Земли, на которых расположился современный Санкт-Петербург и его пригороды, люди заселяли с древнейших времен. Стоянка каменного века была обнаружена археологами в Разливе. Но о самом Петербурге можно сказать, что он – молодой город на молодой реке. Еще четыре тысячи лет тому назад, во времена расцвета великих цивилизаций Древнего Востока, никакой Невы не существовало, а огромное пространство от Ладоги до современной Балтики занимало ледниковое Древнебалтийское море. Затем произошли стремительные по меркам геологической истории перемены. Более четырех тысяч лет тому назад начался подъем суши, Ладога из залива Древнебалтийского моря превратилась в замкнутое озеро, которое переполнилось и хлынуло через водораздел, отделявший его от моря[1]. Так около 2–2,5 тысяч лет тому назад образовалась река Нева, но ее дельта продолжает формироваться и до сих пор: количество островов в дельте менялось (в начале XIX в. их было больше сотни, теперь – около 40), река Смоленка была глухая (в середине XVIII в. ее так и называли – Глухая речка) и текла по Васильевскому острову в другую сторону, впадая не в залив, как сейчас, а в Малую Неву[2].

На землях в устье Невы с древнейших времен обитали угро-финские племена водь и ижора, давшие впоследствии имя Ижорской земле, которая вместе с землями води до XI в. входила в Водскую пятину Великого Новгорода. Постепенно сюда начали проникать русские поселенцы. Со временем устье Невы стало объектом упорной борьбы Великого Новгорода (позже России) и Швеции за обладание приневскими землями. Порой эта борьба становилась особенно острой и непримиримой. Так, в 1240 г. в устье реки Ижоры произошло знаменитое сражение новгородского князя Александра Ярославича со шведским отрядом, высадившимся на берегу Невы. Приневские земли вошли в состав Русского государства после присоединения к нему в 1478 г. Великого Новгорода, и к началу XVII в. здесь было четыре уезда: Ореховский (центр – крепость Орешек), Копорский (Копорье), Ямской (Ям) и Ивангородский (Иван-город). На современной территории Санкт-Петербурга находились Ижорский и Спасский погосты Ореховского уезда. В начале XVI в. общая численность населения Ижорского погоста составляла всего около 6 тысяч человек при плотности населения 2,5–3 человека на квадратный километр[3]. Малонаселенным был и Спасский погост.

После Смуты конца XVI – начала XVII в. обессиленная борьбой с внешними врагами и внутренними распрями Россия лишилась Водской и Ижорской земель. По условиям Столбовского мира 1617 г. со шведами, захватившими к тому времени Великий Новгород, эти земли отошли к Швеции и стали называться Ингерманландией, или Ингрией. В России же за ними закрепилось название «Ижорская земля». Название «Водская земля» исчезло из употребления[4]. Мысль о возвращении Ижорской земли – «отчин и дедин» – никогда не покидала правящие верхи Московского государства. Из-за этих земель Россия вела войну со Швецией в середине XVII в., на всех переговорах со шведами русские дипломаты упорно добивались возвращения «государевой потерьки» – Ижорской земли. Несправедливые и вероломные с точки зрения России действия шведов при захвате этих земель не забывались – ведь в начале XVII в. отношения России со Швецией были дружественными и даже союзническими. Как известно, в 1609 г. правительство царя Василия Шуйского, изнемогавшее в борьбе с полчищами самозванца Лжедмитрия II и его польских союзников, заключило со шведским королем Карлом IX договор о военной помощи Швеции России. Король обязался послать в Россию корпус Якова Делагарди, а Шуйский обещал обеспечить войско Делагарди деньгами и отдать Швеции крепость Корелу (Кексгольм) с уездом. Поначалу все шло согласно заключенному договору. Корпус Делагарди соединился с войском молодого русского полководца Михаила Скопина-Шуйского. Вместе они выгнали войска самозванца Лжедмитрия II и поляков из нескольких городов, «сбили» польскую блокаду Троице-Сергиева монастыря и с триумфом вступили в Москву. Но вскоре дела пошли хуже. Неожиданно умер Скопин-Шуйский, русские власти медлили с передачей Корелы шведам, не выплачивали войску Делагарди обещанных денег. В результате шведы перешли на сторону самозванца. А затем, воспользовавшись вспыхнувшей с новой силой гражданской войной в России, шведы в 1611 г. неожиданно захватили Великий Новгород и его земли и стали подумывать о присвоении принцу Карлу Филиппу титула великого князя Новгородского, об отделении Великого Новгорода от России и о создании марионеточного русского государства[5]. Лишь после продолжительных и трудных переговоров правительству нового царя Михаила Федоровича ценой уступки Ижорской земли удалось вернуть Великий Новгород в лоно России. Но о возвращении России всей Ижорской земли шведы и слышать не хотели. Ингерманландия со столицей в Нарве стала важнейшей заморской провинцией Шведского королевства.

