Дурак

Книга 3

…Буду пух глотать, буду в землю нырять

И на все вопросы отвечать: «Всегда живой!»

«Про дурачка», Гражданская Оборона

Скоморох плясал как одержимый.

Лицо его раскраснелось, пошло пятнами, проступающими даже сквозь размазанные белила. Он тяжело дышал, перескакивал с ноги на ногу, но все еще старался удержать на физиономии гримасу веселья и задора.

Получалось все хуже и хуже.

Веселые частушки давно кончились, прибаутки иссякли, и даже накладной птичий нос, похожий на придавленный дверью палец, лишь жалко болтался, больше не вызывая потехи. В конце концов плясун совсем бросил попытки выровнять дыхание и припомнить новые смешинки. Он лишь все медленнее притоптывал, шумно глотал воздух да все чаще зыркал в угол, бросая жалобные взгляды. Туда, где сидел щуплый мальчишка.

Из-под пальцев парнишки, шустро и легко мелькавших по жилам узорчатых гуслей, лилась музыка. Дерзкая, резвая, задорная, она поначалу и кинула скомороха в пляс, дала нужный ритм, повела в буйное веселье, но… Со временем силы паяца иссякли, хохотушки закончились, а гусли все играли и играли. Не давая скомороху остановиться.

Жалобно брякали многочисленные бубенцы-колокольцы на цветастом тряпье, лупили по богатым коврам стоптанные поршни, хрипло вырывалось из глотки обжигающее грудь дыхание, но никак нельзя было замереть.

Потому что гусли не умолкали.

Странно, но на лице мальчишки не отражалось ни злорадства, ни радости. Ничего. Рассеянный образ безумца с мутными глазами, устремленными вникуда. Это давно не удивляло дворню — парнишка был таким всегда, с самого первого дня своего появления в хоромах князя. Блаженный, видать, шептались. И чем молодой княжне глянулся, неясно. Пошушукались, побормотали да и забыли. Скучно, право дело, обсуждать безучастного ко всему юродивого. Может, потому и приютила Избава мальца, все ж перед пращурами зачтется доброе дело. И парнишка остался жить при палатах. Тенью бродил по округам да порой радовал всех игрой на гуслях, до которой оказался большой мастак.

Вот как сейчас. Правда, отчего-то теперь не мог унять свой пляс несчастный скоморох. И хотел бы упасть, рухнуть на пол, рискуя вызвать гнев владыки, да уж и так все одно. Рад бы, да ноги не дают, окаянные. Бьют из раза в раз топотом залихватским, выкидывают коленца.

В дыхании плясуна начали слышаться надломленность, сиплый хрип, как у загнанной в скачке да невыхоженной лошади. Глаза его налились дурной кровью, стали мутными, почти незрячими, на губах проступила желтоватая пена…

— Довольно! — негромкий, но резкий окрик князя Осмомысла, подкрепленный крепким ударом кулака о подлокотник трона, разнесся по хоромам. И почти сразу гусли послушно умолкли. Мальчишка, прижав жилы ладошками, словно вбирая в себя последние отзвуки мелодии, застыл с прямой спиной. Тихий, безучастный, будто неживой. И почти в тот же миг тяжелым мешком рухнул на пол обессиленный скоморох. Засвистел опаленными легкими, часто заперхал, задыхаясь.

— Уведите! — поморщившись, бросил князь и махнул рукой.

Тут же к несчастному бросились несколько человек челяди, подхватили под руки, поволокли прочь. Осмомысл даже не глянул вослед плясуну, лишь крикнул вдогонку: — Отпоите, да дайте отщип серебра в дорогу. За потеху.

Он решил, что лучше уж уточнить, а то излишне ретивые слуги чего доброго отходят паяца хворостинами да погонят взашей. Старался все же, резвился, а что мальчишке не угодил, так кто ж знал бы…

Мрачнее тучи князь повернулся к Избаве, доче любимой. Та восседала на соседнем троне, деревянном резном стуле с высокой спинкой, меньшей копии отцовского, и, не таясь, веселилась. Чуть не хлопала в ладоши и зыркала лисой. Хоть и не мог сердиться подолгу на чадо старый вояка, а все же должен был дать укорот. Буркнул, нахмурившись:

— Лютуешь, егоза? А коль бы помер плясун? Знаешь, какая дурнина б пошла по землям, а? Мол, князь Осмомысл сгубил в собственных палатах странствующего человека, которые, как известно, любимцы пращуров. Как бы перед народом ответ держать я стал?

На миг Избава стала серьезной, вздернула носик и сказала строго:

— Тятенька, так то бы не ты его сгубил, а гуслярчик. А он тоже странник, если тебя ум не подводит. Аль не помнишь, как мы его на тракте подобрали пару месяцев тому назад?

— Забудешь тут, — хмыкнул князь, но доча не обратила на то никакого внимания. Продолжила:

— А потому не в учет бы шла беда. Мало ли какие споры-пересуды меж блуждающего люда. Слова бы тебе никто не сказал! — Она вскинула ладошку и воздела к бревенчатому потолку пальчик: — Это раз. А два — нечего было этому баламошке нашего парю обижать. Ишь, явился, ащеул, важная курица, и давай указания раздавать. Да так снисходительно, будто это его, межеумка, личный гуслярчик. А он наш! Точнее мой! Так что поделом морде.

Старый князь потянулся всем грузным телом и прислушался к себе. Нет, злости как не бывало. Хоть по сусекам нутра скреби, не найдешь. Потому он лишь вздохнул и махнул ручищей:

— Где ж ты таких слов бранных-то набралась. Не так давно из стольного града вернулась, наукам там училась, а, глянь, уже балакаешь, будто с ушкуйниками дружбу водишь иль на конюшнях промышляешь. А ведь тебе бы…

— Не начинай! — строго рыкнула доча и тут же вскочила. Зашелестела тяжелым сарафаном на меху к все также неподвижно сидевшему мальчишке. Только бросила через плечо: — Поделом ему, так и знай! Да и вообще, Боложек просто спуску не дал задире, вот и все!

И она хихикнула, увлекая гусляра прочь из хором.

Следом за ней, почуяв недоброе расположение духа владыки, бесшумно поспешили и прочие служки. Князь остался один.

— Приютили незнамо кого, — процедил он сквозь зубы и сжал кулаки, хоть как-то стараясь раззадорить себя. — Неведома зверюшка, право! И ведь назвала еще… Болог. Будто издевается. Какое же добро от щегла этого? Одни хлопоты да харчи переведенные.

Осмомысл еще немного посидел, все силясь разгневаться, однако ничего у него так и не выходило. Да и подлая челядь предусмотрительно попряталась, не на ком было душу отвести, а там может и занялось бы пламя от искры. Он собрался уж было вставать да отправляться в личные покои, как вдруг за спиной его раздался хрипловатый голос:

— Добрый ты человек, князь. Вертит тобой доча, как хочет, как лиса хвостом, а ты и рад.

Осмомысл даже не повернул голову, сразу узнал говорившего. Только вздохнул. Странное дело, любой другой за такие речи уже через четверть часа вился бы полозом под плетьми, а позже с содранной со спины кожей молил о скорой смерти. Любой, но не этот странный человек. Отчего-то все его речи казались старому князю такими правдивыми, такими правильными, словно были это его собственные мысли, а старик лишь выпускал их на белый свет.

Князь не удержался и все же бросил косой взгляд на неслышно вошедшего из задней дверцы гостя. Старик? Нет. Хоть и щуплый, согбенный, осунувшийся весь и какой-то несуразный. Еще и шрам этот жуткий через всю щеку дергается потревоженной змеей. Князь, бывший воевода, хоть и повидал за свою долгую жизнь немало ран, а все же отчего-то старался лишний раз не глядеть на жуткого червя, приютившегося на лице скитальца. Сразу ясно, что жизнь проволокла его туда и обратно немало, но назвать стариком никак было нельзя. Нет, не понять, сколько отмерил лет на земле он. Никак.

— Видал, что вытворяет! — грустно обронил князь, в очередной раз отложив размышления о прошлом гостя до поры. — Что хочет воротит!

Он неопределенно махнул в сторону двери, в которой скрылись не так давно Избава с гуслярчиком.

Осмомысл поднялся. Все его когда-то могучее, а нынче уже изрядно обрюзгшее тело колыхнулось. С трудом распрямившись, он заложил руки за спину и медленно прошелся взад-вперед по палате, словно размышляя о чем. Сутулый уродец не мешал, терпеливо ожидал, так и оставшись стоять в тени за креслом князя, хотя Осмомысл точно знал, что просто так его странный знакомец не является. Ну и пусть его, обождет.

Внутри владыки вновь копилась мутная тревога. Чувство это поселилось в нем давно, обжилось, разложило скарб и явно не собиралось уходить. Тягучее, липкое. Оно теперь не отпускало князя ни на миг. Оттого и пытался тешить он себя то пирами шумными, то охотой, а то и потехой, как сейчас, да только мало помогали и буйные попойки с дружиной, и веселые скоморохи. Это коль сегодняшнего не брать, конечно, с него-то какая забава. Благо, что не кончился прямо на полу. Да и тогда что-то кольнуло во владыке, шевельнулось, а может быть вот оно? Озлиться, запустить кубком в челядь, заголосить басом так, чтобы стены затряслись да с соседнего частокола воронье в испуге разлетелось, ухнуть от души кулачищем. Может даже казнить кого, отвести душеньку… Чтобы злобой жгучей выгнать тревогу липкую. Заискрила надежда, да погасла, оставив лишь вонючий дым разочарования. Не шла ярость, не шла злость, не было им больше места внутри старого князя.

Осмомысл остановился посреди залы, крепко зажмурился и с силой потер пухлыми пальцами виски, аккурат пониже узкого златого венца. Бросил устало:

— Хотел чего, Ханур?

Щуплый человек со страшным шрамом тут же отделился от сумрака, частью которого притворялся все это время, шагнул из тени и коротко поклонился:

— О, великий из великих, самый благой из владык… — затараторил он почтенно, однако в голосе его не слышалось и толики уважения и подобострастия. Так говорят привычные и порядком уже опостылевшие слова, походя, лишь бы отдать дань обычаям. Потому князь только поморщился еще больше и выдохнул:

— Оставь это! Одни мы тут, нечего поклоны бить.

Человек тут же умолк и холодно улыбнулся одними губами.

— И то верно. Дело важное у меня к тебе, Осмомысл! Не требует промедления. Давеча вызнал я…

Двое слуг, что притаились по ту сторону двери княжьей залы в ожидании вызова владыки, тут же отпрянули и поспешили прочь. От беды подальше. Потому как за то недолгое время, что странный человек с жутким шрамом поселился в хоромах, каждый уяснил твердо — упаси чуры перейти ему дорогу аль ненароком проведать про его дела. Нет уж, мы лучше будем немы и глухи ко всему, да зато живы.

Потому как сень, как прозвала его дворня, принес в Опашь-острог то, чего не смогли ни буйные наймиты варяги, ни кровавые забавы двух братцев-однобрюшков, верных псов княжьих, ни мертвяки неугомонные.

Он принес страх.

— И что? — Глазько, рябой детина, обладатель могучего стана и немалой щели меж передних зубов, наклонился вперед. В распахнутых широко, по-детски, глазах плескалась смесь ужаса и любопытства. Еще бы, не часто оказывали межеумному парню честь посидеть вот так, по-свойски, в хозяйственных пристройках среди остальной дворни. Сторонились обычно сильного да не шибко умного помощника конюха. Оно и понятно, завсегда меж люда молва ходит, что кто головушкой не вышел, тому в животе матери Лихо на ушко нашептывала, вот и стараются не глядеть лишний раз в глаза таким. А тут не побрезговали, не погнали, даже каши отвалили. Добро, с горкой. Жевал теперь Глазько угощеньице нежданное да слушал. И вот не удержался, выпалил да сам испугался. Отпрянул назад, попытался всю свою косую сажень съежить. Эх, лишь бы не погнали.

Не, кажись, миновало. Только глянули остальные да покивали головами. И впрямь — что?

Сидевшие подле догорающего очага, что был заточен в каменный круг прямо посреди низкой деревянной пристройки, служившей челядной трапезной, молчали. Ждали продолжения. На дворе давно уж стемнело, и по-хорошему пора было разбредаться на покой, но все же нынче собрались слуги послушать байки старика Прешки. Дело мутное, тайное. И не только на княжьем постое про то перешептываются, а по всему Опашь-острогу. А может и дальше.

Прешка, грузный, еще кряжистый дед, седой как лунь и черный лицом, пожевал сухими губами, огладил длинные усы и продолжил негромко:

— А и то. Любопытство оно везде лаз найдет, везде тропочку проторит, будто водица. И в наших краях сыскались мужи, кто стал задаваться нужными вопросами. Задаваться да копать, вызнавать, — дед подобрал себе плошку с дымящейся еще кашей, повозил в ней деревянной ложкой, словно выискивая что, хотел было отправить в рот да передумал. Так и оставил плошку в ладонях, руки греть. — Везде выспрашивали, искали ниточки, а все пусто. Стало понятно одно, будто из ниоткуда взялся чужестранец. Ни в остроге, ни в округе никогда про него слыхом не слыхивали, в глаза не видывали. А уж такого точно приметили б да запомнили!

Дед Прешка выразительным жестом провел двумя пальцами от переносицы до самого низа щеки, видимо, изображая приметный шрам, и тут же смахнул ладонью, сжал в кулак и дунул. Сгонял, значит, дурнину, чтобы не прилипла. Остальные слуги с подворья, которых собрался здесь добрый десяток, согласно закивали и тихо загудели. Да, мол, чудно. Опашь, конечно, острог немалый, да все одно многих знаешь даже с окрестных деревень, и чужак сразу глаз мозолит. Запомнили бы.

Прешка дождался, пока челядь угомонится, отложил так и не тронутую кашу и продолжил, медленно обводя серыми глазками собравшихся:

— Ни следа того чужестранца, ни памяти. Будто и не было его никогда вовсе.

— Может, из далеких краев явился? — бросил кто-то без особой уверенности.

— Может и так, — легко согласился дед. — Да только говорю ж, любопытство оно пыткое, будто лисий нос. Вызнавали далеко по округам, не проходил ли такой человек, не брел ли мимоходом, не прибился ли к какому обозу торговому аль ушкуйникам. Даже на охотничьих заимках выведывали, хоть оно и понятно, что маловероятно — разве ж пойдет один добрый человек лесами, минуя дороги да урочища. Там ему или погибель верная от зверя да упыря, или…

Дед понизил голос до шепота, прищурился, повел могучими плечами и закончил:

— Или не такой уж и добрый то человек!

В трапезной повисла давящая тишина. Даже угольки в очаге перестали пощелкивать, будто боялись нарушить думы собравшихся. А поразмыслить и впрямь было о чем. Ясно было больше даже не то, что странный чужак появился будто из ниоткуда, а какие люди про то вызнавали. Уж явно не пьянчужка Мыхмоня, что в портах обитается. При деньге люди, при связях, что могут всю округу на уши поднять, под каждый камень заглянуть. Крупно рыли.

— Верно мыслите, други, — будто угадал дед. — Важные мужи за то взялись, и неспроста. Тревожно людям за родные края, за будущее свое и народа. Потому как может и скажу крамолу, да только такое у многих в остроге на уме, не к добру, когда такое происходит. И ведь ладно бы приплутал да бродил по улицам, голосил разное, пообвыкли да и забыли. Так нет. Ведь как объявился и сразу подле князя. Мало того, будто лучший друг стал разом, одним махом оттеснил и советников верных, и дружину, и родичей. Разве что с дочуркой не сладил. Ну так то понятно, владыка в Избаве души не чает. И ведь как за креслом княжьим встал? В один миг. Без интриг, без подвохов. Р-раз и будто всегда за плечом Осмомысла был.

Прешка вновь пожевал губами, поразмыслил и все же взял обратно плошку, загреб полную, с горкой, ложку и отправил в рот.

— Говорю вам, — пробубнил он, чавкая и плюясь крупой на рубаху. — Нечистое дело тут! Оттого и тревожатся видные люди. Мало ли что душегуб юродивый нашепчет князю на ушко.

И опять все негромко загомонили, соглашаясь. И не так важно было, что никто ни разу не видел за чужаком ни злых дел, ни расправ кровавых, а все ж любой, кому тот попался на глаза, уяснял — черным веет от сеня, который сам себя именовал Хануром. Гибельным.

Каждый то чуял в Опашь остроге.

Каждый, кроме князя.

Глазько согласно кивал в такт остальным и глуповато улыбался. Хорошо ему было, душевно. По-свойски мысли тайные обкумекали, все разом. Каши, опять же, подсыпали, не пожалели.

Хорошо.

Отблески затухающих углей вяло приплясывали на темных бревнах под потолком.

Девица вышла на крыльцо и с наслаждением втянула полной грудью свежий уже вечерний воздух. Позади осталось недавняя потеха, в которой, если признаться, по душе ей было больше позлить тятеньку, нежели помучать несчастного скомороха. И теперь на душе было как-то пусто и тоскливо, как бывает всегда после безудержного веселья. Не душа — двор заброшенный.

Избава украдкой вздохнула и поозиралась, словно опасаясь, что кто-то подслушает ее мысли, однако ж все княжье подворье как метлой вымело. Вокруг не было ни души, и княжна еще успела удивиться, куда это подевалась вся челядь. Время еще не глубокое, а поди ж ты, попрятались. Неужто так гнева тяти испугались? Подумала Избава и сама себе головой замотала. Знала она, что часто старался люд простой хорониться да лишний раз на глаза не попадаться с тех пор, как объявился при Осмомысле колдун этот черный. И не только при хоромах, а во всем остроге поубавился народ. Будто накрыло всю округу каким саваном, придавило к земле, заставляло лишний раз глаза к небу не поднимать, голоса не повышать, да и вообще по домам сидеть.

Девица зло сжала кулачки и слегка пристукнула по резным перильцам. В глазах ее полыхнули огоньки гнева. Так бывало каждый, без исключения, раз, как только вспоминала она Ханура, прихлебателя тятенькиного нового, коего именовала никак не иначе нежели чаклуном, псом или полозом. Уж больно не переносила она на дух странного и страшного чужака. Хотя не таким уж и новым был этот незваный гость, если разобраться. Когда появился он у ворот княжьих палат?

Избава нахмурилась и поморщила носик, стараясь припомнить. Да почитай, не кануло и двух седьмиц по возвращении их из соседнего княжества, как и явился высмерд! Еще тогда сердце екнуло у княжны, кольнуло злой занозой, как увидела черного Ханура. И ведь как шило в воду прошел и сквозь охранцов, и сквозь челядь всю, заявился в палаты Осмомысла, будто к себе домой, прямо посреди совета дружинного, да встал спокойно по левую руку от трона княжьего. Так и остался. Слова никто не молвил. Лишь позже увидала Избава гада, отшатнулась брезгливо, да пошла прочь, а после долго слушала наигрыши гуслярчика верного, успокоиться пыталась. Не по нутру, ох не по нутру пришелся ей странный чужак. И день ото дня неприязнь та крепла.

Впрочем, надо отдать должное Хануру, он был с ней честен. Ни разу не юлил, не норовил завести дружбу аль услужить. Презрительным взглядом холодным дал понять, что чувства их взаимны. На том и порешили негласно.

Девица чуть поежилась от налетевшего с севера колючего ветра, вжала голову в меховой воротничок и надолго залюбовалась рыжим закатом. Отсюда, с княжьего холма да с высокого крыльца всегда открывался прекрасный вид на западающее светило. Часто, еще до отъезда в стольный град на постижение наук, любила Избава выбегать сюда да заглядываться на затухающий пожар дня. Было в этом что-то успокаивающее. Вот и сейчас по старой памяти выскочила.

— Любо!

От хрипловатого голоса, что раздался вдруг совсем рядом, она дернулась и почти тут же устыдилась того. Поджала побледневшие губы и взяла себя в руки, чтобы не обернуться, не подать виду испуга. Умел подлый змий вот так подкрасться неслышно, всегда появляясь как из-под земли. А, может, и впрямь…

Девица украдкой поплевала через плечо. Прочь такие думы, да на ночь темную глядя. Беду бы не накликать.

Кажется, этот ее жест не укрылся от Ханура. Он снисходительно хмыкнул. Княжна же, чувствуя, как ее опалил стыд, лишь крепче впилась пальцами в несчастные перила. Хотя и сама не поняла, с чего бы то. С какой стати позорно оберегами да шепотками себя охоронять? А вот все ж умудрился, уколол, полоз!

— Сдается мне, — чуть погодя заговорил Ханур, — гложет тебя что-то, красна девица.

Она молчала, не удостаивая нежданного собеседника ни взглядом, ни словом. Только, кажется, ему того было и не нужно. Старик бормотал монотонно, как бы рассуждая, будто он и вовсе был один на крыльце и вышел просто так, пустить слово на ветер, побеседовать с уходящим солнышком.

— Много что может терзать девичье сердечко, — бесцветные, скучные слова плыли, лениво уносились прочь. — Забота о дряхлеющем тяте, упущенные годы, бурная кровь, что ищет выхода, непомерный груз обязанностей дочери князя и будущей матери наследников венца…

Ханур выдержал едва ощутимую паузу и бросил нехотя:

— … Ожидание любимого.

Княжна не сумела совладать с собой, вновь дрогнула. Чуть заметно, но проклятый колдун уловил и это. Опять хмыкнул, будто узнал то, за чем явился.

Она не выдержала, резко, по-кошачьи, развернулась, готовая высказать гнусному уроду все, что накопилось. Метнулась и замерла, растерянно и часто моргая.

Рядом никого не было.

Одна она была на высоком крыльце. Лишь по стене княжьих палат медленно ползла вверх черная тень от перекрывавшего закат частокола.

Освещенные бревна казались кроваво-красными.

Они встретились в узком переходе.

Мальчишка, по обыкновению тихий и покойный, брел из трапезной. Губы его, лоснящиеся от свежего жира, недвусмысленно намекали, что гусляр только что обильно и весьма добро поужинал. Причем явно чем-то более щедрым, нежели полагается прислуге или, тем более, потешнику молодой княжны. Небось, урвал остатки после вечернего стола Осмомысла, что еще не растащили стражники и старшие повара. Ушлый малец, хоть и блаженный. Парнишка шел, по обыкновению прижимая чехол с гуслями, с которыми не расставался даже во сне. Он высоко, будто слепой, задрал голову и выпрямил спину, уставившись прямо перед собой. Час был уже поздний и Боложек спешил в выделенный угол. Обычно на женскую сторону отроков не пускали, мало ли что у жеребячьей поры на ум взбредет, однако ж для мальчишки давно сделали исключение. Безобидный юродивый словно верный пес не хотел покидать княжну и затихал лишь неподалеку от нее, а потому получил свой закуток в каморке неподалеку от покоев Избавы. Вот и теперь, набив порядком брюхо, он петлял по коридорам палат, когда из-за поворота навстречу ему вынырнула черная тень. Шагнула вперед, преграждая дорогу. Нависла.

В потемках, освещаемых лишь робким светом лучины из дальнего конца узкого коридора, тень казалась пугающей. Словно крикса или стрига-душежорка вышли на свой страшный промысел. Вот-вот схватят мальца, утащат в свое кружение! Однако ж парень ничуть не испугался. Остановился и замер, продолжая глядеть куда-то мимо. Будто просто ждал, когда случайная помеха уступит дорогу или разминется с ним.

Кажется, это очень злило черную тень. Она приобрела более четкие очертания, сформировавшись в узкую, неуклюжую фигуру. Из мрака высунулась в рыжеватый отсвет клочковатая борода, щуплое лицо с горбатым носом. Блеснули влагой два колючих глаза. Дернулся прижатой змеей длинный шрам.

Ханур не спешил разойтись с наглым щеглом. Долго и пристально глазел прямо в гладкий безучастный ко всему облик, словно хотел высмотреть что-то, углядеть, найти. Нет, ничего. Не лицо — маска, бледное изображение идолка.

— Не боязно тебе… — начал было старик, но тут же осекся. Он знал ответ. Уже не один раз встречался он вот так, украдкой, с маленьким гусляром, все пытался дознаться, достучаться, да только все было бесполезно. Мальчик каждый раз лишь застывал истуканом и ожидал, когда ему уступят дорогу. И тот, кого челядь звала сенем, а молодая княжна колдуном и сам бы себе никогда не признался, что такое поведение парнишки неимоверно раздражает его.

Старик замялся, еще какое-то время потоптался рыхлой черной тенью и наконец зло прошипел:

— Долго нам с тобой еще хороводы водить?

И тут случилось чудное. Что-то дрогнуло в рыбьих водянистых глазах мальчишки. Блеснуло хитрой искрой. Гуслярчик моргнул раз-другой, и вот уже на колдуна смотрел осмысленный взгляд. Колючий и хитрый.

Насмешливый.

— Спешишь куда-то? — Голос у мальчика вдруг оказался неприятным, глумливым, с низкими нотками. Чужой голос. — Всему свое время, чернокнижник, не толкай в спину судьбу.

Мальчишка растянул рот в страшной, чудовищно-невозможной улыбке и бросил властно:

— Дорогу дай!

Слегка опешивший, но не подавший виду Ханур, молча посторонился, пропуская в узком проеме щуплого гусляра, и лишь когда тот протискивался рядом, схватил за плечо, развернул и впился взглядом в лицо мальчишки.

Перед колдуном застыла безучастная маска ребенка, с которой куда-то в неведомую даль, за него, старика, вперилось два слюдяных блюдца глаз. Лицо тихого безумца.

Ханур с прищуром проводил маленькую фигурку мальчишки с гуслями, пока та не скрылась за поворотом, и одними губами прошептал:

— Я подожду, одноглазая. Мне есть, что обдумать.

На миг он побледнел, неестественно выпрямился, словно прислушиваясь к каким-то внутренним голосам, что-то забормотал. На лбу его выступила легкая испарина, хотя в хоромах в нынешнюю пору было прохладно. Часто закивал головой и добавил:

— Да, да. И впрямь. Нам! Нам есть, что обдумать.

Раскаленное колесо светила неспешно плыло по выжженному полотну небосвода, перекатывалось по крутой дуге. Некуда ему было спешить. Из лета в лето, из века в век проходило оно свой путь над бескрайним миром. Через многие земли, через многие края несло пылающий обод. Все, казалось, повидало, все рассмотрело, и ничем не удивить его было, никакими великим бедами аль радостями. Бесконечен путь огненного обода, бесконечен и однообразен. Ничто давно уж не могло заставить хоть ненадолго замедлить ход, придержать неумолимый круговорот. Так и теперь не было никакого дела ему до крохотной фигурки человека, бредущего через бескрайний океан выжженной сухой травы. Мало тревожила судьба несчастного великое колесо, да и, если так подумать, не было никакого дела ему вовсе до доли людской. Вот и теперь добралось светило неспешно до самого зенита, поворочалось да и пустилось под уклон.

Потому как бесконечна эта дорога по бледному покрывалу небосклона.

Бесконечна и скучна.

Юноша устало поднял голову и прищурился, глядя на немилосердно палящее солнце. Тяжело выдохнул и медленно побрел своей тропой, разве что в другую сторону от движения небесного колеса. Высокая трава колыхалась вокруг потревоженным морем на много верст вокруг, уходила длинными перекатами куда хватало взгляда, рыжим, местами цветастым, пологом заполоняла все вокруг. Кончики ее, украшенные пушистой бахромой соцветий, то и дело прилипали к потному телу молодого человека, оставляли на темной обветренной коже желтоватые зернышки и пух, отчего становился похож он на ощипанного куренка. Впрочем, до того парню давно не было совершенно никакого дела. Да и, казалось, совсем не трогало его ничего, и весь он был сосредоточен лишь на том, чтобы с упорством переставлять ноги раз за разом и ничего более. Та невнятная рванина, когда-то бывшая рубахой, а теперь служившая жалким подобием головного покрова, мокрая от пота свисала на плечи, то и дело норовя упасть краем на лицо. Юноша был бос. Ноги его, в закатанных до колен широких штанах, покрылись густым слоем пыли, под которым можно было различить неимоверное множество мелких порезов — подарочков степных острых трав. Но и это не заботило парня.

Он шел. И каждый следующий шаг давался ему все труднее. Нога поднималась все неохотнее, порой загребала сухой земли, но он заставлял себя сделать еще один шажок. Другой, третий, десятый. Но все же в конце концов силы оставили юношу. Он остановился, слегка покачиваясь, и вновь запрокинул голову, проводил мутным взглядом катящееся прочь солнце. Улыбнулся, разорвав корку на пересохших губах, и только потом рухнул на колени, постоял так с миг и завалился лицом вниз в сухую траву.

Пропал.

Колышется бескрайнее море Ржавой Степи. Кто там идет на дно, канув в безвестность?

* * *

Отромунд понимал, что умирает. Хотя, надо признать, за последнее время он стал неприятно часто сталкиваться с этим ощущением, и в какой-то момент оно даже как-то притупилось, стало пресным, что ли. Парень хотел было улыбнуться своим мыслям, но не знал, сможет ли, да и вообще, осталось ли у него тело, голова, руки-ноги? Ах, пусть его!

Рухнув в траву, остро пахнущую прелью и жарой, молодец только и успел подумать о насмешке судьбы. Больше размышлять было-то и не о чем, потому как о своей несчастной недоле, о покинутой любви, о забытой родне и оставленном дядьке успел он вдосталь поразмыслить за те дни, что плутал по степи, словно дикий пес. Времени было у него предостаточно и пока брел он днями под палящим солнцем, и ночами, когда колотила его крупная дрожь от холода. Все косточки перемыл он себе и так и эдак отхлестал в мыслях за глупость, за наглость и резвость непомерную. Да и что еще оставалось, кроме как покаяться перед неминуемой гибелью?

В то, что он идет умирать, Отер не сомневался ни мгновения. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы скумекать — бредя по бескрайней Ржавой Степи наобум, не ведая ни направления, ни дороги, без запасов воды, да имея при себе лишь украденный ножик, вероятность выжить была примерно такой же, как у червя вернуться в добром здравии с рыбалки.

Поначалу юноша вздыхал, что в бурной реке, что каким-то чудом не утащила сразу на дно, сгинул верный его меч. Вздыхал, но сам понимал, что толку от верного оружия было б чуть — как оставят силы от жажды и голода, так много не навоюешь. Потому ворчал для виду молодец и брел дальше, продолжая то корить себя, то размышлять. что лучше было бы встретить стрелу кочевника, чем шакалов. Да, легкая смерть она всегда милее, что ли.

Однако ни степные хищники, ни набежники так и не удостоили несчастного юношу своим вниманием, и на третий день блужданий Отер понял, что скорее всего уготована ему самая лютая и долгая погибель. Он пожал плечами и поплелся к горизонту.

Что ж, значит, заслужил.

Сейчас, лежа в густой траве, почти впав в беспамятство, Отромунд словно во сне разглядывал обрывки последних дней, что проносились хороводом перед глазами. Отчего-то вся прошлая жизнь его смешалась мигом в какое-то единое булькающее варево, из которого всплывали пузыри-воспоминания. Выходили на поверхность, кружили, показывая на жирной поверхности бок былого, и лопались, вновь смешиваясь с остальной жижей.

Вот увидел он, как в ночи покидают они с дядькой Опашь-острог. А здесь, в зимней стуже, мчит от них прочь девка-красная, что мертвячкой снегуркой оказалась, ныряет в ужасе диком сквозь костер и вспыхивает… искрит. Следом являлась ночь, северная, бледная, каменистая, и жалкий островок костра, от которого невольно отсаживается статная бледная девка-богатырша, зыркает на жалящее пламя бельмами глаз… Меняются пузыри прошлого, кружат, вертят. И со дна поднимаются совсем недавние, свежие — как взмывает он над крутым обрывом, подхваченный сильными руками полкана, как летит в бурную реку…

Он сам толком не понимал, что было дальше. Лишь холодные объятья воды, гул, забивающий все и вся вокруг, и чехарда. Помнил, как тело его било и бросало из стороны в сторону, кружило, как на ярмарочных забавах-покатушках, не давая прийти в себя, вдохнуть, разобрать хоть что-то. Как тяжесть пут и ржавой железки тянет вниз, на каменистое дно, и как…

А вот как нырнул из-за пазухи в ладонь, спеленутую путами, краденный ножик, не мог вспомнить. Да как-то так легко все вышло, само собой, что и опомниться не успел. Чиркнул по крепким веревкам, высвободился и тут же смачно приложился головой в бурном потоке о случайный окатыш-валун.

Как на берегу оказался тоже не помнил. А как отлежался да чуть порадовался, что еще доведется немного полной грудью подышать, так и сообразил запоздало, что коль и выпадет, то не очень долго. Потому как на все окрест, куда ни брось взгляд, простиралась бескрайняя Ржавая Степь. Лишь бурлила за спиной река.

Недолго решал-думал молодец, как быть ему. Не было видно вдали ни становища полканов, ни других поселений, а значит, отнесло его порядком. Хорошо было б вдоль реки идти, конечно, да только смекнул парень, что одним концом идет она аккурат обратно к конелюдам. А уж те второй раз точно решат не резвиться да и порешат одним махом вора. Вторым же хвостом синяя змея уносилась в самое сердце степи. И вот тогда уж было б лучше идти в лапы полканов. Отер подумал, подумал да и порешил взять крутой крюк, дабы обойти на десяток верст улус, миновать его и выбраться на тропу, по которой он с обозом торговым и приехал. А там уж их дождаться. Вряд ли полканы злость на простых людях срывать будут, не по их укладу такое. Нет в том доблести богатырской. После — обратно, домой. Повиниться перед дядькой и покорно в Опашь-острог возвертаться. Авось, минует.

На том и порешил.

На третий день пути Отер стал подозревать, что что-то пошло не так. Степь все не менялась, а заветная тропа или хотя бы цветастые флаги улуса полканов вдалеке так и не показывались.

На пятую ночь он окончательно убедился, что заплутал.

И вот теперь, лежа в пряной траве, парень тихо смеялся. Он чувствовал, как ведогонь внутри него вот-вот дрогнет и шагнет прочь из бренного тела. Уже вот сейчас…

— Аха, чэ! Излембэ хтма!

«Вот уж не думал, что яга, что явится за мной, будет так чудно говорить, » — отрешенно подумал в дурмане Отер, совершенно не заботясь о том, что пограничницы давно уж никого не забирали, да и вообще с чего бы им болтать с умирающим. Однако праздные раздумья его были прерваны. Юношу очень резко вздернули вверх и попытались поставить. Не открывая глаз, парень хотел было возмутиться такому обращению со стороны душеводительницы и даже открыл было рот, но вместо этого вновь осел на непослушных ногах и на этот раз стал терять сознание.

— Аха иш! Урус ллэ! — раздалось откуда-то приглушенно кудахтанье яги.

«Красиво изъясняется все ж!» — успел подумать Отер и окончательно провалился в забытье.

* * *

Вырвали юношу из густого мрака беспамятства, надо сказать, весьма грубым, если не хамским способом. Сначала на бедную голову было вылито целое корыто премерзейше воняющей тухлой воды, после чего почти сразу же в бок пребольно врезался мысок сапога. Хорошо так, с оттягом. Весь процесс приведения в чувства сопровождался невнятной речью и гоготом многих голосов. Впрочем, такой метод заставил парня начать очень быстро соображать и догадаться, что за одним пинком вскорости непременно последует новый, а потому он, еще не открывая глаз, умудрился вскочить на четвереньки и отпрыгнуть куда-то вбок. И лишь потом замотал головой и проморгался.

Рука парня уже невольно рыскала в поисках ножа за поясом. Но последнего все никак не сыскивалось.

Вокруг был полумрак, но не те тягучие холодные вечерние сумерки, что бывают на границе ночи. Нет, все здесь скорее напоминало полутона хлева, в который входишь с яркого дня и ждешь, пока глаза пообвыкнут. Яркие солнечные лучи, что пробивались в щели неведомой постройки и плыли в пыльном воздухе, только добавляли сходства.

