Не тесно вам там? Город-то большой, спору нет, но чтобы вместить столько перепуганных лошадей и воинов… Впрочем, я изрядно проредил число ваших всадников.

Посланнику нечего было ответить. Губы его беззвучно шевелились. Весь город, от базарной черни до знати во дворце, пребывал в ужасе от того, как русские использовали свою артиллерию. Рвущиеся прямо в воздухе чугунные сферы, окатывающие всё вокруг шрапнелью и огнем, казались степнякам злым, непреодолимым колдовством.

— Мы согласны на те условия, которые ты выдвигал до боя, — глухо выдавил хивинец, опустив взгляд на грязные сапоги Меншикова.

Светлейший откинулся на спинку походного стула и раскатисто, зло рассмеялся.

— И ты всерьез считаешь, что после того, как вы обнажили сабли, я не возьму свои слова назад и не потребую большего?

— Твои слова уже прозвучали над степью. Если достойный муж говорит, он всегда делает то, что сказал, — попытался сохранить лицо переговорщик, изо всех сил пряча нервную дрожь.

— Ну да! Именно так вы и поступили с отрядом Бековича! — рыкнул Меншиков. Веселье в его глазах мгновенно сменилось холодным бешенством. — Сперва клялись ему, заверяли, что хивинский хан примет его как брата, как родного, а потом пустили кровь за гостевым столом!

Посланник дернулся. На кончике его языка крутилась въевшаяся в подкорку истина: неверного обмануть — не грех, с собаками не договариваются. Но, глядя в стальные глаза русского командующего, хивинец благоразумно проглотил эти слова, стиснув зубы.

Меншиков тяжело выдохнул, барабаня пальцами по столу.

— Знаешь, а ведь наши веры не так уж сильно разнятся. Да, православие — не ислам. Но если я захочу порыться в священных текстах, я найду с десяток оправданий, чтобы солгать тебе прямо сейчас, и это не будет считаться грехом. Но я — не ваш хан. Я от своих слов не отступаюсь.

Посланник не сумел скрыть облегченной улыбки. В его груди разлилось почти детское счастье. Неужели пронесло? Неужели этот страшный урус, размазавший их конницу по грязи и осознавший свою абсолютную силу, не станет добивать Хиву и удовлетворится малым?

— Однако, — голос Меншикова внезапно лязгнул металлом, заставив улыбку хивинца сползти, — мои люди с оружием зайдут в город. И они лично перевернут каждый зиндан, каждый двор, чтобы проверить: все ли рабы, что есть в Хиве, освобождены по нашему уговору. И не просто отпущены голыми в степь! У каждого русского невольника должна быть заплечная сумка с едой на неделю, теплая одежда — включая сменную! — и крепкая обувка.

Глаза переговорщика округлились от ужаса. Он пошел багровыми пятнами, готовый вспыхнуть праведным гневом. Да где это видано⁈ Снарядить тысячные толпы рабов двумя сменами одежды, добротной обувью и едой на долгий переход! Да после такого неслыханного грабежа сама Хива положит зубы на полку и сядет на голодный паек!

Однако взгляд Меншикова перестал источать ядовитую насмешку. В его свинцовых, немигающих глазах застыло такое холодное, абсолютное осознание своего превосходства, что посланник мгновенно поперхнулся рвущимися наружу возражениями. Спорить с этим пугающим урусом, который только что играючи разорвал на куски тысячу хивинских всадников, было смертельно опасно.

— И ты поклянешься на священной книге христиан? Поклянешься, что поступишь только так, как сказал, и не станешь больше плести интриги и требовать нового? — предпринял последнюю, отчаянную уловку хивинец, глядя на Меншикова снизу вверх.

Это был точный, коварный выпад. Хивинец бил в ту точку, где, как ему казалось, скрывалась уязвимость европейца. Но он просчитался. Александр Данилович Меншиков сроду не отличался религиозным фанатизмом. Ради успеха государственного дела — и, чего уж кривить душой, ради приятного звона в собственном бездонном кармане — Светлейший с легкостью назвался бы протестантом, покаялся бы как католик или расстелил бы коврик как правоверный мусульманин. Вера для него всегда была лишь инструментом, ключом к нужной двери.

Но здесь, на раскаленном Востоке, где религия пропитывала каждую каплю крови, каждый вздох и каждый взмах сабли, прослыть беспринципным лжецом и клятвопреступником значило проиграть партию. Отвернутся даже те крохи союзников, что удалось здесь собрать.

Светлейший мысленно усмехнулся, хотя мускул на его лице не дрогнул. Требование хивинского посла могло бы загнать в угол кого-то другого, но только не его. Не таи священное писание удобных лазеек, Меншиков, возможно, и задумался бы. Но он уже мастерски подогнал святые тексты под свой дьявольский замысел. Выдержав тяжелую паузу, полководец торжественно, с королевским достоинством склонил голову в знак согласия.

— Будь по твоему. Но хоть один волос упадет в городе с голов моих людей, я уничтожу каждого, я разберу на мелкие камни ваши дома, чтобы и памяти о Хиве не осталось, — сказал Меншиков.

На следующий день тяжелые, низкие тучи, терзавшие Хиву, слегка рассеялись. Александр Данилович стоял перед своим походным шатром, широко расставив ноги в заляпанных грязью ботфортах, и цепким, хищным взглядом буравил гору золота. Желтый металл — монеты, слитки, драгоценная утварь — тускло поблескивал на сырой, истоптанной солдатскими сапогами земле.

Светлейший не поленился. Наплевав на статус, он долго, с въедливостью базарного ростовщика, ходил кругами вокруг подношения. Он прикидывал в уме, тихо ругался, привлекал интендантов и казначеев, дотошно высчитывая вес. Уговор был издевательски суров и бил по гордости хана наотмашь: Хива должна отсыпать золота ровно столько, сколько весит сам Меншиков — мужчина грузный, плотный — в полном боевом облачении, да еще и вместе со своим рослым, тяжелым боевым жеребцом.

Считали долго. Пересчитывали. Выходило, что с лихвой. Хивинцы, одуревшие от страха перед грохочущими в небе гранатами, явно перестраховались и накинули золота сверху. Они до дрожи в коленях боялись: найди этот безумный урус где-нибудь в степи гигантские весы, обнаружь хоть один золотник недовеса — и его гнев обрушится на глинобитные стены с новой силой.

В это самое время, пока Светлейший оценивал откупные, массивные, окованные железом ворота Хивы со скрипом распахнулись. Но русские воины, вопреки логике победителей, не хлынули внутрь ревущим потоком, алчущим крови, вина и грабежа. Хотя и могли. Под мрачные своды древнего города, гулко чеканя шаг по мокрым камням, втянулись лишь отборные, вымуштрованные отряды пехоты под строгим командованием Василия Татищева.

Официально это была гуманитарная миссия. Жесткая инспекция. Татищев со своими людьми должен был вывернуть Хиву наизнанку, спуститься в каждый зиндан, заглянуть в каждую яму и проконтролировать, чтобы до последнего русского невольника, томившегося в азиатском плену, вывели за крепостные стены. Вывели одетыми, обутыми и накормленными. Но, разумеется, у этого размеренного марша по вражеским улицам было и второе, холодное разведывательное дно.

Еще вчера, в разгар короткой бойни под стенами, горячая кровь требовала от Меншикова совершенно иного. Когда хивинская конница дрогнула и побежала, он до рези в зубах хотел бросить драгун вперед. Не давала покоя мысль влететь в распахнутые ворота прямо на плечах отступающей, обезумевшей от страха толпы, начать резню и взять город кровавым нахрапом.

Но холодный разум политика и полководца остудил азарт рубаки. Меншиков, готовясь к походу, прекрасно изучил врага. Он знал, что Хива — это не европейская столица с ее широкими, прямыми, как стрела, проспектами и площадями, где так удобно выстраивать пехоту в каре.

Хива — это гибельный, слепой лабиринт. Это змеиный клубок кривых, узких улочек, зажатых между глухими глинобитными, реже каменными стенами. Улочек, которые внезапно обрываются тупиками или превращаются в дворы-колодцы. Чужак без местного проводника будет блуждать здесь днями, кружа на одном месте.

Да, степные воины не слишком сильны в правильном, строевом городском бою. Но в родных трущобах, где они знают каждую щель? Где за каждым поворотом прячется кривой нож? Где с плоских глиняных крыш в любой момент на головы солдат польется кипяток и полетят тяжелые камни?

Втянуться туда — значило бы устроить собственным солдатам бессмысленную, чудовищную мясорубку. Для Меншикова, где каждый вымуштрованный, прошедший с ним сквозь ад солдат стоил дороже всей этой горы принесенного золота, любые потери в слепых уличных боях стали бы непоправимой катастрофой. Он не мог разменивать армию на глиняные стены. У него были на Хиву совсем другие планы.

Именно поэтому Василий Татищев шагал по извилистым улицам Хивы не просто как надсмотрщик. Свита, следовавшая за ним, состояла не только из вооруженных гвардейцев, но и из неприметных писарей. Пока Татищев властным взглядом сверлил местных вельмож, писари цепко фиксировали всё вокруг. Они запоминали ориентиры, считали повороты, замечали, какие артерии ведут к дворцовой площади, а какие обрываются глухими мешками.

Под плащами быстро, набросками рождалась карта. Пусть неточная — чтобы вычертить этот проклятый лабиринт идеально, понадобилась бы неделя непрерывных съемок, — но ее хватит. Хватит, чтобы в час «Икс» русские колонны не захлебнулись в тупиках, а точно знали, куда бить, чтобы город окончательно и бесповоротно рухнул к ногам российского императора.

Всё шло в точности по тому жестокому, многоходовому плану, который выстроил в своей голове Меншиков. Степь должна была усвоить кровавый урок на века. Местные ханы и беки обязаны были понять: шутить, хитрить и водить за нос русских — себе дороже. Если ты дал клятву верности Белому Царю, ты будешь ее держать. А за вероломство придет не просто смерть. Придет тотальное, втаптывающее в грязь унижение.

Вывод невольников длился два бесконечных, тяжелых дня. Тридцать тысяч изможденных теней с потухшими глазами потянулись из ворот Хивы в русский лагерь.

Светлейший встретил их не хлебом-солью. Первое время их сгоняли в наспех сколоченные загоны, обнесенные рогатками, словно скот. Там, под хлипкими навесами, на промерзшей, чавкающей земле, они сидели без горячей пищи. Единственным провиантом было то, что Меншиков заставил выдать им бывших хивинских хозяев — сухие лепешки да крупа, ровно столько, чтобы растянуть пайку на неделю.

Для многих рабов этот переход стал шоком. Они не чувствовали сладкого вкуса свободы. Напротив, в серой пелене дождя казалось, что они лишь сменили владельца. И если прежний бай хотя бы кормил свое имущество, чтобы оно могло работать, то новый, русский барин с ледяными глазами, казалось, вообще не считал их за людей, бросив гнить в загонах.

Но это была холодная расчетливость полководца. Меншиков держал паузу. Он выжидал, пока выйдут все: бывшие казаки с поломанными судьбами, попавшие в плен русские солдаты, похищенные землепашцы и уральские мастеровые. Пока они не осознают свое положение, он не делал ни единого шага.

Сигнал прозвучал, когда массивные деревянные ворота Хивы содрогнулись и тяжело закрылись за спиной Василия Татищева. Тот выезжал из города последним. Выезжал медленно, театрально задрав подбородок, обдавая стоящих на стенах хивинцев ледяным презрением.

Как только Татищев спешился в лагере, в загонах забили барабаны. Работа с рабами началась.

Сперва перед толпами оборванцев выступили офицеры, зычными голосами объявив: каждый, кто желает смыть позор плена кровью врага, может добровольно взять в руки оружие и встать в строй. Желающих оказалось немного. Из тридцатитысячной толпы, истощенной и морально сломленной годами унижений, шаг вперед сделали лишь полторы тысячи человек. В их глазах горела темная, неистовая жажда мести.

А затем началась безжалостная фильтрация. Офицеры и унтеры пошли по рядам, выдергивая крепких, относительно здоровых мужиков. Около девяти тысяч человек были поставлены под ружье принудительно. Большинство из них отвыкло от дисциплины, не хотело воевать, но Меншикова это не волновало ни на йоту. Армии нужно пушечное мясо.

Но была в этом строю и особая категория. Меншиков лично прошел вдоль шеренг, всматриваясь в заросшие, изрубцованные лица. Под грязным тряпьем офицеры угадывали выправку. Это были выжившие. Те самые солдаты и младшие офицеры из отряда князя Бековича-Черкасского — экспедиции, которую хивинский хан вероломно расчленил и вырезал, а остатки продал в рабство. В глазах этих ветеранов, вновь получивших в руки фузеи, читался смертный приговор Хиве.

На третий день небеса сжалились. Дождь, обещавший заливать степь весь сезон, внезапно прекратился. Сквозь рваные тучи пробилось бледное солнце.

Меншиков действовал мгновенно. Тридцать тысяч новых ртов — это логистическая катастрофа. Даже при строжайшей экономии припасы таяли на глазах. Поэтому, едва подсохла земля, башкиры и калмыки были спущены с цепи. Светлейший направил их неуемную энергию и взаимную ненависть в полезное русло — устроил между ними соревнование. Конные сотни диким бреднем разлетелись по окрестным кочевьям и земледельческим поселениям хивинского ханства. Их задача была проста: вымести всё. Зерно, скот и, самое главное, гужевой транспорт. Телеги и верблюды стали нужны как воздух.

Сам же Александр Данилович никуда уходить не собирался. Его ставка продолжала нависать над городом дамокловым мечом.

— Уважаемый, ну вы же умный человек, должны понимать обстоятельства, — Меншиков развел руками, сидя в сухом шатре. Перед ним стоял всё тот же, уже привычно издерганный хивинский посланник. Переговоры теперь шли по расписанию, как смена караула.

Светлейший налил себе горячего сбитня и посмотрел на азиата с подчеркнутым, издевательским сочувствием:

— Пока мои фуражиры не соберут достаточно телег, арб и верблюдов, мы отсюда ни шагу не сделаем. Город ваш мы не трогаем, договор блюдем. Но как я поведу эту огромную толпу пеших, истощенных людей через бесплодную пустыню? Зачем тогда вы их отпускали и снабжали едой? Чтобы я их прямо за барханом бросил умирать? Нет уж. Мы подождем.

Он отпил из кружки, и в его глазах блеснула сталь. Хивинец прекрасно понимал: каждый день стояния русской армии под стенами высасывает из окрестностей все соки, обрекая ханство на голодный год. Но сделать с этим не мог ровным счетом ничего.

— Мы дадим гужевой транспорт. Соберем верблюдов и арбы по всем селениям, — глухо, с обреченной покорностью пообещал посланник, пряча глаза.

— Да не утруждайтесь, я уже по соседним селениям все, что было собрал, — отмахнулся Меншиков.

Тем более, после таких слов, в груди хивинца билось холодное, липкое осознание: никуда эти русские уходить не собираются. Напротив, вокруг них кипела пугающая, методичная работа военной машины. Прямо за спиной Светлейшего, на расчищенном от грязи плацу, под барабанный бой шла жесточайшая муштра. Старослужащие сержанты палками вбивали дисциплину в тех самых вчерашних рабов, превращая их в монолитный строй.

Хивинец видел, как вскрываются тяжелые, просмоленные деревянные ящики, которые русские с неимоверным трудом перли через пустыню. Теперь стало ясно — зачем. В них тускло блестела смазкой новенькая сталь фузей и тесаков. Оружие, припасенное специально для освобожденных пленников. Армия Меншикова на глазах хивинцев играючи удвоила свою численность.

— Это похвально, что вы готовы дать нам транспорт. Но нам же еще идти через пустыню, — Меншиков откинулся на спинку походного стула, забросив ногу на ногу, и заговорил с нескрываемым, издевательским куражом. — А вы знаете, как там неспокойно? Мы по пути сюда то и дело нарывались на разных степных разбойников. Ох и много же гнилых, поганых шакалов бродит по вашей земле! Нападают на караваны, грабят отряды, дружественные вашему светлому хану… Право слово, вам стоит крепко задуматься о безопасности собственных владений. А то нам как-то тревожно уходить. Потому и вооружаем освобожденных.

— Может затем, чтобы они пришли в наши дома и мстили?

— Да что вы… они не такие.

Александр Данилович откровенно забавлялся. А почему бы и нет? Карта ложилась на стол сукном вверх, ровно так, как он и задумывал. Войско увеличено вдвое. Тяжелые обозы с оружием оправдали каждую каплю пота, пролитую солдатами на марше.

Но главное скрывалось в другом. Буквально час назад посыльный, загнавший коня насмерть, принес депешу: на подмогу скорым маршем идет свежее русское войско. Вернее, что подкрепление со снятых с восточного каспийского побережья, трех полков. На границе ханства эти свежие полки уже размазали жидкие заслоны хивинцев, а кого не посекли — рассеяли по степи, как пыль. Совсем скоро под глинобитными стенами Хивы станет не протолкнуться от русских штыков.

Мало того, бухарцы, здраво расценив диспозицию, уже выдвинулись к Меншикову, пока на словах принимая условия вассалитета. Капкан захлопывался. А очертания нового тигра в этом регионе становились все более четкими, русского тигра.

Подготовка к штурму шла полным ходом. Карта городских лабиринтов, которую плел Татищев, была готова. Немало «языков» из числа пленных степняков за миску каши или под страхом дыбы выдали тайные тропы, ширину улиц и расположение тупиков. Теперь в штабном шатре каждый вечер шли экзамены. Офицеры обязаны были вызубрить этот план до одури, чтобы знать улицы чужого азиатского города лучше, чем дворы родной Москвы или Рязани. Не сдавших Меншиков обещал лично разжаловать в рядовые.