Местность, на которой впоследствии вырос Петербург, не была сплошь топким болотом с чахлой, убогой растительностью. Ботаники относят территорию, на которой построен Петербург, к южной подзоне таежной зоны, протянувшейся от Балтики до берегов Тихого океана, с характерными для нее многолетними могучими елями и соснами, с таежным буреломом, болотами и присущей им фауной. Биолог Т. К. Горышина пишет, что «леса вокруг новорожденной столицы, конечно, были очень мало похожи на те пригородные „парковые“ леса, которые мы привыкли видеть вокруг больших городов; это были настоящие таежные дебри, дремучие и густые» [6] . Поэтому можно предположить, что самые первые здания и укрепления Петербурга возводились из леса, который в изобилии рос по берегам Невы. В «Журнале, или Поденной записке» Петра I есть запись о том, как 7 мая 1703 г. были взяты на абордаж два шведских судна «Астриль» и «Гедан», стоявшие на Невском взморье. Лодки с преображенцами прошли светлой ночью незаметно для шведов вдоль правого берега Невы, в тени густого леса, подступавшего к самой кромке воды там, где теперь находятся совершенно «лысая», с небольшим «чубчиком» Румянцевского сквера, Университетская набережная и набережная Лейтенанта Шмидта («…поплыли тихою греблею возле Васильевского острова под стеною онаго леса») [7] . Впрочем, таежный лес этот, стоявший стеной, довольно быстро вырубили, и уже через десять лет после основания Петербурга власти наказывали людей за каждую ветку, срезанную в городе. Не случайно одним из первых «антиквитетов» – памятных мест города – стали три высокие сосны, которые Петр предписывал охранять от порубки [8].

Однако вокруг города еще долго стояли густые леса. Датский путешественник П. фон Хавен, приплывший на корабле в Петербург в 1736 г., вспоминал: «Хотя местность вокруг него (Петербурга. – Е. А.) ровная и город открыт, но край такой лесистый, что леса подобны плотной стене», которая заслоняла город [9] . Впрочем, итальянский путешественник Франческо Альгаротти видел с корабля, подплывшего к городу в 1739 г., что лес на подходе к Петербургу был «тихий и убогий» и состоял из «некоего вида тополей» [10].

Уже давно развеяно представление о том, что берега Невы допетербургских времен были совершенно пустынными. Спору нет, на Заячьем острове, где Петр I начал возводить крепость, люди не селились – низкий берег здесь часто затопляла Нева. Первое в истории Петербурга наводнение случилось в августе 1703 г. Оно оказалось неожиданным для солдат и строителей крепости на Заячьем острове, но никак не для местных жителей, знавших нрав своей реки. Генерал князь А. И. Репнин писал о наводнении Петру I: «А жители здешние, государь, сказывают, что в нынешнем времени всегда то место заливает»[11]. Как пишет, опираясь на данные переписей населения устья Невы, финский ученый Сауло Кепсу, поселений на острове Яниссаари (Заячьем) не было, «и во времена шведского правления его использовали в качестве сенокосных угодий»[12]. Но уже чуть выше по течению реки, поодаль от ее низких берегов, стояли деревни и мызы, простирались поля, пастбища, огороды. Освоенными и заселенными были южный и восточный берега острова Койвусаари (будущий Петербургский), береговая линия Васильевского (Васильева, Хирвисаари) острова по Малой Неве, а также некоторые места будущей Адмиралтейской стороны (так было в «углу», образованном Невой и рекой, названной при Петре Фонтанной, или Фонтанкой).

Еще гуще были заселены среднее течение и верховья Невы. Как писал изучавший систему поселений в Приневье С. В. Семенцов, «от Нотебурга до Ниена вдоль берегов Невы и дорог общегосударственного значения (т. е. вдоль дорог, ведущих к Нарве и Выборгу. – Е. А.) сплошной чередой шли поселения, особенно густо размещавшиеся от устья реки Ижоры до истока будущей реки Фонтанки. Приневские поселения имели разные размеры: от 1–3 дворов до крупных, в несколько десятков дворов. Среди крупнейших: Гудилова Хоф (Gudilowa hoff, ныне Усть-Славянка), Костина (Kostina by, ныне Рыбацкое), Коллекюля, или Каллис (Kollekyla, Kallisi, в районе начала будущей ул. Крупской), Вихтула, или Виктори (Wichtula by, на ее месте построена Александро-Невская лавра)»[13].