Отер с тревогой стал озираться и почти тут же приметил, что место, в котором он оказался, больше напоминает юрту или шатер. Такой, какие были у полканов. От этой мысли по спине у парня пробежал холодок — коль угодил он обратно в лапы конелюдов, то теперь уж точно не удастся обмануть смертушку! Да и сами полканы, небось, захотят вдоволь позабавиться. Однако ж почти сразу мимолетный страх прошел, потому как молодец смог разглядеть в неверном свете множество людей. Стояли и сидели они вдоль стен, увешанных цветастыми тяжелыми полотнищами и коврами. Почти все были одеты в длинные плотные кафтаны, обильно украшены мехами и кожей. Лиц почти нельзя было разглядеть, но отчего-то Отер сразу смекнул, что оказался у какого-нибудь из племен степняков, которых кочует по Ржавой Степи невиданное множество. Парень не удержался, выдохнул и даже глуповато улыбнулся.

Впрочем, почти сразу он сам себя одернул:

«Чему радуешься, дурачок? Что от смерти тебя избавили? Так, а будет ли та жизнь лучше погибели? Чай, не знакомцы добрые, чтобы привечать».

Мимолетный свист воздуха и острая боль подтвердили опасения парня. Невольно он зашипел и схватился за ужаленное место, а кривоногий, как и все степняки, голый по пояс, потный кочевник уже шел к нему, с довольной улыбкой наматывая хлыст на предплечье. Отер быстро смекнул, что это было так, для острастки, чтобы он сразу уразумел, куда попал — захоти степняк и легко бы распорол таким кнутом плечо парня до кости. А так, лишь кровь пустил. Пустяк.

Кочевник не спеша двигался к юноше под галдеж и хохот остальных степняков, а Отера все не покидало странное ощущение. Не понимал он — в голове ли еще мутится или же чудь под землей новые норы роет, что твердь сотрясается, а потому все плывет и дрожит перед глазами. И лишь когда идущий к нему голый степняк чуть дернулся, а где-то под полом порядком тряхнуло и громыхнуло, парень с изумлением догадался, что шатер… движется.

Все же силы, изрядно истощенные от блужданий по степи, оставили его, и под новую волну гогота Отер повалился на деревянный настил. В ухо бил скрежет и скрип невидимых осей.

«Будто на телеге лежу,» — с удивлением подумал молодец и бездумно уставился на пыльные сапоги с загнутыми носами, что встали прямо у лица.

— Урус ллэ! Хай гулпе! — раздался откуда-то сверху глумливый рык.

И спустя миг в животе будто лопнул бурдюк, переполненный болью.

Хохот.

Хозяин, тот самый кривоногий кочевник с плетью, после показательной порки поведал Отеру, что жалкая жизнь юноши более ничего не стоит. А если чего и стоит, то только той цены, которую он, храбрый Ыгбей, за нее назначит. И слушаться теперь ему, сопляку, надобно только Ыгбея, потому что именно он, отправившись в дозор перед караваном, приметил с холма умирающего да спас его от лютой гибели. А то стал бы он, урус ллэ, блуждающим хтхэ и бродил бы по бескрайним степям. Незавидная доля даже для врага. А они, гордые и храбрые кочевники, чтят достойный уход.

В общем, выходило так, что теперь Отер был личным рабом Ыгбея. Чем степняк был крайне доволен.

Выслушав плохо, но все же понятную речь кривоногого (где-то степняк кое-как наловчился балакать на родном молодцу языке), юноша не нашел ничего лучшего, чем прошипеть:

— Нож верни!

За что и был вновь нещадно бит крутоносыми сапогами.

— Нож, урус ллэ, — выдохнул порядком запыхавшийся, но развеселившийся кочевник, — он у нас только вольным надобен. А ты теперь мой вещь, да! Скажу смешно делать — сделаешь. Скажу траву из-под копыт моего коня есть — съешь. Скажу умереть — умрешь! Гха?

И пошел прочь из большого шатра. Даже не обернулся. Да и остальные собравшиеся почти тут же потеряли всякий интерес к юноше и стали разбредаться.

Лежал Отер и думал, крепко думал о доле своей, о сказанном веселым степняком и о том, что он вернет ножик.

Вернет волю.

Лишь глухой грохот под полом все не смолкал.

Так Отер остался в караване.

Почти сразу выяснил он, что оказаться ему выпала недоля в «гостях» у племени Хатлы. Сами они непременно добавляли к этому либо «Великие», либо «Истинные сыны степей». Это название Отеру ничего не говорило. Однако хозяин парня, весьма охочий до болтовни, поведал своему рабу, что много в Ржавой степи племен, да только истинные наследники великого кочевья только одни (тут юноша даже переспрашивать не стал, кто же это по мнению Ыгбея, быстро усвоив, что непонятливых невольников бьют). Остальные же дети шакалов и поедатели падали (молодец тогда чуть не брякнул что-то вроде «ну то как водится», но вовремя прикусил язык). В общем, выходило так, что вся эта тьма племен, родов и прочих кочевьих ватаг кружит из века в век с выпаса на выпас, то и дело вступая в свары и ссоры меж собой, дабы что-то там доказать. Это если не считать постоянной грызни с русичами или кровавых схваток с псоглавцами.

Помимо этого парень разузнал, что быть ему теперь вечно рабом, так как по законам Хатлы тот, кого спас или пленил степняк (а в случае Отера явно произошло и то, и другое) теперь целиком и полностью принадлежит хозяину. И вообще парень, неблагодарный ллэ, должен в ножки кланяться и славить Вечную Кобылу, что выпала ему такая честь до конца своих дней выплачивать долг жизни Ыгбею.

Доводом к тому были знакомые уже не раз плеть и сапоги. Оба этих довеска не очень помогали в излечении юноши, но, по мнению кочевника, и не мешали. А потому парню, которого на несколько дней оставили в диковинном громыхающем шатре, только и оставалось, что слушать россказни заглядывающего порой к новому рабу Ыгбея да получать тумаки.

Для лучшей усвояемости, видимо.

Когда же юноша, отлежавшись и хоть как-то набравшись сил (тут честь и хвала кривоногому, уразумел, что мертвый раб — плохой раб, дал прийти в себя), сумел выбраться из большого шатра, то он буквально остолбенел.

Стоя на деревянном помосте, Отер смотрел, как мимо него плыла степь.

Клубы пыли от десятков тяжелых низких повозок, на которых раскинулись не навесы даже, а юрты. Топот сотен и сотен копыт. Ржание, несвязные окрики людей, деловито проносившиеся всадники-дозорники… Все это медленно плыло мимо него.

И почти тут же с не меньшим потрясением обнаружил он, что это не степь движется, а он сам. Точнее тот помост, на котором стоял юноша. И громадный шатер, в котором был он до поры. Потому как все это громоздилось на невероятных размеров повозке. Без малого добрых две дюжины колес глухо громыхали по рытвинам. Крепкие кольца лязгали цепями, которые уносились в подпругу и там, дальше, можно было различить в желтой пыли крупы десятков запряженных волов. Гигантский подвижный шатер, размерами с добрые княжьи хоромы, ехал через Ржавые Степи.

Стоя с открытым ртом и даже не замечая, как туда набивается вездесущая скрипучая пыль, Отер думал отчего-то лишь о том, что такая непомерная цветастая шапка видна, небось, за много верст. Да и все сборище кибиток поменьше, многочисленных табунов и конников вокруг наводили такого гама и грохота, что всем окрест было ясно скорое приближение каравана.

В налетающих облаках пыли юноша попытался разглядеть высокие шесты, торчащие к небу на некоторых повозках и даже на самом главном шатре, однако крепкий хлопок по спине отвлек его.

Рядом с ним откуда ни возьмись появился Ыгбей. Ощерился довольно, красуясь крупными, похожими на конские, зубами.

— Крепкий урус. На ноги встал. Хорошо. Значит, Вечная Кобыла еще не хочет вести тебя на своей спине за край Степи, — он заправил большие пальцы за пояс и ловко покачался с пятки на носок, что вызвало невольное восхищение у Отера. При такой тряске, с которой подвижной шатер ехал по ухабам, за благо было вообще не слететь в траву. — Ну, чего рот раззявил? Ждешь, пока дымчатый беркут дохлой полевкой угостит? Ллэ! На вечернем постое меня найдешь, да! Спросишь, любой скажет. Найдешь!

С нажимом повторил он и недвусмысленно качнул бедром, на котором покоилась знакомая уже плеть. После чего кривоногий внезапно резко свистнул и в один мах бросился с края помоста. Юноша даже не успел испугаться, а кочевник уже пропал в клубах вездесущей пыли, чтобы почти тут же объявиться вновь, но верхом. Когда, в какой момент успел возникнуть подле громадной арбы бурый жеребец, молодец не заметил, но теперь веселый Ыгбей ловко кружил на нем, равняясь с помостом.

— Будешь при моей арбе жить. С остальными. Кормить буду, если будешь послушным, гха. Великий шатер, — заорал он, перекрикивая грохот колес и общий шум каравана, и ткнул коротким пальцем на махину за спиной парня. — Он для Великого сбора и для совета племени. Рабам жить нельзя, да!

С этими словами кочевник, так и остававшийся голым по пояс, удало пнул в бокам коня и мигом растворился в череде табунов и обозов.

Отромунд стоял на трясущемся помосте, прищурившись. Что ж, надо искать на вечернем постое кочевника. А там уж поглядим.

На дальней кромке степи полыхал заваливающийся закат, отчего столбы пыли неприятно походили на чад пожарищ.

* * *

Минуло две седьмицы с той поры, как Отер стал частью каравана племени Хатлы.

Юноша кое-как обжился в обозе веселого Ыгбея, весьма богатой по племенным меркам юрты, в которой помимо него и хозяина также вели свое житие-бытие три жены кочевника и целая орава разномастной ребятни. Было их такое множество, что Отер быстро бросил робкие попытки пересчитать неугомонную ватагу. Из других рабов у Ыгбея, помимо Отера, также был дряхлый уже старик, молчаливый и вечно смурной. От него юноша за все время так и не услышал ни слова. Лишь все от того же кочевника узнал, что когда-то много переходов назад отец Ыгбея, давно ушедший за край Степи, пленил в великой битве с племенем подлых Гургар этого самого дядьку. Само собой, тогда-то он был крепким славным воином, а после — крепким усердным рабом. Но бег Вечной Кобылы не остановим, а потому отец давно покинул караван, а некогда крепкий раб превратился в дряхлого старика. Которому и было поручено обучить нового урус ллэ нужным умениям.

Старик, которого меж собой домочадцы Ыгбея звали просто Укх, только вздохнул недовольно, скривил горбатый темный нос и послушно кивнул.

За первые дни Отер усвоил одно — труд раба в караване нелегок, однако ж и терзать на износ его никто не собирался. Больно ценились лишние крепкие руки у кочевников. Весь быт парня теперь состоял в том, чтобы следить за частью табуна кочевника да выполнять всякую мелкую работу, которую сам Ыгбей или его родня считали слишком низкой для себя. Однако ж почти всегда старый Укх, глядя на то, как неуклюжий парень в очередной раз портит подпругу или же рвет подседлок, лишь молча отстранял юношу и делал все сам. Хорошо хоть, что не бежал с жалобой хозяину, а то не миновать Отеру плети.

С лошадьми у молодца тоже не очень ладилось. И сам он поглядывал всегда на эту животину с опаской, и кони словно чуяли в нем что-то неладное. Храпели, сторонились, а то и норовили куснуть за плечо.

Но все же кое-как парень обжился и старался выполнять обязанности, памятуя наказ Ыгбея, что еда из остатков семейного котла лишь для исполнительных рабов. А потому на вечерних постоях, которые случались после длинных, полных опасностей и трудов перегонов, почти всегда Отеру и Укху было чем поживиться, когда все родичи Ыгбея насытятся.

Так день сменял день. Юноша понемногу начинал понимать, чем живут и как живут кочевники, а заодно и примерялся, как бы ловчее выбрать момент для побега. Он ни на миг не отпускал эту заветную мысль с той самой поры, как пришел в себя в главном шатре и получил свой первый шрам от хлыста. Да, за многое ему предстояло повиниться перед дядькой, перед Избавой и родней, но сделать это свободным человеком. А уж оставаться до конца жизни при караване совсем не входило в планы парня.

Тем более, что перед глазами всегда маячил Укх — молчаливое будущее, которое могло ожидать Отера здесь.

Да и это только, если веселый Ыгбей не решит продать раба, или же горячие кони ненароком не потопчут парня.

А потому не проходило и дня, чтобы молодец не помышлял о бегстве.

Как-то в одну из ночей великий караван племени Хатлы встал на очередной постой. Кони были стреножены, котлы с похлебкой опустошены, многие из степняков устало разбрелись спать до зари. Дозорные кружили где-то в черной смоле мрака, лишь иногда выныривая в робкие отблески костров.

Где-то вдали, у одной из юрт, кто-то тянул непонятную и тоскливую песню, тягучую и чужую для ушей Отера, но от нее у парня щемило сердце и вспоминался вдруг родной дом.

Чтобы как-то унять нахлынувшую тоску, юноша поворошил тлеющие угли. Пустое, а все дело. В нос ударил запах подпаленной травы и жженого кизяка. Парень поморщился — все никак не мог он привыкнуть к многочисленным терпким ароматам степи. По ту сторону кострища раздалась усмешка.

Парень покосился на сидевшего поодаль Ыгбея и промолчал. Как обычно голый по пояс кочевник, который чуть ли не единственный из всего племени презирал плотные халаты, доспехи или хотя бы рубахи, громко поскреб ногтями грудь и громко отрыгнул.

Почавкал.

Кочевник явно был в добром расположении духа. И дело было не только в обильном и отменно вкусном вареве, что нынче вечером сотворил старик Укх (хотя и это тоже играло немалую роль). Ыгбей был доволен, что благополучно разродились две кобылы в табуне и что старшая дочь, имя которой Отер не мог даже выговорить, вот-вот должна была перебраться в другую арбу. Выходила, значит, замуж. И не за кого-то, а за самого Эгурбея, славного воина племени и лучшего охотника. Да к тому же за красавицу дочку был дан хороший выкуп. Богатые ковры, добрые седла, тугой лук. Хорошо! И в шатер семейный богатство, и породниться с крепким воином большая удача. Гха!

Ыгбей сыто щурился и глядел на юношу. Отер, который уже немного уразумел привычки кочевника, выпрямился и приготовился слушать. Любил порой кривоногий степняк засидеться у костра, поговорить о пустом.

Вот и сейчас он слегка откинулся спиной на колесо стоящей прямо тут арбы и начал негромко:

— Вы, урус ллэ, почему злые? Потому что ваш караван всегда стоит. Кругом одно и то же. Та же вода, та же трава, небо то же. Тоска, да! Вы потому и идете чинить беду. Себе ли, соседу, не важно. Потому как на месте стоите. А дух он воли просит. Вот у Хатлы — каждое утро новая степь. Нет стен, нет границ. Только ветер и солнце. Потому и любим мы жизнь, гха!

Отер молчал.

Он знал, что надо просто слушать. Почему-то Ыгбей был твердо убежден, что степняки все сплошь счастливые и добрые, а урусы, как звались тут жители Руси, кровожадные варвары. Притом не смущала кочевника ни постоянная грызня и сражения меж племен, ни многочисленные набеги самих степняков на граничные остроги. Однажды Отер даже попытался возразить, но степняк лишь громко засмеялся, а на следующий вечер оставил парня без еды. Чтобы, значит, неповадно было перечить хозяину. Юноша уяснил и с тех пор лишь внимал.

— Тучны стада, сильны ветра родной степи, — нараспев протянул Ыгбей и ненадолго замолк, вслушиваясь в затухающую далекую песню. — Оттого и поем мы, потому как счастьем полны, да! А урус ллэ только молчат и таят злобу. Вот как ты сейчас!

Он ткнул пальцем в сторону парня и захохотал.

— Послушной женой будет дочка, — вдруг мгновенно, словно в седло вскочил, поменял тему степняк. — Много сильных воинов родит славному Эгурбею. Придет ко мне Эгурбей и скажет: «Ыгбей, а пошли со мной в набег на урус ллэ!» И пойду! Да?

Он вновь засмеялся, явно подначивая Отера. После махнул рукой и с ленцой добавил:

— Не злись, урус, зло сердце сжирает, как пожар степь, ведь…

Внезапный протяжный то ли вой, то ли крик разнесся в черной ночи.

Молодец не сдержался, дрогнул. Рука невольно легла на пояс в поисках меча. Дернулись пальцы, разжались, не найдя заветной шершавой рукояти.

Вой вновь повторился.

Знакомый с детства, привычный, но неизменно страшный.

Крик вернувшегося. Крик злобы и боли того, кто не нашел путь в Лес.

Где-то в ночи выл мертвец.

Ыгбей же так и оставался спокойным, даже не дернулся. Лишь наблюдал за напрягшимся рабом и скалил крепкие зубы.

— Никак не обвыкну, — зачем-то пробормотал парень, устыдившись.

— Вот потому мы и великие Хатлы! — кочевник гордо стукнул себя кулаком в грудь. — А вы урус ллэ! Да! Блуждающий хтхэ на шесте. Ему оттуда никуда не деться. Караван спокоен, дети спят, женщины спят. Хтхэ повоет ночь, две повоет, а потом дурной дух уйдет прочь, растворится в ночи. Вот тогда покойника оставим в степи, чтобы земля его приняла. Гха!

И вновь во мраке раздался протяжный крик.

Молодец припомнил, как на второй день своего поселения в шатре Ыгбея Отер все же выяснил, что за многочисленные высокие жерди торчали почти у каждой арбы. Длинные, не меньше пяти-шести саженей, высились они частоколом, тянулись к небу. Поначалу юноша подумал, что это не более чем насадки под яркие тряпки или стяги, на которые падки были, кажется, все без исключения степняки, однако очень скоро он приметил, что к некоторым из них было что-то примотано.

Каков же был его ужас, когда смог разглядеть он, что к шестам были крепко привязаны… люди. С перепугу Отеру даже привиделось, будто были они живые. Содрогались в муках, дергались. И лишь позже понял, что все это были мертвецы. А дергались лишь от ветра и тряски. Хотя…

Решился тогда юноша, спросил у Ыгбея про то на очередном постое. На удивление, веселый кочевник не высмеял парня, не отходил плеткой. Усадил рядом, ткнул на один из торчавших шестов и сказал:

— Давно Вечная Кобыла не забирает за край вольных Хатлы. Прогневалось небо на всех сынов степей. И на урусов прогневалось. Умирает человек, а не уходит, становится заместо этого блуждающим хтхэ. Злым духом. Крови хочет, жизни хочет. — Он помолчал и продолжил: — Однако не навечно хтхэ в мертвеце сидит, быстро иссыхает он без зла причиненного. Потому и догадались сыны степей привязывать ушедшего к высокому столбу. Чтобы в степи блуждающего хтхэ не оставлять, чтобы себя и других уберечь. Повисит хтхэ на шесте, повоет. Кто одну ночь, кто три. А там и упокоится. Уйдет дух из тела.

Слушал тогда Отер кочевника, глядел на ворочавшегося на шесте мертвеца и мотал на ус. Выходит, степняки дикие свои способы вывели, как с вернувшейся нежитью бороться. И впрямь, все время в пути, ни дня без движения, нет времени сиднем сидеть, ждать по ночам трупаря да рубить его. А вот привязать да за собой возить — самое то. Выходило, что колья те, что в небо топорщились у каждой арбы, были чем-то вроде семейных, родовых упокоителей.

Вот тебе и кочевники, подумал тогда парень.

Хитро.

Вдалеке, словно вспугнутая завыванием мертвяка, стихла песня.

Ыгбей поковырял в зубах ногтем и вдруг сказал:

— Помню, как отец мой на шесте кричал в первую ночь после ухода… Я, урус ллэ, ничего не боюсь. Ни сабли псоглавца, ни стрелы, ни копья ваших витязей ллэ. А тогда, раб, в ту ночь, я словно ребенок малый забился под арбу. Уши заткнул, голову шапкой меховой укрыл, лежал дрожал и все хотел лишь одного — чтобы перестал старый Ыгбей-Балтур, отец родной, кричать. Чудилось мне, будто меня он звал, да!

Кочевник умолк так же внезапно, как и заговорил. Нахмурился. Видать, устыдился мимолетной слабости своей. Резко поднялся на ноги и бросил скупо:

— Спать, да! Сонный раб — слабый раб. Гха!

Он в один прыжок забрался на верхотуру повозки и скрылся под пологом юрты.

Отер остался сидеть возле почти что истлевших углей и напряженно вслушивался в завывания неунимавшейся нежити. Где-то там, во мраке, привязанный к одному из шестов, бесновался свежий покойник.

Еще вчера чей-то сын, муж, отец.

Рука, словно живя своей жизнью, все искала что-то у пояса.

К утру в голове парня созрел план.

Лист Ведающих: Хтхэ

Облик

Хтхэ, как и любая другая нежить, вид имеют страшный да дикий. Походят они на мертвеца, в чье тело вернулся дух растревоженный и движет им теперь жажда вернуть себе былое. Оттого и бросаются они на людей, хотят испить крови теплой, вкусить плоти. Думают, что таким страшным способом могут влить в себя хоть частицу вожделенной жизни. Хотят на миг обрести ее.

Обиталище

Где хоть раз умер человек, там может появиться хтхэ. Степняки обычно привязывают свежих покойников к шестам, которые возят с собой с постоя на постой, пока мертвец совсем не «иссякнет», однако ж коль доведется убить чужака аль наткнуться на труп, то такой шест оставляют они в степи, вонзив его в землю. Своей нежити-родичей хватает, нечего еще приблуд возить за караваном.

Норов

Как и любая другая нежить, хтхэ кровожадны и жестоки. С ними нельзя найти уговор, нельзя задобрить аль обхитрить, как другого небыльника. Движет ими только жажда крови и плоти живой.

Вняти

Не только земли Руси Сказочной терзают после раскола неупокоенные мертвяки. Страдают от этой напасти и многочисленные племена кочевников, что обитаются в Ржавой Степи. Уж неведомо, куда по их укладу отправляются души умерших, да только и они не находят туда дороги.

Борение

Степняки выбрали свои способы борения с нежитью, что обращается из тел почивших людей. Заместо того, чтобы каждый раз рубить и кромсать мертвяков, они крепко-накрепко привязывают свежих покойников к высоким шестам. Два-три дня хватает, чтобы мятежных дух, что не нашел входа в Лес, достаточно ослаб, чтобы его можно было легко изгнать.

Текла невольничья жизнь Отромунда размеренно и одинаково. Днем заботы да указания хозяина, а по вечерам общее харчевание да разговоры у костров. И лишь по ночам, до того, как удавалось забыться тревожным сном, подолгу глядел юноша в черноту неба, усыпанную частыми искрами звезд, и все думал, думал. Все больше, конечно, о прошлых бедах да ошибках, но нет-нет, да и мелькала в голове мыслишка о побеге. Уж больно не улыбалось ему, вольной душе, провести остаток дней на побегушках у Ыгбея.

За то время, помимо прочего, приметил Отер, что почти все кочевники из племени Хатлы, которые имели при себе невольников, не особо-то и пекутся о вольности рабов. Не было на последних ни оков тяжких, ни кандалов кованых. Может, потому, что большинство из них было из других племен степняков? Как понял юноша, все здесь чтили закон — попал в полон, значит на роду написано быть в услужении. Никого из русичей не встречал он более тут. А, может, потому, что вокруг на необозримое количество верст была лишь высушенная трава и палящее солнце? Ведь верная смерть одному соваться туда. Разве что лошадь…

Присматривался Отер, на ус мотал любую мелочишку, любой слух.

И все ждал.

Дождался.

На одном из ночных постоев обронил уже порядком наболтавшийся и разомлевший Ыгбей, что нынче исходит степь соками, сушится трава, и надобно идти к северным краям. Там, мол, еще хорошо можно табуны выходить. И как бы между делом бросил молодцу:

— Оттуда как раз три дня спорых до твоих земель, урус ллэ! — Он оскалился и добавил: — Тоскуешь, да! Брось это, плохие мысли. Новая жизнь, другая. Как говорил мой отец, да пусть вечно он видит солнце, груз прошлого как гнилая подкова — только мучаться и хромать. Гха?

И, как всегда не дожидаясь ответа, подытожил:

— Да и не уйти тебе. Видел я, что ты с лошадьми как глухой с кобызом (смычковый музыкальный инструмент). Жалко смотреть.

Он потянулся и сонно промямлил, по обыкновению почесывая голую грудь:

— Сон смотреть пора, да! Через выпас там будем. Сочная трава, сытые кони, гха!

И кочевник засопел прямо тут, у костра. Видать, крепко утомился.

Отер же призадумался. Слова степняка разбередили в нем тлеющие угли замыслов побега, встревожили, и теперь он размышлял, стараясь унять колотящееся в груди сердце. Лишь мельком подумал он о том, отчего разболтался про такое кривоногий Ыгбей. Желал ли подразнить молодого раба или же подначивал, проверить хотел? Недосуг было о таком размышлять парню — коль везде козни да злой умысел видеть, так и никогда ни на что не решишься.

И Отер принялся готовиться.

У невольников в племени не было ни своего угла, ни крыши над головой, а потому молодцу пришлось выдумывать, куда же прятать все то, что решил он брать с собой. Благо все же очень большую волю давали рабам славные, но нерадивые воины племени Хатлы, а потому не составляло никакого труда то у одной арбы, то у другой урвать нужные припасы. Где бурдюк с водой, где полоску сухого и жесткого, как ремень, мясца, а где и дряхлую веревку. Все это Отер старался неприметно рассовывать по углам шатра Ыгбея, здраво рассудив, что в одном месте хранить такое никак нельзя, а коль найдут жены аль дети кочевника бурдюк или кремень, то мало ли кто сунул. Барахла много кругом, все в хозяйстве нужно.

От мысли увести коня Отер отказался почти сразу. Во-первых, прав был Ыгбей, не любила лошадиная порода молодца. Во-вторых, все более или менее резвые лошадки словно своим умом жили, верные были хозяевам, признавали только их, и юноша искренне опасался, что чуть что такая ржанием может и тревогу поднять. А на дряхлой кляче или на убоину предназначенной далеко не уедешь, и тут уж коль погоня будет, то разницы нет конный иль пеший, враз догонят. Потому порешил Отер уходить пешком в надежде уплутать. А с припасами три дня можно в степи прожить, коль будут предки милостивы.

Дело оставалось лишь за оружием, но то парень благоразумно оставил на самый последний день. Еще хватятся какого пропавшего ножика или сабли.

За такими вот тайными сборами и проходили следующие дни, и когда караван перевалил через очередной холм, кочевник, сидя на любимой бурой коняке, крикнул:

— Пастбища!

И указал кончиком хлыста куда-то вниз.

Но Отромунд не глядел туда. Он все всматривался дальше, в серую дымку горизонта. Казалось ему, что видит он там приземистые башенки острогов, ребристые частоколы лесов, и даже воздух будто доносил тонкие родные ароматы полей. Конечно, всего этого не было ни видно, ни слышно, но парень уже пропал, мысленно он уже был там. Дома!

Остаток дня прошел в обычных хлопотах, а после весь вечер раскладывали постой. Караван словно тяжелый грузный жук ворочался в низине. Шатры впервые, наверное, на памяти Отера снимались с кибиток, разворачивались. Земля устилалась коврами, разбивались становища и коновязи. И только главный громадный цветастый купол так и остался на невиданной многоколесной телеге. Такую дуру да попробуй сгрузи. Неисчислимые табуны были отправлены в разные стороны на выпасы в сопровождении отроков, и по всему видать, обосноваться здесь планировали Хатлы на несколько недель.

Юноша как мог помогал то здесь, то там, сновал меж навесов, совался пособить, но по обыкновению лишь мешался и отсылался прочь. Ему надо было себя чем-то занять, потому как решил он твердо еще там, на вершине холма, что тянуть более не сможет. Внутри него бурлила помесь тревоги, нетерпения и ожидания. Клокотала, кипела. И казалось ему, что сядь он хоть на миг или же просто остановись, то не удержится, сорвется с места и понесется прочь в степь. Вот потому и докучал он всем и вся и к первым потемкам надоел уже доброй половине постоя так, что был приведен под руки к Ыгбею и препоручен с добрым советом — коль не придержит славный кочевник своего раба, то неровен час этому самому рабу нос и уши отрежут.

Кочевник похохотал, посчитав, что молодой невольник просто опешил от такого величия разбивающегося каравана, но все же осадил Отера и поручил тому чистить казаны.

И Отер чистил. И послушно ожидал окончания ужина семейства кочевника, сидя как на иголках рядом с тихим Укхом. А после на пару с братом по неволе вымакивал со дна котлов черствыми лепешками разводы жира и остатки мяса. И все поглядывал на быстро чернеющее небо. Но самым трудным оказалось дождаться окончания привычной болтовни Ыгбея с его россказнями про былины Степи, про славные подвиги старейшин Хатлы, про легенду о храбром Усбурмаке, который убил вождя псоглавцев в честном бою… Сегодня, как назло, кочевник был особо словоохотлив и угомонился лишь тогда, когда ночные дозоры уже в третий раз выныривали из мрака к их костру.

Благо за все то время, что довелось парню обитаться с караваном, выучил он, как часто являются ленивые ночные обходчики. Однако с большим трудом подавил он в себе жгучее желание вскочить сразу, как сморенный Ыгбей захрапел, и стал выжидать. И лишь когда от дальних шатров послышалось завывание какого-то из привязанных хтхэ, дающее понять, что настала глубокая ночь, Отер неслышно поднялся. Глянул на тихо сопящего под распряженной арбой Укха и двинулся к шатру.

Пора!

На то, чтобы в потемках разыскать схороненные припасы, ушло не очень много времени. Пробравшись к пузатому сундуку, что располагался за тяжелой ширмой в дальнем краю, юноша нырнул в него. То, что он будет не заперт, парень даже не сомневался — в племени вообще мало что держали под засовом, и такое понятие как личные вещи было очень расплывчатым. Надо тебе что? Бери. Только потом на место положи, да! Юноша до того пару раз заглядывал в заветный сундук, а потому точно знал, что искать. Стараясь не громыхать и не шуметь, очень быстро Отер выудил из деревянной утробы небольшой ножик. Тот самый, из великой палаты полканов. Уж больно хотелось юноше забрать свою добычу, так бессовестно отнятую кочевником.

Пробираясь к выходу, Отер бросил взгляд на один из ковров, обильно развешанных по стенам юрты. На нем красовалась кривая короткая сабля, предмет гордости Ыгбея. С миг постояв в раздумьях, парень покачал головой и решил не брать оружие. И тяжесть лишняя, и лишний раз злить кочевника не стоило. Мало ли, где поленится степняк гнаться за рабом, там не поленится мчать за семейным достоянием. Ну его!

Где-то в темноте вздохнула во сне одна из жен, и молодец поспешил прочь. А уже через четверть часа от крайних повозок нырнула крепкая фигура.

Скрылась во мраке ночи. Как не бывало.

Где-то всхрапнул у коновязи бурый конь. Видать, воем мертвеца потревожило.

Ночь в степи — тьма и холод. Казалось бы, лишь несколько часов назад воздух плыл от жары, и все вокруг изнывало под лучами солнца, но теперь все остыло так быстро, что от налетавшего ветра пробирала дрожь.

Отер шел спешно, почти бежал, однако не пускался наутек. Понимал, что силы на большой переход надо беречь. Да и поклажа, пусть и невеликая, а все же добавляла груза. Вокруг него шелестело во мраке бескрайнее море трав, шептало что-то на своем, непонятном человеку, языке. То ли норовило предупредить, то ли насмехалось. Много что чудилось сейчас юноше. То казалось, будто слышит он отголоски приближающейся погони, то виделись впереди огни с дозорных башен родных земель, то чудился вой невиданных тварей в непроглядной тьме. Сердце заходилось в груди больше от волнения, чем от ходьбы, и нет-нет, но парень замирал, будто потревоженный суслик, и какое-то время прислушивался к чему-то. После же поудобнее перехватывал походный узелок и устремлялся дальше.

Ему повезло. Небо было чистым, и серебряный блин луны освещал степь. Иначе можно было легко бы угодить в какой овраг или же лисью нору, а там уж с покореженной ногой точно далеко не уйти. Да и направление так было определить гораздо легче. Помогла тут наука дядьки. За время их странствий старый бирюк не переставал наставлять мальца, как верный путь выискать, как по следам идти, как по дереву определить, какой зверь проходил. Многое, конечно, Отер пропускал мимо ушей аль по обыкновению просто позабыл, но кое-что и осело под лохматой копной волос, запомнилось. И вот гляди ж ты, пригодилось.

Пробираясь сквозь высокую траву, юноша задумался, а отчего же тогда не смог он выбраться после чудесного спасения к тропе торговой? Ведь тоже шел, как дядька учил, небо читал, звезды читал, а все ж заплутал. Неужто степь не отпускала?

Припомнились ему вдруг ночные рассказы Ыгбея, дескать, Ржавая Степь — она живая, а потому все кочевники чтут ее, стараются лад найти. Даже, говорят, собакоголовые нелюди чуют ее, как родную. Потому и неуловимые, словно ветер, внезапные, будто стрела. А еще баял кривоногий кочевник, что в ночных степях водится много чужого, чуждого, что норовит заблудить, прибрать к себе, дабы пополнилось бескрайнее море травы новым вечным странником. Тогда еще Отер подумал, что очень уж это напоминало наших Ырку аль Блуда, да только те все больше желали сразу сгубить, а тут…

От таких мыслей парню вдруг стало не по себе, а под рубаху пробрался вместе с порывом ветра липкий страх. Вот уж не хватало еще в ночи повстречать какую нечисть. И ладно б какая родная, как-никак, своя, норов которой знаешь-ведаешь, а тут? Чего ждать, как укорот найти?

Не ножичком же отбиваться, право.

Невольно Отер тронул единственное свое оружие, висящее на поясной веревке. Близость спасительного железа чуть придала сил, даже наполнила какой-то уверенностью так, что молодец лихо взъерошил непослушные волосы и, улыбнувшись, шепнул:

— Где наша не пропадала! От умрунов ушел, от полканов ушел и от тебя, степь, уйду!

И он припустил еще бодрее.

Когда первые робкие розоватые лучи стали проглядывать из-за края, Отер все же решился на привал. Отыскал небольшую ложбинку, вымоину от осенних ливней, и расположился там. Долго отдыхать он не намеревался, однако ж перекусить да испить воды стоило. В дороге он не притрагивался к бурдюку, здраво решив с небогатыми запасами обходиться разумно, и даже теперь лишь пригубил теплой жижи и долго катал ее во рту. Поел и вовсе лишь крохи, отщип черствой лепешки да тонкий срез темного мяса, чтобы силы пополнить и только. Не хватало еще намяться и потом или животом маяться, или еле шагать с раздутым брюхом. За время полона у кочевников юноша на себе не раз испробовал обманчивость сушеной терпкой конины — вроде и съел-то всего ничего, а потом ходишь час, еле ноги переставляешь от обжорства.

Пожевав наскоро, юноша, сложил все обратно в узелок, завязал его, а после тщательно осмотрел свой постой — не насыпал ли где крошек, не оставил ли чего. И лишь убедившись, что все в порядке, юноша встал, ногой взъерошил примятую траву и выбрался из оврага.

Впереди ждал жуткий дневной переход под палящим солнцем.

По его прикидкам, от возможной погони он оторвался на ночь спорого хода, а значит, коль повезет, то степняки не сразу определят направление. Отер здраво посудил, что Ыгбей первым делом бросится напрямки до границы с русичами, полагая, что раб ринется туда, а потому сам он забрал чуть левее. Парень помнил, что дозоры вдоль Ржавой Степи стоят почти прямо лентой, а потому, коль сменить путь, то все одно можно выйти к родным землям. Разница, может, полдня, зато велик шанс обмануть преследователей. Да и на удачу юноша немало надеялся — ведь близки земли, а значит и дозоры уже ездят. Авось какой разъезд витязей приметит одинокую фигуру. Укроют, уберегут. Хатлы явно не устремятся за рабом всеми боевыми ордами, а потому, скорее всего, пустятся за Отером лишь родичи Ыгбея да, может, те, кому пообещают награду. Немного будет воинов, и вряд ли рискнут они ради одного беглого невольника вступать в сечу с тяжелой конницей русичей. Себе дороже.

Потому и шел молодец бодро, несмотря на непомерно нарастающую жару, и не спускал глаз с горизонта. Уж очень хотелось ему приметить вдалеке блеск начищенных шишаков и алые стяги разъезда. Но один час сменял другой, а вожделенных спасителей все не появлялось.

Палящее светило неподвижно висело уже прямо над головой.