Все это было уже всем понятно. Но для Меншикова было не понятно только то, что еще тут делает этот банный лист. Ну право слово, прилип и не уходит.

— Если вам так тяжело и опасно идти через пустыню… зачем идти через Каракумы? — с отчаянием утопающего, не оставляя надежд выпроводить страшного гостя, взмолился посланник. — Идите другим путем, вдоль старого русла, там вода и нет разбойников!

Меншиков расхохотался так громко, что стоявшие в карауле гвардейцы невольно улыбнулись в усы.

— Значит, уважаемый, вы нам в глаза врали, когда в первый раз рисовали карты и подсказывали, как к вам в гости через пески идти⁈ Ай-яй-яй, как нехорошо! — он пожурил посланника пальцем.

Эта изматывающая игра в кошки-мышки длилась уже седьмой дней.

На восьмой день привычный, издерганный страхом посланник не явился. Вместо него из ворот Хивы вытолкнули совсем юного, бледного как полотно юношу — мелкую сошку, явно не имеющую права голоса. Стуча зубами, он сообщил, что вчерашнему переговорщику по приказу хана на площади отрубили голову. За слабость и за то, что тот позволял русскому богатуру оскорблять великого хана.

Меншиков, услышав это, даже как-то театрально вздохнул, поцокав языком. — Жаль. Забавный был человек. И слушал внимательно. Но передай своему хану, что он не великий, да и не хан больше. Это же надо, моему лепшему другу голову срубил. Это мне нанес оскорбление.

Светлейший тяжело поднялся из-за стола. Навес над ним бросал густую тень, скрывая глаза, отчего фигура полководца казалась еще более массивной и зловещей. Игры кончились.

— Значит так. Слушай мое слово, — голос Меншикова лязгнул, как затвор фузеи. В нем не осталось ни капли былой иронии — только глухая, свинцовая угроза. — За то, что вы вероломно, нарушив священный закон гостеприимства, вырезали отряд Бековича… Отряд, в котором были и правоверные мусульмане, ваши братья по вере! За то, что ваш хан предал свое слово, данное русскому Императору… Хивинский хан должен предстать предо мной.

Светлейший сделал шаг к трясущемуся юноше и прошептал, чеканя каждое слово:

— Но предстать он должен только одной своей головой. Без рук, без ног и без туловища. Если ворота откроются и мне вынесут его башку — я пощажу ваши мечети. Пощажу ваших жен, стариков и детей. Если нет… Хива сгорит дотла. Я растопчу этот город так, что от него останется только пыль на ветру. Чтобы вся Азия отсюда и до Каспия, до Китая и океана видела и знала, как нельзя поступать с людьми Белого Царя. Решение за вами.

Меншиков впился в мальчишку таким тяжелым, немигающим тигриным взглядом, что тот, задохнувшись от ужаса, непроизвольно попятился, шарахнувшись как от самого шайтана.

— Выбирайте, — бросил вдогонку Александр Данилович. — Либо покорность русскому царю, выплата дани и участие вашей конницы во всех войнах, куда укажет мой государь. Либо — мучительная смерть. А после нее… — губы Меншикова искривились в жестокой усмешке, — после нее я прикажу зашить труп каждого защитника Хивы в свиные шкуры и зарыть в землю. Чтобы ни один из вас никогда не попал в свой Рай.

Сказав это, Меншиков отвернулся, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена, и тяжелым шагом направился вглубь лагеря, к своему шатру.

А юный посланник, потеряв дар речи, на ватных, непослушных ногах поплелся обратно к воротам обреченного города, неся за пазухой весть о скором конце света.

Хива.

20 октября 1725 года.

Александр Данилович Меншиков с плотоядным удовольствием лопал сладкую пахлаву, уплетая ее за обе щеки, и при этом немигающим взглядом смотрел на отрубленную голову хивинского хана, водруженную на серебряное блюдо прямо перед ним.

Жуя истекающее медом лакомство, Светлейший князь поймал себя на забавной мысли. Вот если бы подобное восточное кушанье он в свое время предоставил Екатерине — Катьке, бывшей императрице, — то та, пожалуй, с радостью отказалась бы от короны. Да хоть от чего угодно бы отреклась, лишь бы только у нее на столе каждый день переводились подобные сладости в неограниченных количествах. Обожала она это дело.

— Вот так, Надир, — прошамкал Меншиков набитым ртом, обращаясь к мертвой голове с таким видом, словно вел светскую беседу с живым собеседником. — Нечего было с Белым Царем силами меряться. Говорили же тебе — поклонись. Не послушал…

Он облизал липкие пальцы и перевел взгляд.

— Эй, как там тебя… Вали-Ахмед? — усмехнулся Меншиков, чуть повышая голос, чтобы стоявший метрах в двадцати от походного шатра хивинский полководец услышал его. — Ну, иди ко мне! Чего мнешься? Когда голову своего правителя притащил, казался смелее.

Хивинский военачальник медленно приблизился. Понурив голову, он волочил ноги, словно шел на эшафот. А ведь еще совсем недавно этот степной волк старался выглядеть благородно, сыпал цветистыми угрозами и держался в высшей степени высокомерно. Но сейчас он прекрасно понимал: всё кончено. За свое злодеяние — предательское убийство собственного сюзерена ради спасения своей шкуры от русских пушек — он проклят всеми. И своими, и чужими.

Но своей ли? Он считал, что спас Хиву.

Хивинец остановился перед столом Светлейшего. Ну или бывшего светлейшего, хотя как вел себя Александр Данилович, точно подразумевало высочайший титул в Российской империи.

— Ну, ты же не дурак, понимаешь, что убийцу родного хана здесь никто жалеть не станет, — Меншиков начал небрежно отстукивать пальцами барабанную дробь по столешнице. — И даже я своим словом тебя перед твоими соплеменниками защитить не смогу. Да, откровенно говоря, и не буду этого делать. Ночью зарежут, как барана. Но… ты можешь послужить примером для других.

Вали-Ахмед вскинул глаза, в которых блеснула отчаянная надежда.

— А поезжай-ка ты, голубчик, в Россию, — прищурился Александр Данилович. — Да не с пустыми руками. С письмом моим поедешь к Государю. И пусть за хорошую весть — а весть о взятии Хивы весьма хороша — назначит тебя Император каким-никаким, но нашим полководцем. Глядишь, и генерал-майором станешь, чем черт не шутит. Выучишь русский язык, наденешь мундир, да и будешь водить в бой хивинскую конницу во славу империи. И не только ее. За такие подношения, как эта голова врага истинного, на Руси дают большие привилегии. Да и я от себя кое-что лестное в столицу отпишу.

В этот момент Меншиков дословно помнил недавние наставления русского императора. Царь не раз вдалбливал своим полководцам: нужно выборочно, но щедро продвигать некоторых представителей местных азиатских элит. Делать это для того, чтобы они своим личным примером показывали: при дворе русского императора инородец может выслужиться, иметь высочайший статус, ордена и огромные деньги.

План был циничен, но надежен. Если возвысить одного предателя, этому примеру вскоре последуют и другие честолюбцы. Тогда можно будет смело рассчитывать на то, что любые серьезные очаги сопротивления в присоединенных землях будут подавляться не только русскими штыками, но и силами тех же самых местных земляков, которые присягнули на верность Петербургу и стали, по сути, русскими дворянами.

А уже задача столицы — так идеологически обработать, ослепить роскошью и повязать выгодой эти новые элиты, чтобы они раз и навсегда уяснили, на чьей стороне сила, богатство и правда. И для этого сил и слов хватит.

В Хиве произошла маленькая, кровавая революция. Это если смотреть на то, что революция — это слом всего старого. Сломана власть хана, теперь это новое государство, автономия, где власть будут держать наместники русского императора.

И первопричиной тому послужило русское оружие. Местная знать и чиновники, которые поначалу лишь издали, с безопасного расстояния наблюдали за тем, как с жутким воем рвались в воздухе русские снаряды, осыпая беспомощную степную конницу тысячами смертоносных стальных шариков картечи, не прониклись моментом. Не по ним же ударили самым зловещим оружием современности.

Они просто не могли прочувствовать всего того парализующего животного ужаса, который возник у суеверных кочевников. Да и не только у суеверных — любой нормальный человек будет до икоты бояться, когда с небес на него обрушивается стальной огненный дождь, от которого не спасают ни щиты, ни скорость аргамаков. Эта беспомощность сродни тому, как праведник примет смерть от карающей длани Бога. Как то, чему невозможно сопротивляться.

Испугавшись полного уничтожения, войска, да и часть чиновников, сами принесли Меншикову голову хана. А теперь пришло время пожинать плоды этой паники.

Да и местная знать, откровенно говоря, дураками не была. Быстро смекнули, увидев в деле новые русские штуцера и мушкеты, которые били прицельно на расстоянии, намного превышающем два полета самой лучшей стрелы.

И чем прикажете бить таких стрелков? С саблями наперевес скакать на ровную линию огня? Это значило лишь одно: бесславно и безответно сгинуть в степи, так и не отомстив врагу. Кому же охота помирать просто так, не забрав с собой хоть одного гяура?

А уж когда докатились известия, что русские вот-вот получат свежие подкрепления… Когда на мутных водах Амударьи дозорные заметили флотилию — ладьи и крепко сколоченные плоты, шедшие специально для того, чтобы силой забирать из многолетнего рабства русских пленных, вызволять женщин и детей. Причем каждый мужчина на тех судах был вооружен до зубов и горел жаждой кровной мести. Это частью яицкие казаки, чуть ли не всеми своими силами отравились в Хиву, до того не успев организоваться. Ну и регулярные полки шли.

И последним гвоздем в крышку гроба стала невероятная весть о том, что могущественный Бухарский эмир сам, по доброй воле, перешел границу с Хивой и смиренно присягнул на верность Белому Царю… После такого всякая воля к сопротивлению у хивинцев испарилась окончательно.

Вали-Ахмед, бывший командующий хивинскими войсками, стоявший сейчас перед Меншиковым, до сих пор искренне верил, что, отрубив голову своему правителю, он совершил великий государственный поступок — спас ханство от полного истребления. Хотя в глазах большинства своих соплеменников он всё равно оказался клятвопреступником и презренным цареубийцей, которого при первой же возможности зарежут в темном переулке.

— Я исполню волю твою, Светлый князь! — сказал Вали-Ахмед.

— А ничего иного тебе и не предложено. Ну кроме смерти. Как тебе то погребение ханского советника в свиной шкуре?

Хивинец побагровел.

— Вот… такое ждет каждого, кто усомниться в силе Белого Царя, — сказал Меншиков, и глазом не повел.

Не было свиных шкур больше. Не запасли.

Вали-Ахмед отправился с поручением, в сопровождении сразу конной сотни, которую ему подчинил Меншиков, ну и с одним их трех переводчиков.

— Господа! — Меншиков брезгливо вытер липкие пальцы о расшитое полотенце и с широкой, откровенно издевательской улыбкой обратился к своей свите. — А не пора ли нам осмотреть новую резиденцию Его Императорского Величества Петра Алексеевича в славном русском городе Хиве?

Офицеры его штаба — в большинстве своем те самые штрафники, что когда-то по глупости, жадности или недомыслию запятнали свои имена участием в государственном заговоре, — радостно заулыбались. Еще бы! Это была настоящая, безоговорочная Победа. И теперь-то уж точно государь, получив под руку целое ханство, сменит гнев на милость, простит их, вернет чины и отправит на прежние места. И всё будет так, как раньше, а то и куда лучше. Тем более что у каждого из них теперь под седлом или в походном сундуке лежала увесистая сума, доверху набитая трофейным серебром, золотыми украшениями и самоцветами.

К немалому удивлению завоевателей обнаружилось, что Хивинское ханство, не обладая сколько-нибудь реальной регулярной воинской силой, способной противостоять европейской армии, оказалось баснословно богатым. Веками сюда стекалась дань, здесь оседали сливки с торговых караванов и кровавые барыши от работорговли.

Глядя на их сияющие, предвкушающие скорое возвращение в Петербург лица, Александр Данилович лукаво щурился. Он не хотел прямо сейчас никого разочаровывать и расстраивать жестокой правдой. Светлейший рассудил по-своему: пускай уж голубчики порадуются, попразднуют, потешат себя иллюзиями.

А потом узнают, что этот триумф — лишь самое начало их изнурительной миссии в диком регионе. Что государь, может, вину и простит, да только домой не отзовет. Что предстоит сделать еще так много, что этот поход покажется им легкой разминкой: нужно строить фортеции, прокладывать и охранять торговые тракты, выжигать разбойничьи гнезда и железной рукой насаждать здесь имперский порядок.

И самое главное, о чем Меншиков не забывал ни на секунду: за всеми этими действиями русских войск начали очень внимательно, с растущей тревогой наблюдать джунгары. Грозное, свирепое степное государство напряглось. Вот уж кому-кому, а им резкое усиление позиций Петербурга и появление столь агрессивного нового игрока в Средней Азии было совершенно не с руки. На востоке медленно, но верно назревала новая, куда более страшная гроза.

Петербург. Зимний дворец.

28 октября 1725 года.

Свет уже холодного, но яркого, солнца пробивался сквозь высокие окна Зимнего дворца, выхватывая из полумрака Малого кабинета танцующие пылинки. Воздух здесь был густым, пахнущим, сургучом и старыми бумагами — запахом тяжелой государственной работы.

Ума не приложу, кто из правителей мог бы столько работать с бумагами. Я зашивался. И это с моим колоссальным опытом работы с информацией!

Но сейчас бумаг на столе почти и не было. Так, кросбух для записей, если нужно будет что-то пометить важное. Предстояла работа иного порядка, но важнейшая.

Передо мной стоял мой внук, десятилетний Петр Алексеевич. Тонкий, по-детски угловатый, с огромными, не по возрасту серьезными глазами, в которых сейчас плескалась отчаянная смесь робости и мальчишеской гордости.

Последний мужской отпрыск Романовых. Глядя на его хрупкие плечи, затянутые в зеленый мундирчик, я почувствовал, как где-то под грудиной ворохнулась острая, почти болезненная нежность. Мальчик, которому предстоит тащить на себе эту безмерную империю. Моя кровь. Мое будущее.

Но на лице моем не дрогнул ни один мускул.

— Ваше Императорское Величество… вы посчитали нужным лично преподать мне урок дипломатии? — голос внука чуть дрогнул на официальном обращении, но он изо всех сил старался держать спину прямо.

— А почему бы и нет, Пётр Алексеевич? — я тяжело опустился в кресло, дерево под моим весом жалобно скрипнуло. — В конце концов, вы, Ваше Императорское Высочество, должны воочию наблюдать, как вершится настоящая дипломатия. А не только слушать благостные речи своих учителей о том, как оно должно быть в теории. Запоминайте все: выражение лика, движения рук, ног, бровей, тон говорящего… Все. И после расскажете мне, что увидели.

Мальчишка переступил с ноги на ногу, теряя официальную выправку, и вдруг сказал совсем по-детски, сдавленно:

— Дедушка… когда ты так со мной разговариваешь, да еще и во множественном уважительном числе… мне, признаться, даже страшно становится.

Я подался вперед, положив свои огромные, тяжелые ладони на стол. Взглянул ему прямо в глаза — строго, но без гнева.

— Нынче я не дед, а ты не внук. Разделяй это на службе державе и народу своему. Потому я и обращаюсь на «вы». А вообще, государю, как и любому живому человеку, ничто человеческое не чуждо. И чувство страха в том числе. Страх бережет от глупостей. Но запомни раз и навсегда: если ты, Пётр, начнешь вслух рассказывать о своем малодушии, если позволишь другим увидеть твою слабость — ты никогда не станешь достойным императором. Ты будешь просто красивой вешалкой, на которой другие станут носить корону. Понял меня?

Он побледнел, но упрямо вздернул подбородок. Умен, шельмец. Весь в отца, только без отцовской инфантильности.

— Да, дедушка. Мне учителя говорили о том, что свои личные чувства император обязан отринуть во имя государства, — мальчик вдруг прищурился, и в его голосе прорезалась неожиданная дерзость. — Но, Ваше Величество… ты же сам свои чувства не отринул? Сейчас при дворе только и разговоров о том, сколь пышным будет твое венчание с княжной Кантемир.

Я хмыкнул, пряча усмешку в усах. Уел деда. Уел грамотно.

Есть такое непреложное правило воспитания: хочешь чему-то научить — покажи пример. А тут, со стороны, выходит форменный конфуз: только-только разошелся с одной женой, сослав неверную Екатерину прочь с глаз долой, как уже тащу под венец другую. И ведь не объяснишь этому смышленому пацану, что человек-то я теперь другой. Что в этом огромном, изношенном теле живет разум из далекого будущего.

Оттого у меня и потребности теперь иные, и симпатии к женщинам выстроены иначе. Мне не нужна была разбитная маркитантка Марта Скавронская. Мне нужна была умная, образованная, преданная Мария Кантемир — женщина, с которой можно говорить о государстве, а не только о балах.

— Будет об этом, — строго, отрезая пути к отступлению, сказал я. Мальчик мгновенно замолчал, поняв, что грань переходить не стоит.

Я повернул голову к замершему у дверей секретарю:

— Макаров! Давай распорядись, чтобы писцы каждое слово, в кабинете сказанное, на бумагу клали. Начинаем наш спектакль. Очная ставка, так сказать. Зови первым австрияка. Савойского.

Макаров бесшумно скрылся за дверью.

Откинувшись на спинку кресла, я прикрыл глаза, прокручивая в голове диспозицию. Ситуация складывалась презабавная. Хотелось сравнить Россию с румяной девкой на выданье, за которую два ухажера уже готовы биться на кулаках.