Из недавно переведенной с финского языка книги Сауло Кепсу «Петербург до Петербурга: История устья Невы до основания города Петра» мы можем узнать о расположении буквально каждой деревни, стоявшей здесь, на месте будущего Петербурга, в течение всего XVII в., прочитать все варианты и разночтения в их названиях, узнать имена людей, когда-то в них живших. На основе картографических данных, переписных книг и шведских описаний, финский историк «ведет» поразительно детальную «экскурсию» в допетровское время Петербурга. Вот лишь один, типичный для этой книги, пример: «На южном берегу Фонтанки почти напротив нынешней площади Ломоносова была деревня под названием Медина… Хотя о названии деревни в XVI веке сведений нет, можно предположить, что поселение возникло не позднее Средних веков и первоначально, возможно, называлось Миеттиля (Miettila), которое русские писари записали в форме Меттина и Медина, а позднее – Медино. Самые поздние формы написания – Метала, Меттала – могут быть финскими образованиями русских искаженных форм. Если первоначальное название было Миеттиля, то население может происходить из Кивеннапа (Первомайское), где находилась деревня Миеттиля (Mettalaby, 1602)… В 1634 году в Миеттиля было два православных хозяина: Офонька Яковлев, родившийся в деревне, и Фомка Андреев, родившийся в соседней деревне Калганицы. В 1639 году сюда переселился ижор Мортен Корвойн из Ревонненя в Корписелькя, где в деревне Пальён проживал род Корвойненых. Корвойнены переехали в Корписелькя из Эюряпяя в 1590‑е годы. Православные роды в Миеттиля оставались на местах до русско-шведской войны 1656–58 гг. и частично даже после войны. Еще в 1690‑е годы половину населения составляли ижоры. В 1680‑е годы переселенцами были: Давид Пупутайа, Даниэль Пупутайа и Мате Нуйя (1688), все, вероятно, православные из губернии Кякисалми, так как в начале 1600‑х годов имя Пупутти встречается еще в Хийтола, Ряйсяля и Каукола, а имя Нуйя – в деревне Раасули в Рауту» [14] . И так детально сказано о населении десятков деревень в устье Невы.

В шведской Ингрии было несколько городов-крепостей: Нарва, Ивангород, Ям (Ямбург), Копорье, Корела (Кексгольм), Орешек (Нотебург), а также Ниен (Nuen), или Ниеншанц (Шанцы, Канцы). Ниеншанц (т. е. Невская крепость) был построен по указу шведского короля Густава II Адольфа в 1632 г. в устье реки Охты. Это не было первое поселение в этом месте. Раньше здесь стояла шведская крепость Ландскрона, возведенная в 1300 г. военачальником Тергильсом Кнутсом. Однако вскоре дружина великого князя Андрея Александровича захватила крепость, и ее сооружения были разрушены. Затем возникло русское поселение Невское Устье, на смену которому и пришел Ниен. Вообще, место это было очень оживленным. В начале XVII в. здесь, на русско-шведской границе, шла приграничная торговля и собирали таможенные пошлины. Город Ниен у русских был известен как Канцы. Городская крепость (цитадель) Ниеншанц стояла на мысу, возникшем в месте впадения Охты в Неву. Не случайно поэтому на гербе Ниена шведский лев был изображен между двумя реками. Крепость была небольшая и слабо вооруженная. Сам же город Ниен располагался на другом, правом, берегу Большой Охты и с цитаделью на мысу соединялся деревянным разводным мостом. В городе было три большие улицы: Королевская, Средняя и Выборгская. Последняя имела выход на Выборгскую дорогу, которая связывала Ниен с Выборгом посуху. В самом Ниене жили в основном шведские и немецкие бюргеры, а предместье заселяли не входившие в число горожан финны, ижора и русские. В городе были кирха (развалины ее обнаружили недавно археологи)[20], школа, многочисленные лавки. Из книг счетов и судебных материалов за 1680–1690‑е гг. следует, что в городе жили мастера более чем 60 специальностей, в том числе и такие редкие, как мастер по изготовлению люстр, а также настройщик органа[21]. Наверное, Ниен был похож на другие прибалтийские города – узенькие улицы, аккуратные домики, уютная рыночная площадь, звон колокола на церкви с традиционным островерхим шпилем и петушком-флюгером…

Городом управляла выборная ратуша с тремя бургомистрами, ратманом, членами суда, секретарем, городским палачом. Сколько народу жило в Ниеншанце на протяжении XVII в., сказать трудно. В конце XVII в. в нем числилось около 400 дворов, или примерно 1,5 тысячи жителей[22]. Шведы и немцы вместе с многочисленными финнами, русскими, карелами, ижорцами, а также заезжими голландцами придавали городу интернациональный колорит[23]. Путешественник петровских времен писал о нем (со слов очевидцев) как о городе «хотя и малом, но красивом и зажиточном, где велась значительная торговля по воде, хорошо тогда обеспечивавшая богатых людей». Когда Петр I подошел под стены Ниеншанца 26 апреля 1703 г., то в письме А. Д. Меншикову он заметил: «Город горазда бол<ь>ше, как сказывали, аднакож не будет с Шлютельбурх…» Шведы успели укрепить крепость так, что Петр также отметил: «Выведен равно изрядною фортофикациею, только лише дерном не обложен, а ободом болше Ругодива (т. е. Нарвы. – Е. А.)»[24].