Юноша упорно пробирался к заветной границе. Опять ему почудились родные, знакомые ароматы, нахлынули воспоминания. Подавив в себе тоску, юноша стиснул зубы и ускорил шаг.

«Вернусь! — твердо подумал он. — Дядьку найду! К Избаве вернусь, ножик красивый подарю ей, а там…»

Гул.

Сначала еле различимый, тягучий. Словно далекая гроза стала заниматься где-то за дальними холмами. Однако он все нарастал, ширился, и вот уже под старенькими сбитыми сапогами Отера стала подрагивать земля.

С замиранием сердца юноша медленно, будто во сне, обернулся и застыл.

На фоне рыжей полосы, там, откуда он пришел, чернели, подскакивая, фигуры всадников.

Дюжина, не меньше.

Быстро, очень быстро из крохотных точек превращались они сначала в невнятные очертания, а там и в различимые силуэты степняков. Еще миг, и Отер узнал впереди остальный голый торс Ыгбея, то и дело выныривающий из-за головы бурого коня.

Все внутри юноши оборвалось.

Ыгбей был зол, страшно зол.

Оттого и гнал он верного коня вот уже который час так, что остальные из вызвавшихся родичей еле поспевали следом. Бедное животное, не понимая, отчего любимый хозяин так рьяно, чуть не до крови, рвет поводья, тем не менее чувствовало клокочущую в нем ярость и старалось хоть как-то угодить. Мчало вперед без устали.

Но не бегство уруса невольника так вывело из себя веселого степняка. Нет. Закинув когда-то на привале аркан подначки, он был почти полностью уверен, что раб попытается сбежать. А после, там, на холме перед великим постоем, кочевнику стоило лишь мимоходом заглянуть в глаза уруса, чтобы убедиться окончательно — ждать осталось недолго. Уж больно яро плескалась в очах юноши дымка родных земель.

Тогда Ыгбей был доволен. Любой степняк знает, что урус плохой невольник. И не потому, что дурно работает или ленится, нет! Просто было в этих рослых мужчинах и женщинах, которых доводилось порой пригнать со случайных набегов или разграбления обозов, нечто такое, чего никак не удавалось вытравить ни плетью, ни голодом. Будто и впрямь что-то манило их туда, за край Великой Степи. Звало. И кочевник очень хотел поглядеть лично на этот зов!

Сильно отличались урусы-пленники от других рабов. Вот берешь ты в налете заложников из соседнего кочевья, например. И они теперь твои. Это знаешь ты, знают они. Все всё понимают. Потому что закон такой, по нему веками жила Степь. А тут же…

Это должна была быть хорошая потеха!

И потому, когда молодой урус пропал на утро, Ыгбей почти не удивился. Наверное, он бы даже расстроился — окажись парень тут, под обозом. За себя или семью степняк не переживал, потому как еще загодя наказал верному Укху глаз не смыкать да следить. Препятствий беглецу не чинить, разве что решит какой вред наносить. Урус, конечно, безобидный, но береженого, как говорится, Вечная Кобыла бережет. Вдруг с перепугу взбредет сопляку ткнуть ножичком доброго спящего хозяина в брюхо? Вот для этого и нужен был Укх…

Но миновало. Ушел урус тихо, без крови, и погоня должна была быть знатной, должна была прославить имя славного Ыгбея на весь караван.

Добрая потеха!

Если бы не проклятый Эгурбей…

Никак не ожидал веселый кочевник такой подлости от молодого воина. И ведь пришел к нему с поклоном, с почтением, мол, окажи честь, будущий мой родич, тот, кто скоро уведет к себе в шатер мою дочь, поедем вместе за беглым рабом. Славная будет охота, кровь разогнать, вольным ветром подышать да удаль потешить.

И тебя зову, и людей твоих верных!

При всем утреннем сходе подле главного шатра, где собирались по обыкновению степняки на больших постоях и позвал…

Даже не кивнул гнусный Эгурбей, не удостоил взглядом. Только усмехнулся узкими губами, тонкие усы растянув, и процедил надменно:

— Как может сын степей не уследить за своим рабом? Может, также он следит и за своим табуном, за своим шатром… За своими женами?

Это было оскорбление.

Это был вызов. И первым желанием Ыгбея было шагнуть вперед на кривых ногах, присесть лихо, как в конной атаке, и сунуть кривой отцовский нож в брюхо наглому выскочке.

Очень хотелось, но понимал он, что ответ на слово делом навсегда заставит уйти его из каравана, стать изгоем. А в степи одиночку почти всегда ждала смерть.

Оттого и был столь нагл Эгурбей, чуял свою безнаказанность. Потому как сейчас он легко мог отказаться, даже если кочевник вызовет наглеца на сабельный бой в кругу Правды. Скажет, мол, не по руке ему, первому охотнику племени Хатлы руки и оружие марать о того, кто в своем шатре порядок навести не может. Даже не сам скажет, через прихвостней передаст.

Молчал общий сбор. Глядели пристально на Ыгбея старейшины, будто вопрошали — ну что, некогда славный дозорник, как будешь честь возвращать?

— Верну раба, — прошипел кривоногий кочевник, глядя на обидчика. — Вернусь. А как встану в один ряд с тобой, сын грязной ху (бранное слово, выдуманное наречие племени Хатлы), тогда и поговорим с тобой. Пусть Степь нас рассудит.

И пошел прочь. Не слушал он ни ропота толпы, ни визгливых проклятий, что бросал молодой воин ему в спину (метко попала стрела оскорбления кочевника), ни невнятного бормотания старейшин.

Забава обернулась позором.

А какая должна была быть потеха…

Немного воинов вызвались ехать с Ыгбеем. Даже среди родичей, которые кровью были связаны помогать степняку, оказалось вдосталь тех, кто под самыми разными предлогами норовил отбрехаться. Не более дюжины людей собралось. Крохи, песчинка пыли для Степи, коль посудить.

Но все лучше, чем ничего.

Так рассудил степняк, спешно седлая верного коня. Обида, лютая обида жгла сердце, а потому поспешал он во что бы то ни стало разыскать беглого уруса, наказать строго, люто, а после…

Жди, шакалий выкормыш Эгурбей. Жди!

Оттого и хрипел под Ыгбеем почти загнанный скакун, оттого и рвала, резала ветром голый торс Степь, бросала в лицо пыль трав.

Всю ночь мчал яростный степняк свой отряд, метался по бескрайним просторам, каким-то тайным, злым чутьем направляя лошадь. Не останавливался ни след выискивать, ни землю слушать. И было ему совершенно неважно, что ропщут за спиной родичи-спутники, что шепчутся, мол, совсем пелена погони застила взгляд цепкого Ыгбея. Никого не слушал, только сердце слушал.

Он гнал коня вперед, даже когда над Ржавой Степью повисло жаркое солнце. И когда вдруг вдали показалась едва заметная темная точка, он даже не улыбнулся довольно.

Только крепко ударил пятками бока жалобно заржавшего коня.

Он не слышал, как испуганно бормотали позади родичи:

— Эгбей-харын. Харын! Гха! (Эгбей-следопыт, ястреб, тот, кто сыщет, что угодно, колдун. Выдуманное наречие племени Хатлы)

Смуглое лицо жег раскаленный ветер Степи.

Бежать было бесполезно — это Отер прекрасно понимал.

Разве что дать повод преследователям позабавиться, не более. Или же разозлить. А потому юноша не сдвинулся с места, глядя, как конные неумолимо и быстро нарастают, становятся ближе.

Он стиснул зубы и потянул ножик, твердо решив для себя, что лучше умереть в неравном бою, чем до конца своих дней быть невольником, и прекрасно понимая, что после побега Ыгбей не будет сквозь пальцы смотреть на вольности раба. Закуют в кандалы или, что еще хуже, будут таскать на аркане, как собачонку.

Нет уж, лучше смерть!

Топот нарастал, казался теперь оглушающим, заполонившим всю степь. Вот уже можно было рассмотреть и лица степняков, и раскрасневшиеся бешеные глаза лошадей, и блеснувшие на солнце кривые сабли, и…. арканы.

Отер с ужасом понял, что кочевники в самую последнюю очередь хотят его изрубить и будут пытаться пленить беглеца, чтобы… Унизить, наказать, запытать на потеху племени и в назидание другим?

Он крепче сжал рукоять ножа и собрался было прыгнуть под ноги ближайшей лошади, нырнуть под торсом, полоснуть бедро всадника. В надежде пустить кровь, а там уже не удержатся, пустят в ход железо…

Парень очень мало знал о конном бое и о том, насколько кочевники удалые наездники, а потому не успел он и сообразить, как налетевший скакун вдруг свернул, пошел боком, ведомый хозяином, и резко ударил крупом юношу. От мощного толчка конского торса Отромунд тут же отлетел на добрых пять локтей, покатился кубарем, подминая под себя траву, поднимая целое облако пыльцы и сухой земли.

В глазах потемнело, в голове зашумело, и мир вокруг наполнился конским ржанием, гулом земли и гортанными невнятными выкриками. Среди них Отер, казалось, слышал голос Ыгбея. Тот что-то зло орал на родном языке Хатлы.

Через миг грудь обожгла страшная боль, которую почти тут же догнал свистящий звук. Хлыст полоснул наотмашь, с оттягом, разрывая кожу. Невольно из глаз парня брызнули слезы, чтобы тут же сваляться в грязные комки на измаранных щеках.

Он попытался встать, но его вновь с силой толкнули обратно на землю. На этот раз сапогом в плечо. От такого удара его крутнуло и бросило в траву.

Почти сразу сверху навалились, не давая двинуться, повернуться, вдохнуть. Чье-то колено с силой вжалось меж лопаток, а на затылок опустился увесистый кулак. Безуспешно пытаясь сопротивляться, Отер чувствовал, как его руки ловко опутывают веревки, стесняя движения, на давая даже дернуться. Очень быстро с путами было покончено и беспомощного юношу несколько рук шустро подняли на ноги.

Все еще пытаясь прийти в себя от толчка лошадиным крупом и ударов, молодец только мотал головой и пытался выплюнуть набившуюся в рот землю.

Не сразу, но он начал хоть что-то различать. Перед глазами все плыло, но вскоре он смог разглядеть обступившие его конские тела, возвышавшихся над ним хмурых степняков и синеву неба. А еще прямо перед ним застыло лицо Ыгбея, и выражение его не сулило юноше ничего хорошего.

— Я тебе, урус ллэ, — сказал он свистящим от злости шепотом, — покажу, как на добро подлостью отвечать! Я принял тебя, давал волю. Ходи по каравану, смотри, где хочется, думай, что хочется. Только дело делай. А ты, словно норный змей, ужалил кормящую тебя руку! Не зря говорил мой отец, да увидит он бескрайние пастбища: помни, сын — люби степь, как мать, лук, как брата, и никогда не жалей раба, потому что только слабый позволяет пленить себя. А слабость порождает зло!

Он поджал и без того узкие губы, которые на смуглом скуластом лице его теперь походили на шрам, и собрался было поворачиваться, но замер. Почесал потную от скачки и жары голую грудь и процедил:

— Прав был отец. И дед прав был, когда всем рабам племени Хатлы вшивали в ступни конский волос. Ходить можно, сбежать нельзя. Слабы мы стали, забыли наставления предков. Ну ничего, пора, значит, вспоминать. — Он бросил на юношу холодный взгляд и закончил: — Вот на тебе и вспомним, урус ллэ! Гха!

С этими словами он легко взлетел в седло и махнул спутникам. Отера тут же подбросили и без особой ласки перекинули, словно тюк, через спину одной из лошадей.

Провожая взглядом Ыгбея, Отер успел заметить, что его заветный ножик опять поменял хозяина.

«Который раз расстаюсь с ним!» — мелькнула мысль в голове парня. Но почти тут же стало не до размышлений — лошади пошли бодрой рысью, и мир вокруг заплясал.

За то время, что возвращались к постою, парень мог слышать обрывки разговоров кочевников. Хоть немного, но он стал понимать речь Хатлы, но лишь настолько, чтобы уловить восхищение Ыгбеем за чутье, что помогло в бескрайней степи выйти на беглеца. Да еще что надо резать Эгурбея. Как подлое… он не мог разобрать, как кого, однако последнему это не сулило ничего хорошего. Отер даже призадумался на миг, что же такое могло случиться за время его бегства, впрочем, это мало волновало юношу. По всему выходило, что ждет его впереди незавидная доля.

Сам Ыгбей более с ним ни разу не заговаривал.

И вновь тряска, и вновь пляшет мир вокруг того, кто перекинут через круп лошади.

Слушая дробный топот копыт, парень очень быстро пришел к одному умозаключению — что бы ни случилось, он будет вновь и вновь пытаться сбежать. Хоть с вшитыми волосами, хоть на карачках, хоть ползком. Только перед этим обязательно заберет свой ножик.

Желательно с бездыханного тела Ыгбея!

Эх, как жаль, что все же не довелось выйти к дозору витязей… Ведь было так близко. Думать об этом не хотелось, а все же нет-нет, да и мелькало. И тогда хотелось выть.

К вечеру второго дня вдали показались шатры караванного постоя.

Следующую ночь Отер провел в неком подобии клетки. Сразу по возвращению в стан его отволокли в главный шатер, порядком отмутузили, после чего посадили под замок. Где он и провалялся в душных, вонючих потемках до самого рассвета.

Он не сомкнул глаз. И дело было даже не в саднящей ране на груди, которую наспех обмазали какой-то пахучей дрянью, чтобы не дать рабу помереть от грязной крови, пусть даже и плохому рабу!. Парень терзался от упущенной свободы, которая была так близко. В голове его бродили мысли о недосказанном родным и любимым, но теперь все это казалось таким пустым, незначительным. Ночь прошла в дикой тоске, которая сменилась мрачной решимостью.

Когда в редкие щели шатра стали пробиваться робкие первые лучи, за ним пришли. Два молчаливых степняка, крепких, скуластых, похожих, словно братья. Ни слова не говоря, они выволокли вяло сопротивлявшегося Отера прочь из клетки и потащили наружу.

После сумерек утренний свет показался слепящим до боли. Юноша хотел было прикрыть глаза ладонью, но руки его почти тут же вывернули, вновь обвязали путами и толкнули в спину так, что он слетел с деревянного помоста и рухнул на утоптанную уже землю. Мелкие камешки больно впились в плечо, разодрали и без того многострадальные штаны и рубаху, обожгли щеку.

Парень шумно выдохнул и попытался подняться, насколько это позволяли скрученные за спиной руки и раны. Это удалось сделать лишь с третьего раза, и все то время, что молодец пробовал, вокруг не раздалось ни звука. Хотя он чувствовал каким-то тайным чутьем, что на него устремлено множество взоров. Когда же Отер обрел способность видеть и распрямился, то, как и ожидал, он обнаружил себя в большом круге кочевников.

Здесь собралось, кажется, все племя Хатлы. Воины, погонщики, дозорники, мужчины, женщины, многочисленная детвора. Можно было разглядеть в задних рядах испуганные и любопытные глаза рабов. Даже им дозволили явиться на сбор, дабы потаращиться на невиданное. Сидели отдельной группкой старейшины, седые сморщенные старики, закутанные в непомерно широкие халаты и укрытые шкурами, расположились прямо на расстеленных по такому случаю цветастых коврах. Щурились, глядели на Отера, жевали беззубыми ртами.

Никто не произнес ни слова. Не было ни криков презрения, ни ропота, ни воинственных воплей. Лишь ожидание и любопытство.

Юноша повернул голову и увидел, как в одном месте круг людей дрогнул, ненадолго раздался в стороны, пропуская через себя человека, и тут же сомкнулся за его спиной. Парень узнал его сразу — голый по пояс, кривоногий, со слегка пружинящей походкой. Когда-то веселый дозорник Ыгбей теперь быть суров и сосредоточен. Он подошел к Отеру, остановился локтях в семи и заправил большие пальцы за подворот кушака. Перекатился с пятки на носок, как когда-то на помосте, и поглядел прямо в глаза юноше.

Тишина. Томительная, давящая. Кочевника никто не торопил. Видать, зрело что-то невиданное, иное. Оттого и молчали старейшины, не галдели люди. Ждали…

Дождались.

— Когда-то, — хрипло закричал Ыгбей, и парень невольно дернулся, таким чужим и непривычным показался ему голос степняка, — славное племя Хатлы наводило ужас на всю Степь от улусов полканов до жарких барханов южных смертных далей! Никто не мог даже подумать о том, чтобы идти поперек нашей тропы, брать наши выпасы, дышать нашим ветром! Никто!

Кочевник раскинул руки и обвел взглядом толпу, остановился на десятке воинов, стоявших особняком, среди которых Отер признал и Эгурбея, виденного несколько раз на обрядовых гуляниях.

— Потому что наши предки знали, что есть залог силы! — зарычал Ыгбей. — Единство! Любой в высоких травах знал, что Хатлы как крепкая веревка, переплетены так туго, что не разорвать! И даже псы Серой Матери трижды думали своими косматыми башками прежде, чем соваться на земли нашего племени!

Ыгбей ткнул пальцем в нахмуренного Эгурбея и возопил:

— Мы забыли про это!

Кривоногий степняк не удержался, сплюнул в сторону недруга и повернулся к старейшинам.

— А еще предки знали, что сила — это страх! — Кочевник крепко, до хруста сжал кулаки и потряс ими. — Страх врага перед единством! Страх союзника перед мыслью измены! Страх… раба прогневать хозяина! Потому что всегда приходит кара, страшная и неотвратимая.

Он возвысил голос настолько, насколько это было возможно:

— Мы! Забыли! И это!

Ыгбей медленно прокрутился вокруг себя, словно желал заглянуть в глаза всем и каждому, кто собрался в это утро подле великого шатра. Он поворачивался и поворачивался, пока вновь не остановился на лице Отера.

— Но мы вспомним! — негромко просипел он и вдруг коротко, оглушающе свистнул.

Почти тут же в юношу вцепились крепкие руки, повалили, прижали к земле. Трепыхающийся Отер только и видел, что серое еще небо и темные силуэты пленителей над собой. Да еще медленно приближающегося к нему Ыгбея. В руках которого тускло поблескивал серпик кривого широкого ножа.

Отер почувствовал, как с него стягивают сапоги, как кто-то невидимый прижимает его ноги, не давая ни брыкнуться, ни елозить ими. И только теперь парень осознал, что слова степняка там, во время побега, не были простой угрозой. Вошьют, значит, в пятки волос конский и быть тебе колченогим до конца дней.

От ужаса и отчаяния парень протяжно завыл и стал неистово биться.

Тщетно.

— Беглый раб должен навсегда уяснить, что за все будет кара! Иначе его хозяина перестанут уважать! Перестанут бояться! — От злого шипения Ыгбея юношу забила мелкая дрожь.

— Держите крепче! — бросил степняк кому-то и добавил: — А после я смою обиду рода Ыгбеев кровью наглеца Эгурбея! Держи, я сказал! Волос неси!

От нестерпимого страха в голове парня шумело, сердце готово было выскочить через горло, а протяжный вой сменился не бессвязную брань. Ему казалось, что он уже ощущает пятками прикосновения стали, что вот-вот тусклая железная полоса рассечет податливую плоть, чтобы…

Жужжание.

Не сразу юноша смог понять, наяву ли слышит он его или же успел повредиться рассудком. Но нет, оно нарастало, силилось и переросло в тяжелое низкое гудение.

Чтобы спустя миг смениться множеством криков боли и отчаяния.

Хватка, державшая его, местами ослабла, но молодец не успел даже дернуться, так как почти тут же на него упало что-то тяжелое. Придавило.

Юноша почувствовал, как по его шее течет нечто теплое, тягучее, и тут же сообразил, что на нем лежит мертвец. Видимо, один из родичей Ыгбея.

В голове засновали в суматохе мысли. Что стряслось? Свара? Эгурбей решил напасть на недруга? Прямо при старейшинах на священном сходе в круге? Или же враги? Набег соседнего племени, которое проморгали дозорные? Хотя, может, и они были тут, среди собравшихся, из любопытства оставив посты? Или может внезапная атака русичей? Решили витязи светлые поизвести племя бесерменское да выполоть степь вблизи границ?

От последней мысли Отера обожгла отчаянная, невозможная надежда. Он заметался, задергался и обнаружил, что больше ничто не держит его. Поворочавшись и скинув остатки пут, он с силой крутнулся и сбросил навалившееся тело вбок. После чего встал на четвереньки и бегло огляделся.

Да, до него теперь не было никому никакого дела, однако и все его догадки оказались неверны. Потому как Отер и в страшном кошмаре не мог бы себе представить то, что творилось нынче на постое каравана Хатлы.

Земля дрожала так, словно сотни лошадей вдруг взбесились и рванули прочь. Там и тут мелькали бегущие в ужасе люди. Еще плохо понимая, что же стряслось, Отер приметил, что на вытоптанной земле, где еще недавно был людской круг племени, тут и там лежат неподвижные тела. Из них, из земли, из придавленной травы торчали стрелы. Ими, казалось, было усыпано все кругом, и оттого чудилось, будто под землей ворочается громадный еж.

Мгновения тянулось лениво, скупо отсчитывая крупицу за крупицей, но за каждый этот миг успевало случиться так много. Вот бегут оружные кочевники из охраны старейшин, прикрываясь круглыми небольшими щитами — уводят оставшихся в живых стариков прочь от цветастых ковров, залитых кровью, под защиту главного шатра. Вот группка женщин сбилась в перепуганную стайку, жмется к колесу одной из ближайших телег, а на них напирает, храпя, низкорослая плотная лошадка с сутулым всадником на спине. Он замахивается, воздевая к небу узкую, странной работы, саблю, но будто слышит что-то и на миг оборачивается. На остолбеневшего в ужасе и изумлении Отера глядят крохотные желтые глазки, с бисеринками зрачков, что притулились на мохнатой серой морде. Звериный оскал, похожий на жуткую улыбку, свисающий длинный язык… Псоглавец. Он гавкает что-то и вновь отворачивается к своей добыче, готовый опустить саблю, однако через миг отстраняется, почти выбит из седла. В его груди торчат три или четыре коротких толстых древка с полосатым оперением, знакомые Отеру стрелы племени Хатлы. Женщины, как и юноша, стоят в оцепенении, не в силах оторвать взгляд от повисшего на лошади дикаря. Но вдруг он дергается раз, другой, и медленно поднимается. Одним махом он выхватывает из-за пояса нож вместо оброненной сабли и зло срубает торчащие из его пластинчатого доспеха древки. С глухим рычанием подает коня вперед, но тут мимо него проносится темная молния, и дальше Отер плохо различает хоть что-то. Только видит, как к небу взлетает оскаленная лохматая голова с высунутым языком.

А вокруг уже все бурлит. Надо отдать должное воинам Хатлы — те долго не мешкали, сумели добраться до коновязей и теперь обрушились на рассредоточившихся по постою псоглавцев. Хоть пришлых было и немного, Отер успел приметить вокруг не более десятка, однако чтобы одолеть хотя бы одного из них, кочевникам приходилось напирать со всех сторон. Звенели сабли, жужжали стрелы, рассекая воздух, конское ржание, женский крик, детский плач и стоны умирающих слились в один протяжный жуткий вой, который заполонил все вокруг.

Очень быстро утреннее небо затянулось черным дымом, а горло стало саднить — атакующие уже успели подпалить некоторые из шатров и телег, дабы посеять сумятицу. Стало хуже видно, да и в таком сумбуре и толкотне тел, людских и конских, было мало что разглядеть.

Все это заняло не более двух дюжин ударов сердца, словно время на какой-то миг притомилось и присело отдохнуть. Но вот оно встало, отряхнуло пыльные штаны и вдруг пустилось в пляс.

Лязг, крики, топот!

Каким чудом Отера никто не сбил с ног или не полоснул походя осталось загадкой. Парень, на несколько мгновений растерявшийся, взял себя в руки и рванул через толпу, взяла свое хоть какая воинская и дядькина наука. Ловко уворачиваясь от проносящихся мимо лошадей и мелькавших там и тут лезвий, парень добрался до телеги, той, где еще недавно стояла группка женщин и которые, видимо, успели сбежать (Отер очень хотел в это верить). В один кувырок он нырнул под деревянный обод, прополз по колючей травы и вынырнул с другого края.

Здесь битва была столь же жаркой. Кочевники напирали, пытаясь брать числом, но псоглавцы при кажущейся бессвязности своих действий все же держались здорово. Они ловко уходили из тупиков, смещались по кругу и рубили, рубили. Да, кочевникам удавалось то и дело убить кого-то из них, но прежде, чем тело твари воздевалось на копьях или же было изрублено, под копыта каждый низкорослой лошадки псов падало не менее десятка Хатлы.

В какой-то момент Отер с ужасом приметил, что из-за поворота, наспех перекрытого обозами, выскакивает еще дюжина нападавших, отчего бой занялся с новой силой. В голове парня же билась только одна мысль — раздобыть какое оружие6 и потому, сидя под телегой, он уже примерялся, как бы половчее схватить какую-нибудь саблю у ближайшего павшего, когда вдруг прямо перед ним дробно ударили копыта.

От неожиданности Отер шарахнулся и постарался нырнуть под конский круп — в то, что он голыми руками сможет отбиться от умелого воина-всадника он не верил ни мгновения. В рывке он мельком бросил взгляд наверх, в надежде угадать замах и не попасть под саблю и успел еще удивиться — уж больно знакомыми были бурая недовольная морда коняки, украшенное цветастым бисером седло и голый потный торс. Над которым возвышалось оскаленное не хуже, чем у коня, лицо Ыгбея. Он бросил на парня бешеный взгляд, что-то гортанно рявкнул, силясь перекричать шум боя, свободной рукой выхватил из седельной петли копье и кинул Отеру. И почти тут же рванул прочь, припав к конской гриве и оттянув назад руку для удара. В ней, довольно гудя, была зажата именная сабля рода Ыгбеев.

Поймал ли брошенное копье раб, кривоногому кочевнику было уже недосуг. Он на всем скаку влился в съезжающийся клин степняков, и вся эта лавина тут же врезалась в новоприбывших псоглавцев.

Отера не надо было уговаривать. Ловко поймав древко, он перехватил небольшое копьецо и помчал в обход. Юноша старался держаться телег, прекрасно понимая, что на открытом пространстве на полном ходу всадник развалит пешего, даже не притормозив. И потому парень решил, что разумнее всего будет бить из укрытия. Желательно забравшись на какой помост, благо телег было кругом немало. Мимоходом Отер против воли мысленно поблагодарил прозорливого Ыгбея — кочевник прекрасно понимал, что безконному копье гораздо сподручнее, нежели сабля или, упаси чуры, нож. Тогда уж легче было самому себе в грудь его воткнуть. Поговаривали, таким часто промышляли окраинные торговцы-обозники, что ходят вдоль границ Ржавой Степи. Чтобы псоглавцам на потеху не попасть.

Такие мысли помогали, отвлекали, пока тело послушно перескакивало от телеги к телеге, ныряло под оглоблями, взбиралось на широкие козлы и приседало в страхе от проносящихся стрел. Мимо проносились всадники, кружили, рубились в беспорядке. Копыта топтали павших, и сухая земля степи все больше превращалась в густой багровый кисель. Раненных почти не было — они тут же пропадали в общей каше и были затоптаны.

Мельком со своего помоста Отер увидел, что на постое полыхали и чадили не менее десяти шатров, и отовсюду слышались звуки битвы, однако долго разглядывать побоище не было никакого времени. Разве что юноша приметил, что та лавина, в которой был Ыгбей, успела разбиться о скалу псоглавцев и рассыпалась на небольшие кучки. В одной из них парень приметил и своего хозяина-кочевника. Тот яростно наседал на одного псоглавца, чья лошадка уже пятилась. Сам Ыгбей ловко и умело сек без устали, а компанию ему составляло еще трое степняков, среди которых цепкий взгляд Отера узнал и… Эгурбея. Сейчас оба враждующих до того воина бились как одно целое, разом забыв про былые обиды.

И тогда молодец понял, отчего Ыгбей, который только полчаса назад собирался превратить его в калеку, без боязни кинул парню копье. По той же причине, что сейчас он рубился плечом к плечу с кровником-обидчиком.

Потому что псоглавцы не оставляют живых!

И потому в данный момент важен был каждый клинок, каждые умелые руки. А после уже разберемся… коль целы останемся.

Но уже через миг юноше стало не до того.

Совсем рядом вдруг оказался псоглавец. Он крутился на своей коняке, будто детский волчок, умело направляя ее то в одну, то в другую сторону. Сам же наездник, несмотря на то, что был одет в плотный, длинный почти до пят, халат, ламеллярный доспех, поверх которого еще были повязаны какие-то шкуры и меха, невероятно прытко и легко орудовал саблей. Он отбивал выпады наседавших на него степняков, чтобы почти мгновенно атаковать. Его узкое странное оружие коротко свистело, точно находя прорехи, и очередной кочевник тихо сползал со своей коняшки, навечно пропадая внизу. Было такое ощущение, что он непробиваем, так споро он бился. Там же, где не поспевала сталь — спасали как раз броня и шкуры. Сабли и копья кочевников лишь обиженно скользили и звякали в преградах, не причиняя особого вреда псоглавцу.

В какое-то мгновение кружащий нелюдь очутился совсем близко, так, что, казалось, Отер мог расслышать его хриплое и на удивление ровное дыхание. И парень не стал медлить. Юноша был на своем постаменте чуть выше всадника, а потому копье с легкостью нашло брешь и нырнуло прямо под отворот плотного халата. Злодей дернулся, успел обернуться, и на какой-то миг в уставившихся на него глазах Отер вперемешку с яростью прочитал удивление. Но тут же сразу несколько ярких дуг заметались над отвлекшимся псоглавцем и почти сразу все было кончено. Изрубленная туша осела и сползла вбок. Однако низкорослая коняшка тут же понеслась прочь, расталкивая все вокруг, утаскивая тело хозяина. Отер увидел, что всадник оказался крепко привязан к седлу, но дальше уже некогда было удивляться. Сеча завертелась с новой силой.

Наверное, спроси кто у молодца, что же было там, посреди битвы на постое, он не смог бы поведать ничего путного. Разве что, где приврал бы. Не от лихости, а чтобы просто не мямлить несуразицу. Помнилось, что он много колол, то и дело тыча копьем то в одну, то в другую лохматую морду. Часто промахивался, юрких псоглавцев можно было застать только врасплох, но порой и удавалось ранить того или иного нелюдя. Помнил, что ужасно ныло тело и немели руки. Как тек по лбу и спине пот, и нечем было дышать от наваливающегося зноя и чада пылающих кибиток, но не было возможности смахнуть его, и потому крупные капли висели на бровях, на носу, противно щекотали. Помнил, как чудом уворачивался от жадно свистящих сабель, как перепрыгивал с телеги на телегу, а когда сломалось копье, то…

Но отчего-то никогда и никому Отер не рассказывал про ту страшную битву. Потому что, наверное, только тогда чувствовал он себя не ратником, не воином, где в честной сече ты или выходишь победителем, или ложишься павшим, достойным славы. Нет. В этот раз он и все племя Хатлы были никем иным, как жалкими жертвами, которые отчаянно не хотели умирать. Потому что другого выбора просто не было. Это не было битвой — это был бунт баранов, отчего-то решивших, что не время для шурпы.

Все кончилось как-то внезапно. Только мгновение назад вокруг творилось безумие боя, а от звона и криков закладывало уши, и вдруг все смолкло. От давящей тишины Отеру стало не по себе, и лишь чуть погодя пришло осознание — отбились! Юноша рассеянно озирался и, натыкаясь на взгляды других кочевников, читал в них то же самое смятение.

Ликование пришло много позже.

Лишь когда стали растаскивать и тушить телеги да собирать тела павших, выяснилось, что почти всех убитых псоглавцев утащили их лошади. Выученные животины будто чувствовали гибель хозяина и уносились прочь, в степь. Видать, не любили отдавать своих на потеху врагу слуги Серой Матери, потому и привязывали себя к седлам. Выискалось лишь несколько тел нападавших, кого изрубили вместе с конями. Да еще с десяток отсеченных рук и пара голов. Невелика добыча от четырех дюжин врагов, но того и не надо было. Часть из них ушли и живыми, когда поняли, что не вышло нахрапом вырезать караван. Кроваво ушли, с боем, но вырвались, исчезли в ржавых травах, будто и не было. Оружие налетчиков снесли в главный шатер, где разложили на коврах, да так и оставили. Совсем не понял такой неожиданной почести тогда Отер, чтобы как с родовыми клинками обращаться с железом ворога, лишь много лет спустя растолковали знающие люди секреты сабель псоглавских, но про то…

Спасшихся женщин и детей увели в степи, к выпасам под надежной охраной. Негоже им смотреть на такое, уж позже оплачут.

А пока Отер бродил вместе с другими, помогал складывать мертвецов, тушил пожары, помогал, чем мог. Его никто не дергал, не сторонился, не норовил больше связать.

В какой-то момент рядом с ним появился Ыгбей. Кочевник выжил, хоть и был ранен — баюкал в лубке руку, кое-как перемотанную измаранной кровью тряпицей. Встал рядом, помолчал.

— Я копье сломал? — Отер не нашел лучших слов и развел виновато руками.

Ыгбей усмехнулся грустно, продемонстрировав выбитые два зуба, и прошепелявил:

— Я видел. Оно хоросо послузыло.

Они еще немного помолчали, пока вдвоем перекладывали одного из павших степняков на подводы. Ыгбею было трудно управляться одной рукой, но он наотрез отказался обождать в сторонке. После, как сладили и проводили взглядом медленно тащущую свою страшную ношу коняку, кривоногий кочевник тронул парня за плечо. Отер повернулся и с удивлением уставился на протянутый ему нож. Тот самый, его нож.

Рукоятью вперед.

— Степь зивет по закону, — серьезно начал Ыгбей, и его присвистывание не казалось забавным. — Я зыву по закону. Я спас тебя от смерти, от зары и зазды. Раз! Я взял тебя в плен. Два. Две зызни ты мне долзен был. Сегодня ты помог вызыть многим моим родичам, многим Хатлы. Это не раз и не два. Я сказал сегодня — единство, вот сто сила. Любой Хатлы — это я. Я умею ценить помось! Ты больсе не моя весь, урус.

Отер молча принял ножик и подвесил его на веревку. Точнее на то изляпанное и ободранное рванье, что от нее осталось.

Вокруг неспешно и тихо ходили кочевники, собирая соплеменников. Среди павших юноша вдруг приметил знакомую богатую оторочку халата. Тело Эгурбея. Когда, в какой момент погиб один из лучших воинов племени, Отер не видел. Он вопросительно поглядел на Ыгбея, также не сводившего глаз с тела недавнего недруга.

— Сегодня будет больсой вой. Много хтхэ! — вместо ответа, помолчав, сказал негромко Ыгбей. — Нам нузно будет осень много палок. Будем вязать мертвых до ночи. Тязелый день для Хатлы. Тязелый. А мог быть последний…

Отер только кивнул, глядя куда-то вдаль, на постепенно рассеивающийся дым от потушенных шатров. Солнце, яркое и теплое, дела которому не было до кровавых битв и смертей, уже пробивалось сквозь густые клубы.

Тяжелый день…

Лист Ведающих: Псоглавцы

Облик

Одеждой и повадками своими Псоглавцы очень похожи на степняков-кочевников. Носят они длинные кафтаны, чешуйчатые доспехи, оторачивают шапки да сапоги мехом. Пользуют тугие кривые луки. Сабли их самой искусной ковки славятся своей прочностью и востротой. Всем схожи они с кочевниками, но вместо головы человечьей от плеч и шеи располагается песья голова с пастью зубастой, глазами хищными.

Обиталище

Никому не ведомо, есть ли у Псоглавцев стан или какой оплот. Бродят их разъезды по Рыжей Степи, наводят страх на людей. Ничего не известно о быте этого древнего племени.

Норов

Беспощадны и жестоки представители псов. Лютой ненавистью пропитаны они ко всем людскому. Норовят истребить они все человеческое, не жалеют никого. В отличие от людей степняков не берут они никого в полон, всех убивают.

Вняти

Не пытайтесь договориться с Псоглавцами, не взывайте к их милосердию, ибо нет в них его. Горе тому, кто не пал в сече с псоголовыми степняками, лютой будет его смерть. Долго и изощренно потешаются дикари над своими жертвами. И врагу того не пожелаешь!