Хотя нет, метафора неверна и даже оскорбительна. Скорее наоборот: нынешняя Россия — это молодой, плечистый, играющий опасной силой парень, за сердце и кошелек которого насмерть вцепились друг другу в волосы две девицы. Причем обе весьма легкого поведения. Одна — меркантильная, прожженная ганноверская торговка, а вторая — пышная, лощеная, затянутая в имперский корсет дама по фамилии Венская.

Признаться честно, там, в своем будущем, изучая историю по учебникам, я и подумать не мог, что именно сейчас, в тысяча семьсот двадцать пятом году, в Европе сложится ситуация, до боли напоминающая военно-политический кризис перед Первой или Второй мировой войной.

Континент с треском раскололся надвое. Сформировались два глобальных блока. С одной стороны — Ганноверский альянс: Англия, Франция, Пруссия, подмявшие под себя север. С другой — Венский союз: внезапный, словно ренессанс из пепла, альянс извечных врагов — испанских и австрийских Габсбургов, поделивший центр и юг Европы.

И сейчас весь этот пороховой погреб ждал лишь одной искры. Ждал, какое слово скажет огромная, победившая шведов Россия. И теперь и покорившая Крымское Ханство, не убоявшееся турок.

Почему этот острейший геополитический узел так слабо отложился в исторической памяти моего родного времени? Теперь я понимал. В моей реальности Петр умер. Началась чехарда бабьих царствований, дворцовые перевороты. Россия, ведомая интриганами, безвольно примкнула к Венскому союзу, став удобным инструментом в руках Вены, но не равноправным партнером, диктующим волю. Противостояние размылось в череде скучных кабинетых войн.

Но отсюда, из-за этого дубового стола, расклад выглядел угрожающе серьезным.

Тяжелые створки дверей распахнулись. В кабинет вошел принц Евгений Савойский — живая легенда, лучший полководец Империи.

Я не стал чиниться. В последнее время я принимал послов и сановников именно здесь, в рабочей обстановке, не тратя драгоценные часы на церемонии в тронном зале. Савойский, человек голубой крови, имевший при определенных раскладах даже права на французский престол, остановился на пороге. Я заметил, как его цепкий, выцветший взгляд скользнул по стенам.

Он явно был разочарован интерьером моего кабинета. Никакой позолоты, никаких гобеленов или зеркал венецианского стекла. Только полки с книгами, развернутые карты, модели кораблей да простая мебель. Кабинет мастерового, а не императора всея Руси.

Но когда наши взгляды встретились, принц подобрался. Он понял: здесь не играют в политес. Здесь решаются судьбы мира.

Да, не было в моей рабочей берлоге никаких слепящих глаз роскошеств, если не считать единственного старого венецианского зеркала в потемневшей раме. Кабинет русского императора был сугубо функционален, как капитанский мостик линейного корабля.

Вдоль стен высились тяжелые дубовые шкафы, туго набитые папками, уложениями и важнейшими документами, к которым я должен был иметь доступ в любую секунду. С простенка на меня строго взирал с парсуны батюшка, тишайший царь Алексей Михайлович.

Но главным сокровищем этой комнаты было то, что скрывалось за плотными бархатными шторами, занимавшими почти всю стену за моим креслом. Огромная карта мира.

Едва ли в эту эпоху существовала вещь дороже. Если бы кто-то из знающих мореходов — да что там мореходов, хотя бы просто образованных людей, знакомых с тогдашней географией, — заглянул за эти портьеры, он бы лишился дара речи. Или счел бы, что у русского царя окончательно помутился рассудок. Ибо на моем холсте дотошно, с пугающей точностью были прорисованы бесчисленные северные острова, льдистые проливы, очертания берегов, о которых здесь еще никто и не слыхивал. А главное — на ней во всех деталях были нанесены обе Америки, от ледяных шапок Севера до самого мыса Горн.

Никакой золотой запас империи, даже если бы я засыпал этот кабинет червонцами под самый потолок, не шел ни в какое сравнение с ценностью тех географических откровений, что прятались сейчас за зеленой тканью.

Но время тайн еще не пришло. Я вернул взгляд к гостю.

Евгений Савойский, затянутый в расшитый золотом мундир, тем временем отвешивал мне уже пятый или шестой глубокий поклон, картинно отставляя ножку в старомодном, тяжеловесном реверансе.

— Будет вам, принц, — прервал я его расшаркивания, тяжело опершись о столешницу. — Мы же здесь не какие-нибудь восточные сатрапы, требующие земных поклонов. Да и придворный этикет наших прямых предков, византийских базилевсов, мы давно переосмыслили. Так что оставьте политес, присаживайтесь, и поговорим как солдаты.

Я кивнул на кресло. К слову сказать, мода на поклоны в Европе уже начала меняться. Нынче в передовых салонах считалось достаточным вытянуть руки по швам и учтиво наклонить корпус, не выписывая ногами сложных кренделей и не размахивая шляпой, словно ветряная мельница.

Савойский с достоинством опустился в кресло, но мою шпильку без ответа не оставил.

— Ваше Величество, — с тонкой улыбкой произнес он, — не только в Византии или на диком Востоке правят бал бессмысленные условности. Вот, к примеру, в Лувре, покидая покои короля, вы обязаны пятиться спиной вперед не менее десяти шагов, рискуя переломать ноги.

Намек был прозрачен как слеза. Старый лис предлагал мне поддержать светскую беседу, попинав общих конкурентов. Ах, эти заносчивые, жеманные французы!

Я усмехнулся про себя. Как же это предсказуемо. Когда Россия ведет политику, выгодную «просвещенной Европе», нас называют великой державой. Но стоит нам оскалить зубы и пойти своим путем, не оглядываясь на их хотелки, как нас тут же запишут в дикари, варвары и неотесанные мужики. У пруссаков свои оскорбления, у британцев — свои. Все это шелуха.

— Признаться честно, принц, — я подался вперед, и мой голос зазвучал тяжело, как падающие камни, — из всего того балета, что происходит сейчас в Париже или Лувре, меня беспокоит лишь одно. И беспокоит весьма сильно. Тот факт, что пятнадцатилетний французский король решил связать себя узами брака с безродной девицей.

Савойский замер, его глаза блеснули хищным огоньком.

— Кто такая эта Мария Лещинская? — я повысил голос, не скрывая царственного раздражения. — Дочь польского выскочки, неудавшегося короля, который если и удерживал власть в своей Речи Посполитой, то очень недолго! Исключительно благодаря предательству и на остриях шведских штыков! Версаль бросает нам вызов, принц. И мы это видим.

Всё. Карты легли на стол. Позиции сторон были обозначены кристально ясно. Все остальное — дипломатическая мишура и частности.

Петербург.

28 октября 1725 года.

То, с каким гневом я отзывался о французском дворе, дало австрийцу железную уверенность: договор между Веной и Петербургом у него почти в кармане. Россия обижена на Ганноверский блок.

Я чуть повернул голову вправо, туда, где на высоком стуле сидел мой десятилетний внук. Мальчишка ловил каждое мое слово, во все глаза наблюдая за движениями прославленного полководца Священной Римской империи.

Улыбнулся, склонился к Петру Алексеевичу и, не понижая голоса, произнес по-русски:

— А теперь, внучек, слушай внимательно. Переговорщик успокоен. Сейчас с его стороны должны прозвучать требования и условия сделки. Запоминай этот момент.

Я краем глаза заметил, как дрогнули морщинки у глаз Савойского. Я прекрасно знал, что старый австрийский лис за годы войн и переговоров выучился немного понимать русскую речь. Ну и пусть. Ничего крамольного в моих словах не прозвучало. Я — самодержец. Сижу в своем дворце и обучаю наследника престола ремеслу управления государством. Всего-то навсего. Пусть Савойский знает, что с русскими медведями играть в наперстки больше не получится.

Да он в курсе. И я уверен, что будь воля Евгения Савойского,

— Мой император шлет вам, Ваше Величество, свои самые горячие поздравления с блистательной победой над Крымским ханством. Вся Империя аплодировала этому долгожданному событию, — бархатным, глубоким голосом произнес принц Савойский, чуть склонив увенчанную седым париком голову.

— Благодарю. Конечно, жаль, что с нами не было славных шведских полков из ветеранов Северной войны, иначе эта прогулка в Крым оказалась бы еще более легкой и быстрой, — я позволил себе легкую, хищную усмешку, давая понять, что военная машина России отлажена безупречно. И тут же, не меняя тона, ударил: — Но отчего же вы, принц, упорно называете меня лишь «Величеством»? Разве недостаточно у России завоеваний и территорий, разве мало народов объединено под моим скипетром, чтобы Вена наконец прозрела? Почему не «Императорским Величеством».

Я тяжело оперся локтями о стол, нависая над австрийцем.

— Или мне нужно дойти до Босфора, чтобы меня назвали Императором?

Я почувствовал, как сидевший справа от меня цесаревич едва заметно дернулся. Мальчишка подался ко мне и, прикрыв рот ладошкой, еле слышно прошептал на ухо:

— Дедушка… ты таким образом даешь ему понять, что требуешь признания императорского титула от Священной Римской Империи?

Я не скосил глаз, но под столом моя огромная ладонь легла на худенькое колено внука и бережно, с затаенной нежностью сжала его. «Умница», — чуть заметно кивнул я. Моя кровь. Моя смена.

На самом деле, с этого и следовало начинать любой разговор с Веной. Священная Римская империя, мнившая себя наследницей античного Рима, давилась от зависти и высокомерия, отказываясь признавать мой статус. Им было тяжело смириться. Но по факту, сейчас именно Россия была Империей в самом истинном, первородном смысле этого слова, монолитом, спаянным моей волей. А владения Габсбургов представляли собой лишь пестрое, трещащее по швам лоскутное одеяло из разрозненных княжеств.

Евгений Савойский не отвел взгляда. Старый полководец умел держать удар. — Я очень рассчитываю на то, Ваше Величество, что смогу с гордостью произнести эти слова после того, как покину этот кабинет… или же перед самым выходом из него, — дипломатично, но твердо ответил принц.

Это был даже не намек. Это был торг. Изящный венский шантаж. Мне прямым текстом говорили: пойдешь на наши условия, подпишешь договор против Франции — и мы признаем тебя равным.

Я рассмеялся. Смех вышел рокочущим, сухим, от него дрогнуло пламя свечей в канделябре.

— Знаете, принц, если уж говорить начистоту, — я откинулся в кресле, скрестив руки на широкой груди, — это признание не так чтобы уж сильно мне и нужно. Посмотрите вокруг. Это вы сидите здесь, в моем Зимнем дворце. А не мой посол оббивает пороги Хофбурга в Вене, умоляя о союзе. Вам нужна Россия. А вот насколько нам нужна Австрия — это еще большой вопрос. Я бы очень хотел, чтобы вы это четко уяснили. Тогда в дальнейшем у нас получится куда более конструктивный и взаимопонимающий разговор.

На скулах Савойского проступили красные пятна. Он понял, что перегнул палку с шантажом. Понял, что перед ним не тщеславный варвар, жаждущий красивой грамоты, а прагматик.

— Прошу простить меня… Ваше Императорское Величество, — принц изящно склонил голову. — И эти слова я говорю от себя лично. Как солдат солдату, господин бомбардир Романов.

— Эка вы подготовились! И подобное знаете.

— И это только увеличивает мое уважение к Вам. А как вы со своим товарищем Меншиковым захватили два корабля шведов в абордаже, лично…

«Да это было-то по-пьяни,» — хотел было сказать я, но сдержался.

Я вновь чуть наклонился к Петру Алексеевичу и заговорил по-русски, тихо, но так, чтобы мальчик слышал каждое слово:

— Вот, обрати внимание, Петя, как удачно и красиво выкрутился посол. Что ему стоило назвать меня императором «от себя лично»? Да ничего. Политики в этом ноль. Зато так он пытается расположить меня к себе, перевести разговор в русло солдатской дружбы, сделать меня сговорчивее. Учись.

Мальчик завороженно смотрел на австрийца, впитывая науку, как губка.

Савойский тем временем, позволив мне закончить ремарку, благосклонно улыбнулся моему внуку — старый лис прекрасно понимал, что я сейчас препарирую его дипломатические маневры перед наследником, — и продолжил:

— Мой император Карл искренне надеется, что все предварительные договоренности, которые обсуждались между нашими странами, будут соблюдаться. И что в самое ближайшее время мы подпишем полноценный Союзный договор.

— Евгений, принц, — я перешел на более доверительный тон, назвав его по имени, — я ведь прекрасно знаю вашу биографию. Более чем вас, мне некого назвать истинным другом России. Вы — великий воин. А еще я знаю, что вы являетесь ярым, непримиримым противником Османской империи. Вы готовы воевать с турком до последнего вздоха. С того самого дня, когда вы вместе с поляками снимали осаду с Вены, вы стали злейшим кошмаром султана. Смею заметить, что и Россия тогда сильно оттянула силы турок в бессмысленных, спешных, но в рамках договоров, походов Василия Голицына. Смею заметить, что с тех пор мы стали сильнее, умнее.

Я сделал паузу, позволяя ему вспомнить вкус тех давних побед, и ударил в лоб:

— Так вот. Мне нужны будут все свободные полки Священной Римской империи на юге. Допустим, в следующем году. Чтобы раздавить Порту. А взамен… через год, ну или через два, я смогу гарантировать, что стотысячная русская армия, закаленная в боях, вдруг окажется на Рейне. И защитит Вену от Ганноверского союза.

Уже немолодой, но держащийся по-военному прямо Евгений Савойский понятливо кивнул. В его выцветших глазах мелькнул азарт.

— Петя, — снова шепнул я внуку по-русски. — Это же очевидно. Нам нужна поддержка Австрии в неминуемой войне с турками за выход к южным морям. А им наша штыковая сталь нужна в их будущей войне с Францией и Англией. Размен. Это взаимовыгодно.

— Ваше Императорское Величество зрит в самый корень, — вздохнул Савойский, возвращаясь к дипломатической тягомотине. — Но Австрия сейчас истощена. Наши войска ведь тоже понесли тяжелейшие потери в семнадцатом году, когда мы брали Белград и воевали с турками. Казна пуста. И прямо сейчас начинать новую кампанию…

Я поднял свою пудовую ладонь. Жест был настолько властным, что принц осекся на полуслове.

Я повернулся к Петру Алексеевичу:

— Запомни, внук. По этикету нужно было бы его выслушать до конца. Перебивать посла — это не совсем вежливо. Но иногда невежливость экономит государству годы пустых переговоров.

Я повернулся к Савойскому и заговорил на жестком, рубленом немецком:

— Вы же прекрасно понимаете, принц. Те, кто действительно хочет союза — ищут возможности, чтобы он состоялся. А те, кто хочет союза лишь для того, чтобы чужими руками таскать каштаны из огня, избегая собственных обязательств — ищут предлоги. Вы говорите об усталости после войны семнадцатого года? А что мне мешает через два года, когда французы придут на Рейн, развести руками и сказать: «Ах, простите, у меня тут в Сибири башкиры взбунтовались, или казахи шалят. Россия начала войну на востоке, и поэтому не может отправить войска в центральную Европу»?

Я вперил в Савойского тяжелый, немигающий взгляд. — Мы либо воюем вместе сейчас, либо не воюем вместе никогда. Выбирайте, принц.

— Господин Савойский, давайте всё же начистоту, — мой голос потерял всякую ироничную легкость, став тяжелым, словно мельничный жернов. Я убрал руки со стола и выпрямился, нависая над собеседником всем своим немалым ростом. — Мне нужны от вас четкие, не допускающие двояких толкований обещания. И учтите одну важнейшую вещь: они будут выложены на бумагу. От первого до последнего слова. И вы под ними должны будете расписаться, скрепив всё своей личной печатью. Никак иначе. Уж простите старого солдата, но ничего устного я не приемлю. Никаких «подразумевается» и «само собой разумеется, потому и писать это не нужно». И хотя я свято верю в вашу личную честность и данное вами слово, политика империй не строится на джентльменских беседах.

Я сделал паузу, давая австрийцу прочувствовать момент. В кабинете повисла густая, осязаемая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов да ровным дыханием моего внука. Я скосил глаза на Петра Алексеевича. Мальчишка сидел ни жив ни мертв, вцепившись тонкими пальцами в подлокотники так, что костяшки побелели. Я чуть смягчил взгляд и едва заметно, успокаивающе кивнул ему. «Ничего, малыш, привыкай. Вот так, в душных кабинетах, без лязга сабель, порой выигрываются или проигрываются целые кампании».

— Итак, принц, — я предельно посерьезнел, вновь фиксируя взгляд на собеседнике. — На помощь какой именно армии я могу твердо рассчитывать, когда начнется большая война с турками? А то, что она начнется — об этом уже и так догадываются все мало-мальски разумные люди в Европе. Вопрос лишь в сроках.

Евгений Савойский замялся. Это было видно невооруженным глазом — по тому, как он чуть опустил голову, как дрогнули морщинки в уголках его губ, как пальцы, привыкшие к эфесу шпаги, непроизвольно сжали кружевные манжеты. Великий полководец был поставлен в крайне неудобное положение.

Я читал его сомнения, как открытую книгу. Явно же старику хотелось пообещать мне всё и сразу: сто тысяч штыков, осадную артиллерию, безраздельную поддержку венского двора. Объявить прямо сейчас во всеуслышание о несокрушимом военном союзе России и Священной Римской империи! Это был бы гениальный ход, способный в значительной степени охладить пыл и отбить всякое желание воевать у Ганноверского союза. Англия и Франция десять раз бы подумали, прежде чем дергать тигра за усы.

Но Савойский был слишком умен и слишком хорошо знал своего сюзерена. Пообещать — не значит сделать. Карл VI, император Священной Римской империи, был человеком осторожным, скупым и зависимым от придворных партий.

Всем, кто умел мыслить стратегически, было прекрасно понятно, что большой европейской войны не избежать. Уж больно серьезные противоречия, торговые и территориальные, сплелись сейчас в тугой клубок. А в будущем маячила и вовсе катастрофа, о которой в Вене пока старались говорить лишь шепотом: нынешний австрийский император так и не оставил потомков по мужской линии.