Современники отмечали, что Ниен жил в основном за счет приграничной торговли. Исторические исследования это подтверждают: торговля в устье Невы процветала весь XVII в. Основу ее составляли транзитные товары, которые везли из Швеции и Западной Европы в Россию и из глубин России на Запад. Кроме того, в этих местах торговали лесом и хлебом. Русские купцы в ниенской торговле занимали не последнее место, благо пошлины и налоги в Ингрии были невысоки. Для русских купцов отсюда начиналась прямая водная дорога в Стокгольм и другие порты Балтики, чем они и пользовались постоянно и беспрепятственно – не в интересах шведов было полностью перекрывать выгодную для них русскую торговлю.

На левом берегу Невы (на месте будущего Смольного) в конце XVII в. находилось село Спасское, или Спасский погост, с православной деревянной церковью, стоявшей почти напротив Ниеншанца. Археологические раскопки 1994 г. показали, что в нашем городе самый толстый культурный слой – свидетельство давней жизни человека – находится прямо на берегу Невы перед Смольным монастырем[25]. Спасское располагалось в удобном месте – на перекрестке водных и сухопутных торговых путей. Сухопутная дорога вела отсюда в Новгород и Нарву. Переправившись из Спасского на правый берег Невы, можно было ехать по Выборгской дороге в Финляндию. Из книги С. Кепсу можно узнать, что паром через Неву обслуживал в конце XVII в. местный паромщик Мортон Фериекарл, почту в сторону Нарвы возил посыльный Давид Матсон, его соседями были кабатчик Карл Томассон со своим кабаком, красильщик Симон Данилов, белильщик Матс Блекаре и солодовник Якоб Мялттаре[26].

Важнейшей водной коммуникацией этих мест оставалась Нева. По ней, как известно, с древнейших времен пролегал знаменитый торговый путь из Скандинавии к Черному морю и на Балканы – «из варяг в греки». На просторе широкой реки можно было увидеть не только челн «убогого чухонца», но и десятки шведских, голландских, английских, гамбургских кораблей, приходивших по Неве к Ниену за товарами. Под Ниеном на берегах полноводной в ту эпоху Большой Охты стояли вместительные лесные склады и хлебные амбары, возле которых и загружались иностранные корабли. Лес, пеньку увозили на верфи Голландии и Англии, а зерно (главным образом – рожь) – в Швецию, которая в те времена (да и позже) остро нуждалась в продовольствии и без хлеба заморских провинций обойтись не могла. Лесные склады на берегах Охты сохранились и в эпоху строительства Петербурга. В Ниен приходило немало и русских кораблей с товарами из Великого Новгорода и других городов. По данным К. Бонсдорфа, в 1640–1645 гг. порт Ниен принял 612 кораблей, в том числе 211 шведских и 401 иностранный, из которых русских – 291[27]. Иначе говоря, ежегодно в навигацию в Ниен прибывало больше сотни кораблей, что довольно много для тех времен. Примерно так же обстояло дело и в конце XVII в. В 1691 г. в Ниен приплыли 93 иностранных судна, из них 35 были русскими. Они везли сюда и дальше на Балтику рожь, пеньку, поташ и другие традиционные товары отечественного экспорта[28].

Нельзя сказать, что шведы не понимали стратегического и экономического значения дельты Невы для своего королевства, как и необходимости ее надежной защиты. Шведские инженеры и фортификаторы, приезжавшие сюда с инспекцией в конце XVII в., в своих донесениях не раз предупреждали стокгольмские власти, что при первом же серьезном наступлении возможного противника (т. е. русских) крепости Ингрии падут одна за другой – они стояли в неизменном виде с XVI в., а потому безнадежно устарели, обветшали и для обороны не годились. К такому выводу после поездки 1681 г. по крепостям Ингрии пришел и Эрик Дальберг – крупный шведский фортификатор и инженер, генерал-губернатор Лифляндии. В своем отчете он дал уничтожающую характеристику городским и предмостным укреплениям Ниена, указав, что они «более вредны, чем полезны», так как противник легко может их захватить и потом использовать как плацдарм для нападения на расположенную в устье Охты цитадель. Это, кстати, и случилось в конце апреля 1703 г.