Борение

Силой не обделены Псоглавцы, искусные они воины, каждый стоит нескольких опытных ратников. Скорость и маневренность делают их неуловимыми в степях. Звериный нюх и чутье помогают им как находить жертву, так и вовремя уходить от опасности. Тяжело забороть в честном бою степняков, да только помогает часто смекалка людская — где не сдюжит сила, там поможет хитрость.

Они долго молчали.

Минула седьмица нападения псоглавцев на караван-постой Хатлы. Канули три жутких ночи, полных стенаний живых и бесконечного воя вернувшихся хтхэ, что страшным забором высились теперь почти над всем кочевьем. Навсегда остались на сердце шрамы, а перед глазами ужас от вида множества шестов, устремленных в ночное небо…

Отера больше никто не держал. Да, его не гнали, но теперь волен он был идти своей дорогой или же остаться.

Он выбрал первое.

Его не провожали — не такая важная была птица для племени, да и общее горе занимало умы кочевников гораздо больше, чем какой-то бывший раб, чьего имени никто даже и не удосужился узнать. Урус и урус. Разве что Ыгбей вызвался немного проводить вчерашнего невольника, дабы дорогу показать. А может, просто хотел хотя бы ненадолго покинуть стан безграничного горя. Само собой, лошадь степняк дал лишь до расставания, чтобы быстрее добраться. Дарить коня даже и не думал — расквитались и ладно.

Прощались скупо, холодно. Степняк хмуро глядел вдаль. Он все еще баюкал тяжело срастающуюся руку, а потому лишь мотнул головой:

— Два дня пути, урус, и ты выйдес к васым становисям. Не собьесся, тут степь прямая, загодя увидис. — Он перевел взгляд на спешившегося уже (и очень радовавшегося этому) Отера и усмехнулся натужно. — Ты все равно был плохой раб, урус!

«Хоть перестал добавлять свое извечное „ллэ“,» — только подумал молодец. Значения этого слова он так и не понял, но подозревал, что было оно чем-то бранным.

Парень слегка обернулся и коротко кивнул в знак благодарности. За грубыми словами кочевника все же читалась легкая печаль. То ли проникся он неким уважением к неуклюжему чужаку за тот недолгий срок, то ли просто жалел, что потерял раба. Пусть и плохого.

Отер чуть постоял еще, словно решаясь, и припустил прочь.

Лишь отойдя на добрых полверсты, он все же обернулся, хоть и дурная то примета. Вдали все также виднелся силуэт голого по пояс всадника, почти наполовину скрытого высокой степной травой. Рядом с ним покойно паслась неоседланная лошадка, что привезла Отера.

Парень не выдержал, махнул рукой, и почти сразу фигура кочевника дернулась, закружилась и потрусила прочь. Исчезла.

Молодец хмыкнул, почесал в затылке и пошел дальше своей дорогой. К родным рубежам.

В бурдюке булькали запасы воды, бил по бедру привязанный на веревку ножик, а солнце пока не так уж и палило. И от этого юношу вдруг переполнило какое-то дикое детское ощущение счастья.

Воля?

Воля!

Долго ли, коротко, а выбрались новообретенные други к родным границам. Не подвел Ыгбей, не слукавил — аккурат к концу третьего дня пути и вышли на неприметную дорогу. Да так, что поначалу даже и не уразумели, что перешагнули ту невидимую грань, что разделяла Ржавые Степи и Русь Сказочную. Да и, право слово, мало ли дорог да тропинок на бескрайних рыжих просторах. Чай место не безлюдное — и кочевники колесят на арбах, и обозы торговые, и разъезды ратные. Коль посмотреть, ничем не отличается природа дикая по обе стороны утоптанной земли, и тут и там травы высокие гудят ветрами, звенит невидимая мошкара да парят высоко в небе птицы.

Может так и вовсе не приметили бы, что в родных краях оказались, коль не наткнулись бы на дозорных, что как раз, видать, переход совершали от острога до острога.

Отер как увидел загодя высокие шеломы, блеск кольчуг да щиты-капли, что издали алели узором местного князя, так и позабыл все от радости. Кинулся с криками навстречу, руками махать стал. Да так резво припустил, что даже дядька подотстал, не спохватился вовремя, а там уж и вовсе понял — не поспеть за шустрым удальцом. Однако ж, пока несся молодец сломя голову, пока голосил до хрипоты, ратники встречные как-то странно сгрудились. Сбили строй, лошадей боком развернули да щиты вперед выставили. И чем больше приближался юноша к ним, тем яснее понимал, что радушием тут и не пахнет.

«Да что ж это такое, братцы?» — подумал Отромунд, и не собираясь останавливаться. Он с ужасом углядел, как потянули дозорные из налучей тугие луки, как стали медленно поднимать их…

Сзади что-то горланил дядька, но Отер уже не слышал, потому как сквозь ветер в ушах его перебил гортанный короткий крик десятника разъезда. Родная речь, знакомая, да только вот слова чужие, сухие.

Страшные слова.

— Бей по ногам, живьем взять!

— Да что ж это, братцы… — уже вслух пролепетал Отер, в испуге замедляя шаг и невольно озираясь, где бы схорониться. Но по обе кромки дороги была лишь трава да ковыль, ни холмика, ни овражка. А потому парень только и смог, что заметаться из стороны в сторону.

То ли удача-шалунья решила еще позабавиться с несчастным юношей, то ли рука у одного из витязей дрогнула невпопад, да только сорвалась стрела с тетивы, прожужжала хищно, рассекая вечерний воздух и…

Совсем рядом прошла, ожгла щеку парня горячим воздухом, чуть не опереньем гусиным пощекотала, но миновала. Близко' Лишь вошла в широкие свисающие «уши» шапки, вцепилась в мех, будто пес разъяренный, сорвала с головы и бросила в пыль. Шагов на пять улетела та, замерла бесформенной кучей посреди дороги.

Убили шапку.

— По ногам, кому сказано, чужеядье! — грозно рыкнул десятник, но тут же осекся и только и мог, что открывать да закрывать рот.

Потому что видел теперь, как высвобожденные на волю, на ветру плясали непослушные русые кудри. А под ними с гримасой застывшего ужаса замерла конопатая, подгорелая от солнца морда Отера. Обычная такая… своя.

Надо отдать должное ратникам, вовремя осадили, не стали палить почем зря. И лишь запоздало донесся до остолбеневшего молодца издали, будто из другой жизни, очередной окрик дядьки:

— Малахай! Малахай сдерни, дурак!

Отер моргал, с ужасом понимая, как близко просвистела смерть, и губы его беззвучно шевелились:

— Да, да… еще за кочевника примут.

В животе начинало крутить.

— Так разве ж плохо то? — изумился мальчишка, которому казалось весьма заманчивым уметь ворожить аль раны залечивать.

— Не добро, — грустно улыбнулся отец и потрепал сына по волосам. — Потому как знание это запирает дорогу к Лесу. То еще до раскола было. Человек, что свой век отжил, в Лес идет, под ручку с Ягой-проводницей. Колдуны же да знахари нипочем не найдут туда дорогу. Страшно умирают они, в муках. А после упырями стать могут.

— Так сейчас в Лес всем трудно путь найти, тятя, — тихо сказал Глеб.

— Теперь да, — грустно согласился отец. — Но мы верим, что все же можно.Что рано или поздно забредет туда ведогонь мечущийся, сыщет тропку. А людям знания путь туда заказан. Совсем.

— Так они же добро тоже творят, — изумился мальчик. — Ладно там чернокнижники аль ведьмы, но тот же Гвянчик. Он дед, конечно, с дурнинкой был, гонял нас бывало клюкой. Но так и мы помет козий в него кидали. Но благих дело-то он сделал не перечесть! Его-то за что, чтобы и в муках, и в упыри?

— Уклад такой, — пожал плечами отец. — Испокон веков так повелось. Уж никто и не упомнит, с чего вдруг. Оттого и дают слабину некоторые волшбари, заключают уговор с Пагубой проклятой. Чтобы избавить себя от мук страшных да после смерти не упырем стать, а колдуном мертвым. Умруном. На великое зло соглашаются.

Тят оборвал себя, нахмурился и добавил:

— Тю, что-то мы с тобой не про хорошее заговорили. Не к месту. Ничего, уйдет Гвянчик, а мы уж потом и проводим его, и серпик в домовинке поставим, чтобы упырем не вернулся. А пока, Глебушка, не тревожься. О, а вон и Пень Пневич. Пришли!

Мальчик в этот раз пропустил ласковое обращение отца мимо ушей и с открытым ртом уставился на открывшуюся полянку. В вечерних тенях на ней возвышался громадный остов пня. Некогда могучее дерево оставило от себя в земле лишь корявое почерневшее основание. Был он широк так, что, наверное, охватить его не смогли бы и пять таких, как тятя. Торчащие из земли коренья ветвились во все стороны, отчего Глебу сам пень жутко напоминал мизгиря. Замер, ждет.

Оторопевшего мальчишку отец со смехом подтолкнул в спину. Пошли, мол, герой. И людская толпа стала постепенно наполнять поляну, собираясь вокруг громадины. Теперь народ стал негромко гомонить, копошиться. Кто-то собрался уж было разворачивать гостинцы и проводить обряды да дары лешему, когда вдруг над лесом разнесся визгливый бабий крик:

— Пропала! Радочка пропала! Лапушка! Унесли, унесли лембои!

Толпа расступилась, и на поляну буквально выпала толстая баба. Глеб сразу признал в ней горластую жену острожника, хромого Пеги, Голубу. Известную на все урочище склочницу. Не раз она гоняла мальца от своих ворот. Но все больше потому как с недавних пор завел крепкую дружбу он с ее старшей дочкой — Радой. И от крика бабы у мальчишки все внутри сжалось.

Он с тревогой кинулся было к отцу, но тот и без него уже вышел вперед. Нахмурил брови и гаркнул так громко, что присмирела не только Голуба и все селяне, но даже и птицы вокруг:

— Цыть! Хватит напраслину возводить. Наболтаешь пустое сейчас так, что потом еще наши внуки будут у лешего прощения вымаливать. Где видела ее в последний раз, говори? Думай, баба!

И тут Голуба вдруг потупилась, замялась, и всем стало понятно, что скорее всего она давно уже шла да болтала с товарками, оставив все свое многочисленное потомство на заботу друг о друге.

Понял это и староста. Сложил руки на груди и выжидательно воззрился на бабу. Селяне стали обступать их. Уже все давно забыли про подношения, про долгий переход, и теперь в воздухе витал один вопрос — а куда ж делась девочка? И хорошо бы идти искать, да только вот-вот уже опустятся сумерки, а там и до ночи не более пары часов. Тревожный ропот стал набирать силу, и перерасти бы ему в гвалт, когда вперед, еле выбравшись из-за широких юбок Голубы, не протиснулась другая девчушка. Совсем кроха, малютка с длинными белесыми косами и невероятно чумазой мордочкой. Поначалу на нее никто и не обратил внимания, однако ж та набралась смелости, шагнула к отцу Глеба и дернула того за подол рубахи.

Хорошо так дернула, со знанием.

И отчего-то все вдруг притихли. Десятки взглядов устремились на малютку и сам староста сначала наклонил голову, а там и присел, дабы заглянуть в глаза девочке. Глеб тоже выглянул из-за спины тяти. Он весь обратился в слух. Мальчишка узнал в чумазой сестрицу Радки, и понятно было всем, коль малая набралась смелости выйти в круг гомонящих взрослых, то уж точно не для пустяка.

— Говори, — мягко, но властно сказал староста и постарался улыбнуться.

Девчушка, Глеб припомнил, что звали ее Ивочкой, обвела встревоженными глазищами селян, с миг помялась, но после нашла в себе отваги и выпалила тонким голоском:

— Мы сли, — из-за нескольких выпавших зубов Ивочка сямкала, но сейчас это никого не забавляло. — И вдлуг Аада вспомнила, сто оставила китю. Она мне сказала, сто она мигом обернется. Стоб я никому. А узе нет ее и нет.

— Куда она пошла? Где китю забыла? — сипло спросил староста с обмиранием в голосе. Он уже знал ответ.

— Так домой, — девочка развела руками, удивляясь непонятливости взрослых. — Домой и посла. Сказала сколо, а ее нет и нет. Я мамцу уже делгала, а она «иди, Ивоська, погуляй». А я маленькая…

Поток повествования малышки уже никто не слушал. Староста грозно смотрел на совсем притихшую и побледневшую Голубу, по видимому размышляя, не высказать ли все дуре про то, как надо за чадами следить, да что хорошо, что хромой острожник Пега не дотянул до этого дня, а вокруг уже набирал силу ураган паники. Кто-то горланил, что, мол, баба сама виновата. Кто-то предлагал отправиться в погоню, но на резонные вопросы, а пойдет ли он сам, умолкал. Кто-то просто нес околесицу. Бабы причитали, дети, не понимая, что происходит, плакали, и как-то за всем этим ускользнуло из виду то, что в толпе не хватало теперь еще кого-то.

А именно Глебушки, сына старосты.

Разве что любопытная белка, которая все это время сидела на ветке и с нетерпением ждала, когда шумные люди угомонятся и начнут класть на пенек вкусности, приметила, как в сумерках мелькнула белая сорочка.

Мелькнула и скрылась, будто пожратая мрачным ельником.

Глеб бежал со всех ног, ловко петляя по тропинке, перескакивая корни и коряги. Душный воздух забивал горло, но мальчик не чувствовал ни усталости, ни страха. Он страстно желал только одного — успеть! Уберечь Раду.

При каждом прыжке по бедру били красные ножны, придавая чуть уверенности, а в голове эхом звучал голос отца: «Потому как сила их не хочет просто так уходить, ищет она себе новую жизнь… Стоит только нашему Гвянчику, например, тронуть кого, и тут же сила перейдет к новому хозяину… Сила звать будет… манить, морочить…»

Глеб несся сквозь напиравшие сумерки.

Глупый мальчишеский порыв.

Бескрайние поля, которые порой весьма мало отличались от Ржавой Степи, все чаще стали перемежаться деревьями. Поначалу все больше чахлыми рощицами, но позже им на смену пришли и густые чащобы, и тенистые дубравы. А там уж стали появляться столь милые сердцу ели, березы да сосенки-красавицы. И только тогда Отер стал понимать, как не хватало ему таких родных просторов, привычных с детства, а потому не ценимых. Было в них что-то спокойное, вечное. Да и после злоключений в степях, полных смертельной опасности и ужасов, когда юноша и со счету сбился, сколько раз он стоял на краю гибели, земли Руси казались трижды милыми. Тридцать раз по три!

С той поры, как покинули они заставу, минуло не меньше седьмицы, и путники порядком уже удалились вглубь родных краев. Подальше от границ. Пробираться до отчих мест решили по нижним землям, вдоль кромки Невидали. Достаточно далеко от самых кордонов, но и так, чтобы выйти напрямки к Опашь-острогу. Путь пролегал неблизкий, но возвращение домой всегда идет как-то в охотку. Будто ветерок подталкивает в спину — резвее, странник, поспешай, обними родичей, улыбнись друзьям.

Но сколь бы не спешили соратники, а все ж не пройти без привалов да постоев долгих в дороге дальней. Вот и сейчас вышло так, что уже почти весь день брели они по тракту с лишь одним желанием — приметить вдали заветный дымок какого-нибудь селения. И в том была немалая корысть.

Дело в том, что последние припасы кончились еще вчера поутру, а потому животы путников урчали наперебой, подобно двум озлобленным псам. Однако, могло быть и еще хуже — ведь лишь собираясь в путь, поняли они, что не осталось при них ни медяшки. Благо надоумил дядька Отромунда сменять малахай да халат степнячий на припасы хоть какие, иначе пошли бы вообще впроголодь, да от ручья к ручью перебираясь. Юноша нехотя, но согласился — уж больно мил ему был подарок Ыгбея. Окончательно убедило его лишь ненавязчивое упоминание бирюка про стрелу летящую, да то, что следующий разъезд может не быть таким уж разборчивым.

Молодец повертел в задумчивости пальцем в дырке, что в малахае ратником была оставлена, и согласился.

Тем и жили все те дни. Однако ж всему приходит конец, и поутру оказалось, что на дне узелка остались лишь крошки сухие да жалкий обрез вяленки. И оттого у путников немало ухудшилось настроение.

Конечно, они попытали счастья в охоте, однако дело было так скверно, что даже дядька, бывалый ловец, не смог выследить ни одного зайчишки в поле. И только птица, словно глумясь, порхала над головами раздосадованных друзей.

А голод меж тем подпирал, царапал острыми коготками нутро.

И когда уже казалось, что судьба так и будет мотать их по полям да дорогам, все же чуры сжалились и послали на их пути небольшое урочище. Хоть сами путники чуть не прошли мимо такой милости — уж больно удачно спряталось селение перед небольшим лесочком за овражком так, что с тракта и не разглядеть. И еще тогда насторожиться бы путникам — не видно было ни дымка печного, не слышно гомона людского да скотины, но уж больно голод туманил разум и толкал вперед. А потому Отер и дядька только переглянулись и, не сговариваясь, поспешили к деревенской околице.

Их никто не встретил. Не выбежала вперед загодя неугомонная толпа детворы, не зашлись лаем дворовые собаки. Тишина.

Жалко скрипнула ставенка жидких ворот, больше подходящих загону, чем деревне, да и все. Вокруг не было ни души.

Юноша и дядька не спеша прошествовали по пыльной дороге прямиком до небольшой традиционной площадочки, на которой грустили в каменном кругу истуканы предков. Было их совсем немного, то ли сама деревенька была еще молода, то ли жгли ее дотла когда-то. Бывает такое, места все же неспокойные, далеко от высоких стен градов да столиц княжеств. Смотрели идолки деревянными грустными глазами на гостей нежданных, молчали.

Невольно поддавшись смутной тревоге, путники стали озираться по сторонам, выглядывать какую жизнь. Хоть вызнать, что же стряслось.

— Набежники что ли, аль разбойники-душегубцы? — негромко спросил через плечо Отер.

Дядька, который, видать, пришел в себя и потому стал вновь немногословным, как и прежде, только с сомнением хмыкнул. Не похоже, мол. Те бы уж пограбили, выволокли скарб из изб, беспорядок навели, схроны выискивая. А коль местные в леса сбежали, то и подожгли бы со злобы да лихости ради. Нет, целехонькое тут все было, нетронутое. Будто просто разом снялось все селение да и вышло прогуляться. Разве что скотину увели еще. Небось в какой овраг согнали.

Отер и дядька стали обходить кругом площадь, то и дело заглядывать через плетни на подворья да с опаской нырять в ближайшие овины, но и тут не сыскалось ни живых, ни мертвых.

— На мор тоже не похоже. И на исход. Деревенька-то не закапшивела. Вот говорю тебе, коль в избу какую загляну да печь трону, то теплая еще будет, — бормотал Отер, и с каждым словом в нем росло неприятное подозрение. Он гнал его от себя, сторонился, но оно подкрадывалось все ближе и ближе.

Пока не встало в полный рост за спиной.

Парню было достаточно одного взгляда на бирюка, чтобы понять — они подумали про одно и то же.

— Волшбарь исходит, — хрипло шепнул парень и стал затравленно озираться. Будто боялся, что вот-вот тот самый волшбарь выпрыгнет-выскочит, да как давай прямо перед ним исходить. До донца, значит. — Видишь хату?

Вместо ответа дядька только дернул бородой, указывая куда-то. Молодец глянул в нужном направлении и обомлел. Да, теперь сомнений не оставалось, и угораздило их оказаться в урочище, где прямо в это время умирал колдун. Небось местный знахарь или обрядник. Там, за небольшим полем да кустарником, который можно было лишь с натяжкой назвать леском, торчала хижина. И не было б в ней ничего приметного, коль не виднелась бы даже отсюда наспех разобранная крыша. Неведомые крушители (местные, кто ж еще) кое-как стащили настилы из соломы, свалили неряшливыми пуками, расковыряли балки, да тут же и приставили к стенам, а те, что не смогли выкорчевать, лишь изрубили топорами. От этого дом казался жалким и каким-то растрепанным. Да только так и надо было — тут селяне молодцы, не струсили, не сбежали раньше срока. Потому как понимали, что умирать колдун будет долго, но все же уйдет. А вот коль будет над ним крыша, то нипочем не исторгнуться силе. В землю уйдет. С болью, с криком. И незавидна будет тогда участь тех краев. Оттого и разворотили настил над домом. Небось тряслись так, что зуб на зуб не попадал.

Отер лишь несколько раз на своей памяти помнил исход колдунов, да и то лишь те, что в окрестных деревеньках были. В самом остроге-то не селятся чаклуны — и они сторонятся люда, и народу не по себе, когда такой человек рядом. Коль помощь нужна да отблагодарить, тогда пожалуйста, а чтобы перед глазами елозить. Дудки. Вот и тогда помнил юноша, что всей деревней на несколько дней прибивались жители в Опашь. Но особо удивляло не это, а то, что принимали их пуще родичей дорогих. Даже прижимистые обычно купцы да хмурые ушкуйники чуть не последним делились. Потому как все понимали, что нелегко сейчас беглецам. Тут тебе и знахаря аль волхва терять, да еще и упыря заполучить под боком можно. А то, что кого-то тот колдун за руку схватить может, про то и думать не хотелось. Вот так и выжидали, пока далекие крики стихнут в окрестности…

Юноше отчего-то вспомнилась странная девица в чудном лесу, что его выхаживала. Показалось ему вдруг, что было это целую вечность назад. Парень еще подумал, что и ее ведь ждет такая страшная участь — кричать будет, мучаться. А коль не успеет из-под крыши выползти, то…

Его размышления оборвал страшный протяжный стон. Был он таким громким, что слышала его, наверное, вся округа. Не стон — раскат грома. И доносился он прямехонько из той самой полуразобранной халупы на окраине.

Путники невольно попятились на пару шагов и переглянулись.

— Ноги уносить надо, — одними губами прошептал молодец, словно боялся, что его услышат. — Чаклун еще жив. Пока не приметил…

Но он не договорил, замер, вглядываясь в дикое поле.

Там, в желтом, слегка колышущемся разлете померещилась ему крохотная фигурка. Колыхнулись белые одежды, прыгнули русые косы.

Показалось?

Сбоку заворчал дядька, намекая, что хорошо бы им подобру-поздорову уносить ноги. А что съедобного ничего не сыскали, так уж лучше ягод поесть да мох пожевать в лесу, чем подле умирающего колдуна ошиваться.

Это было разумно, это было правильно, но парень уже не обращал на это внимания. Он все всматривался в поле.

Отеру уже стало казаться, что ничего больше и не случится, но тут вновь над деревней разнесся протяжный стон. И почти сразу вдали мелькнул белый сарафанчик. На этот раз молодец успел различить и русые косы, и крохотную хрупкую малышку.

Девочка.

Кажется, она пряталась в высокой мураве, ни жива, ни мертва от страха, но каждый раз от воя умирающего невольно вскакивала. Бедняжка, небось, отстала от сбежавших селян и теперь не знала ни куда податься, ни что делать.

— Этак ее ворожей рано или поздно учует да к себе притянет, — просипел Отер. Он нахмурился и сделал было шаг вперед, но тут на его плечо легла широкая темная ладонь дядьки. Молодец хотел было стряхнуть ее, но это оказалось не так просто, и парню пришлось порядком извернуться. Отшагнув в сторону, он глянул волком на спутника и указал рукой в сторону поля:

— Спасти надо малую! Утянет ее колдун к себе, — и чуть тише добавил: — Ты же ее тоже… видишь? Не морок?

Бирюк, который судя по всему готов был уже крутить несговорчивого парня, перевел взгляд и какое-то время с недоверием осматривал окрестности. Но тут что-то в его лице поменялось, промелькнуло удивление, и он нехотя кивнул.

Увидал, значит.

— То-то же! — возликовал парень. — Негоже деваху в беде оставлять. Коль не колдун, то волки учуят. Дело плевое, дядь! До поля, хватаем кроху и напрямки обратно. А там уж сыщем ее родичей. Небось в окрестных лесах трясутся, изволновались все.

И Отер, не дожидаясь ответа, бодро припустил к дикой траве.

Чахлый лесок и притаившаяся подле полуразрушенная хижина стали медленно приближаться.

Кажется, с каждым шагом тишина начинала давить все больше.

Они уже довольно глубоко врезались в поле, погрузившись в желтоватую траву по пояс, когда новый вой заставил обоих дернуться — так это было неожиданно и страшно. А уже через миг вновь вспорхнуло над колосьями белое платьишко. Совсем рядом.

— Ай, кроха, не бойся! — крикнул было Отер, но девчушка опять нырнула куда-то, скрылась из виду и стала мелькать то здесь, то там. Юноше только и оставалось, что вертеть головой да сокрушаться. — Вот же ж егоза! Куда рванула? Помочь хочу же! Да стой ты, неугомонная!

Но все было бесполезно. Ни Отеру, ни тем более дядьке не угнаться было за шустрой девочкой. А уж когда ребенок напуган да носится сломя голову, то легче на дороге курицу поймать, когда у тебя портки спущены до колен и глаза завязаны.

— Да постой же! — порядком закружившись, молил молодец, стараясь хотя бы не упустить из виду белый волчок. И упасть бы ему да лежать с дурниной в голове, коль вновь бы не разнесся истошный вопль над полем.

В этот раз уже присели все, такая в нем слышалась безнадега и отчаяние, хотя еще в прошлый раз казалось, что дальше уж некуда. Парень невольно выругался и приметил тут сквозь траву, что девчушка сидит совсем рядом. Сжалась клубком, кроха, зажала уши ладошками и меленько подрагивает.

Недолго думая, парень одним прыжком оказался рядом и схватил ее за руку. То ли малышка с перепугу на разобрала, кто это, то ли совсем обезумела в испуге, да только стала она вырываться так яростно и верещать так звонко, что на миг молодцу показалось, что держит он не хрупкую девчушку, а разъяренную рысь. Неужто колдун озорует, морочит так?

Кроха меж тем металась, царапалась и все норовила вцепиться Отеру в лицо. Она беспорядочно махала ручками, дрыгала ножками и мотала головой, отчего плети кос хлестали опешившего парня по плечами и бокам.

— Тю, бешеная! — попытался осадить ее Отромунд и хоть как-то прижать к себе, успокоить. Он всерьез опасался, что такой шум и гам точно привлекут внимание умирающего чаклуна, и тогда уж…

Парню почти удалось скрутить комок отчаянной ярости в белом сарафане, когда вдруг бедро его пронзила острая боль. Разом теряя опору, он стал заваливаться, и уже в падении только и успел, что хоть как-то вытолкнуть девчушку из-под себя. Еще не хватало придавить малышку своей тушей.

Юноша прокатился кубарем, шипя от боли и оставляя за собой борозду примятой травы. Краем глаза он заметил, что девчонка отлетела в другую сторону и была цела.

— Ух, предки уберегли, — пробормотал Отер, собрался было вскочить, но тут же опять припал на ногу. Лишь теперь он удосужился поглядеть вниз.

Правая штанина портков была рассечена, а на измазанной пылью и кровью коже можно было различить рану. Из нее сочилась кровь, уже порядком измарав разодранные края холстины, и опытным взглядом юноша сразу определил, что ничего ужасного нет и порез не особо опасен, хоть и болюч. Однако ж придется теперь какое-то время похромать, да и обмазывание вонючими растертыми травами по тайным рецептам дядьки обеспечено.

Длинно и витиевато выругавшись, парень все же встал на ноги и хищно пригнулся, глазами ища врага. Поясной нож уже уютно устроился в его ладони.

Странное дело, с самой заставы парень так и не удосужился разжиться хоть каким оружием, но что было трижды диковиннее, так это то, что и дядька не особо настаивал. Хотя виданое ли дело — в походе, где каждые умелые руки на счету, и без хотя бы завалящего топорика. Да и право сказать — чуры присмотрели, не попадались им ни стайки мертвяков, ни дикая нечисть. Не говоря уже о умрунах, не будут они к вечеру да гиблому месту упомянуты. А вот сейчас бы сгодилось копьецо или на худой конец дубинка.

Отер рыскал по высокой траве взглядом, однако лишь успел заметить, что дядька, замешкавшийся шагах в десяти, что-то кричит. Да только не уразуметь было ничего, и молодец еще поразился, что за диво такое — тишь кругом, а не слыхать. Иль башкой приложился так, что в голове шумит?

Но дальше уже было не до размышлений.

Мимо него, буквально под ногами, мелькнуло размытое нечто. Толком и не разобрать. Юркнуло в траву и почти сразу выскочило опять. Луговичок что ли? там те толпой берут и все каверзами, в честный бой не лезут. Тут же неведомая тварюшка явно намеревалась сражаться.

Пронеслась раз, другой и наскочила.

Лишь выучкой воинской да удалью сумел Отер уклониться от удара, отклонил ногу, нырнул в бок и охнул — рана на бедре подвела, не дала пырнуть ворога в ответ. А чудик меж тем вновь скрылся в траве. Отер понимал, что хорошо бы проведать девочку, прикрыть собой, но сейчас совсем было не до нее, и оставалось надеяться лишь на то, что бирюк сообразит, обережет малышку.

А коротышка уже снова наскакивал из кустов. Был он росточка небольшого, чуть выше давешней бешеной девчушки, а потому все метился либо по ногам полоснуть, либо по животу. Мелькало бледное тельце да поблескивала узкая полоска… коготь? жало?

И впору бы молодцу призадуматься, что не любит нечисть железо трогать да таскать, а иному так сверкать-то и не с руки, да только некогда было размышлять, потому как лишь чудом опять удалось раненому Отеру увернуться. Ударила в колени больно земля, ожгла даже через ткань, и неприятно забилось сердце в ране, пульсируя.

Юноша зло прорычал и стукнул кулаком. Да что ж это какой-то юркой мелюзге отпор не дать? Пол Руси прошел, от волотов ушел, от полканов ушел, чтобы вот так в поле сгинуть? Злость взяла парня. Он рывком вскинулся, крутанулся вокруг себя и успел чуть раньше приметить набегающего из травы недруга. Вот раздвинулись заросли, выпуская из себя юркого коротышку, который уже вновь разогнался и теперь взмыл в воздух, но теперь Отромунд успел раньше, припав чуть не к самой земле и выставив вперед лезвие ножа.

В следующие несколько коротких мгновений время будто замедлилось, и успело произойти так много, что иному сказителю бы хватило на былину. Почувствовал парень, что встретило железо плоть вражескую, не прошел мимо умелый удар. Ощутил он, как сбил напор ворог, как обмяк, замедляясь, стал заваливаться набок. А еще успел различить молодец вместо смерча безумного рубашечку подпоясанную, да на пояске ножны алые, богатые. И через миг, падая, перед ним пронеслось детское конопатое лицо, с которого быстро сходил загар, подменяясь серым пеплом.

Мальчишка!

Бешеный неуловимый воин из трав… мальчишка?

Отер ринулся к нему, успел подхватить обмякшее тело. Все внутри парня сжалось, похолодело.

— Да как же… ты чего ж нападать удумал… я ж не ведал… — мямлил юноша, потрясая и баюкая бесчувственного мальчика на руках. Он стал озираться по сторонам и сквозь пелену накативших слез кое-как разглядел подступившего хмурого дядьку и девочку.

Малышка стояла, зажав рот ладошками, и в широко распахнутых глазищах плескался ужас.

— Глебушка, — ловно из пелены услышал Отер девичий вздох.

И почти тут же над поляной вновь разнесся дикий вой, полный скорби, словно даже умирающий колдун скорбел о случайной беде. Но теперь, кажется, на этот стон никто не обратил ни малейшего внимания. Отер продолжал бездумно покачивать мальчика и все пытался прижать окровавленной ладонью рану, из которой толчками выбивалась темная влага. Она сочилась сквозь пальцы, густыми ударами билась в ладонь, но парень чувствовал, что с каждым разом происходит это все реже и реже.

Жизнь медленно уходила из ребенка.

— Да как же так… — шептал Отер и все не мог понять, отчего медлит дядька, не несется искать чудо-траву аль какую повязку. Не мог понять и гнал одну простую мысль. Умелый удар… его зачастую одного и надо.

А где-то в разрушенном доме, теперь уже не прекращая ни на мгновение, выл колдун.

— Знахарь! — вдруг раздался девичий вскрик. — Дедушка Гвянчик поможет. Он тут, рядом. Он всем помогает!

От своей внезапной идеи девчушка аж подскочила и тут же ринулась прочь, исчезла в поле. Отер и дядька же почти не обратили внимания на ее слова и все безуспешно пытались хоть как-то прижать рану.

Бирюк тоже склонился над умирающим мальчишкой, но глядел он не на него, а в глаза Отеру. Молчал.

Нет твоей вины, молчал. Кто ж знал, что малец ринется, молчал.

И знал, что парень не простит себе в жизни такого проступка.

А кто бы простил?

— Зачем напал-то? — шептал Отер. — Шустрый мальчонка. Явно показывал кто науку. А вот так… Зачем? Девчушку что ли защищал? Померещилось, что обидеть хотим?

Бледное лицо ребенка не выражало ничего, и ответить на стенания молодца было некому.

— Жених, — бормотал Отер, уже впадая в полузабытье. — Заступник. Ничего, ничего, сейчас вернется твоя зазноба. Спасет тебя. За знахарем побежала. Он тут, он рядом…

Последние слова ожгли почище углей, когда смысл сказанного дошел наконец до обоих мужчин. Замер Отромунд, перестал баюкать раненого. Застыл согнутый дядька, в немом вопросе приоткрыв рот.

— Знахарь… — выдавил из себя молодец. — Дядька. Да это ж…

Только теперь они поняли, что страшного воя над полем больше нет.

Совсем.

Она вышла к ним. Спокойная, тихая.

Чужая.

Да, это была все та же девчушка, хрупкая и еще нескладная, но что-то в ней неуловимо изменилось. Движения стали плавнее, а на дне громадных глаз поселилась какая-то взрослая уверенность.

Не замедляя шаг, она приблизилась к Отеру, мягко тронула того за плечо, и юноша послушно опустил бесчувственного мальчика на примятую окровавленную траву. Сам же поднялся и, прихрамывая, отошел на пару шагов.

Чтобы не мешать.

Девочка опустилась на колени прямо в грязную жижу из крови и земли, ни капли не боясь замарать белый сарафан. Тряхнула слегка головой, будто слепня отгоняла, и одним движением разодрала остатки рубашечки на груди мальчика.

От этого мастерского, умелого движения у Отера отчего-то пробежали по спине холодные мураши. На миг показалось ему, что рядом с хрупкой девичьей фигуркой замер приземистый старичок. Лысину его обрамляли серые спутанные волосы, забранные широкой повязкой. На нем был длинный, не по росту кафтан, больше похожий на мешок, и множество каких-то неведомых трав, мешочков и корешков развешаны чуть ли не по всему телу. Старичок заглядывал через плечо малышке и одобрительно кивал, наблюдая, как та ловко снует пальчиками вокруг раны, как подбирает неприметный с виду корешок, прямо тут, в поле, как залепляет кровоточащую рану куском тряпицы, бормоча себе под носик неведомые даже ей самой шепотки…

Отер смотрел и не мог поверить своим глазам. Почти сразу наложенная тряпка помогла, лишь слегка пропитавшись темным пятном. Мальчик задышал глубже, ровнее, и даже на щеках его проступил легкий, но румянец.

Старик за плечом девочки слегка улыбнулся, явно довольный результатом, и пропал. До поры, видать.

Или же молодцу вовсе это все причудилось с горя да отчаяния.

Девочка сидела подле мальчика и гладила того по растрепанным волосам. А когда он дернулся, словно выходя из тихой дремы, то не удержался и охнул даже видавший виды дядька. Охнул да добавил длинную витиеватую брань, которую совсем уж не стоило слышать детям.

Веки мальца разлепились и первое, что он увидел — это спокойное лицо девчушки. Пересохшие губы его разлепились, и он только шепнул:

— Р-рада! Я… спешил. Тятя… теперь заругает.

И собрав все силы, он улыбнулся.

— Все будет хорошо, Глебушка, — продолжая гладить волосы и лицо мальчика, ответила Рада. И было в ее голосе столько уверенности и покоя, что ни у кого на примятой поляне не возникло и тени сомнения.

Да. Все будет хорошо.

Когда Отер и дядька пробрались в полуразрушенную хижину, то молодец даже не удивился, обнаружив на измятых шкурах прямо на полу исковерканное тело того самого старика, чей дух видел он совсем недавно над девочкой.