Когда он умрет — а он относительно скоро умрет, я-то это знаю наверняка, — повод для передела границ будет куда как существенным. Законная наследница, женщина на престоле Габсбургов? Европейские стервятники разорвут Прагматическую санкцию в клочья. Наверное, женщину на троне готовы спокойно видеть только мои русские подданные, как это ни странно звучит. Нам-то в этой альтернативной, да и в той, прошлой реальности не привыкать к императрицам. А вот Европу умоют кровью.

Принц тяжело вздохнул. Он потер переносицу, словно у него внезапно разболелась голова, и посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде больше не было лукавства изощренного дипломата, только усталая решимость старого, изрядно побитого жизнью солдата.

— Я не могу гарантировать вам выступление всей императорской армии, Ваше Величество. Двор в Вене… он полон советников, которые боятся оголить границы, боятся французов, боятся пруссаков, — голос Савойского звучал глухо, без прежнего пафоса, он словно выдавливал из себя каждое слово, признавая слабость своей империи. Но затем он расправил плечи, и в интонациях вновь прорезался металл. — Но я лично соберу армию.

Он подался вперед, опираясь руками о колени.

— У меня под рукой всегда будут хорватские и сербские гайдуки, свирепые граничары, которые ненавидят османов больше, чем дьявола. И если даже император дрогнет и официально откажется помогать полномасштабно, я уговорю его. Я вырву у него это разрешение! Я добьюсь того, чтобы лично возглавить те немногочисленные силы, которые Австрия всё же решится выдвинуть. Вы не останетесь одни в поле, государь. На том я даю вам мое слово, — решительно, хоть и с затаенной горечью, сказал Евгений.

Он не обещал золотых гор. Он обещал то единственное, чем распоряжался безраздельно — свой полководческий гений и свою жизнь. И для меня, в предстоящей партии на южной шахматной доске, это стоило едва ли не больше, чем пара десятков тысяч пугливых австрийских рекрутов.

Нет, не пугливых. Не буду принижать союзников. Но тут вопрос в мотивации и в целях, которые ставятся перед союзным командованием. Австрии конечно же очень удобно дождаться момента, когда или русская коса сточится, или турецкий камень надломится. Вот только прямо сейчас на Урале, в Туле, в Петрозаводске, выковывается такая прочная коса, что ни один камень ее не сточит. Дайте срок.

— Вам я верю, — наконец произнес я, откидываясь в кресле. — Ну, а теперь, сударь, не соизволите ли вы обождать за дверьми? Знаете ли, мне нужно выслушать еще одну сторону. Ведь я вам пока еще ничего конкретного не обещал. Но одно вы должны уяснить совершенно точно: Россия больше не станет таскать жареные каштаны из огня для чужих интересов. Ни для венских, ни для чьих-либо еще. Наши отношения должны строиться на строгой взаимовыгодной основе. Или их не должно быть вовсе.

Услышав это, принц явно занервничал. Тонкая дипломатическая маска на мгновение спала, и старый полководец не смог скрыть своего неудовольствия: губы сжались в тонкую линию, пальцы нервно дернули кружевной манжет. Впрочем, на эти его эмоции мне было почти безразлично.

Хотя в глубине души я прекрасно понимал: если бы передо мной сидел не Евгений Савойский, который и без того уже прославился в Европе как ярый сторонник всеобъемлющего союза с Россией, а какой-нибудь типичный надменный венский бюрократ, то ситуация могла бы давно выйти из-под контроля. И переговоры бы рухнули, не начавшись. По крайней мере, никто другой из посланников Карла VI не решился бы на свой страх и риск назвать меня Императором.

Ведь если заглянуть в саму суть, в глубину идеологических основ двух наших государств, то картина выходила презабавная. Мы оба претендовали на то, чтобы быть законными правопреемниками великой Римской империи.

И, по правде говоря, я не видел в этом ничего особо странного или неразрешимого. Пусть Священная Римская империя германской нации мнит себя наследницей Западного Рима, ну а мы по праву станем новой Византией, Римом Восточным. Места под солнцем хватит обоим двуглавым орлам. Вопрос заключался лишь в одном: насколько сейчас наши шкурные, земные интересы совпадают. И эту идею я выразил.

— Как вам такой подход? И вы и я остаюсь при своих. Но это не делает нас союзниками, это позволяет разделить сферы влияния, помогать друг другу достигать целей, крушить своих врагов. На равных, как два центра, два Рима.

— Ваше императорское величество, звучит… как девиз к союзу.

— Вот… передайте мой посыл моему венценосному брату. Признание России империей — первый шаг, чтобы мы стали реализовывать на деле эту систему.

Савойский сдержанно поклонился и, чеканя шаг, вышел из кабинета.

Не прошло и минуты, как двери вновь отворились. В кабинет вошел французский посол. Вошел на совершенно новый манер: вместо глубокого почтительного поклона он лишь коротко, на грани приличия, кивнул головой, всем своим видом демонстрируя версальскую надменность и превосходство «просвещенной» нации.

Ну что ж. Послушаем, какие песни запоет галльский петух. Еще какой петух! Всем питушарам вожак!

От автора:

🔥🔥🔥СКИДКИ ДО 50 % на Единственную на АТ серию книг о службе советских пограничников в Афганистане.

Бывалый офицер в отставке гибнет и попадает в СССР 80х. Теперь он советский пограничник. Армия, боевое братство, козни иностранных разведок. Читать здесь: https://author.today/work/393429

Петербург.

28 октября 1725 года.

Признаться, я даже несколько опасался Жака де Кампредона. Этот прожженный французский дипломат казался мне опасным хищником, искусно мимикрирующим под галантного царедворца.

В прошлой своей жизни я не читал его секретных депеш в Версаль, хотя прекрасно знал: именно Кампредон стал для будущих историков главным источником, описавшим в деталях смерть Петра Великого и последующий дворцовый переворот в пользу Екатерины I.

Да и в целом считалось, что полномочный посланник Франции столь изящно провернул в России нужные его двору дела, что сам Ништадтский мир — который мог быть заключен со Швецией на куда более выгодных для нас позициях — являлся во многом детищем этого улыбчивого интригана.

Я до сих пор, даже обжившись в этом времени и в теле Петра Алексеевича, не мог взять в толк логику дипломатов прошлого. Зачем нужно было выплачивать шведам астрономическую сумму в два миллиона ефимков за Лифляндию, Эстляндию и Ингерманландию? За земли, которые по праву меча уже де-факто были нашими.

Если требовалось закрепить статус территорий юридически, оформив аннексию как сделку купли-продажи, чтобы отсечь в будущем любые международные претензии к России, то вполне достаточно было заплатить один символический рубль. Тоже продажа, но не в ущерб казне. Да за эти миллионы можно было построить флот заново. Ну почти.

Да и то, что Людовик, если можно так сказать, бортанул, Лизу… Да я, как отец, должен был разорвать отношения с Францией. Как правитель — нет, но как отец — да.

Кампредон изящно поклонился, едва не коснувшись напудренным париком столешницы:

— Ваше императорское величество, вы не представляете, сколь я счастлив лицезреть вас в добром здравии и столь прекрасном расположении духа. Я так рвался к вам на аудиенцию, но, увы, в ваших великих государственных заботах всё не находилось времени на мою скромную особу…

— Месье Кампредон, — сухо оборвал я его, тяжело опершись ладонями о край стола. — Я попрошу вас оставить эти версальские словесные кружева. Давайте поговорим предметно. Я знаю, что вы человек сугубо практичный. И вынуждены плести эти изящные конструкции лишь потому, что считаете: они сработают на пользу вам и вашему королю. Ответьте мне прямо на первый мой вопрос: какое отношение вы имеете или имели к последним действиям князей Долгоруких и Голицыных?

Француз замолчал. Его учтивая улыбка не дрогнула, но взгляд на мгновение стал цепким, холодным. Он в открытую, пытливо просканировал меня глазами, что было на грани дипломатического фола и откровенной невежливости. Впрочем, я прекрасно понимал причину: прежнему Петру Алексеевичу безмерно льстило внимание великой Франции. Из-за этого послу слишком многое сходило с рук.

Теперь же я был абсолютно уверен: грандиозный династический проект, по которому моя дочь Елизавета Петровна должна была выйти замуж за юного Людовика XV, изначально был обречен на провал. Этакая блестящая политическая мормышка, фальшивая приманка. Задобрить Петра Великого, создать иллюзию, будто Франция едва ли не в союзниках у него ходит.

И все эти частые визиты Кампредона к Елизавете были не чем иным, как унизительным экзаменом. Моя дочь, словно цирковая лошадка, сдавала французскому посланнику знание языка, версальского этикета, изящных манер и танцев… Временами у меня складывалось стойкое впечатление: дай этому лощеному посланнику волю — он начал бы пробовать Елизавету на пригодность и в совершенно ином, физиологическом отношении.

От этой мысли я невольно сжал челюсти.

Всё это было не чем иным, как грандиозной дипломатической уловкой. Многоходовой комбинацией, разыгранной Версалем, чтобы обеспечить наиболее выгодный мир для разбитой в пух и прах Швеции. Они убаюкивали, смягчали русского императора лестью и матримониальными посулами…

Тонко рассчитали. Петру Алексеевичу, то есть мне, но не совсем, льстило быть в центре европейской политики. На его тщеславии играли. Получалось так, что Россия уже сильная. Игроки боролись за обладание этой силой. Не за то, чтобы строить равноправные союзы, заключать взаимовыгодные соглашения, а полноценно обладать силой.

Не будет такого. Мне на внимание Европы плевать. Это самое внимание будет только усиливаться, если мы побеждать будем. Ну а нет… так кому интересен слабый?

А ведь теперь, покопавшись в архивах, я имел на руках сведения о том, что именно французы повлияли на роковой исход Прутского похода. Вернее, на то, что генерального сражения на реке Прут так и не состоялось. Зато захлопнулась идеальная ловушка, куда угодила русская армия и прежний Пётр.

У историков моего будущего этих документов не было. Уж не знаю, почему. Возможно, французская резидентура подсуетилась в достаточной мере и подчистила всё, что могло фатально скомпрометировать русско-французские отношения. А может, эти депеши просто затерялись в пыльных приказах. На самом деле, лишь изредка пролистывая закрытые каталоги, куда стекались государственные бумаги, я выуживал столько невероятных исторических фактов, что оставалось только диву даваться. Ну и продолжать работу по инвентаризации всех архивов и не только их, но еще и бумаг, которые хранятся в монастырях.

Одно стало ясно кристально: Версаль начал активно и тайно действовать против России ровно после сокрушительного поражения Карла XII под Полтавой. До того они присматривались, но после испугались нашей силы. И теперь я припомнил им этот недружественный шаг.

— Как же так получается, месье Кампредон? — мой голос стал обманчиво тихим, но в кабинете повисла тяжелая тишина. — Выходит, что единственное моё сокрушительное поражение — Прутское, от турок — было спровоцировано именно вашей Францией? Именно французский посланник в Константинополе дез Аллёр, едва узнав, куда направляются мои войска вместе со всем двором, тут же отправил срочное донесение великому визирю. Более того, я не удивлюсь — и такие доказательства, само донесение, у меня обязательно появятся! Но и без того хватает доказательств, что именно ваш дипломат разработал ту весьма недурственную военную операцию, когда турки превосходящими силами прижали нас к реке и имели все шансы уничтожить.

Кампредон побледнел, но промолчал, лишь сильнее стиснув подлокотники стула.

— А теперь у меня есть претензия и по поводу моей дочери, Елизаветы, — продолжил я, чеканя каждое слово. — Не стоит даже заводить речь о том, что проект ее коронации во Франции просто не состоялся. Вы приложили все силы, чтобы он остался лишь на бумаге. Вы просто использовали меня как слепого котенка.

Я тяжело поднялся из кресла, нависнув над столом всей своей более чем двухметровой громадой. Француз, повинуясь рефлексу и дворцовому этикету, тоже резко вскочил на ноги. Но я шагнул вперед и с размаху опустил тяжелую ладонь ему на плечо. Удар был такой силы, что Кампредон охнул, подкосился и тяжело рухнул обратно на стул. Дерево жалобно хрустнуло.

— Да сиди ты! — с нескрываемым раздражением бросил я, переходя на грубое «ты». — Я тебе не твой король Людовик, которого я в Париже на руках нянчил, чтобы тут политесы разводить да нужное количество поклонов отбивать! Мне дело нужно делать. А не выяснять по этикету, кто из герцогов сегодня удостоится чести подать монарху горшок, когда он испражняться изволит! И после этого вашего версальского цирка вы ещё смеете называть меня варварским царём?

— Я не могу присутствовать в месте, где оскорбляют моего короля!

— Тогда иди! Прочь! И будем считать, что я уже в апреле послал сто пятидесятитысячную армию к границам Франции, чтобы принести мои извинения за всю ту ложь, что звучала от французов, и от вас, в частности.

— Ваше величество, можно ли не делать скоропалительных выводов и принимать быстрые решения…

Я деланно, раскатисто рассмеялся. Смешного было мало, но мне нужно было продемонстрировать именно эту эмоцию — властную, подавляющую насмешку.

— Так что, посол, у меня на тебя собрано очень много такого, что можно назвать одним емким словом — компромат. Кажется, это производная от вашего изящного французского «compromettre»? И повод к войне есть. Ты меня понимаешь, ЖАК?

Французский посланник, окончательно опешивший от ситуации, от тяжести вываленных на него обвинений и от грубого физического давления, только часто хлопал ресницами. Его знаменитая выдержка дала трещину. Он был явно растерян и раздавлен. А еще я нанес ему жесточайшее по меркам дипломатии восемнадцатого века оскорбление — назвал полномочного представителя великой державы просто по имени. Как нашкодившего лакея.

Во Франции еще со времен Жакерии именем «Жак» аристократия презрительно называла чернь, безликих простолюдинов. Для меня, человека из будущего, это звучало так же, как в позднем Советском Союзе пренебрежительное «деревня» или «колхозник», брошенное в спину провинциалу, приехавшему в столицу. И именно так — грязно, хлестко и уничижительно — прозвучало сейчас это имя из уст русского императора под сводами кабинета.

Я сделал паузу, позволив тишине стать почти осязаемой, тяжелой, как свинцовая плита. А затем, словно гром среди ясного неба, вновь обрушился на посланника.

— А эта возмутительная история с Марией Лещинской⁈ — мой голос ударил как кнут. — Разве это не прямая пощечина мне и всей России? Разве это не предательский удар по моему союзнику, королю Августу? Разве это не наглая заявка на то, что Версаль намерен по локоть засунуть свои руки в будущие дела Польши⁈

Я прекрасно помнил канву этих событий из своей прошлой жизни, пусть и не в мельчайших академических подробностях. Не за горами так называемая война за польское наследство, куда французы неизбежно влезут всем своим свиным рылом.

И именно отец этой новоявленной французской королевы, Станислав Лещинский — бывший ставленник шведского короля Карла XII и мой давний, непримиримый враг — будет изо всех сил поддержан французским золотом и штыками. Сомнений не оставалось: Версаль не просто плетет интриги. Они методично выстраивают против России мощный санитарный кордон, создают фронт-противовес, чтобы намертво заблокировать наше продвижение в Европу.

— Ну что ж, месье Кампредон… Думаю, теперь вы ясно понимаете: захоти я сейчас полностью разорвать дипломатические отношения с Францией — у меня есть на то все законные основания. И поверьте, доказательства ваших интриг не просто железные, они — стальные! — я тяжело оперся о стол, глядя на побледневшего дипломата. — Я ведь в деталях знаю и о том, как щедро вы снабжаете золотом моего Андрея Ивановича Остермана. О, кстати, благодарю вас! Последние тридцать тысяч монет были весьма щедрым подарком. Можете не волноваться, мимо нашей казны они не прошли. Если желаете, мы даже медную табличку на фасаде Московского университета, строительство которого как раз начинается благодаря вашему «начальному капиталу», приколотим. Так и прикажу выбить: «От щедрот французского посланника на благо русского просвещения».

Я замолчал, отступил от посла и спокойно вернулся в свое кресло. Нужно было дать ему время переварить масштаб катастрофы.

Вполне нормальная тактика. Она применяется в моем времени, и, уверен, к подобным дипломатическим качелям прибегали всегда. Сперва я сгустил над русско-французскими отношениями такие черные, грозовые тучи, вызвал такой ураган, который, казалось, вот-вот сметет всё вокруг, а самого Кампредона отправит если не на плаху, то с позором в Париж.

И вот теперь, когда клиент дозрел, я был готов позволить крошечному лучику солнца, маленькому свету надежды пробиться сквозь этот мрак. Но прежде чем риторика смягчится, требовалось, чтобы мой собеседник до дна испил чашу страха перед грядущей бездной в случае, если мы не договоримся.

Тишина затягивалась. Я сидел в кресле, казалось, полностью потеряв интерес к послу, и с увлечением рассматривал зажатую в пальцах удивительную вещицу. Это было мое недавнее детище, гениальный симбиоз русской механики и тонкого ювелирного дела — изящный латунный прообраз шариковой ручки, не требующий постоянного макания в чернильницу. Я щелкнул механизмом. В мертвой тишине кабинета этот звук прозвучал как взвод пистолетного курка.

Кампредон вздрогнул.

— Ваше императорское величество… — голос французского дипломата прозвучал глухо, надломленно. Он судорожно сглотнул. — Я… я всё понял и осознал. Прошу простить мою дерзость, государь… но когда же последует ваше предложение?