Дальберг оказался провидцем и в другом. Он отмечал ключевую роль Ниеншанца в системе обороны Ингрии, когда подчеркивал: «Если не удержать Нюен, то ни Кексгольм, ни Нотебург не помогут защитить Карелию, и Кексгольмский лен, и даже сам Выборг… а русские, благодаря большой численности своего войска, легко могут навсегда осесть в этом месте… и таким образом, не дай Бог, получат выход к Балтийскому морю, о котором они мечтали с незапамятных времен». Дальберг предлагал усилить всю систему обороны устья Невы, но этого не было сделано ни в 1681 г., ни позже. Семнадцать лет спустя, в 1698 г., Дальберг снова писал о Ниеншанце как о «маленькой никчемной крепости»[29] и послал в Стокгольм проекты усиления обороны устья Невы, но все осталось без изменений.

Почему же стокгольмские власти не спешили укреплять Ниеншанц и другие важные стратегические пункты Восточной Прибалтики? Дело заключалось вовсе не в беззаботности шведских стратегов. Они исходили из традиционной военной доктрины великодержавной Швеции, согласно которой считалось, что лучшим средством защиты собственных владений является наступление на противника – именно так действовали шведские короли со времен Густава II Адольфа и, надо сказать, почти всегда добивались успеха. (Замечу, что Петр I, отдавая должное достижениям фортификации, никогда не считал мощные крепости основой безопасности страны. Он даже говорил, что за крепостными стенами хорошо отсиживаться, когда воюешь «против азиатцев», европейские же армии нужно побеждать в полевом сражении.) Кроме того, шведы были слишком уверены в своих силах, и в канун исторических событий начала XVIII в. на берегах Невы в Ниеншанце (а также на укрепленной мызе Дудергоф) была расквартирована лишь небольшая группировка генерала Абрахама Крониорта – всего около 6–8 тысяч человек. Она и должна была прикрыть Ингрию от возможного нападения русских с востока. Забегая вперед, скажем, что только после падения Нотебурга осенью 1702 г., то есть за полгода до прихода огромной русской армии к укреплениям Ниеншанца, шведы предприняли поспешную попытку усилить оборону в устье Невы – на месте села Спасского они построили кронверк с тремя бастионами[30], но было уже поздно. Оказать сопротивление огромной армии Петра I в той обстановке Крониорт уже не мог.

В 1699–1700 гг. по инициативе Петра I сложился Северный союз (Россия, Саксония и Дания, позже к ним примкнули Речь Посполитая и Пруссия) для борьбы со Швецией, владевшей фактически всем побережьем Балтийского моря и многими землями вдоль берегов Северного моря. Перед собой Петр I ставил общую задачу выхода к Балтийскому морю. В официальных российских документах того времени цель войны была сформулирована как возвращение земель предков – «отчин и дедин», когда-то несправедливо отторгнутых Швецией у России, а также месть за «обиду», нанесенную Великому посольству во время его пребывания в Риге в 1697 г. (тогда упомянутый выше генерал-губернатор Дальберг не позволил русским, среди которых инкогнито был сам Петр I, произвести замеры городских укреплений Риги).

Замечу при этом, что согласно нормам международного права Россия, внезапно начав в 1700 г. войну против Карла XII, фактически аннулировала все прежде подписанные и неоднократно подтвержденные ею мирные договоренности со Швецией. Незадолго до нападения на Нарву, 26 июля 1699 г., в Москву прибыло шведское посольство барона Иоганна Бергенгельма с известием о восшествии на престол нового короля Карла XII. Оно получило письменные заверения царя о соблюдении Россией всех русско-шведских соглашений, начиная со Столбовского мира[31]. Однако на деле эти заверения оказались ширмой, неуклюжей уловкой Петра I, который на следующий год, как только из Стамбула было получено известие о заключении русско-турецкого «вечного мира», открыл военные действия против Швеции. При этом, буквально накануне объявления в Москве войны шведам, в Стокгольм прибыло русское посольство во главе с ближним стольником князем Яковом Хилковым, который вручил Карлу XII грамоту Петра I с выражением дружеских чувств, которые якобы испытывал царь к своему северному соседу. Совсем незадолго до этого шведы передали русским 300 морских орудий для кораблей Азовского флота.

Это вероломство Петра I, в целом характерное для политиков тех, да и других времен, стало причиной взаимного ожесточения противников во время Северной войны. Карл мстил Петру: он заточил посольство Хилкова в тюрьму, потом казнил нескольких военнопленных, раз за разом отвергал многократные попытки царя начать переговоры о заключении мира. Петр в свою очередь жестоко обходился со шведскими военнопленными, а гражданское население завоеванных прибалтийских территорий почти поголовно отправляли в Россию, где продавали в холопы.