Мертвец смотрел в синее небо широко распахнутыми глазами, и в них навечно застыла радость.

Постояли молча, размышляя о своем.

— Что ж теперь? — с хрипотцой в голосе спросил Отер и тут же сам себе ответил: — Теперь у деревни есть новый знахарь. Нашла сила дорожку.

Бирюк только согласно хмыкнул и закусил в задумчивости ус.

Ушли еще до ночи, не дожидаясь возвращения селян. Тело старого знахаря тоже не трогали — негоже чужакам чужих мертвецов обрядовать. Пусть уж сами, как знают, как деды учили. Да и что-то подсказывало, что не вернется дедушка Гвянчик упырем. Ушел старик. Совсем.

А малые? Так уж сами разберутся. Глебушка вон боец какой, за Раду не побоялся на двух мужиков взрослых наскочить. Да и девчушка… В ней знание теперь, ее никакая погань тронуть не посмеет. Ни от Были, ни от Небыли.

А что так сложилось? Что теперь сила старого знахаря в малую перешла, и нынче ей на роду будет написано нести то бремя нелегкое, от которого каждый бежит? Что ж… Значит, доля такая.

Под ноги ложилась привычно пыльная дорога. Дядька затянул какую-то разбойничью песню, Отер же брел молча. То и дело он с опаской косился на ножик, покачивающийся на поясной веревке. Сам ли он так метко попал, или может?..

Да ну, чушь какая несусветная.

И все же вспомнилась вдруг ночная степь и странные узоры, проступающие на лезвии.

Но громко заурчавший живот в один миг прервал заумные измышления, опустив парня до простого человеческого вопроса: где бы чего пожевать.

А умные мысли лучше оставим до сытых времен.

Позади молчала тихая деревенька.

Лист Ведающих: Берегини

Облик

Много обликов и видов имеют берегини. В разных местах обитают да по разному выглядят. Где ребенком обернутся, а где и старичком седовласым. А где и девчушкой парящей.

Обиталище

Встретить сих добрых духов можно практически везде от озерных краев до ледяных чертогов. Каждому месту, говорят, своя берегиня отведена.

Норов

Всегда готовы помочь людям эти небыльники. Защитят, беду отведут, помогут да проводят. Оттого и прозваны были среди рода человечьего берегинями. Хотя иные говорят, что оттого, будто на берегах обитают рек да озер, но то байки скорее.

Вняти

Коль встретится берегиня, то завсегда поможет, а потому не отказывайте ей, не прогоняйте. Дурное дело — берегиню обидеть. После такого и Быль, и Небыль колом встанут.

Борение

Не следует бороться с тем, кто добра тебе желает. Так и тут — самое лучшее будет поблагодарить за подмогу да гостинцем попотчевать.

Лес их не принял.

Ветки то и дело норовили хлестнуть прямо по лицу. Не сам батюшка леший, конечно, озоровал, но кто-то из его подопечных точно. Хотя, заходя в эту рощу Отер и дядька оставили на первой же опушке гостинцев, а все одно неладно шло. То корень скользкий под сапог кинется, то коленом о незнамо откуда взявшуюся корягу стукнешься, то в гадость какую рукой вляпаешься, о ствол опершись. Или вот как сейчас. Неровен час так и без глаза остаться можно.

Не совсем разумея, за что же такая неприязнь возникла у местных небыльников к странникам, друзья спешили скорее выбраться из недобрых зарослей. Оба прекрасно понимали, что ночевать тут при таком раскладе затея дрянная. В лучшем случае катышков заячьих полные карманы напихают, а вот в худшем…

Гадать о пределах злобности лесной нечисти не хотелось.

Хоть и не говорил Отер бирюку, а все последние дни лишь и думал о давешней беде случайной в покинутой деревеньке. Ведь чуть не взял на себя случайную смерть, лишь девчушка, что у умирающего старика дар загребла, и спасла. А так бы…

И все вроде образумилось, а все одно не на месте душа была. А как начались по утру сего дня эти все несуразицы в роще, то первым делом на себя подумал молодец. Не оттого ли взъелась Небыль лесная, что мальчишку он чуть не приморил?

Все знают меж собой небыльники, все ведают, сплетники. И потому брел Отер мрачнее тучи за дядькой, уворачивался от веток хлещущих, скользил на корнях да бранился тихо.

Хорошо хоть нога почти прошла, и даже скакать уж можно было. Совсем легко ножик прошел. Хоть и напустил крови. Мальчишку-то хоть и выучили хитростям занятным, а силенок все ж не достало, не вошел еще в пору молодецкую. Но и так смог, считай, мужика завалить. Витязем вырастет.

Теперь вырастет…

Дурные мысли несбывшейся беды опять захлестнули парня с головой, и он крепче стиснул зубы.

Когда же впереди забрезжил просвет, то оба путника с явным облегчением выдохнули. У Отера отлегло от сердца, однако радость их была преждевременна — против ожидания друзей вместо конца леса пред их глазами раскинулась довольно широкая полянка.

И она не пустовала.

Оба путника остановились за пару шагов до нее, стараясь держаться под прикрытием высоких кустов, и Отер язвительно глянул на дядьку. Мол, и как же ты, бывалый охотник, знатный ушкуйник, великий боец и кто там еще не учуял да не приметил такой постой? Бирюк лишь отмахнулся и стал наблюдать.

Посреди прогалины вокруг чахлого костерка сидели трое. Коль судить по одеждам, то были они не то купцы, не то ростовщики, однако дорогая ткань да золотая вышивка порядком уже испачкались да поистрепались. А местами кафтаны вовсе были порваны и болтались лохмами подкладок. Сами же лица их были чумазы и не выражали ничего, кроме усталости, а когда-то окладистые бороды теперь понуро висели грязными слипшимися сосульками. С первого взгляда казалось, будто телега каких-то торговцев угодила в болото или зыбучку, и теперь все трое, насилу выбравшись, переводили дух. При себе у них можно было разглядеть лишь пару легких сумок да кошели, притороченные на поясах прямо под животами по старой купеческой традиции. Аккурат рядом с ножнами. Цепкий взгляд Отера сразу приметил, что у двоих из сидящих только ножны и остались, без оружия внутри, значит. Неужто и впрямь какая напасть приключилась в пути, да вот и растеряли железо? Ах да, еще приметился подле троицы ларчик. Хорошенький такой, медью зеленой кованый, резьбой украшенный. Загляденье. Небось, самое дорогое спасали.

Не углядев в мужичках какой-то опасности (уж явно не душегубцы матерые), Отер проломился сквозь кусты и шагнул на полянку. Три усталых лица повернулись на шорох, шесть глаз бездумно уставились на юношу, и парень даже немного смутился — не было в них ни испуга, ни радости, ни недоверия. Ничего не было. Так смотрит безмерно уставший узник, потерявший всякую надежду на занесенный топор — была жизнь и вот не будет. И ладно.

Молодец на миг замялся, однако подтянул поясную веревку, выставил грудь колесом и, несмотря на шиканья дядьки, что все еще оставался в кустах, двинулся к костру.

— Гой еси, люди добрые, люди славные! — громко заголосил он, невольно подражая манерам сказителей. — Дозвольте обогреться у вашего огня в такой погожий денек!

Вместо ответа вся троица только пожала плечами и вновь отвернулась, почти сразу забыв о новоприбывшем. Будто и не было его. Ни приветствий, ни расспросов. А такое уж совсем диковинно было — где ж это видано, чтобы в глуши у случайного путника не выведать, кто таков, чем живет, чем дышит? То первым делом надобно, потому как мало ли кто попадется. Да и говорят, что дурная нечисть не может больше трех раз про себя ответить — вот и вызнают. А эти три растяпы вот так. и спинами. Ладно, что не почтительно, а вдруг Отер бзыря (повеса) аль шинора (проныра) какой? Ножичком в бок подло ткнет, и ищи-свищи, где Лес.

Юноша решил уж не сдавать назад, а потому подсел к костру, плюхнувшись прямо на траву, и упер кулаки в колени. И только поймав на себе недоуменные взгляды купцов, в которых блеснуло даже что-то наподобие дымки интереса, понял, что уселся точь в точь, как любил делать это Ыгбей, по степному. Но парень вдруг подумал про себя, что будет располагаться как хочет, а потому огладил бородку и попытался завести беседу.

Все же просто так проходить мимо путников не дело. Может помощь какая нужна. Вон, бедолаги какие понурые. Хотя парень еще и надеялся на какое угощеньице — уж больно доконали за эти дни ягоды да коренья. Еще немного, и дядька бы заставил рыть пятаком землю, подобно свиняке дикой в поисках желудей. Тьфу!

От одной мысли, что у купцов может заваляться при себе хлебушек или даже вяленая рыбка, рот Отера тут же наполнился кислой слюной.

— А что, мужички, — начал он издалека, шумно сглотнув, — куда да откуда путь держите?

И он тут же звонко хлопнул себя по лбу:

— Да что ж это я, не назвался, не поклонился достойным людям, — он приложил руку к груди и слегка кивнул. Ног при этом все же не расцепил и не поднялся, явно слегка обидевшись на неразговорчивых торгашей. — Величать меня Отромундом. Сын купца Вала я, что родом из Опашь-острога. Может, знаете вы его, дела общие вели. Как я погляжу по нарядам, люди вы торговые…

— Может и знавали, — совсем негромко ответил один из троицы у костра, худощавый мужик в когда-то зеленом кафтане, обладатель рыжеватой (уж не крашенной ли?) бородищи. — А может и нет.

И умолк.

Только эхо бесцветного ответа быстро опадало пеплом в тишине.

И вновь потух его взгляд, устремившись в почти невидимое днем пламя.

На миг Отер опешил и лишь похлопал глазами. Поговорили, выходит.

Он еще немного помолчал и предпринял вторую попытку, решив зайти с другого бока:

— А что же, далече до дороги ближайшей? А то заплутали мы слегка с дядькой, все никак не сыщем.

На этот раз никто из купцов даже не удостоил юношу взглядом. Лишь левый из них, крепкий детина в меховой не по погоде шапке и плотном темном сарафане, на котором юноша не без удивления отметил следы когтей, буркнул почти неразборчиво:

— Может близко, а может и далеко, — пожевал пухлыми губами и добавил: — Мы не сыскали.

— И ты не сыщешь, — вдруг добавил любитель красить бороду. После чего опять повисла давящая тишина.

Юноша чуть выпрямился и вопросительно глянул в кусты, откуда так и не выбрался дядька. Попытался гримасами и выпученными глазищами спросить, что, мол, делать-то? Но под ярким осенним солнцем, заливающим поляну, он не мог разобрать, что же творилось в тени зарослей.

— А что, какие вести слышны на Руси? — попробовал совсем уж зайти с другого края Отер. — Что знается, что ведается? А то давненько я в родных краях не был. Может уж все не так, как раньше. Может, теперича принято на руках ходить, да мед киселем запивать?

Он хохотнул было, но тут же скис, глядя на безучастные лица купцов.

Помолчали еще.

— Какие уж тут вести, — забубнил вдруг ни с того, ни с сего рыжебородый. — Не до вестей давно. А когда было дело, то знавали всякое. Говорили, к примеру, будто приручил один князь себе зло древнее, Вия настоящего. И крепко он с его помощью власть держал, да мало того ему казалось, и решил он войной пойти на соседа. Оно и понятно — с такой-то силищей за пазухой. И уже извел села окрестные, и почти подошел под стены стольного града вражьего… Да только Вий возьми вдруг ни с того, ни с сего да взбеленись… Пожег он, говорили, и своих, и чужих, да и сгинул. Те же, кому спастись посчастливилось, баяли, будто и князя того, хозяина своего бывшего, с собой уволок. Как пить дать на харчи себе оставил…

— А еще говаривали на дорогах да в корчмах… — подал голос пухлогубый. Он безучастно глядел перед собой и все тыкал без конца в костерок веточкой. Показалось еще Отеру отчего-то занятие то каким-то чудным. Хотя мало ли, угли шебуршил. — Будто в одно из гнезд умрунских, в Кощунство поганое, что за Дым-горой, явилась не абы кто, а богатырша всамделишная! Да не просто так, силушкой потягаться, а со знанием дела. Разнесла, говорят, тот острог приспешников Пагубы так, что бревнышка целого не оставила. Все изломала, всех изрубила. Да только брешут, небось. Каждый знает, что давно нет богатырей волотовичей… К тому же, это какой же храбрец случайный подглядеть умудрился вблизи на такую сечу. Вокруг любого Кощунства ж дух пагубный, не дает он житья ни зверю, ни птице, ни человеку…

Парень слушал бубнеж купцов, разинув рот, и все не мог взять в толк, то ли глумятся мужики над ним, то ли и впрямь слухи да пересуды бабьи пересказывают. И показалось вдруг парню все это так чудно, что он и брякнул:

— А богатырша-то потом что?

Но купцы вновь впали в сонное оцепенение, не обращая внимания на молодца. И оттого еще страннее казался теперь внезапный всплеск их. Словно заговоренные передали, что хотели и умолкли. Рассказывали заезжие странники в Опашь-остроге, будто водится в восточных царствах птичка такая, что речь людскую запомнить может да потом повторить. Вот сейчас Отеру эта троица очень напомнила ту птаху.

Юноша вновь попытался разговорить сонных торговцев, однако с тем же результатом. Точнее, без оного.

В итоге, махнув на свои потуги рукой, парень с ленцой бросил:

— А что, может быть есть у вас, чем угоститься уставшим путникам? Много не просим, а так, по доброй лесной традиции.

В этот раз к нему обернулись все трое. Долго глядели на юношу, будто прикидывали что, после чего третий из них, до того не проронивший ни слова, слегка оскалился в какой-то неуверенной улыбке и приглашающим жестом указал на ларчик.

— То дело нужное. Отведай. Поделимся, чем богаты.

Отер пожал плечами и потянулся к предложенному угощению, что, видать, лежало в теремке. Ему вдруг показалось странным, что все это время купцы не сводили с него глаз, и на самом дне плескалось в них что-то такое…

От удара парень кувыркнулся через голову и прокатился добрых три локтя. Прямо так, колесом. Но уже через мгновенье он был на ногах, злобно рыча и поводя выхваченным ножиком. Однако ж купцы все также сидели подле костерка. Даже отвернулись, словно мигом забыв о парне. Зато между ними и молодцем стоял, тяжело дыша, дядька. Бирюк потирал ушибленный кулак, которым с чего-то рубанул Отера и медленно качал головой.

— Ты чего? — изумленно спросил парень, пряча нож и потирая ушибленное плечо. — Сам не хочешь, другим не мешай.

Вместо ответа дядька только сильнее покачал головой и набычился.

Отер слегка смешался, примирительно пожал плечами и проворчал:

— Да я б только кусочек взял. Самую крохотулю. А то от твоих ягод…

Бирюк резко шагнул к парню и отвесил ему подзатыльник. Как сопляку неразумному.

— У заложных покойников никогда еду не принимай, — просипел он и коротко кивнул себе через плечо. Туда, где сидела троица.

Отер всмотрелся, и чем дольше он разглядывал обычных с виду купцов, тем больше казался прохладным ему солнечный день на полянке. Теперь стал замечать он, что не вздымаются от дыхания груди и спины сидящих, что не моргают они да не шевелятся без надобности. Что не трепещет пламя костра, не играет, а стоит, будто замерло в янтаре или нарисовано. И даже налетающий ветерок не трогает, не треплет ни одного волоса торговцев. Будто и нет их вовсе.

— Пойдем-ка отсюда, дядь! — бледнея, промямлил юноша. И бросил сидящим купцам, надеясь заболтать мертвяков: — Благодарим вас за гостеприимство, братушки. За дозволение у огня посидеть. Пора в путь. Дела спешные, они, знаете ли…

Понимая, что несет околесицу, парень пятился назад, к спасительной кромке леса. Он уже шагнул за границу деревьев, когда от костра раздался блеклый оклик:

— Не уйдешь. Не выпустит он тебя, — юноша не мог разобрать, кто из троицы говорил, но это было и не важно. Казалось, что теперь голос звучал прямо в его голове. — Нас не выпустил и тебя оставит. С нами рядом сядешь.

И тут же второй и третий голоса, такие же бесцветные и скучные, вторили первому:

— Мы подождем. Мы подождем.

— К-кто не выпустит? — непроизвольно шепнул Отер, уже увлекаемый дядькой прочь.

— Блуд, — в настигающем его шепоте читалась легкая усмешка. — Лесной хозяин.

— Леший в лесу власть держит! — не удержался парень, закричал звонко. — Леший батюшка!

— Может, и так, — ответили голоса, — а может, и нет. Какая уж разница тебе, коль уже ступил на тропу Блуда. Не выпустит. Не выпустит.

Парень и дядька неслись сквозь чащу, не разбирая дороги, подальше от страшной поляны, и все казалось им, что они еще слышат блеклое:

— Мы подождем… подождем.

Сумерки навалились внезапно. Словно кто-то разом пригасил лучину солнца.

— Дядьк, а дядьк! — решился Отер. Он тронул бредущего впереди бирюка за плечо, заставил остановиться и слегка развернул. — А может, мы тут застряли, оттого, что я… Мальчонку?

Молчун сначала непонимающе долго глядел на юношу, а после, когда смысл сказанного наконец дошел до него, только мягко улыбнулся и отрицательно помотал головой. Мол, пустое то. Не губит лес за беду, особенно не случившуюся. А уж тем более Блуд. Уж кто-кто, а эта поганая нечисть точно не будет печься за справедливость и добро. Так что нечего, малец, приписывать себе лишнюю важность — просто не повезло нам, наткнулись на блудняк да и шагнули на него, не приметив даже.

Отер согласно вздохнул. Правильно обо всем промолчал дядька. Да и как тут приметить-то. Ни в одной быличке про злого лесного духа, которому даже сам леший не указ, не было про то, как избежать тропы.

Не свезло, вот и весь сказ.

И они двинулись дальше.

Ночь давно упала на чащу, так же внезапно, как до того сумерки, и вот уже несколько часов хороводили путники в непроглядных потемках. Поначалу дядька пытался разглядеть луну аль звездочек-водительниц, но быстро стало ясно, что все вокруг словно взбесилось. Бледный блин в черном небе то выскакивал из-за туч, то снова пропадал и появлялся уже совсем в другом месте. Бисер звезд же вообще играл в чехарду, бесстыдно мечась по небосклону. Окончательно плюнули идти по этим ориентирам, когда обнаружилось и вовсе две луны.

Одна спереди, а вторая, сестрица ее родная, за спиной.

Так что на это больше надеяться не стоило.

Бирюк было попробовал поискать приметы. Долго старался высмотреть то мох на камнях, то ветви нужные, то папоротник да норы заячьи. Но и тут тропа начала озоровать, и оставалось только махнуть на это рукой.

Еще после часа брожений Отеру пришла в голову светлая мысль, а что если отмечать стволы деревьев, где они уже были, засечками? Так будем хотя бы уверены, что не ходим кругами. Дядька одобрительно хмыкнул и извлек из-за пояса нож…

Стоит ли говорить, что когда за следующим оврагом свернули они по тропинке, то в дрожащем серебряном свете их взорам предстал частокол леса… усеянный засечками. Причем даже в тех местах, куда Отер и дядька не смогли бы дотянуться, даже встань они один на плечи другого. Ради такого дела луна даже высунулась больше обычного — подсветить да полюбоваться ошарашенными лицами несчастных путников.

И теперь они просто брели, не ведая куда, не зная зачем.

Когда кончилась ночь и выкатил бледный жуткий рассвет, полный зловещего тумана, они так и не поняли. Да и толку с этого было чуть — теперь вместо тьмы весь лес утопал в густых клубах белесой дымки, густой как кисель.

Порой путникам казалось, что в нем кто-то рыщет, мечется жуткими тенями меж стволов деревьев, всматривается к будущих жертвам, но отчего-то медлит. Играет? Забавляется?

Они не знали ответ и шли с упорством обреченных все дальше и дальше. Чувствуя на себе пристальный взгляд, понимая, что им нипочем не сойти с тропы Блуда. Не задобрить гнусную нечисть, не уболтать. Уж больно не любил лесной дух путников, и горе тем, кого вовлекал он в свое кружение. Отер припомнил, как рассказывали старики, что раньше-то таких вот негодников лешие в узде держали, не давали пакостить. Для того часто присматривали за Блудами младшие лешачки, и коль что, то быстро укорот находили. Но, как говорил дядька, раньше и трава была зеленее, и бабы сисястее, и копье острее. Так что, если честно, то оба они совершенно не знали, что делать.

Так дни сменялись ночами, и обратно. Хотя и прошло по прикидкам юноши не более нескольких часов, но захороводило их так, что очень быстро оба потеряли какой-то счет времени. Шли и шли, куда глаза глядят сквозь рябь сменяющейся тьмы и тумана.

Порой даже Отеру стало казаться, что не такая уж плохая затея вернуться к купцам. Сесть у костерка неживого да и встретить участь свою в молчании. Все лучше, чем ноги бить. Торговые мужички, видать, немало тут сапог истоптали, вон все рваные были да чумазые, а и то не выбрались. Поначалу юноша даже хотел поделиться своими мрачными мыслями с дядькой, да только одного взгляда на хмурого бирюка хватило, чтобы отбросить ту затею. Уж больно не хотелось получить древком копья по спине.

На третью ночь разнылась рана. Причем ведь ни с того, ни с сего. А ведь Отер уже и думать о ней забыл, разве что так, когда зацепишь ненароком, дергала, а тут нате! И ведь разбередилась так, что аж мысли дурманились.

Впрочем, они все это время и так были, будто лягушка в сметане — барахтались вяло, дергались, да и ко дну. Да и что уж — ладно бы мешала боль спать аль отдыхать, так нет. За все то время, что ушли они с полянки, оба не сомкнули глаз, не присели. Будто на привязи кто вел их, тянул, заставляя забывать про привал и еду.

И вновь луна выныривала из-за плоских туч, и вновь туман клубился средь корявого частокола леса…

А через… Нет, не упомнить. Просто в одну из ночей пришли они.

Молчаливые, неспешные, страшные.

Навалились разом со всех сторон, потянули серые руки когтистые к горлу юноши, к груди дядьки, норовя вцепиться, вонзиться до самых костей. Упыри? Мертвяки? Нет, не похожи они были на привычную с детства нежить. И все казалось, что сотканы они из тумана, плывут…

Ни звука не произнесли пришлые. Ни словом не обмолвились Отер и дядька. Так и рубились с тварями неведомыми до самого рассвета, до первых серых лучей. А как подернулась мгла ночная, так и исчезли вороги. Как не было.

Даже тел не осталось, хотя молодец мог поклясться родовым алтарем предков, что дядька не меньше трех марников попотчевал копьем от души. Да и сам Отер ловко с ножом управлялся и парочке точно отвесил от души железа. А оно вон как…

Переглянулись путники, стараясь отдышаться, да и пошли дальше.

И впрямь. А что тут скажешь? Видать, немало припасено у Блуда потехи для попавших в силки людей.

— Знаешь, дядька, — Отер брел, еле переставляя ноги, не в силах ни остановиться, ни присесть, — а добро мы с тобой по свету белому погуляли. Мир повидали. Вот честно тебе скажу, друже, я и подумать не мог, что побываю в таких далях, погляжу на такие дива да чудеса, о которых иные только в былинах да байках слышат. Выпало на наш век с тобой великое счастье… А что Избаву не увижу более, сгинув тут? Так одним себя тешу, что останусь я в ее сердечке. Жаль только, что по тебе, бирюк ты мой нелюдимый, никто не будет тосковать… Может разве что знахарка та с хижинки лесной…

Бирюк остановился так резко, что молодец налетел на него со всего маху, пребольно получив древком в… в общем, в то самое место. Пока Отер скакал на пятках и тихо поскуливал, забыв даже про свою участь и кружение Блуда, дядька все бормотал что-то невнятное, после чего звонко хлопнул себя по лбу и захохотал так, что юноша тут же насторожился.

Парень глядел, как старик чуть не покатывается со смеху, утирает проступившие слезы, бьет в припадке уморы кулаком по ближайшему дереву, обдирая кору, и на лице Отера недоумение сменялось тревогой.

— Эвона как, — протянул он. — Вот уж не думал я, что такой матерый человечище и вдруг так, на ровной травке, с чердака навернется… Дядька, дяденька ты мой. Да что ж мне погибать тут за компанию с безумцем? Мало нам было горя-бед, так теперь и это. Ох ты, ах ты ж…

Бирюк вдруг разом прекратил веселье и, в один присест оказавшись подле юноши, рыкнул тому прямо в лицо:

— Дурья твоя башка…

После чего без обиняков запустил руку под рубаху Отера и стал там шуровать. Почти сразу парня перекосило от щекотки, и он попытался вырваться, глупо хихикая и кривляясь.

— Ты чего? Чего ты, старый? — блеял он, норовя отпихнуть пестуна, но молчун оказался весьма настойчивым. Когда же Отер, порядком помятый, решил, что забавам пришел конец и надо укоротить безумца, дядька вдруг отскочил также внезапно, как и напал. Он победно улыбался, и в поднятой руке молчуна белел тусклый кругляш яйца.

Подарок знахарки.

— Так, — протянул молодец, не без опаски глядя на бирюка. Мало ли чего еще можно было ждать от поссорившегося с головой друга. — Как упомянули про девицу из лесной хижины, то ты бросился искать… это. Решил на прощание памятную вещицу о своей знакомице в ладонях погреть? Так чего не спросил, пошто ребра драть полез?

Вместо ответа дядька лишь сокрушенно покачал головой и насильно сунул парню кругляш прямо в руки. Сжал пальцы Отера поверх яйца. Крепко-крепко. Когда же юноша совсем уж округлил глаза и непонимающе уставился на спутника, тот промычал радостно:

— Я не смогу… Мне некуда. Ты сможешь! — он ткнул темным пальцем на руки юноши. — Дар ведьмин. Всегда к сердцу любимому приведет. Понял?

Парень честно замотал головой. Ни чура, мол, не понял. Ни крохотулечки.

Бирюк закатил глаза и медленно, по слогам, будто дитю малому заговорил:

— Цацка приведет к Избаве. Коль пожелаешь. К родному сердцу. Откуда угодно дорогу покажет, понимаешь? Откуда… угодно! Говорила знахарка-матушка, да все загадками. Три раза яичко пособит. Куда надо доведет, когда надо выручит, откуда надо вытащит. А я все гадал, чего девица загадками говорит. Видать, вот и срок его настал!

И он многозначительно уставился прямо на парня.

Только тут до Отера стало доходить, что же имел в виду дядька. В груди радостно застучало, дыхание сперло, и он с опаской разжал пальцы, будто боясь разбить яйцо. То самое, которое до того валялось под рубахой, каталось вместе с юнцом по земле и вообще было благополучно позабыто.

Неужто чудесная вещица даже из тропы блудной, из кружения небыльного вывести сможет?

Он хотел было спросить у дядьки, а как заветный путь-то указать, но тут за их спинами в густом тумане раздался жуткий скрежет.

Обернувшись, Отер и дядька с ужасом различили, как из серого марева на них наступают громадные коряги.

Блуд, почуяв неладное, нипочем не желал отпускать добычу.

Темная фигура придвинулась чуть ближе, но на поляну сама так и не вышла, оставаясь за невидимой границей. Вновь дрогнули рыжие усы:

— М-мое! — в шелесте слышалась явная угроза. — Не… отдам!

— Отдашь, братец, — хихикнул мужичок, который отчего-то ни капли не страшился жуткого великана, мало того, величал того братцем, хотя похожи они были как кисель и ладья князя. — Потому как ушли они. Чудно, но ушли. Упустил, получается. Стареешь!

Он еще раз хихикнул, и Отер с ужасом понял, что любитель гнезд на голове намеренно дразнит жуткую тварь в тумане.

— М-мое! — повторил с нажимом Блуд и глухо зарычал. Однако он не спешил делать ничего иного, кроме как грозно сопеть и топтаться на месте. Да и его многочисленные прихлебатели как-то пожухли, застыли и теперь лишь копошились, не зная, что и делать без команды хозяина. — М-мое! Отдавай!

— Не получится, — в притворном расстройстве развел руками мужичок. — И рад бы, но… Сам понимаешь, батюшка леший строго бдит. Нет, ты, конечно, можешь и сам с ним погутарить. Как там говорят в народе, ведь Блуду Леший не указ. Не указ, ведь, а?

И мужичок совсем уж развеселился, хлопнул себя по голой коленке и неожиданно прихрюкнул от удовольствия. Путники же от страха не в силах пошевелиться или даже молвить слово, только наблюдали за перебранкой двух небыльников. В какой-то момент Отеру показалось, что сейчас Блуд, которого уже окончательно облили помоями, рванет вперед и всей мощью своих мороков просто сомнет и полянку, и всех, кому выпала недоля оказаться на ней, но нет. С миг он молчал в нерешительности, а после глухо прошелестел:

— Твоя взяла в этот раз, Аука! — Его силуэт стал неверным, зыбким и начал бледнеть, растворяться в тумане. — Твоя! Но старик будет дряхлеть. А тропы… мои тропы. Вот тогда и встретимся…

И вот уже лишь дрожащее темное пятно напоминало о недавнем присутствии жуткой лесной твари. Туман потек, заметался, стал впитываться в землю, и через несколько мгновений его как не бывало. Как и куда делись отвратительные ходячие коряги и марники ни Отер, ни дядька так и не поняли. Будто только сейчас размахивали лапами прямо перед лицами и р-раз, как не бывало.

— Встретимся, — легко согласился мужичок. — Постоянно встречаемся. За тобой и приглядываю.

Он повернулся к оцепеневшим путниками и подмигнул:

— Ау, живы? Страху, небось, натерпелись. — Взгляд его упал на все также лежавшее подле Отера яичко, и мужичок вздернул в удивлении мохнатую бровь. — Эко дивно. Хорошая забавка. Кто дал тебе, витязь, тому в ножки падай. Давненько не встречал я подобных вещиц.

Он хитро прищурился, зыркнул на дядьку и хихикнул Отеру:

— А ты, я погляжу, парень не простой. Ох, не простой. И я бы не советовал долго гостеваться в наших краях. Братец, он обиду долго держит, сдается мне, просто так не уйдет. — Он почесал у себя под гнездом, будто размышляя о чем-то и сам себе кивнул. — Да, уж лучше провожу до кромочки. Только я поперед вас пойду, своим кружением. Сами понимаете, мне Быль топтать не по чину! Во-он там тропка неприметная. Вы по ней идите да все кричите «Ау, ау!» Ну а я вам отвечать буду. Так и выберетесь.

Он еще раз хихикнул и, повторив: «Эко дивно!», растворился прямо в воздухе.

Ни слова не говоря (да и что тут говорить, когда выбираться надо, а после уж и дать волю чувствам), друзья подобрали спасительное яичко и двинулись в указанном Аукой направлении.

Скрылись в чаще.

За их спинами бледное марево постепенно сменялось ярким осенним днем, и золотые лучи солнца брызнули на полянку. На трех мертвых купцов, заложников у не горящего костра.

Вечных пленников Блуда.

Потому как уклад такой…

Лист Ведающих: Блуд

Облик

Немногие из тех, кто встречался с Блудом, могут рассказать о нем. Те же, кто выжил, в ужасе приписывают ему самые разные черты. Кто придаст туманную дымную фигуру, кто громадные корявые рога, кто огненную бороду, а кто и поменянные местами ступни ног, якобы чтобы путать тропинки. Есть ли во всем этом хоть крупица правды? Кто знает.

Обиталище

Уж неведомо откуда-то повелось, да только в каждому лесу, что хоть немного больше рощицы, непременно обитается свой Блуд. Отчего лешие закрывают глаза на присутствие такого зла в своих владениях, то никто не знает. Шепчутся люди, будто Блуд и есть сам леший, темная его сторона, дикая, страшная, да все больше брешут.

Норов

Зол и беспощаден сей небыльник. Обладает он немалой властью чаровной и способен заблудить любого, кого смог заманить в свое кружение, на свои путанные тропы. Уводит он свои жертвы куда-то в невиданные глубины леса, откуда они уже не возвращаются.

Вняти

Как есть против ночи темной день ясный, так и в каждом лесу против Блуда мрачного назначены лешими охранцы-укоротники из младших лешачков. Где Аука присмотрит за жутким соседом, где Попутник. Не дают они слишком много люда губить, равновесие блюдут.

Борение

Поговаривают, что от Блуда хороший отворот есть, обманка — вывернуть одежды наизнанку, обувку с ноги на ногу поменять да браниться без умолку. Только уж больно напоминает то борение с лешим. Видать, в надежде на двойственность леса то и пользуют. Полезно ли? И врагу не пожелаешь попробовать.

Лист Ведающих: Аука

Облик

Сей добрый лесной дух из младших лешачков не часто показывается на глаза людям, но коль довелось столкнуться с ним нос к носу, то предстанет он непременно как щуплый мужичок-коротышка. Одежд почти не носит, зато любит обряжаться в листву и ветки. И непременно, чтобы на голове гнездо громадное. Очень уж любит. Да еще то ли рог трубный, то ли горн приметный всегда при этом небыльнике. Видать, чтобы эхо выслушивать да пускать.

Обиталище

Как и любая лесная нечисть, обитает он в чащах да дубравах. При каждом лешем водится.

Норов

Ауки, хоть и любят озоровать да покружить неугодных лесу путников, но все же относятся к духам-берегиням. Всегда они заплутавшего выведут на тропки хоженные.

Вняти

Помнить надобно, что сам человек из беды себя вызволять должен, не сидеть сложа руки. Потому и здесь, чтобы откликнулся Аука, чтобы помог, следует позвать его по имени трижды. А уж как отзовется ответным «Ау!» — так следовать за эхом, пока не выберешься.

Да не надо забывать после поклониться лесу и гостинец оставить спасителю. Может, в следующий раз тогда и вовсе плутать не придется.

Борение

Не вызвать духа на бой ратный, не одолеть мечом. Да и зачем отказываться от помощи. Но коли озорует Аука, то самый верный способ — это не поддаваться на его зов, не принимать кружение. Зла, конечно, никакого, да только и проплутать можно порядком, пока лешачок натешится.

Глагол I

— Как, как я упустил это?

Я мерял шагами небольшую темную горницу, в которой мне удалось спрятаться на время от досужих глаз. И, надо сказать, нынче такую роскошь мог себе позволить не каждый — по всему острогу рыскали ратники, дружинники или просто родичи князя. От бессильной злобы которых доставалось каждому подвернувшемуся несчастному… Да их и можно было понять. Почитай за благо им было нынче находиться как можно дальше от хором Осмомысловых, потому как…

Как там любят причитать бабы? Ох, что творится, что творится!

И ведь действительно!

На миг я остановился, тихо зарычал в пустой ярости и пнул ближайшую скамью. Чтобы тут же зашипеть от боли в ушибленном пальце. Тьфу, напасть!

Я проковылял к крохотному оконцу и бездумно уставился наружу сквозь мутную слюду. Подворье было пусто. Ни души, ни промелькнувшего служки. Даже собаки и те каким-то своим звериным нутром, чуя горе, попрятались под лестницы да подполы. Все вокруг будто вымерло… Как мором прошлось.

От этого сравнения, которое было недалеко от истины, я поморщился и с силой сжал пальцами виски. Где-то в голове, на самом дне, под ворохом суматошных мыслей, глухо стучала боль. И теперь мне казалось, что Те, Кто Там, за дверями, лупят в деревянные засовы, ломятся наружу, вопят наперебой: «Выпусти нас, надо что-то делать!» Но я понимал, что все они и сами толком не разбирали, что же нужно, собственно, делать, и что случилось.

Да и никто не понимал.

— Объегорила одноглазая, — я ненадолго зажмурился и оскалился, продолжая давить виски. Я знал, что сейчас мое лицо было особенно отвратительным, представлял, как дергается уродливый шрам, как обнажаются мелкие зубы, выглядывая из-под клочковатой бороды… Но мне было чхать на это. Всегда было. Тому, кто успел посидеть (хоть и недолго) на вечном троне Кощея, уже мало дел до ценностей Были. И все же…

Я открыл глаза и сокрушенно усмехнулся.

— На троне Кощея он посидел, — раздался знакомый голос в голове. — Какой этакий разэтакий. Да тут в кого ни плюнь его седалищем погрел. Да побольше твоего!