— А я вижу и понимаю, что вы всё осознали. И вижу перед собой действительно выдающийся ум, настоящую гордость французской дипломатии, — мой тон из грозового стал обманчиво-мягким. Я позволил себе чуть заметную усмешку. — Думаю, вам, месье Кампредон, не повезло только в одном: в том, что я выжил этой зимой. Иначе все ваши хитроумные интересы были бы не просто соблюдены — французы смогли бы всерьез и надолго пустить корни в России, дергая за ниточки моих преемников.

Теперь следовало немного польстить послу. Я видел по его глазам: он прекрасно понимает суть затеянной мной игры. Но в высокой дипломатии часто случается так, что оба партнера видят карты друг друга, а играть всё равно необходимо — политес требует своего.

Это сродни тому, как искушенный кавалер ухаживает за опытной светской дамой. Пусть даже в первый же вечер женщина внутренне на всё согласна, но ритуал обольщения должен быть соблюден от и до. Иначе теряются приличия, да и, пожалуй, сам интерес к процессу.

— Месье Кампредон, вы должны четко понимать одну вещь, — я подался вперед, сцепив пальцы в замок. — Я буду железом и кровью поддерживать Венский союз с австрийцами. Вопрос заключается лишь в том, насколько мне будет выгодно оттягивать время и не выступать слишком быстро и активно против вашего Ганноверского союза, куда нынче так опрометчиво вошла Франция вместе с англичанами. Я предлагаю сделку. Вы прямо сейчас определяете направление, тот регион, в котором Версаль полностью прекратит интриговать против России. А мы, в свою очередь, выберем зону, где обязуемся не делать того же против вас.

Кампредон осторожно выдохнул, мысленно просчитывая варианты, и наконец произнес: — Франция не намерена интриговать против России в Центральной Европе, государь. Это точно.

Я расхохотался. Громко, раскатисто, ничуть не скрывая искреннего веселья.

— Ну надо же! Словно я в юности географию не сдавал или карт не читал! Центральная Европа — это сейчас практически полностью и есть вотчина Венского союза. Ну, за исключением разве что самого Ганновера да Прусского королевства. А если взять в расчет, что есть еще Голландия, Дания и Швеция — пусть это не Центральная, а Северная Европа, — то ваш благородный отказ ровным счетом ничего не стоит! Для Франции на этих досках абсолютно ничего не меняется.

Я резко оборвал смех и холодно припечатал:

— Это крайне несерьезно, господин французский посол. Ищите другой товар для обмена.

Я так увлекся этой словесной дуэлью, что почти забыл о присутствии в кабинете наследника. Юный великий князь Петр Алексеевич сидел в полутени у окна. Я скосил на него глаза и заметил, с каким недетским интересом, с каким хищным азартам мальчишка следил за всеми перипетиями разговора. Он впитывал всё: эмоциональные всплески, игру взглядов, движение рук — весь этот напряженный спектакль, разгоревшийся сейчас между мной и послом.

Если положа руку на сердце спросить, зачем прямо сейчас здесь находится десятилетний Петр Алексеевич, то ответ будет двояким. Да, чтобы постигать сложную науку управления государством — это одна из главных целей. Но была и другая. Я отчаянно хотел, чтобы мальчик проникся самим духом этой власти.

Он страстно любит псовую охоту. Но почему? Она щекочет нервы, вбрасывает в кровь адреналин, дарит легкое чувство опасности и упоительное превосходство над загнанной дичью. Мне же казалось важным показать ему иное.

Если умело вести дипломатическую игру, особенно с позиции безжалостной силы — когда у тебя на руках козыри (а у меня на Кампредона скопился не то что пуд, а целые сундуки бумаг, перехваченных депеш и доносов!), — то загонять двуногую, облеченную властью дичь куда увлекательнее. И в отличие от лесной забавы, где результат можно лишь попробовать на вкус, съев кусок оленины, призом в нашей кабинетной охоте становятся целые страны, и судьбы миллионов людей.

Я отчаянно надеялся, что этот пьянящий дух большой политики проникнет в кровь мальчишки. Что он заразится этими острыми эмоциями. Только так можно было выковать из наследника русского императора высочайшего класса — искусного игрока, способного загнать в угол даже такую хитрую и опасную дичь, как Кампредон.

— Пётр Алексеевич, как вам это выступление? — неожиданно спросил я вполголоса, пока француз лихорадочно обдумывал свой ответ.

Глаза великого князя горели. Он порывисто вдохнул, не успевая даже сформировать связное предложение — мысли не поспевали за восторгом. Значит, он действительно впечатлен. Те эмоциональные разряды, что бушевали сейчас в кабинете, словно искры от раскаленного металла, коснулись и наследника престола.

— Ваше императорское величество… это так волнительно! — с придыханием, почти шепотом выдал Петруша. — Вы решаете судьбы Европы!

Я лишь скупо улыбнулся и, нарушая строгие рамки дворцового этикета, по-отцовски взъерошил его волосы.

Затем мой взгляд снова скрестился с послом.

— Месье Кампредон, у меня вскоре назначена повторная аудиенция с полномочным представителем Священной Римской империи, принцем Евгением Савойским. Как вы, несомненно, знаете, одним из немногих истинно верных друзей России на континенте.

— Ваше императорское величество… — начал было Кампредон, пытаясь перехватить инициативу.

— Да неужели? А то, что вы меня сейчас именуете императорским величеством — это официальная позиция вашего короля? — я резко подался вперед, грубо перебив француза.

Я снова сбил его с мысли. Это было необходимо: не давать ему ни секунды передышки, чтобы он не успел собраться с эмоциями и начать выдавать гладкие, заученные дипломатические конструкции.

Конечно же, Франция не признавала Россию империей. По сути, нас еще никто толком не признал. Можно было бы встать в горделивую позу и заявить, что нам на это глубоко начхать, ведь, как скажет в моем будущем один из моих потомков-самодержцев: у России есть только два союзника — армия и флот. Но, положа руку на сердце, общественное мнение европейских держав значило критически много во все времена. Если оно тотально враждебно, одной бравадой не спасешься.

Нужно было четко осознавать: Европа этой эпохи — это не просто континент, это центр всего мироздания. О Китае здесь знают лишь понаслышке, он скрыт за тысячами верст степей, и отношения с ним пока не просто неважны — они почти незаметны. А еще и Восток в основном закрыт.

Да, я собирался вдохнуть в Восток жизнь, проложить новые, широкие торговые пути в империю Цин и даже в Индию. Но правила игры сейчас диктовала Европа. То, что скажет Франция, и то, как будут думать о России в Версале, играло колоссальную роль во многих будущих раскладах. В том числе и в том, насколько тяжело нам придется воевать с Османской империей и сколько русской крови прольется на юге.

— Вы начинаете меня раздражать, господин… Кардамон, — я намеренно исковеркал его фамилию, впустив в голос лязгающую нервозность. — Молчите немедленно! Или говорите по существу, или наша аудиенция окончена.

Кампредон побледнел от такого унижения, но стерпел.

— Нет, государь… это моя личная позиция — то, что я называю вас императором, — его голос слегка дрогнул. — Но я клянусь, что донесу ее до своего сюзерена. А что касается направления, где Франция могла бы оказать поддержку… или хотя бы не противостоять интересам государства вашего величества… Я думаю, что это Швеция.

Я откинулся на спинку кресла и издал короткий, хищный смешок.

— Вы это серьезно? Вы отдаете нам Швецию на съедение?

Посол побледнел еще сильнее, его лицо приобрело цвет старого пергамента. Ведь, если вдуматься в смысл его наспех брошенных слов, выходило именно так.

— Нет, ну как же, ваше величество? Вы же жестко ограничены условиями Ништадтского мирного договора и по нему не имеете права…

— Ой, да бросьте, господин посол! Или как к вам теперь правильнее обращаться — господин министр по взаимоотношениям с Россией? — я нарочито театрально всплеснул руками. — А как свято сама Франция поддерживает условия Вестфальского мира? Или, может, вспомним Нантский эдикт, который ваш король разорвал, когда ему стало выгодно? Любой, даже самый священный мир существует ровно до того момента, пока он не становится критически обременителен для одной из сторон. И, уж поверьте моему слову, в скором времени сами шведы вам это наглядно продемонстрируют.

Мне начинала уже изрядно надоедать вся эта затянувшаяся мизансцена. Урок для моего наследника, как мне показалось, прошел вполне себе бодро, познавательно и предельно эмоционально насыщенно. Петруша сидел тише воды, ловя каждый мой жест. Так что аудиенцию пора было закруглять.

— Итак, выходит, что польское направление вы жестко перекрываете. Хотя для меня до сих пор остается абсолютной загадкой, зачем вы женили своего юного короля на дочери беглого преступника, бывшего претендента на польскую корону Станислава Лещинского. Но раз женили, значит, будете активно интриговать против России в Варшаве. Швецию вы мне тоже не отдадите. Иначе вся та многолетняя агентурная работа, которая была направлена на мое одурманивание и обман с вашей стороны, пойдет насмарку.

Я тяжело поднялся, нависнув над столом, состроил по-настоящему яростное лицо и с силой ударил своей массивной дубовой тростью по наборному паркету. Звук выстрелил в стенах кабинета, как пушечный залп.

— Но слушайте меня внимательно! Если я увижу хотя бы одного французского офицера в рядах турецкой армии в грядущей войне! Если я только узнаю, что ваши инженеры готовят их артиллеристов-топчи! Если хоть один транспортный корабль прибудет в Босфор с французским вооружением или порохом… То сразу по окончании этой войны, а может, даже не дожидаясь оного, русская армия встанет лагерем на Рейне! Я сам начну ту грандиозную европейскую войну, к которой сейчас все так тайно готовятся. И я в ней выиграю! Надо будет — я приведу с востока триста тысяч диких степных воинов, которые кровавой рекой растекутся по всем вашим цветущим провинциям. И я не стану воевать по вашим изящным рыцарским законам и принципам, потому что именно вы первыми нарушите данное мне слово!

К концу тирады я практически кричал, сотрясая воздух. Но вдруг, на самом пике ярости, резко замолчал. Возникла звенящая пауза. И я продолжил абсолютно спокойным, даже пугающе дружелюбным тоном:

— Но ведь вы не совершите такой чудовищной глупости? Вы ведь не станете участвовать в войне против России на стороне дряхлеющей Турции? Отдайте нам Османскую империю, не лезьте на Балканы — и тогда мы сможем мирно поговорить с вами о том, где именно остановится сапог русского солдата. Иначе мы будем воевать с вами всегда и везде. На великую радость австрийцам.

Буквально через несколько минут в соседней зале началась настоящая, сочная очная ставка. Жак де Кампредон и только что прибывший принц Евгений Савойский прожигали друг друга ледяными, полными взаимного презрения взглядами. Я же находился чуть в стороне, небрежно опираясь на трость, и, признаться честно, искренне наслаждался подобным зрелищем.

В предстоящей схватке я твердо принимал сторону именно Венского союза. И мало того — я был готов на весьма неожиданный шаг. Я собирался войти на паях в Остендскую торговую компанию, недавно организованную Габсбургами для торговли с Индиями. Компанию, которую имперцы, по всей видимости, катастрофически не тянули по ряду политических причин. А главное — потому, что у Вены напрочь отсутствовал необходимый для таких дел дух отчаянного авантюризма.

Как бы странно и непрофессионально это ни звучало для чопорных кабинетных министров, но именно дух авантюризма, помноженный на стальную волю, всегда сподвигал успешные Ост-Индские компании развиваться, прорубать путь к новым берегам и зарабатывать для своих держав баснословные деньги. И этого духа у России теперь было в избытке.

Ну а Франция… Да, я был абсолютно уверен, что сейчас французский посол, находясь под давлением, готов пообещать мне хоть луну с неба. Он будет клясться всеми святыми, что французы ни на йоту не вмешаются в грядущую кровавую драку между русскими и турками. Но, конечно же, они вмешаются. Блистательная Порта как была со времен короля Франциска I, так и оставалась — пусть порой скрытным, но важнейшим стратегическим союзником Версаля, их главным цепным псом против Габсбургов на востоке.

Но в моей игре крылся один тонкий, математически выверенный нюанс. Одно дело, когда французы станут помогать султану в открытую: нагло пришлют в Босфор свой военный флот, официально перебросят кадровых офицеров, инженеров-фортификаторов и переведут многомиллионные золотые транши. И совсем другое дело, если они будут до дрожи в коленях бояться исполнения моего ультиматума.

Страх загонит их действия в тень. А значит, действуя тайно, с постоянной оглядкой на русские полки, они сделают для турок в разы меньше, чем могли бы. Нелегальная помощь всегда идет с задержками, в час по чайной ложке, оседая в карманах посредников.

А уж потом, когда пушки на юге отгремят и пыль уляжется, я с превеликим удовольствием предъявлю Версалю счет за каждую найденную у турок французскую мушкетную пулю. И счет этот будет поистине астрономическим.

Я выждал еще около минуты, позволяя Кампредону и Евгению Савойскому вдоволь насладиться безмолвной обоюдной ненавистью. В воздухе между ними, казалось, можно было высекать искры. А затем я резко, властно хлопнул ладонью по столешнице, обрывая эту невидимую дуэль.

— Всё, господа. На сегодня вы оба свободны, — мой голос звучал ровно, но с тяжелым металлом абсолютной, не терпящей возражений власти. — О том, какое именно решение я принял по итогам наших бесед, вам будет сообщено в надлежащее время. В письменной форме, за моей личной подписью и под государственной гербовой печатью.

Я небрежно кивнул, показывая, что аудиенция окончена, и, даже не дожидаясь их почтительных поклонов, отвернулся к окну. Судьбы Европы на сегодня меня больше не интересовали.

Петербург.

11 ноября 1725 года.

Петропавловский собор физически не смог вместить всех тех, кто был официально приглашен на это весьма значимое для всей империи торжество. Небольшая мощеная площадь между величественным собором и кирпичными стенами Монетного двора пестрела парадными мундирами, тяжелыми бархатными камзолами и лентами орденов — яблоку негде было упасть. Сама Петропавловская крепость, казалось, еще никогда в своей истории не вмещала столь колоссального гарнизона; повсюду зеленели кафтаны гвардейцев.

Народ ликовал и за пределами крепости, плотно облепив берега по ту сторону Кронверкского пролива. Петербургский люд бушевал в радостном ожидании милостыни. И они её, конечно же, сегодня получат в избытке — государь в день своей свадьбы просто обязан явить подданным беспрецедентную щедрость и доброту.

Да, мы венчались с Марией Дмитриевной Кантемир. Жизнь человеческая вообще крайне скоротечна, а когда тебе стукнуло пятьдесят три года, время ускоряет свой бег, стремительно выходя на финишную прямую. Вот я и рассудил прагматично: раз уж изношенное сердце просит тепла, то почему бы и нет?

К тому же, теперь порядка при дворе станет куда больше. А то хитрые царедворцы так и норовят: то в аллеях Летнего сада, то прямо у входа в мои императорские мастерские невзначай выставить напоказ стайку-другую молоденьких и, не сказать чтобы уродливых, а скорее даже весьма симпатичных девиц. Еще и в таких фривольных нарядах, с особо глубокими декольте, что так и хочется накинуть девочкам шаль на плечи, или платок.

Словно надеются, что я, стремительно проходя мимо по пути к своим производствам, или на стрельбища, на тренировочные площадки Роты Почетного караула и моей охраны, тотчас вспыхну страстью и пожелаю немедля жениться на дочери того или иного видного представителя российской элиты.

Впрочем, всё это — лишь удобные отговорки. Я просто выдумываю одну за другой рациональные причины, чтобы объяснить самому себе парадокс: как я, прожженный циник, живущий уже вторую жизнь и в прошлом своем воплощении жестко не позволявший всяким ушлым профурсеткам «окучивать» себя, словно богатенького «папика», вдруг по уши угодил в эти любовные сети?

Но это всё, конечно, романтика. Не в том возрасте, чтобы руководствоваться ею. А если говорить предельно серьезно: когда мысли о женщине начинают физически мешать концентрации на важнейших государственных делах, нужно рубить узел. Либо эту женщину навсегда выбрасывать из своей жизни, либо приближать её к себе вплотную. Сделать так, чтобы быть с ней рядом каждую минуту, свободную от службы Отечеству — чтобы больше не терзаться лишними мыслями, а думать исключительно о пользе государства.

Да и почему бы и нет, если могу себе позволить чуточку и личного счастья.

Под гулкими сводами собора патриарх Феофан торжественно провозгласил нас мужем и женой. Он зачитал положенную проповедь о том, как должно праведно жить в браке, но явно не усердствовал.

Мало того, по его глазам читалось, будто умнейший Феофан откровенно стесняется произносить эти очевидные вещи, прекрасно понимая, что в отношении меня протокол не работает. Ну как, скажите на милость, поучать меня, Петра, стоящего под венцом уже в третий раз, что венчание — это союз, скрепленный Богом строго единожды и на всю жизнь? И как мне, умудренному опытом старику, правда, еще не растерявшему хватку и имеющему сухой порох в пороховницах, рассказывать, как нужно вести себя с молодой женой?

Так что эту обязательную духовную часть мы завершили быстро, без излишнего пафоса, а затем двинулись к выходу, к народу.

Солнце ударило в глаза, когда мы появились на паперти.

— Скажи Катьке, чтобы улыбалась. Чернее тучи стоит. И сама… туча, — тихо, сквозь зубы повелел я стоящему позади меня Андрею Ивановичу Остерману.

Требовать приветливых улыбок еще и от моей первой жены, инокини Евдокии Лопухиной, к счастью, не приходилось — её лицо было скрыто. Но они обе присутствовали на этом венчании. Это условие оговаривалось мной с бывшими заранее и предельно жестко. Причем до них обеих было доведено, как именно они обязаны себя вести на публике, а скорее — чего категорически не должны делать, если не хотят, чтобы их судьба сложилась совсем уж печально.