Несмотря на внезапность, начало войны было проиграно Россией. По «неотступным просьбам» своего союзника Августа II (курфюрста Саксонии и одновременно – польского короля), безуспешно осаждавшего Ригу – столицу шведской Лифляндии, русская армия предприняла поход к границам Эстляндии и осадила крепости Нарву и Иван-город. Цель похода заключалась в том, чтобы оттянуть силы шведов от Риги. Молодой шведский король Карл XII действовал решительно и смело. Сначала он заставил капитулировать Данию, а затем высадился с армией в Эстляндии, в Пернове (Пярну), броском достиг Нарвы и под ее стенами в ноябре 1700 г. разгромил войска Петра I. После этого Карл направился под Ригу и освободил город от саксонской блокады.

Тем временем остатки русской армии отошли к Пскову и Новгороду, ставшим на это время главными центрами обороны русской территории. Но уже первые месяцы после поражения под Нарвой показали, что Карл XII не собирается идти на Псков и Новгород. Все свое внимание он сосредоточил на Августе II – более сильном, по его мнению, противнике, чем Петр I. Преследуя отступавшего от Риги Августа, шведский король двинулся в Польшу. Прибалтику, Ингерманландию он считал второстепенным театром военных действий. Так оно, собственно, и было. Основные события первого этапа (1700–1709) Северной войны развернулись на полях сражений Польши, Литвы, а потом – Белоруссии и Украины. Расчет Карла строился на том, что слабую армию разбитого под Нарвой Петра I в Восточной Прибалтике можно будет сдержать и минимальными силами.

Однако шведский король не оценил по достоинству такого противника, каким был русский царь. Во-первых, после поражения под Нарвой Петр не отчаялся и решительными действиями, в чрезвычайно короткий срок, сумел создать фактически новую армию, подготовить и обучить ее солдат и офицеров, так что уже год спустя, в 1701 г., по численности и боеспособности она существенно превосходила все шведские силы, оставленные королем Карлом в Восточной Прибалтике. К тому же чуть позже выяснилось, что здесь были сконцентрированы не лучшие шведские войска. Корпус Крониорта был набран преимущественно из жителей заморских провинций Швеции (немцев Лифляндии, Эстляндии, а также финнов). Они оказались недостаточно патриотичны, чтобы самоотверженно защищать на своей земле интересы шведской короны. Неудачным оказалось и стратегическое расположение шведских войск: королевские полки были растянуты на огромном пространстве от Риги до Кексгольма и Выборга, что в целом ослабляло систему шведской обороны Ингерманландии.

Во-вторых, втайне даже от своих союзников Петр и его генералы подготовили новый план военных действий на осень 1702 г., который строился на самостоятельных действиях русских войск по завоеванию шведской Ингрии. Цель, которую поставил перед армией царь, была хотя и трудная, но выполнимая: быстро овладеть опорными точками обороны Ингрии в истоке и в устье Невы – крепостями Нотебург и Ниеншанц. В случае успеха русская армия оказывалась в очень выгодном положении. Она рассекала шведскую систему обороны Восточной Прибалтики надвое: карельская (финляндская) группировка войск оказалась бы отрезанной от войск генерала В. А. Шлиппенбаха, находившихся в Эстляндии и Лифляндии.

Чтобы ввести противника в заблуждение, русская армия под командованием Б. П. Шереметева в течение 1701–1702 гг. вела активное наступление в Южной Эстляндии и Лифляндии. При этом действия русской армии больше походили на карательные акции устрашения. Вторгаясь в Лифляндию – житницу Шведского королевства – большими массами, войска Шереметева не только разоряли укрепления, но и сжигали селения и посевы, а людей и скот поголовно угоняли в Россию на продажу. Как писал бывший осенью 1702 г. в Москве голландец де Бруин, «14‑го сентября привели в Москву около 800 шведских пленных, мужчин, женщин и детей. Сначала продавали многих из них по 3 и по 4 гульдена за голову, но спустя несколько дней цена на них возвысилась до 20-ти и даже до 30 гульденов. При такой дешевизне иностранцы охотно покупали пленных, к великому удовольствию сих последних, ибо иностранцы покупали их для услуг своих только на время войны, после которой возвращали им свободу. Русские также купили многих из этих пленных, но несчастнейшие из них были те, которые попадали в руки татар, которые уводили их к себе в рабы в неволю – положение самое плачевное»[32].

Петру удалось ввести в заблуждение шведов, считавших, что действия русских сводятся только к набегам Шереметева. По материалам первой русской газеты «Ведомости» и по другим данным выходит, что из Архангельска в Амстердам было послано с кораблями ложное сообщение о планах царя. В нем говорилось о том, что государь занят преимущественно любимыми им морскими забавами на Белом море и строительством Новодвинской крепости, предназначенной для обороны Архангельска. Ведь еще недавно, в 1701 г., шведы неудачно пытались прорваться на кораблях к этому единственному морскому порту России[33].