— Ты нас сюда привел! Ты доверился твари! И что теперь делать будем? — вторил ему другой голос. Те, Кто Там, выбрались из своих темниц, обступили меня и теперь наперебой пытались взвалить всю вину на чернокнижника Я молчал и, признаться, почти не слушал. Пусть выговорятся, набранятся — пустая от горячки голова всегда умнее.

Так и вышло. Не прошло и получаса, как все мои случайно обретенные, с Буяна прихваченные, попутчики притомились и понуро замолчали. Я же все это время думал, старался выстроить цепочку последних событий, найти нужные ниточки, понять. Да, понять!

— Лихо нас перехитрила! — начал я размеренно, но почти тут же кто-то из Тех встрял:

— Ох, какая новость. Сыскарь прямо таки…

— Цыть, — спокойно, но грубо сказал я и, о чудеса, голос послушался. Я продолжил: — Обманула. Или же… я не понимаю ее затею. А уж поверьте, одноглазая не будет делать что-то чисто ради куража или забавы. По крайней мере, когда дело касается ее интереса. А тут именно он. Недаром же не поленилась, нас сыскала, в острог этот проклятущий притащила… Нет, здесь надо глубже смотреть, под самый ил. А на поверхности…

— На поверхности у нас, — сказал Тот, Кто Помнит, — мертвая княжна да сгинувший без следа малек, прихвостень одноглазой. Который Избаву и приморил.

— Так что давай, — встрял Тот, Кто Умеет, — лезь под ил, выуживай потаенное. Для чего все это? Нас под удар князя подставить? Так нудное-то дело. К тому же Лихо не дура, должна уразуметь, что коль возникнет нужда, то мы уйдем. С большой кровью уйдем из Опашь-острога. Не сдержат нас ни витязи, ни тем более придворные горе-колдунишки, у которых всех сил по помету птичьему гадать судьбу.

— Значит, другое, — согласно кивнул я размышлениям голоса. — Только что? Признаться, думал я, что надо нам как раз Избаву да князя старого в нужное русло направлять, дабы, когда явится заветный человек, то могли они все как надо сделать, да что надо сказать. А тут… нет, не понимаю.

Я вновь с силой, до пятен под веками, зажмурился и собрался было покинуть горницу, а там и сам Опашь (оставаться здесь в ближайшее время грозило досадными помехами), но не успел я отойти от окна, как от входа раздалось насмешливое:

— А ты всегда был тугодумом, Кощей.

Последнее слово было сказано с такой издевкой, что мне стоило больших усилий удержать внутри рванувших наружу Тех, подавить волну ярости. Я глубоко вдохнул, подержал в груди сухой воздух и лишь потом повернулся.

Подле запертой плотно двери (и когда прошмыгнул?) на скамье пристроился мальчишка. Бывший прихвостень княжны. Развалился как ни в чем не бывало, глазел на меня с легкой усмешкой и казалось, вот-вот он выудит свои гусли и начнет наигрывать веселый напев.

Будто и не стряслось ничего.

А вот это как раз было не так, ой как не так!

Крики дворни разбудили меня, когда до зари были никак не меньше пары часов. Редко, но приходилось мне спать, тело бренное брало свое, и никакие духи прошлых кощеев или кем были те приживалки внутри меня, не могли избавить от досадных требований живого тела. И вот как раз эту самую потребность почти посреди ночи и прервали…

Признаться, мне мало было дела до чего бы то ни было. Не трогало меня людское бытие и, окажись вдруг под стенами острога или даже уже на подворье князя вороги-налетчики, то лишь пожал бы я плечами да и ушел своими тропами. А потому я лишь выругался и, наспех облачившись в привычные свои лохмотья, вышел из комнатушки.

Чтобы почти сразу нырнуть обратно, иначе как пить дать снесли бы меня несколько пронесшихся мимо крупных воина. Оружных. В доспехах.

Я вздернул бровь и подумал, может и впрямь какое нападение аль смута. Мало ли, взбунтовались ушкуйники, аль торговый люд бучу чинит. Всякое бывает. Но внутри меня уже зашевелилось некое неприятное чутье, каленая игла предчувствия дурного, что не подводила еще ни разу, сколько я себя помнил…

И где-то в темных подвалах загудел ропот Тех.

Ощущая все более нарастающую тревогу, я предпринял еще одну попытку вынырнуть из комнатушки, и на этот раз мне это даже удалось. Но не прошел я и десяти шагов, как навстречу мне вынеслась какая-то шумная баба. То ли кухарка, то ли мамка, судя по пышным телесам. Плеснула неимоверным количеством юбок, обдала терпким запахом кислого молока и заверещала прямо в лицо:

— Сгубили! Сгубили! — На меня она не смотрела, и глаза ее, почти вылезшие наружу, как у придавленной лягушки, безумно вращались. Кажется, она была на грани помешательства. Я крепко схватил ее за округлые плечи, тряхнул раз, другой, в надежде, что та узрит, кто перед ней, устрашится и немного придет в себя. Но все было бесполезно. Баба, не переставая голосить, оттолкнула меня и громадной наседкой унеслась прочь в темноту коридора.

Я слышал, как по всем хоромам то там, то здесь нарастал глухой топот. Десятки ног грохотали по деревянным настилам. Хлопали двери, раздавались какие-то крики, плач, стоны. Разобрать было ничего нельзя, кроме одного — стряслось что-то ужасное.

Выругавшись еще раз (кажется, это начинало входить в привычку, так и ведуном-браннословом стать недолго), я спешно пошагал в главные покои князя, однако дойти до туда мне было не суждено.

За следующим поворотом, в коридоре, меня крепко ухватил за руку кряжистый детина, зыркнул злыми глазами… Я почувствовал, как в бок уперлось острие ножа, и улыбнулся. Дернул шрамом. Детина, кажется один из родичей-охранцов князя, сразу признал, кого посмел схватить, потупился и прогудел виновато:

— Извиняй, это… Думал, что душегубца поймал, — в полумраке лицо его скривилось вдруг какой-то детской досадой. Он шмыгнул и внезапно потянул меня по коридору. Я, все еще ничего не понимая, не стал перечить.

Грохоча сапожищами, мой спутник что-то невнятно бормотал, брызгал слюной и то и дело таращился на меня. Все больше он стал напоминать мне давешнюю бабу, и я стал подумывать, уж не заразно ли это. Может, вся челядь повредилась рассудком?

Стараясь не отставать от детины (да и не получилось бы отстать-то, когда в тебя вцепились лапищей медвежьей), я все пытался разобрать, что же тот бормочет:

— А мы искать… — задыхался здоровяк. Он вертел головой, отчего речь его, и без того бессвязная, порой была не слышна вовсе. — Кинулись. Бабы в крик, а там она… Она ж любимица его была, самая дорогая… Я на женскую сторону… Там вой стоит, что на твоем погосте после сечи… Княжна лежит, бледная. Не шелохнется… Кто-то смекнул, что пропал сопляк, что при ней обитался… Гусленыш. Мы с Нравичами сразу скумекали, кто повинен в душегубстве… Искать… А князю, князю-то кто скажет? Ты поглянь, ты колдун. Может что сделать…

Когда детина, не замолкая ни на миг, протолкнул в покои княжны, то на меня уставилось с десятка два глаз. Испуганные, заплаканные, растерянные, все они вдруг стали ждущими, молчащими. Но я не обращал на это внимания — взор мой моментально остановился на хрупком девичьем стане, распластанном на полу. Разметанные в стороны руки, изгибы тела под плотной ночной сорочкой, разлет длинных кос на деревянных досках. И широко распахнутые глаза…

Я часто встречался со смертью, немало даря ее лично, отправляя в Лес людей, чтобы безошибочно понять — Избава была мертва. Ни легкого дыхания в груди, ни кровинки под кожей… Тело. Покинутое тело, в которое…

С ужасом, давно забытым чувством, я буквально ощущал, что с первыми лучами солнца ведогонь княжны, не дождавшись прихода Яги ринется прочь. Искать тропки в Лес.

И что будет, когда он вернется, не найдя оного…

Сам не зная, зачем, я растолкал послушное людское стадо, протиснулся к бездыханному телу и упал на колени. Крепко сжал холодные виски девицы и закрыл глаза.

Тот, Кто Умеет, откликнулся сразу, будто только того и ждал. Шагнул из своей темницы, и я ощутил, как мои руки стали его руками, как…

Проваливаясь в густые потемки чужого мертвого тела я, кажется, слышал за спиной испуганные крики людей…

Я с нескрываемой ненавистью вновь поглядел на мальца.

Тот улыбнулся и пожал узкими плечами.

Если честно, то за все то время, что приходилось нам делить с ним одну крышу княжьих хором, я так и не смог понять, был ли он просто соглядатаем одноглазой, ее каким-то очередным выкормышем, или же ей самой. И разобрать то не могли помочь мне даже все Те, Кто Внутри. Гусляр оставался для меня тайной, и это злило стократ больше.

Не для того я всю жизнь, смерть и еще и после смерти шагал через других и через себя, чтобы вновь оказаться беспомощным пред судьбой. Но… все намекало именно на это.

— Почему ты еще здесь? — прошипел я, чтобы сказать хоть что-то. Хотя во мне клокотало гораздо больше вопросов.

Гусляр, растеряв всю свою личину блаженного идиота, резко глянул исподлобья. Хмыкнул.

— А кто ж, если не я, проследит, что все как надо пошли. Кто ж тебе передаст, что делать теперь надобно да как быть.

В этот момент мне очень хотелось шагнул и двинуть в наглую морду сопляка. Без чаровства, без сил чернокнижника, без остатков мощи кощеевой, а просто по-мужицки. Чтобы в кровь, до хруста. Вколотить костяшками эту мерзкую ухмыклу.

Как же мне хотелось. Но вместо этого я лишь процедил сквозь зубы:

— И что же теперь? Посвяти хоть в планы одноглазой, уважь!

Юнец поелозил тощим задом на лавке, тронул кончиками пальцев кожух гуслей, словно и впрямь размышлял, не достать ли их, но потом вздохнул и поглядел на меня.

— Охотно, мой дорогой Кощей, — от нового укола в звонком голоске я вновь поморщился. — Наш гость, которого мы ждем, прибудет со дня на день. Близко уже, очень близко. Вот ушко к землице приложи, и можно услышать его шаги…

— А покороче? — оборвал я словоблудство Болога (или кто там таился на дне блеклых глаз?). — А то мы так добалакаем, пока все родичи княжьи сюда не набегут.

— Ох, — всплеснул сокрушенно худющими руками малец. — Вот нет в тебе духа сказителя. Тут же такое творится, а тебе только… Эх! Ладно уж! У нас с тобой общее дело, чернокнижник. Ты вернуть хочешь власть свою, на трон обратно взгромоздиться под крыло Мары…

Я промолчал. Так-то оно было так, но зерно затеи, что зародила тогда Лихо на болотах, потихоньку прорастало внутри. Я таил эти ростки даже от самого себя, страшился их, но все же…

Гусляр расценил мое молчание как согласие и продолжал:

— Лихо хочет… В общем, нам всем, всему миру, каждой гадинке от простого пьянчужки до верховного умруна позарез нужен Лес. Чтобы опять дорожки туда проложены были, чтобы души уносились прочь в ряды предков, чтобы… — Юнец тяжело вздохнул, устало, по-взрослому, и закончил: — Чтобы все было как раньше.

И тут же вскинулся:

— Да не выспрашивай, пошто то надо. Путь есть! И даже ты, лишь только выпав гнилым зубом обратно в мир, почувствовал его. Выход он же всегда есть, колдун. Как в любой сказке — всегда есть лазейка. Иначе и сказки бы не было, а?

Мальчик вдруг подскочил, заплясал вокруг меня, выкидывая лихие коленца. Что так веселило это странное существо, я так и не мог понять, да и предугадать то было невозможно. И, остановившись также резко, как начал танец, Болог продолжил серьезно:

— Вот он и идет нынче сюда. Наш путь. Он протопчет дорожку в Лес. Не силой, не любовью… Это все оставь для былин про богатырей да царевен.

Мальчик вдруг шагнул в упор ко мне и заглянул прямо в глаза. И я даже не подумал, как щегол, что дышит мне чуть не в грудь смог учудить такое. Из темницы маленького безумца на меня смотрела Она.

— Знаешь, что пробьет дорогу в Лес, колдун? — шепнула Лихо. — Горе!

Я не мог оторвать взгляда от цепкой хватки одноглазой и ощущал как все двери темниц внутри меня с грохотом захлопывались. Одна за одной. В непритворном ужасе сидели за ними тише воды Те, Кто Был. Тряслись. И только теперь ожгла меня мысль, что там, на болотах, Лихо просто забавлялась со мной, дала поверить в свою силу, поставить себя наравне с ней, чтобы…

Беги, беги по велению, муравейчик, ощущай свою важность.

Малец давно уже стоял у двери, баюкая в руках темный сверток с гуслями, а я все глядел куда-то в пол и молчал.

— Девку ты запер, я вижу, — холодно бросил мальчишка. — Это ты хорошо придумал. Так у нас будет время, а то пришлось бы подгонять дорогого гостя. Жди его! Веди его!

Болог легко толкнул дверь и шагнул было за порог, вдруг повернулся и добавил властно:

— Он должен пойти в Лес. Княжна поможет. Ты хитрый, ты смекнешь, Кощей.

И в следующий миг в горнице уже был только я один.

Кощей… Несколько раз брошенное прозвище, когда-то вожделенное всем сердцем, то, ради чего я сделал все и даже больше, теперь казалось насмешкой. Рухнувший с трона, не успев залезть, выпавший обратно, словно пьянчуга из корчмы, кто ты есть?

Тебе указали на это.

Просто падаль. Падаль!

Я крепко стиснул зубы, до скрежета, до боли в деснах и мысленно потянулся к потайному ростку задумки. Будучи гордецом, ты хотел переиграть Лихо? Да! Но и будучи червем можно это сделать. Если знать как.

— Что ж, подождем твоего дорогого гостя, — выдохнул я, и внутри меня скрипнуло множество чуть приоткрытых дверей.

Где-то по хоромам все грохотало множество шагов, и еле еле был слышен протяжный вой обезумевшего от горя Осмомысла.

Долго ли, коротко, а добрались все же наши друзья до границ земель родных, княжества, что под охраной да надзором Опашь-острога раскинулись.

За ту пору в пути довелось повидать им немало. Не бывает легким да гладким странствие по Руси Сказочной, не каждый торговый обоз при ратной охране спокойненько проедет. Что уж говорить о двух бродягах.

Случилось им и по болотам топким от бешеных кикимор уходить, и в оврагах от разбойничков лихих хорониться… А порой и в наем сопровождением идти для купцов хитрых, что позже чуть сечей с местными витязями не окончился… Что уж говорить про упырей да мертвяков. Тех вообще было не перечесть. Повылазили, будто намазано им. Дядька еще пошутил на одном из привалов, что такое ощущение, словно остановить кто хочет, что сама судьба противится возвращению. Грустной вышла та прибаутка, повисла пауза долгая, поскольку тут же вспомнили оба, что возвертаются в края родные они с пустыми руками. Ни славы не сыскали, ни меча кладенца заветного. Всей добычи — шрамы да мысли тяжкие. Да еще ножик.

Отер, который поначалу намеревался ту цацку то Избаве задарить, то дядьке, а то и братьям-сестрам, все больше теперь с ним носился. А там и вовсе передумал, себе решил оставить. На память, значит, о приключениях далеких. Дядька лишь хмыкнул, да и забыл про то.

В дороге парень, конечно, добыл кое-какое оружие, от трупарей да падали отбиваться приблудной, но все же не то все было. Меч утерянный, железяку ржавую, не подменить. Уж больно по руке тогда пришелся. Однако делать нечего, а настоящему воину и лопата — копье. Так и рубился в дороге то топором, что у селюка выторгует, то саблей, у деда-отшельника на мед собранный сменяной. Но все так, для ремесла только, не более. Потому, коль ломалось что в бою, то лишь пожимал плечами, мол, придется еще сыскать.

Так и шли день за днем, неделя за неделей.

Когда же привела их дорога к родным землям, то осень уже вовсю вступила в свои права. Леса сменили буйную зелень на рыжий наряд. Ночи становились холоднее, а солнышко все реже радовало мир своим присутствием, все больше пряталось за низкими хмурыми тучами. Земля еще не остыла, и до первых заморозков было далеко, однако ж обильные дожди намекали, что вот-вот поля да тракты превратятся в непролазную черную жижу. И потому стоило поспешать.

Выжидать до первых снегов, чтобы продолжить путь, ни Отеру, ни дядьке совсем не улыбалось. И потому торопились они как могли, месили ногами начинающую раскисать грязь.

Верстовые столбы, что отделяли границы княжества, они приметили загодя. Тятя рассказывал когда-то маленькому Отромунду, что в былые времена, те самые, когда и раскола не было, и Лес был открыт, и трава зеленее… Вот тогда, говорил, совсем не было таких отсечек. Потому как не было меж князьями вражды и недоверия, каждый Русь считал своим общим домом. Но как настали темные лета, то налетели коршуны распрей да вороны недоверия. Стали ограждаться друг от друга бывшие когда-то верными друзьями владыки. Поначалу вот таких вот столбов понатыкали, а там уж и заставы граничные пошли, и дозоры разъездные. И косились теперь с опаской да подозрением друг на друга вчерашние братья, ожидали подлости да каверзы.

Но зато и удобство было — такой столбик всегда приметен. Да и в отличие от путевых стареньких деревянных истуканчиков не селились в них чертики придорожные, не норовили подшутить над странниками. Вот и теперь Отер ускорил шаг, едва завидев вдали на холме высокую темную палку, криво расписанную знаками Опашь-острога — тремя белыми ладьями (хотя, честно сказать, это художество могло быть чем угодно, но только не кораблями ушкуйников, славой и гордостью родных земель). Сразу повеяло чем-то родным, близким, и показалось ему, будто и воздух стал слаще, и те редкие птицы, что еще засиделись перед перелетом, запели звонче. Домом пахнуло, детством.

Парень чуть не взбежал на холм и еле удержался, чтобы не обнять деревяшку. Кликнул припоздавшего дядьку и хотел было загорланить во всю мочь от переполняющей его радости, но крик застрял внутри. Нахмурился и стал вглядываться на уходившую в лес дорогу.

Тракт к Опашь-острогу.

По раскисшей уже колее тянулись телеги. Шли неспешно, раскачиваясь на ухабах, и можно было бы принять их за торговый обоз (мало ли, решили какие ремесленники срубить серебра перед зимовьем, продать товар в ближайших торжищах да и обернуться до распутицы), однако ж было их слишком много. Десятки повозок тянулись по тракту, скрывались за изгибом в лесу.

Дядька, который только теперь подошел и встал рядом с парнем, в задумчивости оперся на копье и тоже воззрился на странную процессию. От былой радости молодца не осталось и следа, а нутро наполнилось тяжелым свинцом.

— Недоброе что-то, — пробормотал Отер, все больше мрачнея.

Дядька только согласно хмыкнул и закусил ус.

Оба они неспеша, словно готовясь к бою, стали спускаться с холма, к тракту, по которому катила вереница телег.

Три белых ладьи на верстовом столбе тихо плыли на фоне бегущих серых облаков.

Вот уже с час шли они наперекор движению повозок, и чем дальше продвигались, тем меньше им становилось понятно хоть что-то. Но ясно было одно — в родном остроге случилось что-то страшное. Хотя сороки молвы витали от повозки к повозке, голосили каждая свое, и совершенно неведомо было чему верить.

С одних козел кривой старик, в котором Отер с трудом узнал портового бондаря, впопыхах рассказал страшную весть, будто на Опашь легло проклятие умрунов, будто князь Осмомысл сошел с ума, перебил собственных стражников и заперся в хоромах…

От другой телеги им донесли, будто жуткий мор поразил все селение, и черная болезнь неслась от самого княжьего холма, пожирая на своем пути всех. Что стар и млад падали замертво от одного дуновения злого ветра, и лишь они, бедняки из нижних окраин острога, успели спастись, собрать вещи, да и прочь, прочь…

Дальше поведали, что якобы дружина взбунтовалась, зарезала самого Осмомысла, да и учиняла теперь беспорядки по всему городу…

Поначалу дядька и Отер метались от повозки к повозке, жадно вслушивались в каждое слово, однако чем дальше, тем больше оба понимали, что вызнать хоть крупицу правды среди этих баек было почти невозможно.

Окончательно же их добил сказ, что с испугом рассказал какой-то простецкого вида бугай, служивший то ли помощником конюха при хоромах князя, то ли еще кем. Заикаясь и сбиваясь, поведал он, будто мальчишка гусляр, который обитался последнее время при княжне Избаве, подло убил ее, а сам же сгинул без вести. Будто черный колдун, главный советник князя, запер дух покойницы в теле до поры и вороном три дня и три ночи летал над острогом, а сам Осмомысл…

Дальше они не слушали, понимая, что бредни туповатого повесы уже совсем перешли в разряд балаганных сказаний. Но в любом случае ничего доброго ожидать не приходилось, и все больше на душе молодца скреблись хорьки. Даже если сороковина всех этих сплетней правда, то и семья Отера в беде, и любимая в опасности. И теперь топал он вперед к покидаемому перепуганными жителями острогу, полон тревоги.

Закат, почти неразличимый в пасмурном небе, уже заваливался за край далеких лесов, когда путники вышли из перелеска, откуда открывался вид на Опашь-острог. Именно по этой дороге уходили они когда-то через поля ночью прочь, в неизвестный и полный опасностей мир. Недобрым тогда провожали их родные стены… Недобрым, кажется, и готовы были встретить.

Дорога была уже пуста, да и последние телеги беглецов давно скрылись из виду. Даже самые перепуганные понимали, что встретить на большаке ночь было верной погибелью. А потому вокруг не было уж ни души.

Раскинувшийся по берегам широкой реки, серебрянной лентой вилявшей вдоль, Опашь неприятно напоминал темного замершего медведя. Не горели еще огни на улицах и на верфях, не шумел людской улей. Молчаливая махина застыла в ожидании.

Чего? Кого?

Юноша вгляделся в видные даже отсюда хоромы князя на холме и покосился на дядьку. Тот поймал взгляд парня и только пожевал губами.

— Первым делом домой, — глухо бросил парень. — Проведать, как тятя с мамкой да братья, сестры. Муха одноглазый, может, и оберегал семью, да только кто его знает, что нынче творится за стенами острога…

Парень немного поразмыслил и добавил погодя:

— А потом к Избаве. Хоть глазком повидать.

Из головы все не шли бредни межеумка верзилы. Глупость, конечно, несусветная, сказки перепуганного баламошки, а все не мог их отогнать Отер, как ни старался. Вот ведь, надоумил. Тьфу!

Невнятно выругавшись, парень быстрым шагом пошел по тракту. Прямиком к высоким воротам, вокруг которых распластались приострожные кривые избенки.

Чуть позади бряцал старенькой кольчугой верный спутник.

Молчал напряженно.

Острог словно вымер.

Никто не встретил их у стен, никто не окликнул с высоких башен, когда они проходили через так и оставшиеся приоткрытыми (и это на ночь глядя-то, когда на полях вот-вот начнут завывать упыри!), никто не преградил им дорогу, когда они кинулись петлять по знакомым с детства Отера, но теперь вдруг таким чужим улочкам.

Нет, Опашь не пустовал. Они видели это за каждой запахнутой ставней, в каждой плотно прикрытой и явно заваленной изнутри дверью, за каждыми наглухо запертыми воротами подворий и амбаров. Они почти кожей ощущали перепуганные взгляды, стрелявший в спину, и казалось, будто за каждой бревенчатой стеной слышится шепот.

Тише, тише. Не накликать бы больше беды.

Они давно бежали. Забыв и про усталось переходов, и про ноющие ноги, и про голод, путники мчали по утопающему в сумерках острогу, петляли по закоулкам, скрадывали углы и срезали дорогу через дровяные свальни и плетни. Опашь следил за ними, вел, кружил, словно заманивая жертву.

Когда миновали кузню, выяснилось, что острог не весь попрятался, и нынче было раздолье тем, кого не пугали слухи и сплетни. Да и вообще ничего не пугало. Пара тощих мужичков самого гнусного вида, скорее всего бродяжек или местных любителей посрезать кошели да в подворотне поорудовать кистенем, копались в груде беспорядочно сваленного тряпья. Судя по всему, какая-то из телег местных жителей на повороте завалилась, подломившись осью, да так и осталась, привалившись деревянным боком к забору. Хозяева в спешке побросали скарб, порешив, что уже лучше целыми новое нажить, а потому теперь все это брошено было на поживу всяким вымескам.

Заслышав приближающиеся шаги, оба окаёмка разом обернулись, блеснули жадными глазками, однако тут же сообразили, что крепкие оружние воины, судя по всему, повидавшие немало, не стоят того, чтобы рисковать жизнью, а потому тут же нырнули в темные щели меж домов.

Будто и не было.

В другой раз Отер может и притормозил бы да хотя бы покуражился, стращая разбойничков, однако теперь ему не было дела до всего этого. Ноги несли его к родным стенам.

До самого дома больше им никто не попадался, да и видно было, что в городе не было ни поджогов, ни грабежа, разве что пара ворот на встречных подворьях было ссажена с петель. Ну так то и при поимке какого душегубца излишне рьяные ратники могли набедокурить. И все же везде витал запах страха.

Отер влетел на подворье отчего дома единым махом и тут же остановился как вкопанный. Тяжелым взглядом обводил он родной закуток, место, где бегал еще голоштанным мальцом, где рос, где знал каждую травинку, каждую занозу в бревнах забора… А нынче…

Нынче здесь было пусто. И хватало беглого взора, чтобы понять — терем купца Вала пустовал давно. Сам дом выглядел теперь запустелым, мрачным и каким-то… покинутым. Что тем более смотрелось странно среди Опашь-острога, пусть и будто выметенного ветрами. Темной махиной высился скат крыши, чернели провалы крылец, и казалось, что стоит встать хоть на одну ступень, и вся округа зайдется противным скрипом рассохшегося дерева. Обманчивое чувство заброшенности. Дом не был ни разнесен, ни разорен, но и жизни в нем не ощущалось. Не было ее.

Страшные опасения забились в голове Отера, сердце его екнуло, по спине побежал холодок, а ладони разом покрылись противным липким потом. Самое жуткое, что представилось ему, будто входит он в отчий дом, в знакомые сени, и видит там родных… неподвижных, стылых…

К горлу подкатил тяжелый ком, встал поперек, не давая вдохнуть, сглотнуть.

Неужто предал одноглазый Муха? Или же прихлебатели князя решились, пошли силой, не убоялись гнева купцов? А может, ночью…

— Уехали они. — Поначалу юноша, который уже почти целиком провалился в отчаянные думы, и не понял, кто же говорит. Неужто кто в такой час решится бродить по странному городищу, да еще и обращаться к незнакомцам?

Отер замотал головой, гоня страшные мысли и заодно пытаясь сыскать неведомого болтуна, и почти сразу увидел у овина темную сутулую фигуру. Незнакомец кутался в черные длинные одежды, рваные и бесформенные, однако даже в этом ворохе можно было разобрать по угловато торчащим плечам, по всей несуразности худобу и скрюченность его. А вот лица было не разобрать, уж больно низко надвинута была грязная тряпка, служившая заменой капюшона. Только торчащая клочковатая борода и виднелась, не более.

Отромунд придержал шагнувшего было вперед и глухо зашипевшего дядьку, а сам же медленно двинулся вбок, обходя странного чужака и заодно держа на виду распахнутые ворота подворья и углы пристроек. Коль беда случилась, то потом погорюем, а вот сейчас дело пахло засадой. Потому как не бродят странные типы в грязных хламидах по мрачным улочкам в одиночку, и обычно заканчивается такая встреча большой кровью.

— А ты-то все знаешь, — юноша постарался придать голосу безразличные и даже глумливые нотки, но все же дал петуха и сбился.

— Конечно, — даже с какой-то обидой ответил черный человек. Он не двинулся с места, не шелохнулся, но отчего-то молодец был уверен, что любитель прятать лицо пристально следит за каждым шагом парня. А заодно и дядьки, который тем временем как бы невзначай заходил с другого боку.

Ночь быстро накатывала на острог, и двор все больше погружался во тьму. Стылый осенний ветер тихо завыл в щелях под заборами, и оттого вдруг юноше стало не по себе. Почудилось, словно стоит перед ними не странный щуплый чернец, а нечто зловещее, страшное. Такое, что и на ночь-то поминать не следует. Но тут из-за туч вынырнула любопытная луна, и наваждение сгинуло, как не бывало.

Пробормотав про себя наговор-обережек, тьфу, привидится же всякое, парень с вызовом крикнул:

— А что ж ты такой всезнайка и на подворье моего батюшки делаешь? На моем подворье!

Последнее он произнес с нажимом и как бы невзначай положил ладонь на рукоять ножа. Топорик, простецкий набежный топорик, что служил ему верой и правдой последнюю неделю, покамест решил не доставать. Мало ли, может и впрямь пустая тревога, а мы человеку будем грозить.

Хотя человек не попятился и даже не показался встревоженным. Хмыкнул хитро и стал держать ответ.

— Как что? Тебя жду-поджидаю, Отер, сын купца Вала, — в голосе теперь уже явно плескалась издевка. Или же то только чудилось растревоженному молодцу.

— Днюешь и ночуешь, даже в кусты не отходишь, чтоб дождаться… — съехидничал парень, но незнакомец пропустил это мимо ушей. Дернулась под накидкой клочковатая борода.

— Не по чину мне тебя сторожить. Да и не по возрасту. А потому пришел я ровнехонько, когда надо было. Потому как немало есть методов вызнать, когда дожидаться гостя дорогого. Ох, немало!

Последнее он произнес с такой таинственностью, что впору было заподозрить немало неладного, но сейчас парня интересовало совершенно другое. Он резко шагнул вперед и с плохо сдерживаемой угрозой прошипел:

— Тогда отвечай дорогому гостю, где родня моя?

И все же потянулся за спину, туда, где за веревкой притаился, дожидаясь своего часа, топорик. Порешил про себя, коль окажется, что томится в узнице семья аль угнана куда, да мерзкий этот старикан начнет торговаться, то предки свидетели, проломит гнусную башку. Прямо через капюшон и проломит.

Кажется, теперь и до чернеца дошло, что дело пахнет скверно. Он выудил из-под лохмотьев узкие жилистые руки и поднял их в примирительном жесте:

— Ой, ой, богатырь! Горячая кровь. Не распаляйся так. Все ладно с твоими близкими, все хорошо. О том и пришел сказать, дабы покоен был ты, Отер, сын Вала. Давно уж съехали они с обжитого подворья. Не давали им покоя братья-други князя Осмомысла. Хоть и встали за твоего тятю и купцы местные, и кое-кто из ушкуйников родичей, а все по мелочи да подначивали. То на площади торговой толкнут, то куру ногой придавят, то малого псами напугают. Долго, долго терпел твой тятя, зубами скрежетал, а уж после того, как пришел к нему Муха да сказал, мол, не может он позволить себе постоянно оружних молодцев держать поблизости да и в набег собирается, тут Вал и решился. Взял все семейство да и съехал прочь из Опашь-острога. С глаз княжьих прочь. Вроде как они в Пущий перебираться собирались, но то тебе уж лучше у купца Гальяна выведать. Коль он не сбежал… — И добавил пасмурно: — Нынче многие бегут, сам, небось, видел.

Отер пристально всматривался в темную фигуру.

— А с чего это мне тебе верить?

Дядька, что уже стоял почти за спиной незнакомца, шагах в пяти, согласно захрипел, но тут чужак вдруг резко распрямился, повернулся одним махом, и указующий перст буквально вонзился в опешившего бирюка.

— Не смей поддакивать, волчья сыть! — яростно прошипел он. — Я таких, как ты…

Он резко сорвал с головы капюшон и блеснул на дядьку злыми глазами. И тут случилось дивное — бирюк, который, казалось, не страшился ничего на свете, дрогнул и отшатнулся. Незнакомец же, явно удовлетворенный таким эффектом, не спеша стал поворачиваться к Отеру.

— Верить мне не надо, — он вновь говорил спокойно и гладко. — Я человек… да, человек новый в остроге. Да только все то мне рассказал сам купец Гальян. А коль он сбег, то у других поспрошай. Чай, не в глухом лесу мы, в граде шумном.

Отер взирал на колышущиеся лохмотья, на длинные спутанные волосы, обрамляющие клочковатую бороду, на медленно открывающееся его взору, плохо различимое в потемках узкое лицо с горбатым носом. Словно нехотя чужак переводил взгляд колючих глазок на юношу, переступал с ноги на ногу…

— Ты… кто ты? — выдавил юноша.

— Я? — с искренним удивлением спросил тощий мужчина. — Я Ханур. Советник и правая рука князя Осмомысла. С недавних пор. Говорю же, я человек тут новый…

И он растянул рот в широкой улыбке. И от этого стал извиваться на его щеке кривой уродливый шрам.

— Тот, что вороном обернулся, да княжну мертвую… — не удержался, брякнул Отер. И тут же захлопнул рот от ужаса, припомнив бредни межеумка-верзилы на телеге.

Страшная догадка заклубилась внутри, и он одними губами прошептал:

— Где Избава?

Ханур разом перестал улыбаться и сокрушенно покачал головой.

— А вот об этом нам и надо с тобой крепко говорить… Пойдем.

И он быстрым шагом двинулся прочь с подворья, ни разу не глянув под ноги и даже не выставив вперед руки, дабы не налететь на какой столб. Будто по дню ясному шагал. На так и стоявшего в оцепенении дядьку он даже не покосился.

— К-куда? — подавленно спросил Отер вслед.

— В хоромы князя, — бросил, не оборачиваясь, уродец. На миг задумался и добавил: — К Избаве…

Ночные улицы острога, пустые и какие-то вдруг чужие, провожали путников молчанием. Разве что поскрипывали где-то ставеньки или копошились осмелевшие в потемках мыши. Пару раз Отеру казалось, что он видел в оконцах то одного, то другого дома неверный свет лучин, но почти сразу теплый огонек пропадал, оставляя юношу гадать — почудилось ли аль нет?

Иногда им навстречу из мрака выступали крепкие хмурые люди, но стоило им бросить взгляд на сутуловатую худую фигуру Ханура, как они тут же растворялись обратно в темноте. Отер же окончательно перестал понимать, что стряслось в любимом Опашь остроге… Беглецы, опустевшие подворья, кружащие в черноте ночи княжеские прихлебатели и странный старик с уродливым шрамом. Как он говорил сам? Человек новый. Такой новый, что и всех и вся знает, купцы к нему на доклад ходят, лично про Отера слыхивал да про распрю Осмомысла с семьей его, да за троном встал, на ушко владыке шептать слова нужные… Вот уж да, всем бы на новом месте так обустраиваться споро.

Несколько раз молодец пытался разговорить их провожатого, который с недюжинной прытью быстро петлял по крутым улочкам острога, но тот лишь коротко отбрехивался, мол, вот дойдем, тогда и поговорим. После чего тут же замолкал, отчего Отер даже подумал, уж не родня ли они с дядькой. Из обоих лишнего словца не вытянешь. Подумал и зыркнул на бирюка, чтобы тут же засунуть себе в глотку готовую слететь с уст шутейку. На его спутнике лица не было — бледный, сосредоточенный и весь подобравшийся, словно пардус перед прыжком, дядька не сводил глаз со спины Ханура.

— Думаешь, засада? — шепнул было парень спутнику, но тут спереди раздался насмешливый голос их провожатого:

— Неужто ты думаешь, Отер, сын Вала, что во всем остроге не сыскалось бы пары дюжин крепких молодцов, чтобы встретить вас еще на подходе да изрубить? Вот уж велика честь строить для вас козни да заманивать в ловушку, чтобы что? Перемазать вашими кишками все хоромы князя? Право слово, уж много вы о себе думаете.

Он пустился дальше и, казалось, не очень заботился тем, следуют ли за ним путники.

Дурное предчувствие все больше обуревало парня, и потому вскоре он перестал пытаться храбриться, приставать с расспросами и совсем притих.

Ночь уже окончательно облапила мира, поглотив все вокруг, когда вся троица добралась наконец до княжьего холма, на котором высился терем владыки.