Катьки я не боялся совершенно. Она и без того была ведомой, никогда бы самостоятельно ничего не организовала и против меня не пошла бы. Не тот характер. А рядом с ней теперь нет Меншикова, или кого другого.

Бывшая моя супруга живет сейчас как у Христа за пазухой: ни в чем не нуждается, не бедствует и вполне благополучно купается в лучах местечкового обожания. Две заботы: постельные игры, и, что еще важнее для Катьки, много разного сладкого.

У нее есть молодой, горячий любовник — а может, уже и два. У Катьки сформировался свой собственный, карманный малый двор, который абсолютно ни на что в империи не влияет и соткан в основном из остзейских и части курляндских дворян, ищущих легкой выгоды. Или хотя бы сытно поесть. Удивительно, но и такие имеются.

Если уж нравится Катерине играть в то, что она всё еще государыня — пусть себе тешится. Из дворца в Стрельне она никуда не выезжает. И при всем том роскошном содержании, которое она имеет, Катерина прекрасно понимает: по одному щелчку пальцев я могу лишить ее всего. Вплоть до урезания пенсиона и лишения права видеться с дочерью.

Евдокия же Лопухина, моя первая жена, наконец-то запустила реальное, богоугодное дело. Произошло это после того, как последний боярский бунт против меня с треском провалился, а с самой Евдокией в келье вдумчиво пообщались все нынешние, абсолютно лояльные ко мне иерархи православной церкви.

Услышав веское пастырское слово от умнейшего Феофана Прокоповича, эта, как оказалось, еще не такая уж и старая женщина направила свою энергию в мирное русло. И теперь, вооружившись не только молитвами, но и передовыми европейскими научными знаниями, в основанном ею же монастыре она жесткой рукой учит столичных повитух.

Я искренне надеюсь, что скоро мы расширим число обучающихся медицине женщин из числа мещан. Нам нужны те, кто будет понимать, как правильно принимать роды и соблюдать чистоту. Пусть не сразу, но шаг за шагом мы будем двигаться к тому, чтобы снизить эту жуткую, средневековую детскую смертность.

И вот сейчас, когда я вышел на высокое каменное крыльцо уже практически достроенного Петропавловского собора, весь честной народ, набившийся в крепость так, что яблоку было негде упасть, видел красивую картинку. Толпа видела, что вся сложная, многогранная императорская семья на самом деле пребывает в абсолютном благополучии, добром здравии и трогательном согласии.

— Антон Мануилович, — я продолжал широко улыбаться и приветственно махать рукой ревущему от восторга народу, но заговорил вполголоса, обращаясь к стоящему за правым плечом главе Тайной канцелярии Девиеру. — Слушай внимательно. Если хоть один человек сегодня в давке будет задавлен насмерть или покалечен — я лично покалечу тебя. Бери гвардейцев и медленно, без грубости начинай выводить людей из крепости. И так всё здесь вытоптали. Часть выводи на мосты, часть к пристани.

Единственное, чего я сейчас действительно боялся до холодной испарины по хребту — это того, что здесь произойдет трагедия вроде той, что случилась на Ходынском поле в моей прошлой жизни, когда короновался Николай II и в бессмысленной давке за гостинцами погибла уйма людей.

Но мы заранее просчитывали такой сценарий. Поэтому вдоль узких дорожек уже стояли жесткие оцепления из рослых преображенцев и семеновцев. Они должны были аккуратно отсекать и выводить людей малыми группами, придерживая остальных, чтобы не образовалась смертельная пробка в узком проходе Иоанновских ворот крепости.

— Я — твоя жена… Мне даже не верится! — вдруг горячо прошептала Мария, подходя вплотную и еще сильнее вцепившись тонкими пальцами в запястье моей левой руки.

— Ох, и пожалеешь ты, Машка, что выбрала меня, старика, — по-доброму, чуть снисходительно усмехнулся я, глядя в ее сияющие глаза.

— Да хоть ты и всего один год еще проживешь, но этот год я буду абсолютно счастлива! — выпалила она.

Я медленно повернул голову в сторону своей молодой жены. До нее тут же дошло, что она сгоряча ляпнула что-то совершенно не то, напомнив монарху о его скорой смерти. Мария густо покраснела и виновато опустила ресницы, но я лишь тепло и широко улыбнулся, накрывая ее ладонь своей.

— Чтобы всем моим планам сбыться, мне нужно прожить еще минимум лет семь. Так что, государыня сердца моего, придется тебе меня потерпеть, — спокойно ответил я.

— Все едино не долго мне еще терпеть твой договор, — не без зла сказала Маша.

— Опять вспоминаешь?

— Теперь можно… уже жена.

Я демонстративно повернулся за спину, где стояли, пусть и разведенные в разные стороны, Евдокия и Катька.

— Поняла… можешь не выкатывать очи свои ясные на жен бывших, — сказала мудрая, пусть и не всегда и не во всем, но чаще всего, моя супруга.

Накануне, перед самым венчанием и обязательным трехдневным постом, у нас состоялся очень тяжелый разговор, который чуть было не привел к окончательному разрыву.

— Вот список того, чего тебе нельзя будет делать ни при каких условиях и никогда, — сказал я тогда и положил перед ней на стол плотную бумагу, представлявшую собой жесткий брачный договор.

Беременную Машу это сильно разозлило. Моя юная молдавская княжна вообще оказалась женщиной крайне эмоциональной. А может, ею двигал леденящий душу страх. Она до одури боялась, что, как и в прошлый раз, родит от меня мальчика, но при дворе вновь найдутся те, кто этого ребенка — между прочим, моего законного наследника — хладнокровно изведет.

А ведь я уже точно знал, чьих это рук дело. Светлейший князь Меншиков. И постарался он даже не столько по слезной просьбе Катерины. Александр Данилович, будучи политическим животным, прекрасно понимал: если к власти придет клан Кантемиров (а я ведь мог их сильно приблизить, и всё к этому шло), то у него, Меншикова, останется куда меньше возможностей влиять на меня и безнаказанно проворачивать свои масштабные дела.

В том списке, помимо прочего, было категорическое требование никогда не изменять. И это вопрос даже не моей личной мужской гордости, сколько государственной безопасности. Вся империя должна видеть, что в монаршей семье царит незыблемый покой, верность и любовь. Никаких фаворитов.

Гвардейцы наконец аккуратно оттеснили ликующую толпу. К паперти тут же были поданы роскошные кареты. Мы сели в огромный, установленный на рессорах возок и направились к выходу из крепости. В Зимнем дворце, как того и требовал протокол, должен был состояться грандиозный свадебный бал.

— Петр, любовь моя… Мне будет невыносимо сложно исполнить лишь один пункт из того списка, что ты мне навязал, — тихо сказала Маша, когда мы оказались вдвоем в полумраке шикарной, длинной, оборудованной даже спальным местом кареты. — Это — не чинить никаких обид и не мстить тем, кто извел нашего первого сына. Может, Меншиков всё же умрет?

— Какая ты у меня, однако, кровожадная! — хмыкнул я, глядя на ее сжатые кулачки. — Меншиков только что железом и кровью привел к покорности всю Среднюю Азию. На днях я буду принимать бухарцев, хивинских послов, переговорщиков и представителей от казахских жузов… Это большая политика, Маша. И свое личное горе противопоставлять государственному благу я не имею права. Алексашка нужен империи.

Я улыбнулся и выразительно скосился на широкую кровать, устроенную прямо в экипаже. Карета катилась по улицам нарочито медленно — это было жестко оговорено с кучером заранее. — К тому же, ты сейчас такая красивая…

Тяжело вздохнув, с таким видом, будто я приказал ей в одиночку перетаскать десяток пудовых мешков, Маша послушно начала расшнуровывать тяжелое парадное платье.

Экипаж уже давно подъехал к Зимнему дворцу, но во внутренний двор не заезжал. Опытный кучер преданно ждал условного стука в стенку — когда мы там закончим. И ведь теперь, когда мы венчанные перед Богом муж и жена, абсолютно ничего пошлого в этом не было. Вон, в просвещенной Европе некоторые монархи и вовсе прямо при слугах супружеский долг исполняют, ничуть не смущаясь.

— Представляешь, — усмехнулся я, спустя время застегивая пуговицы своего парадного мундира генерал-фельдмаршала российской армии, — мне доносили, что австрийский император, дабы сотворить соитие с родной женой, требует, чтобы в опочивальню заносили картины с голыми девками. Только глядя на них, у него всё и получается.

— Может, поэтому у него одни девки и рождаются? — фыркнула Маша, поправляя растрепавшуюся прическу.

— А ты думаешь, если бы он смотрел на картины с голыми мужиками, было бы иначе? Наследника бы родили? — парировал я.

Мы переглянулись и, сбросив нервное напряжение этого долгого дня, оба залились искренним, счастливым смехом.

И когда дверца экипажа наконец распахнулась, мы шагнули на ковровую дорожку. Наши подданные, ожидавшие в длинной, пестрой веренице из карет и стоящие поодаль от парадных ворот въезда в Зимний дворец, увидели поистине счастливых молодоженов. Если, конечно, меня вообще можно было приписать к этой категории, учитывая мои без малого пятьдесят три года и шлейф жестких государственных решений за спиной.

Свадебный прием постарались сделать не просто шикарным, а технологически ошеломляющим, чтобы Европа ахнула. Нашему юному, но уже показавшему свою гениальность самородку Ломоносову было поручено спроектировать особые механизмы. И он справился: в залах мерно гудели скрытые насосы, благодаря которым в изящных чашах непрерывно плескалось горячее какао, а в нескольких многоярусных фонтанчиках бурлил настоящий, густой шоколад.

Это было поистине царское, невиданное кушанье. И забавно было наблюдать, как даже те спесивые вельможи, которые, казалось бы, могли позволить себе употреблять подобное каждый день, сейчас, забыв о манерах, словно дикие звери на водопое, толпились в очереди к одному из шести шоколадных фонтанчиков, подставляя золоченые кубки.

А газированная вода? Усовершенствованная, еще лучше, чем полгода назад была презентована. Она и вовсе закончилась. Скоро поставят на столы еще. Пусть пьют. Туалетов правда пока еще у нас нет, в проекте, думаем, но нет… замаются слуги горшки выносить. Ну да им за этом платят.

А еще в стылое петербургское небо уже поднялись три воздушных шара. Не знаю, почему именно три. Случайно ли это совпадение, или чья-то ироничная задумка, намекающая на то, что женюсь я уже в третий раз? Ещё бы подписали каждый шар: на одном вывели бы «Евдокия», на другом — «Катерина», а третий, самый красивый и высоко летящий, назвали бы в честь Марии.

Отдельно на поздний вечер были запланированы грандиозные фейерверки. Причем это будут не просто шутихи, а настоящие пороховые ракеты. Умный иностранный посол, глядя на это огненное шоу, сразу смекнет, что Россия может использовать подобные смертоносные изобретения далеко не только для увеселения публики.

На самом деле, разбираясь в архивах, я был изрядно удивлен, узнав о том, что в Европе ракеты вполне себе известны. Я лично, с огромным интересом прочитал старый трактат — то ли поляка, то ли белоруса или литвина Казимира Семеновича. Там он еще в прошлом веке, с подробными чертежами, рассуждал о принципах создания настоящей трехступенчатой ракеты.

А в прошлой жизни я ведь по наивности думал, что ракеты в Европу пришли только после того, как индусы в Индии надавали англичанам по зубам при помощи этого оружия. А уже потом те же самые англичане своими ракетами Конгрива практически дотла сожгли Копенгаген.

Ну, до массового военного применения ракет нам, возможно, еще далеко, систему наведения нужно доводить до ума. Хотя в кое-каком ближайшем сражении мне обязательно нужно будет удивить врага. А если однажды смертельно удивить противника на поле боя, то считай — ты это сражение уже выиграл.

Я сидел и смотрел… никто пока не смел подойти, ну после поздравлений, которые происходили до приема. И кого я первым к себе позову, вот тот и актуален.

— Господарь Кобыличич! — громко произнес я.

Когда мы вместе с моей супругой, получившей сегодня официальный титул Великой княгини, торжественно вошли в сияющий сотнями свечей Тронный зал, первым делом я подозвал к себе именно этого сурового, усатого серба, выделив его из толпы льстецов.

Не так-то легко, как оказалось, было найти среди сербов человека знатного происхождения, который подходил бы для моих целей. На Балканах сейчас всё сложно: местные элиты были либо верными подданными турецкого султана (и не только на словах, но и на деле), либо откровенно выражали интересы австрийских Габсбургов. А вот о русских политических интересах пока в Сербии никто всерьез не заикался.

Я считал, что это категорический непорядок. Геополитический вакуум. Я ведь немного помнил историю своей прошлой жизни. Я лично бывал в тех городах, где когда-то формировалась большая сербская община — знаменитая Славяносербия. Даже в Луганске, в Славянске я бывал, и немного историю этих промышленных городов, которые мне пришлось посещать еще до всем известных трагических событий, я помнил хорошо.

Так вот, паломничество православных сербов и даже части хорватов на эти пустующие русские земли, на Слобожанщину, в той моей реальности носило настолько массовый характер, что балканцы стали играть немалую роль в государстве. В том числе и в доблестной русской армии — один только герой будущей войны с Наполеоном, генерал Милорадович, тому ярчайший пример. И этот процесс переселения нужно было запускать прямо сейчас.

И это масштабное паломничество я планировал искусственно ускорить, начав его как минимум на двадцать лет раньше того срока, что помнил по прошлой жизни. Вот только делать это надлежало куда более осознанно и жестко централизованно.

Я собирался проводить эту операцию через специального чиновника особых поручений, который должен был скрытно, но щедро финансировать и организовывать прибытие сербов на наши пустующие южные рубежи — в плодородное русское Дикое поле. Мне нужно было заселять эти стратегические земли не столько расчетливыми немецкими протестантами или католиками, прибывающими в Россию за длинным рублем, сколько родными по крови, а главное, по религии, православными сербами. Ну, может, в чуть меньшей степени хорватами — хотя они и католики, но воины отменные, для пограничья сгодятся.

Под общее недоумение и нарастающие шепотки расступающихся придворных дюжий серб двинулся к трону. Я знал его досье: этот амбициозный горец на полном серьезе считал, что имел в своих прямых предках легендарного героя битвы на Косовом поле — Милоша Обилича (в старых хрониках — Кобылича), того самого, что пропорол кинжалом живот османскому султану Мураду.

Выглядел посланник весьма колоритно. Длинные, роскошные усы, свисающие вниз на манер запорожских казаков времен гоголевского Тараса Бульбы. Добротная, богатая одежда, сшитая скорее по тяжелому польскому крою с откидными рукавами, чем по изящной европейской моде французского двора.

Проходя мимо сухопарого Евгения Савойского — прославленного полководца и временного посла Священной Римской империи в России — серб вдруг вызывающе, злорадно усмехнулся прямо ему в лицо. Я чуть прищурился. Надо будет обязательно сказать Бестужеву, который напрямую курирует мой «сербский проект», чтобы он крепко урезонил товарища Кобыличича и надел на него строгий ошейник.

Принц Савойский нам сейчас стратегический друг. И лучшего, более влиятельного проводника российских геополитических идей в Европе, да еще в пику англичанам, найти практически невозможно. Ссориться с Веной из-за балканского гонора я не намерен.

— Я искренне рад, что вы нашли возможность лично прибыть в Петербург и разделить со мной великую радость моего венчания! — громогласно, чтобы слышал каждый иностранец в зале, произнес я.

Серб остановился, поклонился — причем подчеркнуто низко, с глубочайшим почтением, чуть ниже, чем это было жестко прописано в дворцовом этикете, — и, не произнеся в ответ ни слова, тут же развернулся и удалился.

Он мгновенно растворился в пестрой толпе приглашенных, а у моих разнаряженных придворных, как и у иностранных гостей столицы, появился роскошный повод для новых политических шепотков.

Конечно, официального представителя Блистательной Порты здесь сегодня не было — турки бы такого не стерпели. Зато в зале присутствовал доверенный человек от нового афганского правителя Ашраф-шаха. И я был абсолютно уверен, что его шпионы всё зафиксируют, и уже через пару недель султану в Стамбул в красках донесут об этом публичном инциденте.

Именно этого я и добивался. Мне жизненно необходимо создать еще больше поводов для конфронтации сербов и турок. Я хочу посеять в умах османов параноидальное недоверие. Пусть даже те балканские славяне, которые сейчас искренне, покорно и уважительно относятся к власти султана, окажутся под кровавыми подозрениями янычар.

Пусть их начнут притеснять. Жестоко? Да. Но в итоге на моей стороне окажется куда как больше крепких представителей этого южнославянского народа, которым просто некуда будет бежать, кроме как под покровительство русской короны.

Вчера на секретном докладе у меня был Девиер, глава Тайной канцелярии. Как раз в моем кабинете мы детально рассматривали турецкое оперативное направление. Нашим агентам уже удалось тайными тропами передать немалую партию хорошего кремневого оружия лояльным России сербам. Ну, или пусть даже пока не лояльным империи, но, по крайней мере, тем отчаянным головорезам, кто прямо сейчас готов убивать турок и воевать за свою независимость. Костер на Балканах должен разгореться.

Очень сильно нам усложняло дело одно стратегическое обстоятельство: Белград сейчас находится в крепких руках австрийцев. И даже человеку, крайне далекому от Большой Игры и тонкостей европейской политики, станет совершенно очевидно: подобным публичным жестом, когда я на своей свадьбе первым подозвал к себе именно серба, проигнорировав блестящих европейских послов, мы щелкаем по носу Вену. Мы открыто указываем Габсбургам на то, что они не будут безраздельно доминировать в балканском вопросе и не станут единолично решать судьбу этого южнославянского народа.

Я медленно, тяжело опираясь на подлокотники, встал со своего трона.