Наконец, план Петра I блестяще удался еще и потому, что наступление в направлении Невы началось поздней осенью. А в те времена военные действия по обыкновению к зиме приостанавливались, и противники уютно устраивались на зимних квартирах до весны. Успеху начатого похода способствовала и тщательная разведка будущих мест боев, проведенная инженером Василием Корчминым, и общая хорошая подготовка войск к успешному штурму крепостей.

Успех похода Петра был связан и с весьма удачными действиями в 1701–1702 гг. в районе Невы пятитысячного отряда воеводы П. М. Апраксина. Имея базу в Ладоге (ныне Старая Ладога), Апраксин должен был по заданию Петра лишь наблюдать за возможными действиями группировки Крониорта. Но Апраксин этим не ограничился и уже с лета 1701 г. постоянно беспокоил шведов: посылал на их территорию усиленные разведывательно-диверсионные разъезды и отряды. Они нападали на небольшие укрепления и мелкие группы противника, разоряли жилье, захватывали пленных. 10 августа 1701 г. Апраксин взял Ижорскую мызу, а 13 августа на берегах Ижоры произошло кровопролитное сражение русского войска с пришедшим из Ниеншанца отрядом Крониорта. Битва закончилась победой русских, шведы потеряли около 500 человек и отступили к реке Славянке и Сарской мызе (в будущем – Царское Село). Подошедший на следующее утро к Сарской мызе Апраксин нашел там только брошенные противником телеги с припасами и амуницией. Крониорт отступил к Дудергофу и вскоре, опасаясь быть отрезанным от Финляндии осмелевшими русскими войсками, переправился через Неву на правый берег и отошел по Выборгской дороге[34].

Самым серьезным недостатком русских сил в этом районе было отсутствие у них военных кораблей, без которых контролировать большие водные пространства Ладоги, Невы и взморья было трудно. Но и тут Петр многого сумел добиться. В самом начале 1702 г. на только что основанной Сясьской верфи голландский мастер Воутер Воутерсон приступил к строительству первых кораблей. Одновременно были выстроены две другие верфи – Новоладожская и Лодейнопольская[35]. Так начали создавать будущий Балтийский флот. Сюда, на Ладогу и Онегу, приехали нанятые в Европе моряки и кораблестроители, среди которых было особенно много голландцев, а также греков и иллирийцев – лучших строителей и шкиперов гребных судов.

Из Белого моря по знаменитой «Осударевой дороге» – проложенной в дремучих лесах просеке – на берег Онежского озера (в местечко Повенец) отряд солдат под началом самого Петра I с помощью местных крестьян перетащил на руках яхту и несколько мелких судов. Они были спущены в Онежское озеро, хотя упоминаний об участии их в развернувшихся позже военных действиях не встречается. Зато отряд казаков под командой полковника Ивана Тырнова на тридцати лодках 27 августа 1702 г. совершил удачное нападение на Ладожскую флотилию шведского вице-адмирала Нуммерса, стоявшую у Кексгольма. Потеряв пять судов из шести и 300 человек, шведы уже не могли прикрывать Ингрию со стороны водных пространств Ладоги.

Словом, русское наступление в районе Невы было тщательно подготовлено. Как писал военный историк конца XIX в., «ни один шаг Петра I на сухом пути не был рискованным, был обдуман заранее»[36]. Сосредоточенная в начале сентября 1702 г. в районе Старой Ладоги 35-тысячная русская армия 27 сентября появилась под стенами Нотебурга, и подоспевшая две недели спустя осадная артиллерия начала обстрел крепости. Группировка генерала Крониорта, находившаяся на правом берегу Невы и прикрывавшая Выборг, пыталась воспрепятствовать движению русских, но была ими легко отброшена[37].

Крепость на Ореховом острове, что лежал у самого истока Невы из Ладожского озера, была построена в 1323 г. московским князем Юрий Даниловичем[38]. По Столбовскому миру 1617 г. она отошла к шведам и стала называться Нотебургом. Значение Нотебурга в обороне всего Приневского района было огромно, взять же эту островную, хорошо укрепленную крепость с высокими стенами было нелегко. В 1656 г. при отце Петра I царе Алексее Михайловиче русская армия, несмотря на все усилия, овладеть Нотебургом так и не сумела. Иначе развивались события в 1702 г.

С самого начала русское командование прибегло к мощному и длительному обстрелу островных укреплений крупнокалиберными осадными орудиями (всего было выпущено около 3000 бомб и ядер), что вызвало многочисленные пожары и разрушения в крепости, причем в ее стенах образовались проломы. После обстрела, 11 октября, царь послал на лодках штурмовые группы, однако шведский гарнизон, насчитывавший 500 человек, мужественно встретил противника и не позволил русским с ходу преодолеть стены. Шведы сопротивлялись 13 часов.