Глядя на распахнутые ворота, Отер невольно вздрогнул. Будто вчера вылетал он отсюда бешеным кочетом под ропот обступившей подворье толпы, бросал резкие слова в лицо Осмомыслу и клялся достать заветный меч. И впереди было еще столько неизведанного и невстреченного, а в груди горел лихой задор, и казалось, что возможно все…

Они шагнули внутрь двора и направились было к длинному резному крыльцу терема, когда вдруг юноша шарахнулся прочь, едва не налетев на валун. И лишь приглядевшись внимательнее, Отер распознал в темной глыбе одного из братьев Нравичей. Только теперь не был он похож на того наглого повесу, что выталкивал когда-то прочь зарвавшегося юнца да с гнусной усмешкой провожал взглядом. Опустились понуро широкие плечи, будто легла на них тяжесть непомерная. Буйная голова упала на грудь, и казалось, что он застыл так навеки, недвижный, суровый. Он сидел прямо на земле, положив на колени длинный тяжелый топор, который даже крепкому Отеру был бы не по руке. Парень на какой-то миг принял Нравича на мертвеца, но блеск распахнутых глаз, в которых отразилась луна, дал ясно понять, что гигант даже не спит.

Отер, не забыв прошлые обиды, хотел было спросить, где же потерял он своего братца-однобрюшка, но почти сразу приметил его.

Второй Нравич лежал рядом. Могучее тело покоилось на спине. Руки, похожие на бревна, были раскинуты врозь, а голова неестественно запрокинута назад. Когда-то красивый синий кафтан дорогого шитья весь был вымазан в чем-то темном.

Кровь.

Уже подсохшая, загрубевшая, впитавшаяся в одежды и землю. И даже в потемках можно было разглядеть страшную рану, пролегшую, словно глубокий овраг от плеча до пояса Нравича. Умело рубили, толково. Так толково, что хватило лишь одного удара, чтобы свалить такого богатыря.

Брат, тот, что был жив, даже не покосился на вошедших. Он так и сидел, словно выжидая чего-то. Отер придержал за локоть прошедшего мимо как ни в чем не бывало Ханура и шепнул:

— А это что, милчеловек? Так и надобно, чтобы княжьи вернейшие слуги порубленные посредь двора валялись?

Урод, явно раздосадованный такой внезапной задержкой, только бросил холодно:

— Когда князь в буйство впал, Нравичи первыми к нему кинулись. Удержать дорогого родича, уберечь, чтоб не навредил себе. Верные, как псы! — Говоря это, Ханур скривился так, будто съел полную горсть кислых ягод. — Хотели помочь, выходит. А Осмомысл, он-то венец княжий не на пирах получал от тяти, а кровью брал… Вот и сейчас. Хоть стар уже владыка, а хватка есть. Никто толком и не сообразил, когда выхватил князь меч, как рубанул. Да только вот так и остался лежать разваленный слуга верный.

Он сокрушенно покачал головой и закончил:

— А этот вот теперь сидит. Сторожит. Говорят, оттащить пытались, да куда там. Сказал только, что сам будет ждать — коль вернется брат, то лично его сечь будет мертвяка. Никому другому не доверит. А кто еще раз подойдет, того тут же отправит Лес искать. За компанию. Так его больше и не трогали, ну его, махину такую.

Отер еще раз глянул даже с неким сочувствием на живого Нравича. Никак он не походил более на того чванливого негодяя, хозяина жизни при кормушке князя. Бледный, опустошенный, словно потерявший часть себя. И может и впрямь правду говорят, будто у однобрюшков один ведогонь на двоих?

Глядеть на близнецов, мертвого и живого, было тяжело, а потому молодец поспешил отвести взор и чуть было не упустил, что Ханур оказался уже на крыльце.

И вдруг вновь припомнился ему глупый балбес из обоза беглецов, что и про князя безумного говорил. Второй уж раз, выходит, попал в цель?

Какая-то злость вдруг взяла парня. Да что ж это тянут их, как жеребчиков несмышленых, ничего толком не растолковывая! В два прыжка оказался он подле щуплого мужика, дернул с силой за лохмотья так, что раздался треск тряпья, и прорычал в изуродованное лицо:

— Или ты скажешь, что тут творится, или клянусь чурами, Ханур, на этом подворье появится еще одно хладное тело в ожидании упокоения!

Чужак внимательно поглядел в глаза молодца и тяжело вздохнул:

— Пойдем, Отер, сын Вала. Пойдем. Немного осталось…

И он неспешно отворил широкую дверь в терем князя.

В черном провале клубился мрак, и лишь где-то в глубине слышался едва различимый безумный вой.

Горница, в которую привел Отера Ханур после долго блуждания по темным коридорам, утопала в полумраке. По углам копились густые страшные тени, и казалось, будто под лавками нет-нет да кто-то и прошелестит, промелькнет. И впору было б списать на проказы домовой нечисти, любят озоровать какие прокуды аль домовята, но нет — не станут шалить небыльники в тяжелый час. Нипочем не станут.

Все было здесь жутко и как-то гулко. Словно оказался в подвале сыром. Только лишь пара лучин, что потрескивали в красном углу среди темных ликов идолков чуров, не давали потемкам навалиться, погрести под собой все вокруг. И в этих хрупких алых отблесках Отер сразу увидел ее…

Княжна лежала в наспех сбитой времянке-домовине, которую водрузили на скамьи. Была она обряжена в белый покойницкий саван, уже омытая в бане и украшенная. На бледном облике ее читался какой-то покой, и больше походила она на спящую, чем на ушедшую — не осунулось и не заострилось лицо, не запали, обрамленные темными пятнами, глаза, не выглядела сухой и пергаментной кожа, и оттого больше походила теперь она на прикорнувшую перед тяжелыми гуляниями невесту. Такая же тихая, печальная и красивая.

Отер не удержался, рванул вперед так, что не поспел удержать его ни дядька, ни колдун княжий. Припал к домовине, склонился, тронул ладонью грубой щеку любимую, все ожидая, что вот распахнет Избава глаза, глянет сонно и улыбнется. Как улыбалась часто еще в шальную их юность. Блеснет искрами смеха с легкой издевкой, и оба они…

Пальцы едва коснулись бледной кожи девушки и тут же замерли, одернулись. Княжна была холодна и тверда, словно камень в северных землях. С миг юноша постоял в оцепенении. В голове путалось, тумнилось, и все это вдруг показалось ему ненастоящим, наведенным. Молодец блуждал непонимающим взглядом по горнице, не веря. Не веря. Не веря!

Его обманывают, хотят заплутать, сбить, сломать! Чтобы никогда он не смог вернуться к любимой, чтобы… В голове одна тяжкая дума сменялась другой, не успевая облечь себя в завершенную стадию, и лишь обрывки их трепетали вокруг. То виновен был Осмомысл, что навел дурман, то тут же злобный колдун Ханур, потехи ради решивший сбить парня с пути, то подлые босорки, что были порублены давеча на пути у Тугар-болот… Кто-то, кто-то играл с ним, как дворовый пес с загнанным мышонком.

Перед глазами все плыло, все выглядело потешным, как на ярмарке, когда кое-как размалеванные доски превращаются в целый помост для скоморохов. Вот! Вот же! Вижу! Наспех сколоченные бревна лживой комнатушки, ненастоящие лавки, огоньки лучин, вырезанные из кусочков осенней листвы, и в потешной домовине притворщица, что даже не похожа на Избаву, намалевалась белилами и все ждет, ждет…

Чего?

Он не выдержал, рухнул на колени и громко, протяжно завыл.

Сквозь какую-то пелену, что окутала его теперь, слышал он обрывки голоса. Кажется, это был Ханур.

Старик рассказывал про случившееся горе, про нежданную беду, что шагнула вдруг на порог княжьего терема. Про мальчонку-гусляра, змею пригретую…

Кажется, упоминал что-то про то, как обезумел Осмомысл, потерявший любимую дочь, как заперся в своих покоях и никого туда не впускал. Да и особо нет желающих ломиться к нему, после того, что сделал он с одним из Нравичей… Кому ж охота под княжий меч подставляться…

Плыл голос колдуна, проникал порой под плотную завесу, укрывшую парня.

Про многое говорил Ханур, да только почти не слушал его Отромунд, а что долетало до ушей, то не имело теперь никакого значения. Не стало более смысла для молодца. Совсем не стало.

Вместе с гибелью любимой рухнул весь его мир.

И представилось вдруг ему таким странным и мелким все то, на что пошел он. Скитания по свету, вызов, брошенный гордости воеводы, невыполнимое задание и смерть, десятки раз смотрящая ему в лицо, чтобы… Не смогла урвать добычу и явилась, выходит за Избавой?

Отыгралась.

И теперь все, все напрасно. Нет более любимой, не к кому возвращаться. Да и вместо острога городище, погруженное в страх и траур. Терем родной, с детства знакомый и тот нынче лишь гнездо пустое, покинутое, а родня вся в краях дальних… Сыщется ли?

Что теперь делать? Что делать?

Среди хоровода мыслей вдруг вновь вспомнился сбивчивый дурацкий рассказ парня с телеги. О смерти Избавы, да о том, что колдун черный, прихвостень князя, запер в девице ведогонь ее. А ведь выходит, что тот самый чаклун это… Ханур и есть?

— Когда… — Голос слушался плохо, и из горла юноши вырвался не то хрип, не то стон. — Когда… она…

Отер так и не смог найти в себе сил сказать последние слова, но урод, стоявший чуть поодаль, все прекрасно понял. Шагнул чуть ближе, совсем каплю, словно опасаясь убитого горем молодца, и шепнул вкрадчиво:

— Третьего дня…

— Кто? — стиснул зубы парень, чувствуя, как внутри начинает бурлить холодная ярость. Беда она всегда виноватого ищет.

Это почуял и колдун, а дядька, что по привычке так и застыл подле дверей в горницу, тяжело вздохнул.

— Так говорю ж, — в голосе Ханура послышались заискивающие нотки. — Гусляр. Пригрели мальца бродяжку. Он не одну неделю играл тут, при трапезах, потеху наводил… Кто ж знал, думал, что такую гадину приютили. А он… ножом. В ночи… Но ты, Отер, сын Вала, не кручинься. Сыскали, говорят, его витязи князевы. Разве что от злобы да горя погорячились, не оставили для Осмомысла. Прямо на месте и изрубили. Туда ему и дорога, тваренышу! Хотя, коль попался бы в руки он…

Дальше Отер опять не слушал. Даже месть и та ушла от него, вильнула хвостом. Ярость стихла также внезапно, как вскипела, оставляя внутри лишь подернутую пеплом пустоту.

Юноша еще раз поднял глаза на тело княжны. И вновь почудилась она как живая. Еле сдержал себя молодец, чтобы не тряхнуть за плечи, не прижать к себе и звать, звать…

Голос Ханура из-за спины змеей прошелестел где-то рядом:

— Не тронул ее ни тлен, ни проклятье запертого Леса, — он словно прочитал мысли Отера и предугадал вопрос. — Замкнул я ведогонь внутри девицы…

Парень хотел было спросить, зачем, но и тут колдун оказался проворнее.

— Не мог я оставить ее на поругание, на рубку витязей, — лелейным голоском залепетал урод. Даже не глядя на старика, Отер почему-то отчетливо представил, как в клочковатой бородке блуждает виноватая улыбка. — Были мы с ней дружны. С тех самых пор, как принял меня к себе князь Осмомысл, так с Избавушкой мы близки стали. Как дочка была мне княжна, всем делилась, ничего не утаивала…

Где-то от двери злобно прошипел что-то бирюк, но Ханур не обратил на то никакого внимания и лишь продолжал:

— Часто, очень часто про тебя, Отер, сын купца Вала, она сказывала. Все ждала. И ни на миг не сомневалась, что воротишься к ней… — Он на мгновение замялся, шумно сглотнул. Слезу набежавшую что ли сдерживал? — Потому-то я тебя и поджидал-дожидался. Потому и дух девичий запер в теле. Чтобы не вернулась она нежитью отвратной. Чтобы дань воздать и ей, и любви вашей…

Голос его надвинулся ближе и звучал теперь почти вплотную, обдавая ухо Отера жарким дыханием:

— Подумал я, что лучше будет… — Комнатка упала в давящую тишину. Казалось, даже лучины и те перестали потрескивать сгораемой щепой.

Отер не выдержал:

— Что? Что подумал?

Ханур, который, видимо, только того и ждал, чуть не пропел:

— Коль горе уж случилось… Чтобы свел ты ее в Лес. Проводил бы дух любимой до самой последней заставы. Дабы не развеялся он без вести, дабы не обернулась она мертвяком блуждающим, тварью лютой… — слова колдуна лились густой липкой струей, постепенно наполняя пустое нутро молодца. — За ручку бы провел, сам убедился, что встала Избава в один ряд с предками. Что покой нашла…

Последние слово упало на дно колодца. Разлетелось гулким эхом.

Отер, до которого только стало доходить сказанное Хануром, даже немного опешил, повел понурыми плечами.

— Да как же я смогу? — пробубнил он. — Никому не подвластно и раньше было такое, а после раскола и подавно. Ни живым туда нельзя, ни мертвым назад… Лишь богатыри да ведуны могли, да и то по кромке, по Пограничью. И все больше в былинах да сказках…

И он не удержался, перевел взгляд с бледного лица Избавы на колдуна.

Чтобы тут же наткнуться на противную виноватую полуулыбку.

— А я на что? — затараторил тот и хитро прищурился. Даже губы облизал от возбуждения да дернул щекой так, что шрам вновь заплясал по лицу. — Я помогу. Чай, не чужой была мне девчушка. Я бы и сам, но любовь ведь… Тебе хотел удружить. А я многое умею, многое знаю. Знаю…

Отеру вдруг показалось, что последние слова сказал не Ханур, а кто-то другой. Чужак, на миг выглянувший из-под личины колдуна, но почти тут же наваждение исчезло, и осталась лишь болтовня урода.

— Да и ты парень лихой. Вместе уж сладим. Избавушку-доченьку сведем на покой. — И не давая опомниться, тут же подкинул сокрушенно: — Она так ждала. Так ждала тебя…

Молодец медленно встал и долго глядел в белое неподвижное лицо княжны. Его ладонь легла на крохотную ручку девушки. И в этот раз он не одернулся, будто желал впитать в себя лед и камень покойницы.

— Я пойду, колдун, — едва слышно обронил он. — Учи, что делать надобно.

Он резко повернулся, и в сухих глазах его стояла решимость.

— С рассветом мы идем в Лес, — сухо бросил парень и спешно вышел прочь.

Дядька, что хотел было поторопиться следом, все же на миг задержался и зло уставился на Ханура, стиснул копье. Однако ж колдун ни на миг не смутился, а напротив лишь презрительно усмехнулся:

— Ползи следом, пес. Негоже тебе от хозяина далече отходить. Иначе и себя потерять можно, верно?

Бирюк ничего не ответил.

Обжег испепеляющим взглядом урода и нырнул в темноту коридора.

Отер стоял на крыльце, опершись о резные перила и задумчиво глядел вдаль.

Там, за кромкой самого далекого черного леса робко занимался рассвет. Еще пара часов, и первые лучи осеннего солнца плеснут через край, проложат тропки во тьме.

Скоро.

В голове юноши, опустошенного и потрясенного, вяло копошились мысли, но текли они будто бы мимо, не трогая его, не будоража. Так бывает, когда сразу после крепкого сна ты еще не вернулся в мир окончательно, все еще витая где-то в призрачных слоях, и вот эти самые отголоски постепенно растворяются внутри. Миг, другой, и расплывутся паром, как не бывало.

Уже не в первый раз Отер прокручивал в голове события последних часов, последних дней, недель, все спрашивая себя, мог ли он успеть? Мог ли он вообще предотвратить, предвидеть? И отчего-то здравый ответ, что не мог, что все судьбы давно уж отмерены, что в этом мире случиться может что угодно… Этот ответ казался фальшивым. Словно сам молодец пытался сыскать себе оправдание.

От этого было еще горше.

Рядом, расположившись на ступенях, сидел дядька, такой же хмурый и понурый. Он по обыкновению строгал очередную деревяшку, вычеркивая ножом одному ему ведомую фигурку. Отер не дергал бирюка, понимал, что порой в тяжелый час надобно занять руки, и коль его не были бы такими корявыми да неумелыми, то и он, может…

Парень бездумно водил взглядом по двору. Порой он останавливался и подолгу рассматривал крепкую спину Нравича. Тот так и продолжал сидеть в стылой грязи подле бездыханного тела брата. Отер поймал себя на мысли, что даже немного завидует однобрюшку — сейчас весь его мир был заполнен одной целью. Избавить как можно быстрее погибшего близнеца от незавидной участи мертвяка. Хотя… ведь он сам, сам сейчас оказывается в том же положении, и теперь его цель также не дать Избаве быть поруганной мятежным духом. Разве что он пойдет дальше — он проводит ее до самого края, даже если…

— Не отговаривай, — шепнул Отер, не сводя глаз со спины Нравича.

Дядька не ответил. Лишь покосился слегка на стоявшего наверху юношу да дунул на деревяшку, сдувая стружку.

— Знаю, что думаешь, — сказал Отер чуть погодя. — Думаешь, что в большую беду идем. И я не спорю. Да только мы с тобой и не в такие переделки влезали, нам ли привыкать?

Шутейка получилось натужной. Бирюк лишь закусил ус по привычке и стал выковыривать пальцами щепку, что щелкнула из-под ножа и застряла в кольцах старой кольчужки.

Небо нехотя начинало алеть. Тени под сводами конюшен и пристроек перестали клубиться тьмой, и теперь можно было даже разобрать что-то внутри. Будто из мрака проступали оплетки, утварь, распряженка и кадки с сеном. Пока еще серые, плоские, не напитавшиеся красками дня.

— Знаю, что думаешь, будто и Лес не сыщем, и сами пропадем, — вновь заговорил Отер. — Но ведь у варяжки получилось. Сумела Яра брешь сыскать. Нырнула в Пограничье. А там уж и до Леса рукой подать… Коль верить былинам.

Дядька только покачал головой и хмыкнул. Мол, и где та варяжка? Что сталось с дурехой? Вот коль вернулась бы да как на духу рассказала, что там творится, тогда другое дело. А так…

Утопленник тоже знает, насколько в реке глубоко.

Парень не нашелся, что можно было б ответить на такое, а потому лишь потупился и стал разглядывать перила. Потертые сотнями сотен рук, выбеленные до блеска.

Тишина блуждала по предрассветному двору подле терема князя. Заглядывала в распахнутые двери, любовалась резными скатами крыши. Она какое-то время постояла подле мертвого Нравича, хотела было что-то сказать скорбное, но в последний момент поняла, что тем самым прогонит сама себя, а потому пересекла двор и уселась рядом с бирюком.

Чтобы тут же испуганно вспорхнуть и унестись прочь, когда вновь заговорил молодец.

— Опоздал я к ней. Пока тешил себя подвигами да искал князю забаву. Насолить Осмомыслу хотел, нос утереть. Вот я какой! Богатырь! Достоин твоей дочки… А оказалось…

Он прерывисто набрал в грудь воздух, помолчал, как с духом собирался, и выпалил:

— Расшибусь, а в последний путь провожу любимую… Раз в жизни не довелось побыть вместе.

Дядька вздохнул, после чего запрятал куда-то деревяшку, нож, и поднялся. Скрипнули под сапогами ступеньки. Бирюк встал рядом с Отером и положил крепкую руку на плечо юноши. Глянул пристально в глаза, а как поймал ответный взгляд — кивнул коротко.

«Значит, так тому и быть, — промолчал. — Я завсегда с тобой!»

— Ты не думай, — нахмурившись, сказал молодец. — Я этому полозу подколодному доверяю не больше, чем вурдалаку на погосте. Чую сердце поганое…

За их спинами раздался глумливый короткий смешок:

— Да и вы мне не по нутру, не братушки, об одно весло мозоли не натирали. — На обернувшихся друзей взирал неслышно подошедший колдун. От взгляда Отера не укрылось то, что был он, несмотря на напускную спесь, устал и изможден. — Да только ради Избавы-лапушки на все пойду.

Пристыдил, значит.

Ханур помолчал, еще раз окинул молодца и бирюка колючим взглядом и добавил сухо:

— С дворней… — Он замялся и скривился. — Что остались дела, я все справил. Пойдем, Отер, сын купца Вала. Пойдем забирать Избаву.

— Может, телегу? — встрепенулся юноша и стал зачем-то озираться, будто и впрямь удумал вот так враз сыскать ее.

— Не пригодится тебе телега, — бросил урод. — Только этого оставь.

Он кивнул в сторону дядьки. Будто плюнул. Когда же парень хотел возразить и самой грубой речью поведать о друге верном, то колдун лишь воздел узкую ладонь:

— Нельзя ему туда. Я обряд только провел… Мало ли.

И дядька вдруг придержал выступившего вперед молодца и согласно кивнул. Подожду, мол.

Колдун же уже нырнул обратно во вход терема, откуда лишь недавно неслышно появился.

Когда они вновь оказались в той самой горнице, Отер поначалу думал, что надобно вынести им тело княжны. А потому не совсем понимал он и ненужность телеги, и отчего это дядька вдруг покладисто согласился со взбалмошным и странным колдуном. Все же домовину с Избавой сподручнее выносить вдвоем, да и после…

Но все эти размышления вмиг улетучились, стоило парню опять взглянуть на лицо покойницы. Нет, она все также лежала неподвижно в своем пристанище, как и прежде бледная и словно спящая, но что-то теперь неуловимо изменилось. Походила она именно на усопшую, пусть только что, но… Это чувство поселилось в молодце разом и обосновалось где-то внутри.

А еще зачем-то были погашены лучины, и по комнатке блуждал предрассветный сумрак, отчего все казалось будто смазанным, неверным. В растерянности юноша стал оглядывать покои княжны, и тут он увидел: подле домовины, почти у самого изголовья, стояла она.

Еле различимый зыбкий силуэт, знакомый хрупкий стан, сложенные по привычке перед собой руки, слегка горделиво вздернутый носик. Да, это была Избава. Пусть теперь напоминала она больше сизый туман, прозрачный и неверный, но все же не узнать ее было невозможно.

Девушка застыла неподвижно, понурив голову, и могло показаться, что смотрит она на себя саму, ту, что лежит нынче в саване.

— Любава! — выдохнул одними губами помутившийся от радости Отер и ринулся к возлюбленной, однако вдруг обнаружилось, что сделать он этого не в силах. Мало того, даже крохотного шажочка ступить не удалось.

Не понимая, что происходит, он с силой дернулся раз, другой, но невидимые оковы только крепче сжимали, и вскоре в руке дернула резкая боль. Юноша с хрипом обернулся и обнаружил, что Ханур держит его.

Да так, что не шелохнуться, не крутнуться. Тот самый щуплый, несуразный колдун с уродливым лицом, повадками старика и глазами полоза. И ведь цепко как легла узкая ладонь его на запястье парня. Тиски, не ладонь.

Все еще не понимая, что творится, Отер рванулся еще раз в надежде добраться таки до княжны. Даже не удосужился спросить, отчего это самый лучший друг Избавы вдруг решил не пускать любого к ней.

Дернулся сильнее, еще сильнее.

И со стоном припал на колено — такая боль пронзила все тело.

А перед его лицом почти в упор уже тускло поблескивали глазки Ханура.

— Не смей! — прошипел колдун, и юношу пробрала дрожь. Говорил не старик, а тот. Тот самый, кто давеча ночью лишь выглянул из-под личины, а теперь же высунулся целиком. Страшный, жуткий, беспощадный. Знающий! — Не смей касаться ее, щенок! Три дня и три ночи нельзя трогать ведогонь неприкаянный. Себя она не помнит, никого не помнит! На мне она завязана покамест, я держать и буду. Иначе…

Взгляд колдуна врезался все сильнее в юношу, пронзал нутро, заползал в самую суть. И плелась паутина чужого голоса:

— Иначе почует жаждущий жизни ведогонь сосуд живой. К тебе кинется. В тебя кинется. Быстро тогда двоедушником век закончишь. А мне потом все сызнова…

Ханур осекся. Умолк. Отвел взгляд, и пропало страшное наваждение. Перед согбенным Отером стоял все тот же неказистый сутулый бродяга в черных лохмотьях. Моргал чуть растерянно и бормотал что-то себе под нос.

Да еще безучастно, как и прежде, парила дымкой княжна у изголовья собственного тела.

— Да, да! — еще раз пробормотал старик, озираясь и глядя то через одно, то через другое свое плечо. Теперь он напоминал тех несчастных нищих на рыночных площадях, что поражены были безумием. Но почти сразу он взял себя в руки, глянул на юношу и хмыкнул чуть виновато. — Успеешь еще с ней проститься. Будет такая оказия. Как шагнем в Пограничье… Там все себя ненадолго вспоминают. А пока что — меня слушай во всем. Уяснил?

Отромунд невольно сглотнул и кивнул.

На дух Избавы он старался лишний раз больше не глядеть.

Рассвет резал розоватыми лучами нависшие над острогом тучи.

Холодная роса уже осела на жухлые травы, отчего поле казалось каким-то склизким. Грязь дороги, за ночь успевшая затвердеть и теперь похрустывавшая под ногами, чернела среди рыжеватого полотна и уходила вдаль.

Пропадала в черном еще лесу.

Позади остался Опашь-острог, непривычно тихий и печальный. Даже редкие ладьи, что можно было приметить возле пристаней на темное ленте реки, и те казались заброшенными. Но то было обманчиво — не пройдет и нескольких часов, как вылезут, сначала робко, а там и посмелее, первые любопытные. Начнут делиться слухами да пересудами. С широко распахнутыми глазами будут наперебой рассказывать друг другу про ужасы последних ночей, обильно приукрашивая все выдумкой. А там, глядишь, и раздадутся первые крики зазывал в торговых рядах, раздастся первый детский смех, завизжит первая девка, как бы невзначай ущипленная за бок молодцем. Закипит вновь жизнь, забурлит. И никак иначе.

Разве что спустя пару дней все же осмелятся княжьи дружинники заглянуть в покои старого Осмомысла, чтобы обнаружить там бездыханное тело владыки. Да и прихоронят по-тихому, тайком, после трех дней рубки мертвячьей великого воеводу на окраине, за частоколом. Три могилы будут средь высокой травы — князя да двух его верных слуг, братьев-однобрюшков Нравичей. И никто не сможет объяснить, когда и как умер выживший витязь, сторож брата своего. Да и надо ли? Правильно говорят мудрецы — с глаз долой и ладушки.

Но то будет позже, а пока…

По стылой с ночи дороге уходили трое.

Крепкий широкоплечий парень, кряжистый воин в древней кольчуге и щуплый старик-бродяга да еще… девица в простом белом сарафане, в какие обычно обряжают на погост или свадьбу…

Четверо?

Нет. Видать, почудилось в сумраке. Шалит рассвет.

Трое покидали Опашь-острог. Уходили в Лес.

Лист Ведающих: Бадзула

Облик

Те, кто встречал этого злого духа, сказывают, будто выглядит он как нищенка неряшливая. Обряжена она в лохмотья драные, вид имеет дикий и отвратный. В глаза же ей и вовсе лучше не глядеть, потому как таится в них что-то дурное.

Обиталище

Бродят бадзулы обычно по обочинам дорог, прикидываются бродяжками да норовят путников аль переселенцев подманить, к ним прибиться.

Норов

Пакость наводят изрядно бадзулы. Все их кружение есть человека с толку сбить, запутать, нить жизни отмерянную перевязать иначе, скомкать да истрепать.

Вняти

Сей злой дух заставляет людей оставить свой дом родной да идти бродяжничать, забыть кров и очаг. К кому подселилась бадзула, все у того из рук валится, все сердцу не милу. Будто искать начинает сам не знает чего.

Борение

Дабы не подселилась эта пакость да не вершила свои темные делишки, не утаскивала в свое кружение, надобно подмести в избе веником из осины сплетенным, а сор, что собран был, вынести далеко за забор, да в сторону иную от заката выбросить.

Уж неведомо, сколько проплутали они по лесам темным, болотам топким да дорогам пустым. На Руси и так нечасто встретить можно путника, потому как опасное это дело — выходить за ворота деревенские, а с приходом осенних стылых ночей так и подавно. Вот и вынужденным странникам за все то время не попалось ни разъезда конного, ни обоза торгового — нынче замерло все до первых снегов, что прибьют распутицу, скуют морозами непролазную грязь. Но притом, слава чурам, не докучали и мертвяки всякие да нечисть одичалая. Не лезли упыри да трупари, не шкодили луговички и кикиморы. Даже завалящий боровичок не норовил на постое умыкнуть из котомки краюху хлеба. Хотя тут оно, может, и понятно: кто бы в здравом уме, будучи даже нежитью, полез к такой странной троице? Небось, от колдуна уродливого за версту несло волшбой. Да дух Избавы…

При мыслях о княжне Отер все больше впадал в кручину и печаль. Стал он теперь молчливым да смурным, а на привалах обменивался лишь пустыми фразами с дядькой. Разве что нет-нет да и прилипал, будто банный лист, с расспросами к Хануру.

Не раз и не два отбрехивался колдун от юноши. И так, и эдак оттягивал разговоры да расспросы, а все же пришлось однажды держать ответ.

Случилось это темной ночью на одном из постоев. И вроде было все как обычно, развели огонь, натаскали хворосту для костра да веток для лежки (не в грязи ж лежать, право, а леса нынче мокрые) и расположились в круг, перекусить, значит, да ко сну готовиться. И надо ж было ведогоню Избавы вновь мелькнуть, метнуться неподалеку от Ханура дымкой призрачной, о себе напомнить.

Тут-то парня и прорвало.

Долго, видать, копилось, бурлило внутри.

Выпалил все он колдуну как есть. Что на душе лежало, что терзало. Да и прижал буквально к стене Ханура, припечатал, мол, отвечай на все без утайки. Иначе, клянусь предками, ни шагу более не ступлю.

Вот тогда и хватило черному глянуть лишь один раз в глаза парню, чтобы понять — придется. Вздохнул он, дернул щекой, шрамом зазмеившись, да начал по порядку.

— Ведем мы, как ты уже смекнул, княжну в Лес. То ты разумеешь. Равно как и то, что раньше пройти к нему можно было через Пограничье. Сени из мира живого в царство Мары, во владения Кощеевы. — На краткий миг Ханур дернулся, как от удара, и что-то забормотал себе через плечо. Однако быстро охолонулся и продолжил: — В старые времена, до раскола этого проклятущего, водили почивших Яги прямо до опушки Леса. Под ручку, ласково. Этот, вон, знает. Тебе, старик, небось на погосте пропуски давно ставят.

Он кивнул в сторону сидящего чернее тучи дядьки и невесело хохотнул.

Никто не поддержал, а потом колдун свел брови и стал вещать далее:

— А Пограничье оно ж как… — он замялся, силясь подобрать нужные слова, и стал делать в воздухе непонятные движения узкой ладонью. Словно пытался что-то изобразить. — Как… Да что твой жир на воде. Ходит пятнами, крутит туда-сюда. И где-то граница та потоньше. Вот нам-то и надо сыскать такое местечко.

В навалившихся сумерках ухнул филин. Ханур отвлекся. Долго и настороженно вслушивался в темноту леса. Отер переглянулся с дядькой в недоумении: вот уж не походил колдун на того, кто будет бояться хоть чего-то, что во мраке крыться может. Такому впору самому в потемках хорониться. Да он и хоронился, коль вспомнить родное подворье Отера в Опашь-остроге.

Урод меж тем вновь бросил что-то невнятное куда-то вбок, бешено сверкнул глазищами и тут же как ни в чем не бывало продолжил сказ:

— Когда-то я знавал, как сыскать такие местечки. И даже одному дурню путь-дорогу туда указывал, — колдун при упоминании об этом скривился так, что молодцу показалось, будто вся его угловатая узкая морда пойдет трещинами, полопается, а пресловутый противный шрам и вовсе уползет куда-то за воротник. Явно то воспоминание не было самым добрым в странной жизни щуплого колдуна. Он опять что-то забубнил и на этот раз взять себя в руки смог далеко не сразу. Отеру даже показалось, что в отблесках костерка разглядел он испарину, проступившую на лбу и крючковатом носу Ханура. Но вот он отдышался и просипел: — Вот туда-то мы и идем. Авось, есть еще грань хлипкая. Брешь.

— Коль нынче все закрыто наглухо, то какая уж разница, где в стену ломиться? — пожал плечами Отер. Он слушал внимательно и всеми силами старался понять заумные и путанные речи колдуна.

— Это, юноша пылкий, — протянул Ханур, — только в стародавние времена богатыри могли. Чтобы хе-хей да напролом. Да Ягу за шкирку, веди, мол, старая, показывай путь. Им-то вообще закон неписан был. Ни от Были, ни от Небыли. Ты уж явно не богатырь. Хоть и крепкий на вид. И такой же дурной.

Пока Отер размышлял, обидеться ему или же польститься, Ханур пробормотал еле разборчиво:

— Да еще ведуны могли тропинку проложить… Да только где ж их теперь сыщешь. Правда, видал я при Осмомысле одного. Сразу приметил. Да только червь то, слизь, а не ведун. Да и… — Он вдруг резко оборвал себя и разом умолк.

Дядька и Отер не обратили на то особого внимания и не расслышали, как колдун зашипел чужим голосом:

— Совсем что ли последнего ума лишился? Разоткровенничался, как на поминках. Еще б выложил, что пришлось нам приморить ведунца того, дабы не учуял он силу нашу да не нашептал Отромунду лишнего. Аль друзей себе завести решил?

— Без тебя знаю. Не лезь! — огрызнулся Ханур и тут уже поймал на себе вопросительные взоры спутников. Махнул рукой, пустое, мол.

Тьма навалилась на опушку, где разбили ночлег странники. Налетел холодный ветер, загудел в кронах высоких сосен. Порой он спускался и вниз, к костерку, и от резких порывов сидящие у огня невольно кутались в походные плащи и тянули руки к трепещущим рыжим язычкам.

— Так, а как мы брешь-то откроем? — чуть погодя задумчиво спросил Отер. — Коль даже ведогони не могут пройти, да и Яги не водят…

— Так, это… — замялся Ханур, — силой любви крепкой. Оно ж как завсегда самое сильное дело.

Он вновь стал пытаться что-то изобразить в воздуха, шевеля пальцами, и все бормотал:

— Есть у нас живое… И неживое есть. А меж ними любовь крепкая, что их одной лентой скрепляла, будто на свадьбе. Которой не случилось… И та любовь, значит, силой невиданной обладает, что открыть может заветный проход… Ты сказок что ли не слыхивал?

Последнее Ханур прорычал зло. Он явно сбился и запутался, а потому и у Отера, и у бирюка не осталось и тени сомнений, что сам колдун мало представляет себе их дальнейшие действия, надеясь на «авось».

Понимая, что несколько заплутал, Ханур пожал узкими плечами и выдохнул:

— А там уж как попрет. Сам понимаешь, такое после раскола никто не пробовал. И я совру тебе, коль скажу, что точно знаю, чем все обернется. — парню даже показалось, что в этот раз черный говорит почти искренне. — Да только я все, что от меня зависит, сделаю. Избаву-девоньку проводим!

Он пожевал сухими губами и с шумом почесал клочковатую бороду.

— Да и что мы теряем, — внезапно весело крякнул Ханур. — Коль не получится ничего толком, то отпустим ведогонь княжны. А дальше уж пусть мечется, как и прочие. А уж в Опашь-остроге, думаю, найдутся удальцы порубать венценосную упырицу. Не впервой, чай.

И он с хитрым прищуром зыркнул на опешившего от таких слов Отера. Его стрела вновь попала в цель. Парень насупился и сжал кулаки. По всему его виду сразу было ясно, что он в блин расшибется, а доведет любимую до леса. Одна мысль об ужасной участи, что ожидает ее, терзала его крепко.

Ночь плыла над миром тихой водой.

Догорал костерок. Затихло все в лесу, и теперь не ухал филин, не шуршали меж коряг гады, да не сновали ночные животинки. Все погружалось в дрему. Путники еще немного порассуждали о пустом, но от Ханура почти ничего нельзя было более добиться, а потому вскоре все трое развалились на ночлег.

Тихо шипели затухающие угольки и в алых робких отблесках нет-нет да и мелькал зыбкий силуэт хрупкой девицы.

Через три дня пути выбрались они на пригорок.

И не было в нем ничего приметного, мало ли на бескрайних просторах Руси Сказочной таких средь лесов топорщится. Прошли бы Отер и дядька да не глянули, однако ж колдун остановился как вкопанный.