Признаюсь, я не смог отказать себе в этом мальчишеском озорстве и мрачном эстетическом удовольствии. Этот трон был заказан мной специально, чтобы внешне напоминать тот самый, из знаменитой книги, а потом и сериала про драконов и огромную свору претендентов на престол выдуманной страны.

Я сделал шаг в сторону, специально предоставляя послам и придворным возможность рассмотреть во всех пугающих деталях этот колоссальный, тяжелый железный стул. Он был выкован лучшими кузнецами Тулы, и, как было заявлено официально, состоял исключительно из переплавленных трофейных сабель, палашей и мечей. Из оружия, которое было с боем добыто русской армией во время многочисленных войн и славных побед.

Из спинки и подлокотников хищно торчали узнаваемые эфесы тяжелых польских сабель-баторовок, помнящих еще времена короля Стефана Батория. Тут же много шведских шпаг. Густо переплеталось множество образцов степного кочевого холодного оружия. То тут, то там тускло блестели рукояти шведских шпаг и характерно изогнутые, хищные лезвия турецких ятаганов. Ковать это чудовище было сложно, но мастера справились.

Очень удачное, как по мне, решение. Поражающее воображение, идеологически выверенное и абсолютно правильное для правителя огромной военной державы.

Ну серба я выделил, а теперь еще кое-кого нужно.

— Приветствую всех! И в этот день я особенно хотел бы отметить наших новых друзей из Азии, — громко, раскатисто произнес я, обводя взглядом затихший зал. — Наследие Великого Хана, правопреемником которого — по праву силы и территорий — в том числе является и Российская империя, сегодня вновь собирается в единый, стальной кулак. Многие огромные территории и народы, земли которых когда-то были подвластны Чингисхану, теперь добровольно выразили желание жить в сильной, богатой и справедливой семье. Под крепкой рукой Российской империи — Третьего Рима и законной наследницы Восточной Римской империи!

Сказав это, я выдержал театральную паузу, позволяя переводчикам донести смысл моих слов до побледневших иностранных дипломатов. А затем, сохраняя каменную серьезность лица, медленно и властно опустился обратно на свой ощетинившийся лезвиями железный трон.

Ох, как много и как красочно будут теперь шептаться в изысканных европейских салонах и при монарших дворах! Какие панические депеши полетят в Лондон, Вену и Париж с описанием всего того, что послы сейчас увидели и услышали на свадебном балу у Петра Великого! Этим заявлением я открыто провозглашал, что мы — не просто очередное крупное государство. Мы — величайшая из империй, объединяющая наследие Рима и Орды.

Да, возможно, прямо сейчас я бросал очень дерзкий вызов надменным англичанам или богатым голландцам. Хотя последним вряд ли, их время уходит. А первые еще не до конца осознали себя той полноценной глобальной империей, над которой никогда не заходит солнце. Еще нет той всемогущей английской Индии с ее неисчерпаемыми богатствами. Еще не развились в мощного экономического монстра их североамериканские колонии, хотя тамошние переселенцы уже близки к тому, чтобы начать осознавать себя отдельным от метрополии государством.

Я чуть повернул голову.

— А Ваше Императорское Величество понимает, что Вы только что, одной речью, бросили вызов всему цивилизованному миру? — едва слышно, почти не разжимая губ, спросил меня стоящий за троном вице-канцлер Андрей Иванович Остерман. В его голосе сквозило тщательно скрываемое восхищение пополам с ужасом.

— Я, Андрейка, прекрасно понимаю лишь одно: я только что напрочь спутал им все крапленые карты, — так же тихо, сквозь дежурную улыбку ответил я. — А то предыдущая раздача за европейским карточным столом была категорически не в пользу России. Вот теперь поглядим, какие козыри придут к нам при следующей сдаче.

Петербург

17 декабря 1725 года

Петербург.

Январь 1726 года.

— Так, Борька, прекращай тут слюни с соплями разводить. Жду тебя с докладом по формированию корпуса, — жестко отчеканил я, не давая ему опомниться. — Будем считать, что это я тебя к себе вызвал, а не ты самовольно покинул расположение. Но заруби на носу: если через десять минут тебя не будет в моем кабинете с бумагами, объявлю дезертиром и отдам под суд.

Я резко развернулся на каблуках, чтобы уйти. При этом мне стоило огромных усилий подавить отцовский порыв: подойти, крепко обнять дочь, сказать ей нужные, теплые слова, погладить по золотым волосам. И вот как, скажите на милость, после этого не ревновать и не злиться на собственного зятя, который безраздельно перетягивает всё внимание Елизаветы на себя?

Вернувшись в кабинет, я первое время буквально не мог найти себе места. Мерил шагами паркет, заложив руки за спину. Маша сейчас принимала первые достроенные корпуса университета. Наташка — та, которая великая княжна Наталья Алексеевна — вместе со своим младшим братцем отправилась на конную прогулку в компании Антиоха Кантемира…

К слову о Кантемире. У меня в последнее время складывалось стойкое, подспудное подозрение, что моя тринадцатилетняя внучка испытывает к этому молодому, блестяще образованному молдаванину греческого происхождения свою первую, пылкую девичью влюбленность.

Нужно будет обязательно приставить надежных людей и проследить. Без шума, но бдительно. Как бы это не звучало неправильно, но внучка — это ресурс для государства. Замужество Наташки — важный шаг, который должен укрепить Россию, получить какие-либо дивиденды.

Впрочем, глубоко вмешиваться в амурные дела своих детей и внуков я пока не собирался. Даже в вопросы поиска достойной принцессы — желательно такой, о которой я бы помнил из своего будущего, — чтобы женить Петра Алексеевича, наследника российского престола. Будем, конечно, подыскивать ему выгодную политическую пару. Но если уж вдруг пацан влюбится сам… Главное, чтобы не в родную тетку Елизавету, как это едва не случилось в иной истории. А так — может, и женю на той, к кому сердце ляжет наследника.

Главное — рассчитать, что именно будет выгоднее: или душевное спокойствие будущего императора, его личное счастье; или же суровый державный рационализм, где нет места любви, но есть резоны для усиления России.

Я вздохнул и остановился у окна. Хотел было пойти проведать младшую Наташку, свою дочь, да вовремя вспомнил, что она сейчас на обучении. Умница девочка. Зубрит французский язык, на котором уже начинает вполне сносно изъясняться с гувернанткой. Между прочим, это ее третий иностранный язык к юным годам. Не сказать, что все выучила, но склонность к языкам у нее очевидная. Но и к другим наукам тоже.

Терпение лопнуло. Я не мог больше сидеть в четырех стенах. Да и было куда поехать, развеяться.

— Корней! — рявкнул я в приоткрытую дверь приемной.

На пороге бесшумно возник не сам Корней, а его заместитель, Степан. Этот обычно молчаливый бугай замер истуканом, преданно глядя на меня и ожидая приказаний. Я уже даже смирился с тем, что этому медведю словно бы физически лень каждый раз уставно обращаться ко мне «Ваше Императорское Величество».

Удивительно, что подобные поблажки я позволяю людям, казалось бы, абсолютно далеким от высокой политики и государственных дел. А вот какой-нибудь канцлер Остерман ходит у меня по струнке и лишний раз кашлянуть боится. Но с этим прохвостом нужно держать ухо в остро.

— На стрельбище едем, полигон! — отрывисто приказал я. — Живо лошадей и сопровождение!

Уже через двадцать минут тяжелая императорская карета выкатилась за ворота Зимнего дворца. Как я не расчитывал отдать его под нужды Просвещения, но самому тогда толком негде будет жить. Новый Зимний строится. Но это не одного года дело. Может только следующей зимой смогу переселиться в одно крыло дворца, который строится в стиле того самого, что в будущем стал Эрмитажем.

Нас сопровождало сразу полсотни Роты Почетного Караула — подразделения, которое сейчас спешно разрасталось до полновесного батальона, а там, глядишь, и еще одним гвардейским полком станет. Плюс десяток личных телохранителей, ехавших вплотную к дверцам кареты.

Мы направлялись на полигон. Стрельбище, мастерские, плацы, полосы препятствий, тренировочные площадки я приказал оборудовать неподалеку от новой казенной верфи на Охте, прямо в лесу. В том самом глухом лесу, где, как я помнил из прошлой реальности, в следующем, девятнадцатом веке чуть ли не каждый день будут звенеть шпаги и хлопать пистолеты на дворянских дуэлях. Или не будут, так как изрядно леса мы отвоевали у природы.

Но сейчас дуэлей здесь не будет. Лес приходилось нещадно, гектарами вырубать под корень. Во-первых, полигон требовал чистого пространства. А во-вторых, именно сюда, на правый берег Невы, стал стремительно разрастаться город. Здесь, как грибы после дождя, появлялись уже не только грязные кварталы ремесленников и рабочего люда. Застраивались солидные купеческие слободы, и даже родовитым дворянам стало не столь зазорно покупать здесь землю и ставить свои усадьбы поближе к кипящей жизни новой империи.

Миних, педантично следуя моим указаниям, продолжал расширять Петербург в те стороны, где вероятность наводнений была наименьшей. Хотя, положа руку на сердце, в этих болотистых местах и вообще в устье Невы нельзя было поручиться за то, что большая вода когда-нибудь сюда не доберется. Природа умеет преподносить неприятные сюрпризы.

Здесь, на глухой окраине, в двух верстах от последнего городского кордона, расположился мой секретный полигон. Оцепление тут стояло жесткое, усиленное — чтобы ни один ротозей не проскользнул в лес и не высмотрел, что именно мы тут испытываем. Особенно в те дни, когда из-за деревьев доносился такой плотный, частый грохот, будто одновременно разряжал ружья целый полк. Никто не должен был узнать наши военные секреты раньше времени.

— Ваше Императорское Величество, позвольте поприветствовать вас во вверенном мне месте, — молодцевато козырнул Василий Иванович Суворов, встречая мою карету.

Я не так давно присвоил ему чин генерал-майора и ввел специально под него новую должность — по особым императорским поручениям. Теперь Суворов с головой ушел в испытания нового оружия, и, как выяснилось, не только в них.

Не столько отец легендарного русского полководца, сам не только и военачальник. Не его это. А вот, как военный администратор показывает себя очень крепким. Еще и подучится на курсах повышения квалификации, так и вовсе может стать серьезным функционером. Может получится заменить Чернышова в делах логистики и снабжения армии. А то опираться только на него опасно.

— Докладывай, генерал, кто у тебя на полигоне и чем именно занимаются, — велел я, сходя на истоптанную тысячами сапог землю. Честно говоря, я приехал сюда не столько с официальной инспекцией, сколько с банальным желанием отвести душу, понюхать пороху и пострелять самому.

— Ваше Величество, нынче полевые сборы. Проходят обучение офицеры из новообразованного Второго пехотного Петербургского полка, Первого Петербургского егерского, а также командиры из Третьего Ладожского и Первого Псковского, — четко, по-военному отчеканил Суворов.

Я кивнул. Как обучить строевых офицеров новым тактикам? Можно, конечно, разослать инструкторов по частям и гонять солдат на полковых плацах. А можно собрать толковых командиров в одном месте и устроить им нечто вроде курсов повышения квалификации — точно таких же, какие прямо сейчас проходят губернаторы почти по всей империи.

Полноценной Академии при Генеральном штабе у нас еще нет. Главным образом потому, что нет в наличии серьезных военных академиков-теоретиков, которые могли бы там преподавать, и которых не пришлось бы перед этим переучивать с нуля. Да и формирование Генерального штаба не закончилось.

Однако подобные полевые семинары давали отличный результат. Здесь офицеры не только знакомились с новейшими образцами русского оружия, но и воочию видели, как должна перестраиваться пехота на поле боя. Как линейные порядки взаимодействуют с только что созданными родами войск — например, с егерями.

Эти, так называемые застрельщики, меткие стрелки в неброской форме, по новой доктрине обязаны рассыпаться в цепь и начинать планомерно выкашивать неприятеля еще задолго до того, как основная колонна или каре подойдет на дистанцию прямого огневого контакта.

После окончания таких сборов я обычно устраивал личный прием для лучших слушателей, прошедших курс без единого нарекания. Это становилось весомым стимулом. Я рассчитывал, что офицеры, вернувшись в свои расположения и получив новое вооружение, начнут с энтузиазмом ломать старые уставы и внедрять ту самую передовую тактику, которую они освоили здесь.

Вскоре в сопровождении свиты я поднялся на дощатую смотровую площадку. Отсюда открывался превосходный вид на расчищенное поле, где разворачивалось масштабное учебное сражение. Воздух сизо дрожал от порохового дыма, пахло гарью и растоптанным дерном.

Я внимательно наблюдал, как после плотного залпа атакующий учебный полк слаженно, не сбиваясь в бестолковую толпу, а держа жесткий строй, пошел в условную штыковую на позиции второго полка, которому сегодня выпало держать оборону.

— И какова смертность у вас на занятиях? — не отрывая взгляда от наступающих цепей, хмуро спросил я. — Много ли солдат гибнет при таком интенсивном обучении?

— Гибнут, ваше величество, — нехотя признал Суворов.

Это был один из главных экзаменов, который предстояло сдавать офицерам по завершении сборов. Полигон предоставлял им в подчинение уже обученных, слаженных солдат, что, конечно, во многом облегчало задачу слушателям курсов.

Однако здесь действовало жесткое правило: в учебном бою эти солдаты обязаны были выполнять исключительно приказы экзаменуемого офицера. Никакой самодеятельности, даже если ветераны в строю прекрасно понимали, что неопытный командир в корне ошибается и ведет их прямо под условный залп картечи.

— Не перегружаете светлые головы русских офицеров? — спросил я у Суворова, глядя, как роты перестраиваются в клубах пыли. — Если много знаний дать, то забудут, как только отправятся в свои расположения.

— Сложные тактики со всеми подряд мы не отрабатываем, Ваше Величество. До знаменитого «косого строя» в общей массе мы так и не дошли, — доложил Василий Иванович Суворов. — Для изучения таких маневров отбираем лишь самых мудрых, умелых и желающих славно служить офицеров. Из них мы и будем формировать особые полки, способные пойти в атаку косым строем.

Я одобрительно кивнул. Знаменитая тактика Фридриха Великого, при помощи которой прусский король сокрушал своих врагов, даже когда те обладали подавляющим численным превосходством, не давала мне покоя.

Фридрих пошел радикальным путем: он обучил этим сложнейшим перестроениям практически всю свою армию. Но я прекрасно знал, чего ему это стоило. Прусских солдат нещадно били шпицрутенами, прогоняли сквозь строй за малейшую оплошность, делая из живых людей бездушные механизмы. Автоматоны, которые под свист палок унтер-офицеров четко выполняли команды, никогда не задумываясь об их смысле.

Как выяснилось на практике, возможность вымуштровать подобным образом всю русскую армию у нас просто отсутствовала. Чтобы добиться прусского автоматизма, потребовалось бы лет десять непрерывной, глупой шагистики на плацу, что угробило бы боевой дух войск.

Поэтому Суворов-старший предложил блестящую идею, которую я с готовностью принял, а самого генерала решил щедро наградить. Нам не было нужды ломать через колено всю армию. По сути, империи было достаточно иметь одну элитную дивизию, вышкаленную от и до.

Ударный кулак, способный маневрировать прямо на поле боя, на ходу подстраиваясь под конфигурацию вражеских порядков и взламывая их фланги. И уж десять тысяч толковых солдат и инициативных офицеров для такой дивизии мы по всей матушке-России точно наберем.

Внизу, на поле, закипела учебная рукопашная. Хотя такая «учебная», что и зубы вылетали, и руки с ногами ломались, кровь… Солдаты сшиблись с глухим ревом, ожесточенно лупя друг друга деревянными прикладами и тупыми тесаками до полного изнеможения. Именно из-за этой суровой реалистичности я и спросил о потерях. В такой свалке достаточно было неудачно получить прикладом в висок, чтобы остаться на поле навсегда. И это несмотря на то, что головы бойцов сейчас защищали плотные суконные шлемы-богатырки, а под мундирами многие носили легкие, скрытые кольчуги.

— До десятка душ, Ваше Императорское Величество… На каждых крупных маневрах так представляется, — с нескрываемой горечью, совершенно искренне ответил Суворов.

Меня так и подмывало сказать ему: знал бы ты, генерал, что твой подрастающий сын Александр, когда войдет в силу, будет гонять солдат на учениях еще жестче. И покалеченных у него будет никак не меньше. Но именно этот кровавый пот на полигоне позволит ему позже сберечь десятки тысяч жизней в настоящих сражениях и безумных альпийских переходах.

— Тяжело в учении — легко в бою, — глухо произнес я, глядя на оседающую над полем пыль.

— А пуля — дура, штык — молодец, — тут же отозвался Василий Иванович, с готовностью цитируя еще одно мое изречение, неосторожно брошенное ранее.

Я усмехнулся про себя. Да уж, крепко я меняю этот мир. Но остается лишь надеяться, что сын этого славного генерала, когда вырастет, всё равно произнесет немало нужных нашему Отечеству слов. И что на его век с лихвой хватит великих побед.

— Так, ну пошли, — я тяжело спустился по деревянным ступеням вышки, отворачиваясь от полигона. — Теперь показывай ту самую картечницу, которую мне так лихо нахваливали в рапортах. Как, говоришь, имя того молодца, что ее собрал?

— Ученик вашей личной императорской мастерской, Архип Мартынов, Ваше Величество, — с готовностью отозвался генерал Суворов, чеканя шаг рядом.

Мне было искренне приятно вновь услышать это имя. И нет, дело не в том, что я как-то особо благоволил Мартынову. Напротив, я долгое время сомневался в парне, полагая, что самостоятельный оружейный проект он на самом-то деле не потянет.

Ну что ж, посмотрим на эту чудо-картечницу, которую военные предложили немедленно засекретить, суля настоящий прорыв века. Мой внутренний скептик язвил: право слово, не пулемет же Максима они там умудрились выковать на наковальне! Да и какая вообще может быть серьезная скорострельность у орудия, если у нас в империи еще нет полноценного унитарного патрона?