Долго, очень долго принюхивался Ханур, бормотал себе под нос что-то. После же начал рыскать, круг за кругом наворачивая да все приговаривая:

— Здесь. Здесь было. Чую!

После чего он опять замер. Выудил из-под длинного тряпья неведомо где сокрытую до того котомку и долго в ней копался, пока не сыскал нужное. Молодец и бирюк увидали, что было то всякое барахло чаровское. Часто такое можно было при знахарках да ворожеях наблюдать. Сушеные лягушачьи лапки, гребни черного петуха, какие-то кривые палочки, перетянутые нитками, клыки невиданных зверей, ржавые кругляши да… Чего там только не было. И всю эту мелочь Ханур тут же в беспорядке раскидал прямо в жухлую траву. Стал громче бормотать что-то.

Отер не мешал, здраво рассудив, что уж лезть к колдуну в колдовских делах его будет совсем дурной затеей. Дядька же, встав рядом, хмыкнул неодобрительно.

— Не спорю, — кивнул парень, невольно залюбовавшись, как узкие ладони Ханура споро снуют над раскиданным барахлом, перекладывают в одном ему ведомом порядке. — Не верю я чаклуну ни капли. Тоже мне, заботливый нашелся. Явно у него своя корысть есть… Да только коль поможет он сыскать проход, то другого нам и не надо, верно?

Бирюк заворчал было, но тут колдун вдруг вскочил на ноги и радостно завопил:

— Да! Говорил же, помню! Помню! Тут было. Неподалеку! А вы не верили.

При этом обращался он явно не к спутникам, а как будто бы к себе. Однако ж Отер и дядька, что за эти дни порядком привыкли к взбалмошному поведению урода, лишь пожали плечами и припустили следом за внезапно рванувшим с места колдуном.

И впору было поспешать, потому как Ханур оказался неожиданно прытким, и стоило большого труда не упустить из виду меж деревьев мечущиеся черные крылья тряпья.

Но, против ожидания, беготня эта порядком затянулась. Ханур то останавливался, вслушиваясь в одному ему ведомые звуки, то менял резко направление, словно заяц, то вовсе разворачивался и мчал обратно.

Так продолжалось чуть ли не до самого заката, и Отер хотел было нагнать обезумевшего колдуна да отвесить крепкий отрезвляющий подзатыльник, когда тот вдруг выскочил на длинную просеку и остановился.

В вечернем зареве пустырь казался ржавым и словно медленно заполняемым густой алой пеленой заката. И стало оттого молодцу жутко. Повеяло в этом месте чем-то чуждым, страшным, от чего любая живая душа бежать готова.

— Тут, тут! — шептал Ханур, брызжа слюной на встопорщенную бороду. — Вовремя поспели. Как раз к закату! К закату! Да! Есть время, Отер, сын купца Вала, есть время! Здесь вскрывать надо! Здесь тонко!

— А что к закату-то? — брякнул порядком запыхавшийся парень, и колдун, который за их недолгое знакомство растерял изрядную толику спокойствия, затараторил:

— А-а-а! Вот тут-то и заковыка! Думаю, что надо не просто так ломиться, а пробовать на стыке входить. Когда день и ночь местами меняются, когда нынешнее сменяет былое. Вот! Вот тогда-то и должно сладиться!

С этими словами колдун вновь припал на колени и стал с усердием чиркать ножиком по земле. Он резал сухую траву, вскапывал комья грязи, скрежетал лезвием о попадавшиеся камушки и все бормотал, бормотал что-то.

Отер и дядька благоразумно решили не приближаться покамест, дабы не мешать странному обряду (да и себя поберечь, а то мало ли), а потому стояли поодаль.

Ханур копал.

Осеннее стылое солнце заваливалось за гряду черного леса. Тени становились все длиннее, рыжие пятна на стволах деревьев уступали места сиреневым кляксам, а просека медленно погружалась в сумрак.

Колдун копал.

Делал он это все быстрее. Движения его стали рваными, дергаными, он то и дело озирался на неумолимо падающий прочь огненный блин и все рыл, рыл. Бормотание его сменилось сначала на хрип, а там и на визгливый крик:

— Почему? Почему не ладится? Вот баба мертвая, дух ее. Вот живой суженый. Что, что еще надо?

Врезался раз за разом черный от грязи нож в землю, летели влажные комья, марали узкие сухие руки колдуна.

— Почему? — шептал, чуть не рыдая, щуплый колдун, уже возя вокруг себя, будто стараясь выискать, схватить.

И вдруг тут же ответил сам себе чужим глухим голосом:

— Оплошал ты! Оплошал! Мы знали, что дурная то затея…

— Замолкни!

— Зря шли, время зря теряли. Доверился ты ей, а не стоило…

— Не тебе меня поучать! Я, я главный!

— Коль был бы, то разве пошел бы на поводу у…

— Заткнись!

Колдун уже метался в бреду. Нет, он не копал больше. Теперь он брыкался в грязи, размахивая ножиком, словно норовил попасть в кого-то невидимого и ненавистного. Глаза его горели лихорадочным огнем, на губах выступила белесая пена, и казалось, что вот-вот его хватит удар, он обмякнет и затихнет навеки, но нет. Ханур бросался в атаку вновь и вновь, рассекая пустой воздух и не в силах достать невидимого врага.

Отер, который до того с ужасом наблюдал за тем, как черный сходит с ума, шагнул было вперед, но тут дядька придержал его и покачал головой. Оставь, мол.

Молодец выдержал взгляд пестуна и ответил хмуро:

— Негоже так человека бросать. Даже если и не добрый он. Да и без него нам уж точно не сыскать тропинку в Лес.

С этими словами он рванул, чтобы схватить мечущегося колдуна, скрутить, успокоить, чтобы тот отдышался, и когда до припадочного оставалось не более пары саженей…

Он уже видел это. Видел это когда-то… Там. Среди ночного бурелома. И стояла на поваленном бревне бешеная девица-варяжка…

Сказ про печаль неизбывную, мороки да плутания

Он бежит по полю, себя от страха не помня, и вот-вот кажется, что от ужаса беспредельного исторгнется душа прочь, оставит в высокой траве тело его бездыханное. Обжигает легкие воздух горячий, трещат ребра, жжет в спине и нет уже, кажется, больше сил, но бьет в затылок хладное дыхание и ужас толкает вперед. Вновь и вновь.

Он все же падает, катится в овраг, обдирая в кровь бока, лицо, руки, но не чувствует боли. Пытается подняться, но скользит, месит склизкую грязь. Он вовсе не понимает уже, сколько бежал, сколько дней и ночей несся, гонимый страхом, и даже не может вспомнить себя… Кажется, у него была семья, дети…

Кажется у него было имя.

Но бьет в спину голодный взгляд и тело само рвется прочь. Молотят руки по раскисшей земле, хватают пальцы пучки травы, дерут на себя. Вырваться, выбраться!

Прочь!

И опять горят легкие, а частое хриплое дыхание заглушает все вокруг…

…Когда сил совсем не осталось, он остановился.

Он знал, что она не отставала от него ни на локоть, ни на сажень. Была за спиной, неслась следом, будто привязанная. Он знал, что вся эта гонка с неизбежностью была изначально бесполезна, но животный страх, безумное желание жить, отсрочить неизбежное…

Но теперь вдруг все разом отступило. Не были мочи. Даже бояться.

Вот-вот готовый рухнуть, он собрал те жалкие крупицы, что еще были в нем и обернулся.

Она была точно такой, какой он увидел ее впервый раз. Белый саван, покрытый внизу коркой грязи, сухое тело и черное исковерканное лицо старухи под плывущими, как в воде волосами. Она не спешила, парила в шаге от него и, кажется, даже не смотрела на свою жертву.

— Я готов, — его потресканные губы разомкнулись, набухли в сухих ранах каплями темной крови. — Лучше так, чем коротать век в землянке, умирая от голода и жажды под защитой подковы. Проклятый ведун… Я готов!

Ему казалось, что последнее он выкрикнул, однако с его уст сорвался лишь беззвучный выдох. Но она поняла.

Белая Баба склонила голову набок и улыбнулась…

Плывет туман вокруг молодца, подменяет одно видение другим, как ловкач-проныра на ярмарке. Сам не заметил, как объегорили, подложили вместо золотой монеты отщип ржавый.

— Руби! Секи!

Дружина появилась словно из ниоткуда.

Проморгали ли дозорные? Так нет, не могли. Потому как не за страх, а за совесть всегда следили за округой разбойники. Любой душегуб из ватаги Другавки знал, какова цена оплошности. Тут уж коль не приметил облаву, не дал сигнал своим, то всех повырежут княжьи псы. А кому выпадет недоля в полон попасть… Ох, любит потешиться в пытках князь. Щедр на муки для любителей легкой поживы. Да и опять же, не услышать, как две дюжины конных ломится через заросли? А вот поди ж ты, как с неба свалились!

Лошади неистово ржали, кружа по вытоптанной поляне. Мелькали мечи, свистели стрелы и хищно ныряли взад-вперед копья. Разбойники пытались дать отпор, да только куда там банде супротив выученных ратников, да еще и конных. Тут и в честной-то схватке шансов-то никаких, а вот так, врасплох…

И тем не менее душегубы не старались сбежать, затеряться в чащах и оврагах, уповая на знание местных лесов да тайные тропки и схроны, нет — они бились. Обреченно и отчаянно.

И умирали.

Разве что все никак не могли витязи пробиться к главному то ли дому, то ли землянке, построенной под корнями громадного дуба, потому как путь им преграждала бешеная баба. Дралась она как яростная рысь, и уже двое княжьих людей поплатились за излишнюю самоуверенность, лежа теперь в бурой луже. И неистовая баба все размахивала топором и куском отобранного у кого-то копья, рычала и скалилась. Нипочем ей были даже две стрелы, чьи обломки хищно топорщились у нее из бока. В налитых кровью глазах ее читалась такая решимость, что дружинники невольно начали пятиться.

Ну ее, буйную.

Вдруг среди свалки битвы промелькнул кто-то. Невысокий, юркий…

Мальчишка.

— Мамка! Мамка!

Щуплый, бледный, кинулся он к бешеной бабе, схватился за ногу, то ли ища защиты, то ли сам стараясь уберечь родительницу. Та на миг отвлеклась, и тут же два железных копейных жала блеснули в воздухе.

Нырнули. Вынырнули.

Баба пошатнулась, ноги ее затряслись, и она, теряя силы, рухнула на колени. Заслонила собой тихо плачущего мальчишку.

Вперед выехал крепкий мужчина с проседью в бороде, в дорогих доспехах. По всему видать, воевода. Хищно улыбнулось с алого щита золотое солнце.

— Вот и довелось повстречаться, атаманша! — В голосе воеводы не было ничего. Ни злорадства, ни злобы. Скука. Рутинная работа, погань разбойничью изводить.

Позади него затихал шум побоища — ратники добивали тех, кто еще дышал. Он все же позволил себе слегка улыбнуться и бросил дружинникам, не оборачиваясь:

— Я ж говорил, добрый знак очельника встретить!

— Проклятый ведун… — прошипела атаманша и, собрав последние силы, кинулась вперед…

Плывут видения, морочат.

— Отер?

Молодец, что ворочался в тревожной дреме, не сразу понял, был ли это очередной морок или же кто и впрямь звал его.

— Отромунд?

Он открыл глаза и долго глядел в серое небо Пограничья. Проклятое место без времени, без расстояния…

— Отер? Ты ли это?

Теперь он ясно различил голос и тут же вскочил. Сна как не бывало, потому как распознать этот зов он мог бы из сотен и сотен других. В долгих странствиях он будто слышал его, берег память о нем, хранил в сердце.

— Избава? — негромко прошептал он и стал озираться.

Дядька и Ханур спокойно сопели, лежа на земле, и дела им не было ни до причуд тумана, ни до манящего голоса княжны. Как в забытье провалились.

И тут он увидел.

Она была такой же, какой помнил он ее всю юность, какой виделся с ней в последний день перед своим не то походом, не то побегом, какой осталась она навсегда с ним. Хрупкий стан, покатые плечи, милое, любимое лицо. Разве что делась куда-то та вечная дерзкая манера держаться, слегка вздернутый подбородок и ощущение, что вот-вот упрет руки в боки, топнет ножкой и заставит мир крутиться вокруг нее. Не было больше того. Лишь кроткая растерянность и покорность.

— Где… где я? — В звонком девичьем вопросе слышалось недоумение.

Юноша поднялся и медленно пошел к призраку, и каждый шаг давался ему с неимоверным трудом. Будто брел он к прошлому, к несбывшемуся, к чему-то, что навсегда осталось там, в темной комнате на скамьях…

Он встал перед ней и понурил голову. Глядя в любимые глаза, тихие и печальные, что смотрели теперь на него, он все хотел и не решался взять ее за руку, коснуться, обнять. Не зная, сможет ли тронуть почти бесплотную девицу…

Отер открыл было рот, но не нашелся, что сказать, и лишь моргал, не в силах оторвать взгляда от любимого образа.

С чего начать? Как?

Он не мог найти нужных слов.

— Где я? — повторила девушка.

Ее лицо было почти живым, на нем вот-вот можно было бы прочитать хоть что-то, и в целом выглядела она как прежде, если бы не… Если бы юноша не видел сквозь нее слегка расплывчатые деревья, полог на земле и стелющийся густой туман. Она была вроде бы и здесь, но и не тут. Так, эхо, осколки памяти былого, что еще немного оставалось с ней.

Верно говорили старики, что нельзя духу ушедшему себя вспоминать, потому и сильно нельзя горевать об усопшем, чтобы не тянуть его назад прошлым, не звать. Да только как же не горевать, когда любимая…

— Ты, — слова давались тяжело. Все нутро сковало, и даже ставшая привычной уже тошнота Пограничья куда-то подевалась. — Ты… умерла.

Уж лучше рубить разом, подумал Отер и все же отвел взгляд.

На удивление, девица восприняла такую весть спокойно. Покачала головой, словно размышляя о своем, и вдруг мягко улыбнулась.

— Вот оно как получилось, — печально сказала она. — Мальчик?

Молодец судорожно кивнул.

— Знать, судьба такая, — она чуть склонила голову к плечу и внимательно поглядела на юношу, как часто смотрела когда-то. — А я ждала, ты не думай. Очень ждала. Я знала, что ты вернешься. Правда, видишь как вышло…

— Я… Я… — задохнулся Отромунд, и все то, что хотел он сказать, как оправдаться, вдруг куда-то улетучилось, и внутри осталась лишь гудящая пустота. Будто вырвали часть души и бросили куда-то.

Княжна вдруг протянула руку и ласково тронула своего суженого, провела ладонью по щеке, продолжая улыбаться. Будто успокаивала.

От неожиданно холодного прикосновения, больше похожего на дуновение ветра, Отер вздрогнул.

— Я все понимаю, Отер, — негромко и тягуче прошептала она. — Не кори себя. Никому из нас не подвластно изменить отведенное. И я рада, что довелось мне тебя еще хоть разок повидать…

Вдруг девушка на миг замерла, смотря куда-то мимо парня. Образ ее задрожал, поплыл, и Отер хотел было кинуться к ней, но тут княжна моргнула и удивленно посмотрела в глаза парню. Улыбнулась растерянно.

— Отер? — в голосе был покой и отрешенность. — Отер? Где я?

Глядя на покорно стоявшую княжну, юноша с обмиранием сердца понимал, что был прав — обрывки былой памяти.

— Избава… — прошептал он, неуклюже вытирая проступившие слезы.

— Она будет возвращаться, — раздалось за спиной молодца. Ханур стоял неподалеку и рассматривал призрак девицы. — Будет помнить то одно, то другое. Все больше о тебе. Ты говори с ней, в том зла не будет. Да и она все равно забывает почти сразу. Вот только не пытайся назад тянуть, а то знаю я вас, влюбленных. Удумаешь еще, а потом всем расплачиваться.

Отер, которого как раз начали посещать подобные мысли — схватить княжну, мчать назад да и сигануть в прореху, а там будь, что будет, лишь украдкой покосился на колдуна. Кивнул судорожно.

Девица стояла перед ним тихая и неподвижная.

— О чем говорить-то? — ляпнул Отер, чтобы сказать хоть что-то.

— О вас, о странствиях своих, о прошлом. Она будет слушать да идти, куда надо. А мы следом. Думаю я, что должен звать ее Лес. Так вот и выбредем.

Молодец робко взял девушку за руку, поглядел в широко распахнутые глаза и постарался улыбнуться:

— Мы отведем тебя, Избава. Отведем.

Княжна послушно кивнула и прижалась к груди парня, которому стоило неимоверного труда не разрыдаться прямо здесь, столько горя и тоски бурлило в нем.

Они кружили по Пограничью.

Кажется, дни сменялись днями, если считать, сколько они ложились на ночлег. Или же дрема одолевала их все чаще и, сами того не понимая, впадали они в сонное забытье. Среди тумана и марева, погружаясь в видения, упорно брели они незнамо куда.

Избава появлялась все чаще и, наверное, только в те моменты Отер хоть ненадолго выныривал из водоворотов наваждений. Они говорили о разном, но каждый раз вдруг княжна замирала, чтобы тут же очнуться, не помня ничего, что было до того. И тогда парень тихо отходил прочь и дальше шел понурый и мрачный.

Дядька не лез, понимал, что не помочь тут ни словами, ни делами, и самое лучшее, что можно — это побыстрее разделаться с этим всем. Коль получится Избаву в Лес к предкам доставить, чудно, а коль нет… ну так что уж поделать.

Так и пробирались все дальше.

Колдун же, что поначалу чуть не скакал от радости, видя, что дух княжны уверенно ведет их, с каждым днем становился все мрачнее. Он все больше ворчал, начал опять бормотать себе под нос, и Отер не без основания стал опасаться, что урода опять хватит приступ безумия. Вот только этого им не хватало посреди Пограничья.

В конце концов Ханура не выдержал.

Когда брели они меж кривых, будто закрученных в узлы сосен, а ведогонь княжны мелькал где-то впереди в белесой дымке, он вдруг остановился и обернулся к спутникам. Узкие плечи его понурились, и даже клочковатая борода как-то опала, повисла сосульками.

— Оплошал я! — нехотя буркнул он. — Думал, что манит Лес дух неприкаянный, что плевое дело будет. Раззадорим Избаву, да она нас и приведет прямиком к воротам заветным. А там уж думать останется, как ведогонь девицы переправить, как запор сломать… А оказалось…

Он вздохнул и закончил:

— Кажется, что в этом и беда — не чуют души Леса, не могут сыскать к нему путь-дорогу. Блуждают по Пограничью, носятся туда сюда, пока в отчаянии не вываливаются обратно в мир живой! Не думал я, что так оно обернется…

Дядька злобно и витиевато выругался, в красках расписав, что он думает про колдуна и его бредовые затеи. И Ханур, видимо неимоверно подавленный, даже не ответил бирюку. Что само по себе было диво, потому как отчего-то крепко невзлюбил урод пестуна Отерова.

Молодец почесал в затылке, понимая, что от криков и ругани толку не будет вовсе, и спросил:

— Так. А делать-то чего теперь?

Ханур лишь развел руками и плюхнулся на ближайшую корягу. Думать, значит.

Парень проводил взглядом мечущийся неподалеку призрак Избавы и тяжело выдохнул.

Застряли, выходит.

Путники крепко кумекали вот уже несколько часов.

Позади остались жаркие споры, крики, свара и почти что драка, когда дядька и впрямь чуть не полез на огрызнувшегося особо едко колдуна. Не помогли и умные разглагольствования. Ни к чему не привели в сотый раз повторенные действа, что позади остались. В надежде выискать какую лазейку, припомнить, может, что упущено было, да только куда там. Уж коль даже Ханур, странный чаклун, что и про прошлые обряды до раскола знал, и пути в Пограничье, и явно еще немало скрывал, и тот сидел понуро, то что уж говорить. Дело и впрямь было дрянь.

Дядька было выдвинул мысль, а не завел ли их подлый чернец в западню, дабы сгубить, но юноша разом отсек ее, заявив, что коль хотел бы сгубить, то сам бы в прореху и не лез, да оставил тут дураков и всех делов. Бирюк недовольно поворчал, но с доводом согласился.

Теперь же все трое сидели кругом, понуро опустив головы и размышляя.

Вдруг Отер вскинулся и треснул себя ладонью по лбу так сильно и звонко, что даже туман, что медленно подбирался к путникам, в испуге отпрянул:

— Дядька! Дядюньчик! — Он заплясал вокруг пестуна и колдуна, поднимая в воздух целый ворох сухих иголок. — Как же я забыл! Ты же сам говорил?

Бирюк недоуменно хмыкнул и непонимающе воззрился на парня. Его примеру последовал и Ханур.

Молодец подскочил к ним и жарко затараторил:

— Дядька! Сам же говорил! Тогда, в чаще. Когда от Блуда уходили!

Парень хлопнул себя по одеждам в области живота и хохотнул, удивляясь несмышлености остальных:

— Яйцо! Ну же! Как сейчас помню ж — твои слова.

Он резко выпрямился и забасил, явно пытаясь подражать образу бирюка:

Говорила знахарка-матушка да все загадками. Три раза яичко пособит. Куда надо доведет, когда надо — выручит, откуда надо вытащит…

— К-какое яйцо? Ты что несешь, Отер, сын купца Вала? — совершенно растерянный Ханур переводил взгляд на гогочущего молодца и на начавшего вдруг тоже щериться дядьку.

А после и вовсе захотел спрятаться за ближайшую сосну, когда бирюк тоже вскочил и заскакал, следуя примеру юнца. Седина в бороду.

Когда же оба спутника колдуна чуть успокоились, то кинулись они к нему. Юноша полез за пазуху с глупым хихиканьем и позже выудил наружу ладонь с чем-то. Колдун подался вперед и с удивлением рассмотрел на раскрытой руке небольшое яйцо.

— Вот, колдун. Глянь-поглянь на подарочек. Это яичко нас уж раз выручало, может и теперь сгодится. «Куда надо — доведет! Когда надо — выручит. Откуда надо — вытащит!» Смекаешь? Тогда от Блуда к Избаве вытянуло, за уши. Чудом ушли. Нынче тоже сладиться может.

— Верно ты припомнил, — скупо усмехнулся бирюк и с одобрением хлопнул по плечу парня. — Сладится!

Колдун не сводил взгляд с тусклого кругляша, теребил бороду и бормотал себе под нос:

— Не прост ты, Отер, сын Вала. Ох, непрост. — он поднял взгляд на спутников и кивнул. — Может и выйдет толк с затеи.

Вскоре, когда дядька и Отер унеслись вперед, следуя за ожившим и укатившимся куда-то в туман яйцом, Ханур на миг задержался на опустевшей полянке.

Он все также нещадно теребил бороду, которая вот-вот готова была пойти клочками.

— Не так прост… — повторял он, будто наговор читал.

— В чем тайна его вызнать надо! Где силу взял. Сгодиться может, — вкрадчиво шепнул на ухо Тот, То Знает.

Ханур кивнул и пробормотал:

— Не так прост… Или же… — Он покосился через плечо и процедил: — Или же дуракам везет.

Тот, Кто Знает ответил что-то неразборчивое, но колдун уже спешил следом за спутниками.

Не хватало еще в Пограничье затеряться.

Яйцо замерло на самом краю и, судя по всему, больше не собиралось куда-либо двигаться.

Трое путников стояли чуть поодаль, не решаясь подойти ближе. Оно и понятно, кому ж охота оступиться да сорваться ненароком в глубокую пропасть, у которой и дна-то, может, не было. Разве что Избава, что духом бесплотным все это время следовала за путниками, нынче металась вдоль кромки обрыва, будто птица в силках. То ли чуяла что, то ли себя опять вспомнить пыталась.

Отер с грустью наблюдал за тем, как полупрозрачный образ любимой трепещет и парит, и понимал, что никак не выйдет ей перебраться на ту сторону. По правую и левую руку, насколько хватало взгляда, этот провал бездонный тянулся, и не было ему конца-края. А дальше уж скрывался он в тумане зыбком.

Вообще заросли Пограничья, по которым неслись они следом за яйцом все это время, оборвались как-то внезапно. Вот только сейчас они зайцами виляли меж темных стволов да перескакивали коренья и рытвины, как теперь выскочили на широкий пустырь, что простерся до самого провала. Сей берег — если так можно было назвать эту полосу шириной саженей в тридцать — больше напоминал каменистый скат где-нибудь в краю волотов. Был он пуст и холоден настолько, что серые заросли за спиной вдруг показались местом дивным и даже домашним.

Что уж говорить про саму пропасть, от черноты которой веяло чем-то настолько жутким и безысходным, что Отер почувствовал, как по спине его пробежал холодок, в рот наполнился вязкой кислой слюной. Гибелью несло от провала, но не той, что достается каждому человеку рано или поздно, а такой, что и ни в одной сказке не сказано, ни в одной былине не написано.

Небытием веяло.

Над пропастью нависало все то же серое небо, но чем дальше уходило оно вглубь обрыва, тем чернее становились тучи, гуще, и все больше напоминали медленно бурлящую смолу, какой конопатят борта лодий. Смотреть на это было одновременно и неприятно, и завораживающе. Отер и рад был бы отвести взгляд, но все не мог, и смотрел, смотрел, как завиваются иссиня-бурые клубы, ворочаются, похожие на неимоверно гигантскую тварь. Ленивую и сонную. А там, дальше, еле различимая отсюда, виднелась тонкая полоска другого края провала. И отчего-то по зубчатым краям деревьев Отер каким-то первозданным чутьем сразу и бесповоротно понял — там был Лес.

Тот самый Лес, куда много веков уходили его предки, его родня и даже те, кого он никогда не знал и не видывал. Уходили, влекомые Ягами, чтобы уже никогда не вернуться и лишь оберегать непутевых своих потомков от беды. Вот именно те мириады ушедших и шептали сейчас юноше, вселяя трепет: когда-то и ты должен был попасть сюда.

Должен был.

Должен!

Молодец чувствовал, как по его лбу катятся крупные капли липкого холодного пота, и эта противная испарина нависала на бровях, собиралась в углах век, заползала за ворот рубахи, и оттого чувствовал он себя омерзительно.

«Как покойницкий пот», — отчего-то пришло на ум сравнение, и оттого стало еще отвратнее.

Отер нехотя покосился на дядьку. Лучше бы он этого не делал. На бирюке не было лица, и стоял он теперь весь странно подавшись вперед, слегка подрагивая мелкой дрожью. Рот его был приоткрыт и на бороду стекала тонкая струйка липкой слюны, а в выпученных глазах пестуна застыла пустота. Сейчас он ужасно напоминал одного из тех упырей, которых без числа довелось им крошить рука об руку, и юноша отвернулся, не в силах глядеть на друга.

Пропасть по-своему, видать, давила на каждого из живых, дерзнувших встать пред ее глубиной. Вот и Ханур вновь забормотал какую-то несуразицу, резко озираясь то на одно плечо, то на другое, а то и вовсе бормоча что-то в сторону. Только он, в отличие от впавшего в ступор дядьки, был неимоверно возбужден. Колдун приплясывал, то и дело оглаживал бороду, зыркал на обрыв, на мечущуюся Избаву, и опять на обрыв… и все тараторил, тараторил несуразицу.

Юноша хотел было что-то сказать ему, но тут речь колдуна стала более внятной, и он смог разобрал обрывки фраз, которыми тот перебрасывался сам с собой:

— Пропасть. Пропасть бездонная.

— А когда-то тут была река. И мост.

— Да! Да! Помню!

— И я помню!

— Где же? Где река?

— Мост к Лесу вел. И где он? В пропасти?

— Так что? Что? Девка блудит! Не хочет!

— Не может!

— Помню… Помню!

— Это и есть раскол. Вот он какой.

— Как? Как перейти?

Отер слушал болтовню Ханура, что трещал наперебой разными голосами и, кажется, был совсем плох, и вздохнул. Отчего-то теперь его мало заботило состояние колдуна, да и за дядьку тревожился он мало. Хотя ведь помнил, что раньше бы, лишь заподозрив неладное, бросился бы помогать да искать верное решение. А сейчас… Будто все постылым стало.

Неужто проклятая пропасть все высасывает?

Юноша вновь поглядел на своих спутников, еще раз с силой вздохнул и шагнул вперед.

— Делать нечего, поглядим, что ж это за раскол такой, — проворчал он, дабы хоть как-то себя подбодрить.

Странно, но Отер ожидал, что ему будет идти гораздо тяжелее. То ли надеялся он на отторжение провала, то ли думал, что все силы вокруг будут супротив него. Ну, чтобы как в былинах — что ни шаг, то превозмогание. Чтобы ветер буйный в грудь, чтобы птицы жуткие в лицо, и само солнце вспять, а он такой богатырь, значит, идет. Вопреки!

Ничего этого не было. Прошуршали подошвы сапогов, сбитых по камням, прошелестела мелкая галька, и вот уже встал добрый молодец на самом краю. Да и заглянул вниз.

Чернота, угольная, беспросветная. И не было там ни дна, ни конца. Сорвешься, упадешь так и будешь лететь целую вечность. А как умрешь от страха, от голода иль даже от старости, так потом и телом бездыханным еще вечность лететь будешь. Да так и канешь в никуда.

— Может, — подумал Отер, — там и таится пресловутая Пагуба, что миру зло чинить норовит? Все ей пугают, а никто толком и не знает.

Дурная мысль отчего-то полыхнула искоркой, зажгла задор, и как-то стало парню повеселее что ли. Да где наша не пропадала. Как любил говаривать тятя после пары крынок меда: «Девяти смертям не бывать, одной не миновать!»

И впрямь, Отер, сын Вала, чего ты еще не видал на белом свете? Так что случись чего, то и не жалко. Да и коль любимая рядом…

Отер не глядя протянул руку и почти тут же почувствовал, как в нее юркнула маленькая ладонь. Холодная, призрачная, но оттого не менее родная. Он знал, что сейчас она стоит рядом, спокойная и тихая. Больше не мечется вдоль обрыва, не глядит тоскливо вдаль, стучась в невидимую стену.

Она здесь.

И теперь было ему ясно, что нельзя повернуть вспять колесо былого, нельзя переиначить случившееся, но можно свершить хоть что-то, что было еще в их силах. В конце концов, проводить тоже надо уметь.

Пусть навсегда, но все же.

Отер оторвал взгляд от бездонной пропасти и повернул голову к любимой, встретился с той взглядом и улыбнулся. Избава ответила юноше тем же и еле заметно кивнула.

— Ты навсегда в моем сердце, — молчал он.

— Ты навсегда в моем, — отозвалась тишиной княжна.

Избава нежно взяла под руку юношу и положила голову ему на плечо. Так они и стояли, глядя через черный провал на дальнюю кромку Леса. Туда, куда много веков подряд уходили без числа люди.

Глядели на Смерть.

Они шагнули вместе…

Доски моста скрипели под подошвами сапог.

Они шли на тот берег, пересекая то, что осталось еще от реки Смородины, древнего потока, испокон веку разделявшего Лес и мир живых. Глядя на множество тропинок, что пробивались теперь среди мелководья, Отер думал, а так ли теперь далеко это все друг от друга. Да, подлецу Хануру не удалось свести воедино и свершить задуманное, но все же часть его затеи вышла. Лес стал ближе, и… Чем аукнется то?

Избава неслышно плыла чуть впереди. С каждым шагом, что близились они к заветной черте, чувствовал Отер, что теряет ее. Она теперь почти не откликалась на зов, не вела разговоры и только желала одного — пройти на тот берег. Юноша понимал, что так оно правильно, так и должно быть, и негоже бередить истерзанную душу девушки лишними воспоминаниями, но все же сердце его рвалось на части от тоски и скорого расставания.

Дядька тоже порядком притих и тяжело брел рядом, еле переставляя ноги. Кажется, последний бой дался ему непросто, или же годы уже брали свое, и даже двужильный бирюк притомился.

Так они и шли.

На удивление, путь через Калинов мост оказался не таким кратким, как представлял себе Отер, и лишь спустя час он понял, отчего то показалось. Просто Лес был и впрямь огромен. Никогда прежде молодец не видел таких исполинских деревьев, и черная громада становилась тем больше, чем ближе они подходили. Когда же до берега оставалось не более нескольких сотен шагов, чтобы разглядеть верхушки гигантских елей надо было порядком задрать голову.

— Да-а, — протянул Отер, в очередной раз начиная беседу, чтобы хоть как-то сбить давящую тишину. Только сначала, сразу после грохота всего Пограничья, казалась она сладкой и манящей, но очень скоро вновь начала нависать и будто глушить. — Воистину былинное место. Не каждый мог бы похвастать тем, что воочию видел Лес.

— По пальцам пересчитать можно, — нехотя буркнул бирюк. — Одной руки. У неудачливого лесозаготовщика…

Юноша усмехнулся. Какая-то неловкость, недосказанность, вдруг повисла после страшного предательства Ханура. Каждому из друзей казалось, что в том его вина. Недоглядел, не распознал, доверился. Хотя, а как тут выведать можно было? Да и, коль так разобраться, то колдун свое обещание выполнил — довел до самого Леса. А что свои виды имел? Так сладили ж. Живы остались.

От последней мысли у Отера вновь сжалось в груди, и он украдкой глянул на призрачный хрупкий силуэт впереди.

— Жалко ее… — начал он, но дядька только пристально посмотрел парню в глаза и покачал головой. Даже и не думай, мол. Итак дел натворено столько, что выгрести ли.

Молодец вздохнул и побрел дальше.

— Ханур все же подлец, — заговорил он вскоре вновь. — Туда ему и дорога, куда бы он не делся.

Бирюк кивнул согласно, и опять воцарилась тишина.

Скрип ступеней.

— Что ж теперь будет? — не унимался Отер, которому то ли после тревог, то ли от горя очень хотелось почесать языком. Бирюк понимал и не перечил. — Выходит, и души смогут теперь в Лес дорогу сыскать? Или что? Вон глядь, и мост Калинов нынче виден, и тропок сколько. Как думаешь, дядь?

Его спутник поглядел по обе стороны реки, потопал ногой по доскам, будто желая лично убедиться, пройдут ли ведогони по ним, после закусил ус и буркнул:

— Пройти-то пройдут. Вот только кто ж их вести будет? Яг-то нет. Кто в Пограничье путь покажет.

— Это да… — протянул Отер и почесал в затылке.

— Может, ты и покажешь, — хлопнул по плечу юношу бирюк и усмехнулся.

— Может и покажу, — задумчиво ответил Отер, сам не понимая, что несет.

И тут вдруг Отер встал как вкопанный, выпучил глаза и выдохнул сокрушенно:

— Дядька! А как же мы выбираться будем-то? Колдун-то сгинул, а он мог прорехи открывать да и по Пограничью блудить. Что ж делать?

В ответ бирюк хитро прищурился, оперся на копье и ткнул пальцем на Отера. Точнее, на живот. Парень поначалу не скумекал, но потом сообразил, похлопал себя по рубахе и очень скоро нащупал заветный кругляш. Как и когда он успел сунуть яйцо за пазуху, осталось загадкой (а может, и само нырнуло, мало ли). Он улыбнулся в ответ пестуну и подмигнул:

— И то верно. Три раза. Вот третий и будет. Проводим любаву да и обратно.

Он вдруг огляделся по сторонам и поежился, почудилось ему, будто кто следит за ними, выжидает. Молодец нахмурился и проворчал:

— Пойдем скорей уж. Недоброе место.

— Так чужд ему дух живой. Нельзя долго тут колобродить, — согласился дядька и припустил за удаляющейся княжной. Та даже и не подумала остановиться — так и плыла бледной дымкой прочь.

Отер решил не отставать и прибавил ходу.

Люди молчали.

Все те, кто собрался этой ночью под крышей амбара сельского головы Куделада, не издавали ни звука. Замерли неподвижными истуканами, широким кругом обступив кривую, видавшую виды лавку, заботливо принесенную сюда парой молодцов.

Внимали.

Застыли крепкие бородатые мужи, заложив большие пальцы за поясные верви, хмурились. В их глазах, давно подернувшихся пеленой безнадежности, нет-нет да и полыхали пожарища прошлого. Помнили, они еще многое помнили из того, что слышалось им сейчас в хриплом, давно сорванном голосе говорившего. Того, кто восседал нынче в самом центре амбара прямо на земляном полу, заваленном остатками прелой соломы, будто намеренно не обратив внимания на принесенное сиденье…