Мы зашагали к дальним рубежам, скрытым плотным брезентом. Мои мастеровые и изобретатели уже твердо усвоили правила игры. Они знали: за действительно стоящую вещь, внедренную в строй, будут и щедрые деньги, и высокие назначения. А вот если под сукном окажется сырая, нежизнеспособная ерунда, никак не влияющая ни на развитие промышленности, ни на ход войны, то всё обернется с точностью до наоборот. Пустышек за казенный счет я не прощал.

Машинка была уродливой. Что-то между картечницы-митральезы и… да Бог знает еще чего. Множество зарядов в, казалось, что одной пушке. Изготавливалось к бою такое орудие, внешне мало отличающееся от пушки, не менее получаса. Однако, как было заявлено, двести пуль, ну или картечин, вылетали за минуту. И для вражеской конницы, при отдельных операциях, очень даже удачное решение.

Наряду, конечно с картечницами одноствольными, по типу коронад, установленных в фургонах-особо прочных телегах. Так что оружие не стратегическое, требующее особых тактиках. Но, что несомненно, так удивить врага можно.

— Ну давай, Василий Иванович, постреляем, — сказал я, и чуть было задорно не рассмеялся.

Василий Иванович… как Чапаев… пулемет… как Анка-пулеметчица. И я, Петька — как порученец легендарного комдива Гражданской войны. Жаль, что такого юмора тут никто не поймет и не оценит.

Стокгольм

30 января 1726 года

Ботнический залив

2 марта 1726 года

Стокгольм

Стокгольм.

Вскоре шведский порт заполыхал. И нет, зарево занялось не потому, что диверсанты вдруг начали жечь вражескую портовую инфраструктуру. Напротив, об этом было строго-настрого заявлено самим государем императором, который собирался «раздеть» Швецию на изрядное количество кораблей, пушек и такелажа.

Сжигать будущие трофеи запрещалось под страхом смерти. Если только не по приказу командиров, у них своя ответственность. Но промерзшие на пронизывающем балтийском ветру солдаты, которым просто не хватало места в отапливаемых портовых складах, жаждали огня.

Люди разводили огромные костры прямо на причалах. Из-за этого искры летели на такелаж, и чуть было действительно не случился масштабный пожар, грозивший спалить не только корабли, но и весь юго-восток города. Зато пехота уж точно согрелась.

Шведы, не имея возможности стянуть резервы по перекрытым баррикадами дорогам к порту, практически не беспокоили высадку русского десанта — если, конечно, можно назвать «десантом» пеший переход по морскому льду.

Это был чудовищный риск. Возле самой столицы Шведского королевства лед был чертовски тонким, он жалобно трещал под сапогами пехоты. Тяжелые обозы с провиантом и осадной артиллерией здесь не могли пройти в принципе.

Большая часть обоза все еще оставалась во льдах, на безопасном удалении, ожидая возможности выйти на твердый берег значительно севернее, в районе Вестероса. Но там, судя по картам, наверняка еще оставались боеспособные шведские контингенты. Много разных деревушек, пригородных островных городков было у Стокгольма, вот и было место, где обозникам расположиться. А так уже пришли сведения об огромных складах с провиантом, доставшихся русским.

Спустя час, неспешно попивая горячий кофе и распахнув настежь окна второго этажа самого высокого кирпично-каменного здания в порту, генерал-лейтенант русской армии, зять царя, Борис Августович Саксонский с удовлетворением наблюдал за работой саперов.

На наспех возведенных завалах теперь стояли не просто мушкетеры — гвардейцы выкатывали на позиции пушки. Да, это были небольшие маневренные фальконеты и картечницы, перетянутые по льду на волокушах. Но даже их хватало: любое скопление шведской пехоты, которое попытается сунуться на узкие портовые улицы Стокгольма, будет нещадно выкошено и разорвано в клочья одним, максимум двумя залпами.

«А ведь оказывается, что взять их столицу — это так легко», — с усмешкой подумал Саксонский, вслушиваясь в далекий треск ружейной пальбы.

Однако радость от легкого захвата портовой зоны тут же омрачилась тяжелыми воспоминаниями. Борис Августович прекрасно понимал, какой страшной ценой дался этот бросок. Его экспедиционный корпус, насчитывавший тридцать четыре тысячи солдат, офицеров и немногочисленных чинов вспомогательных служб, понес жуткие потери еще до того, как прозвучал первый выстрел.

Как словно бы с каждым словом из доклада о потерях на теле командующего появлялся болезненный порез.

— Более полутора тысяч человек выбыли из строя с тяжелейшими обморожениями на пронизывающем балтийском ветру, — звучали сухие цифры, за которыми были целые судьбы. — Еще не менее трех тысяч солдат слегли с жестокой горячкой и простудами: и сие не гледячи, что нижние чины были укутаны в теплую суконную одежду на время ледового перехода, они все же не имели роскошных медвежьих и волчьих мехов, в которых совершали марш господа офицеры, — докладывали Саксонскому.

— Офицер ценнее, — говорил Борис Августович. — Мужиков наберем, офицеров обучить нельзя много.

Итого, еще не вступив в полноценную кровавую рубку за столицу Шведского королевства, русская армия уже потеряла около двух с половиной тысяч бойцов безвозвратно. А ведь прямо сейчас в наспех развернутых лазаретах полковые лекари пилами отрезают кому-то почерневшие от гангрены ноги, кому-то ампутируют отмороженные до состояния ледышек пальцы…

Подумав еще раз, теперь уже за чашкой кофе и в относительно спокойной обстановке об этой безжалостной математике войны, генерал-лейтенант Саксонский ощутил, как по спине пополз холодный пот. Внешне он казался человеком легким, даже ветреным — настоящий сын польского короля Августа. Правда, характером он пошел явно не в своего легендарно любвеобильного батюшку: к удивлению двора, после женитьбы Борис Августович не обрюхатил ни одной любовницы, посвятив себя военному делу. И сейчас этот полководец начал всерьез переживать.

Ведь если отбросить эмоции и оперировать сухой тактикой: если сейчас шведы стряхнут с себя оцепенение и смогут организовать по-настоящему ожесточенное сопротивление на каждом перекрестке Стокгольма, как бы не вышло, что этот беспримерный ледяной поход обернется гибельной авантюрой.

Саксонский резко мотнул головой, прогоняя липкие, отравляющие мысли. Нельзя сомневаться. Только не сейчас, когда его армия преодолела такой немыслимый, дьявольски сложный путь по торосам, который, возможно, потомкам вообще будет не под силу повторить.

В дверь не стучались. Мориц… Борис Августович, приказал, чтобы заходили в штабную комнату без стука и предупреждений. Не спальня же.

— Господа, я жду от вас новостей! — генерал резко обернулся к штабным. — Как и было условлено: требую немедленно поднять в воздух привязной воздушный шар! Сведения должны поступать ко мне ежеминутно. Какие улицы взяты, где узлы сопротивления — наблюдатель должен непрерывно сверять по карте Стокгольма продвижение наших войск и сбрасывать вымпелы с донесениями.

Его голос прозвучал строго и абсолютно безапелляционно. Было в этом тоне нечто такое, что мгновенно сковывало волю и дисциплинировало любого исполнителя. Не хриплый, не громоподобный бас, но удивительно хлесткий, звенящий металлом и проникающий прямо в сознание — этот голос слушали и беспрекословно слышали все.

Тем временем на узких улицах шведской столицы продолжали кипеть хаотичные ночные бои. Разрозненные диверсионные группы сработали не так идеально, как задумывалось в кабинетах Тайной канцелярии, и тотального, парализующего хаоса в городе создать не удалось.

Однако, когда на подходах отрядов шведской стражи под брусчаткой начали с оглушительным грохотом рваться заложенные пороховые фугасы, разрывая людей в клочья, желание рядовых стражников умирать за корону резко улетучилось. Элитная Дворцовая гвардия поспешно взяла в круговую оборону королевский дворец и здание Риксдага, стягивая к себе все уцелевшие лояльные силы. В результате этого периферия Стокгольма, за исключением нескольких укрепленных локаций, была проглочена русскими полками на удивление быстро.

В этом и заключалась роковая, фатальная ошибка губернатора Стокгольма. Поддавшись панике, он отдал приказ гарнизону оставить окраины и стягиваться к административному ядру города. Да, у изваяния славного короля Густава II Адольфа, на центральном острове, окруженном ледяной водой, можно было бы держать глухую оборону очень долго. Но лишь при условии, что там имелось бы в достатке провианта, пороха, медикаментов, а у защитников теплилась бы твердая надежда на то, что в ближайшие две недели к ним подойдет серьезная деблокирующая армия, способная сбросить русских в море.

А на деле вышло так, что центральный остров оказался настолько плотно забит отступающими солдатами, перепуганными чиновниками и их семьями, что в какой-то момент стало очевидно: если всей этой массе людей захочется просто лечь спать, им банально не хватит места на земле, не говоря уже о крыше над головой. Они сами загнали себя в идеальную мышеловку.

— А ударьте-ка разок из пушки по зданию Риксдага, — немного подумав, приказал Саксонский артиллерийскому офицеру.

Борис Августович начинал откровенно скучать. Гордая столица Швеции практически полностью лежала в руках его экспедиционного корпуса. Оставались лишь разрозненные, затухающие очаги сопротивления, но их окончательное подавление было лишь вопросом времени, притом весьма непродолжительного. Купеческие склады, арсеналы и военные магазины, которые — к немалому удивлению генерала — оказались забиты припасами под самую завязку, были стремительно захвачены караулами. Теперь всё это колоссальное богатство бралось под строгий учет и свозилось в портовую зону, где в огромных кирпичных ангарах и пакгаузах располагался русский штаб.

На этом фоне уверенность уцелевших шведов, запершихся на центральном острове без надежной провизии, казалась нелепой. Отступая, они взорвали единственный каменный мост, наивно надеясь отрезать свой последний оплот от захваченной части Стокгольма.

— Ну прямо как дети малые, — усмехнулся своим мыслям Саксонский, разглядывая в подзорную трубу изувеченные пролеты моста. — Если мы с армией и пушками прошли такое чудовищное расстояние по торосам залива, то разве же нас остановит та узкая полоска замерзшей воды, что отделяет остров от города?

Впрочем, холодный ум полководца тут же начал просчитывать варианты защиты, окажись он сам на месте осажденного гарнизона. Раскаленными ядрами вполне можно было прицельно бить по льду перед наступающими русскими цепями, и тогда штурмовые батальоны неминуемо уйдут под проломленную ледяную корку в черную воду. Сбрасывать со счетов такую отчаянную тактику не стоило.

Размышления прервались очередной депешей. Ее только что доставили с привязного воздушного шара. Огромные тканевые купола менялись в небе один за другим — из-за остывания воздуха больше сорока минут ни один аэростат полноценно висеть над городом не мог. Зато это невероятное новшество, внедренное лично государем, настолько понравилось Саксонскому, что теперь он вообще не представлял, как можно воевать вслепую.

С высоты птичьего полета идеально корректировался огонь батарей. Тем более теперь, когда новые пушки с конусной каморой били значительно дальше обычных. А уж когда в войска массово поступят экспериментальные нарезные орудия, способные забрасывать снаряды за горизонт… Тут никакой подзорной трубой с земли не поможешь — без корректировщика в подвесной гондоле ядра полетят в белый свет как в копейку.

Да и в целом, виды с небес открывались, должно быть, просто захватывающие. Саксонский вдруг поймал себя на мысли, что когда вернется с триумфом в Россию, когда обнимет своего первенца — а Лиза, его супруга, вот-вот должна была разрешиться от бремени, — он обязательно поведет свою молодую, огненную и страсть какую красивую жену в поле. Посадит в плетеную корзину аэростата и покажет ей, как птицы смотрят на людей. Раньше, до встречи с ней, этот жесткий кавалерийский командир таким сентиментальным романтиком сроду не был.

— Ваше превосходительство, к вам пришли-с, — усмехаясь в густые, прокуренные чернявые усы, басовито доложил Степан.

Тот самый Степан, ставший для Бориса Августовича одновременно и бессменным телохранителем, и порученцем для особых дел. И даже — в чем Саксонский не признался бы ни одной живой душе, искренне считая это страшной тайной — его личным учителем подлой уличной драки.

Шутка ли: рафинированному аристократу, сыну польского короля, вдруг до одури понравилось не изящно фехтовать легкой шпагой, а махать пудовыми кулаками, бить сапогом в колено и ломать челюсти локтями. Борис Августович в какой-то степени искренне привязался к Степану, зауважав этого могучего, словно медведь, воина. Хотя и считал его неисправимым хвастуном и сказочником. Ведь Степан на полном серьезе утверждал, что всем этим смертоносным, ломающим кости мужицким ухваткам его обучил лично… сам государь император. Ну как такое могло быть правдой?

— Это те самые люди, которых я ждал? — предвкушающе усмехнулся Саксонский, отрываясь от окна и поворачиваясь к дверям.

— Так точно, ваше превосходительство. Послы пожаловали-с, — Степан с удовольствием разгладил усы, явно наслаждаясь моментом триумфа. — От самого шведского короля делегация прибыла. От ихнего земского собрания… Риксдага, или как его там дьявол кличет, тоже явились, важные такие, в париках. А еще от городского бургомистра люди. Кого прикажете принять первым?

— А кто первый пришел? — задумчиво спросил русский командующий, неспешно усаживаясь за тяжелый дубовый стол, покрытый трофейными картами.

— Бургомистр. В сенях уж часа четыре топчется, бедолага. Совсем продрог.

— Вот его-то первым и давай!

Степан распахнул двери, и в помещение неуверенным шагом вошел градоначальник. Бургомистр Стокгольма был фигурой скорее хозяйственной, нежели политической. При взгляде на него у Бориса Августовича сложилось стойкое впечатление, что этому слегка осунувшемуся, серому от усталости и страха человеку уже совершенно безразлично, под чьей короной отныне будет жить столица. Перестанет ли город быть шведским временно или навсегда — пусть решают монархи и высшие власти. Его же заботило совсем иное.

— Я имел смелость явиться к вам, чтобы просить… нет, умолять вас, милостивый государь, проявить великодушие к побежденным, — дрожащим голосом начал бургомистр, нервно комкая в руках дорогую шляпу. — Умоляю, не отдавайте Стокгольм на разграбление! Прикажите своим солдатам не насиловать женщин, не убивать безвинных горожан и не распинать их на дверях собственных домов. Я понимаю, что как побежденный не смею ничего требовать. Если кто-то из шведов поднимет на вас оружие — ваша жестокость будет оправдана. Но скажите, что могу сделать я? Что могут сделать простые бюргеры, ремесленники и торговцы, которые хотят лишь одного — сохранить свои жизни, имущество и честь своих дочерей?

— О, успокойтесь, господин бургомистр. То, что вы можете сделать — это сущий пустяк, — милостиво, с легкой, почти очаровательной улыбкой ответил Мориц Саксонский. Он откинулся на спинку кресла, глядя на шведа как на испуганного ребенка. — И если вы выполните мою крохотную просьбу, я прикажу своей железно дисциплинированной армии даже не смотреть в сторону ваших прекрасных женщин и не трогать ваши уютные дома.

Бургомистр с надеждой поднял глаза, ловя каждое слово русского генерала.

— Однако учтите, — тон Саксонского стал чуть более деловым, — все государственные арсеналы, а также военные и купеческие склады, до которых мы уже добрались, конфискуются в пользу русской короны как законный трофей. Впрочем, я великодушен: вы и ваши купцы сможете выкупить свои же товары обратно. И я даю слово дворянина, что цена будет… скажем так, не самой разорительной.

Саксонский выдержал театральную паузу, наслаждаясь моментом.

— А за абсолютное спокойствие на улицах города, за жизнь и честь ваших граждан вы отдадите мне пустяковую контрибуцию. Всего лишь два миллиона талеров полновесным серебром.

Бургомистр пошатнулся, словно его ударили кувалдой в грудь. Его лицо побелело, как мел.

— И не пугайтесь вы так, голубчик! — рассмеялся Борис Августович, словно прося у соседа табаку. — Я человек справедливый. Я готов в эту же скромную сумму включить охранные грамоты для всех пригородных городков, мыз и деревень, что окружают Стокгольм. Это общая цена за всех вас. Согласитесь, недорого?

Стокгольм, конечно, был городом богатым. Городские купеческие гильдии сколотили немалые капиталы на балтийской торговле, хотя по меркам Парижа или Лондона шведская столица до понятия «роскошная» явно не дотягивала. Собрать такую колоссальную, немыслимую сумму наличным серебром и золотом будет задачей адской сложности — горожанам придется вывернуть карманы, вскрыть тайники и переплавить фамильное столовое серебро.

Самое интересное заключалось в том, что эту астрономическую цифру Борис Августович взял исключительно из собственной головы. Никто в Петербурге перед началом ледового похода не обсуждал с ним, сколько выкупа можно содрать со Стокгольма под угрозой полного разрушения.

Но генерал обладал блестящим умом и злым чувством юмора. Сумма в два миллиона ефимков (талеров) до талера соответствовала той самой контрибуции, которую Россия по тяжелому Ништадтскому мирному договору когда-то выплатила Швеции за Лифляндию, Эстляндию и Ингерманландию — за те самые земли, которые Империя уже давно считала своими, за землю, на которой стоял блистательный Санкт-Петербург.

Теперь же русские штыки стояли в центре шведской столицы. И Мориц Саксонский изящно, с улыбкой аристократа, возвращал эти деньги обратно в русскую казну. Работы еще много, но Ледовитый переход точно войдет в историю, как самый абсурдное, но величайшее, военное решение нынешнего века.

Или нет? Еще война на юге России.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.