Вообще, на этот раз противники оказались достойными друг друга. Среди штурмующих особо отличился своим мужеством подполковник Семеновского полка князь М. М. Голицын, решительно остановивший своих солдат, которые, не выдержав яростной контратаки шведов, начали «от той неприятельской жестокой стрельбы бежать». Но и повторный приступ оказался неудачен. Позже прапорщик Кудрявцев и 22 солдата были повешены за то, что «с приступа побежали»[39]. Вскоре подоспела помощь во главе с бомбардир-поручиком, будущим светлейшим князем А. Д. Меншиковым. Войска пошли на третий по счету приступ, но вновь русских ждала неудача. Шведы, как написано было в специальной прокламации для населения Шведского королевства, отбили третью атаку «с наибольшим трудом, так как больше не было гранат и вместо них пришлось пользоваться камнями… ружья также из‑за продолжительной стрельбы разрывались, вместе с тем все пули были израсходованы, так что во время происходящей атаки вынуждены были довольствоваться такими, какие можно было обтесать (из кусков металла. – Е. А.), и гарнизон был совсем ослаблен… Тогда все офицеры сделали представление коменданту о невозможности далее обороняться от столь крупной силы, которая снова была готова напасть»[40].

После совещания комендант постановил сдать крепость русским. Петр, всегда высоко ценивший воинскую доблесть, разрешил гарнизону выйти из крепости «с распущенными знаменами, барабанным боем и пулями в рту (столько военных припасов, по обычаям того времени, разрешалось выносить сдавшимся по договору. – Е. А.), с четырьмя железными пушками». Шведы, сев на суда, ушли вниз по Неве, в Ниеншанц[41]. Царь же тотчас приказал начать восстановительные работы в завоеванной крепости, ввел на остров двухтысячный гарнизон, а также переименовал крепость в Шлиссельбург (в переводе с немецкого языка – «Ключ-город»). Как человек XVIII столетия, Петр, склонный к аллегориям, выбрал такое название неслучайно – взятая крепость являлась действительно ключевым пунктом в обороне Ингрии.

Екатерина Великая поучала потомков: «Изучайте людей… отыскивайте истинное достоинство… По большей части оно скромно и прячется где-нибудь в отдалении. Доблесть не высовывается из толпы, не стремится вперед, не жадничает и не твердит о себе». Эти слова как будто сказаны об одном из лучших генералов армии Петра I князе Михаиле Михайловиче Голицыне. Потомок древнего рода Гедиминовичей, сын боярина, он начал службу барабанщиком Семеновского полка и с тех пор безмерно полюбил военное дело. Современники в один голос говорили о нем: «Муж великой доблести и отваги беззаветной – мужество свое он доказал многими подвигами против шведов». Особенно запомнился всем поступок Голицына 12 октября 1702 г., когда во главе штурмового отряда он высадился под стенами островной крепости Нотебург. Когда первые атаки захлебнулись кровью, царь Петр, внимательно наблюдавший за штурмом, приказал Голицыну отступить. Однако от Голицына, согласно легенде, пришел дерзкий ответ: «Я не принадлежу тебе, государь, теперь я принадлежу одному Богу». Потом на глазах царя и всей армии военачальник приказал оттолкнуть от берега пустые лодки, на которых приплыл его отряд. Подвиг красивый, поистине античный, в духе спартанцев или римлян!

Да и потом Голицын блистал мужеством, никогда не отсиживался за спинами своих солдат. Он имел обыкновение, как пишет современник, «идя навстречу неприятелю, держать во рту трубку, не обращая внимания на летящие пули и направленное на него холодное оружие». Михаил Михайлович отличился в сражении под Полтавой, а в 1714 г. стал героем завоевания Финляндии, добился нескольких важных побед над шведами, в том числе на море – в Гангутском сражении. Позже, в 1720 г., он, сухопутный генерал, одержал победу над шведским флотом при Гренгаме. Голицын принадлежал к особому типу генералов русской армии, которых любили все: и солдаты, и офицеры, и начальство. Невысокий, коренастый, с темным от загара лицом, ясными голубыми глазами и породистым носом, он был у всех на виду. Его любили не только за отвагу, но и за «природный добрый ум, приветливое обращение с подчиненными», приятные, скромные манеры, что, как известно, среди генералов – достоинство редкое. Да и сам Петр I высоко ценил Михаила Михайловича – какой же государь не любит полководца, из ставки которого никогда не улетает богиня Победы! Он называл Голицына так: «Прямой сын Отечества».

Мы почти ничего не знаем о семейных делах фельдмаршала: конечно, была жена, да и дети, но разве это главное в жизни истинного воина. Как пелось в старинной солдатской песне, «наши жены – пушки заряжены, вот кто наши жены!» Как многие выдающиеся полководцы, князь Михайло Голицын был наивен и неопытен в политических делах и во всем слушался старшего брата – хитроумного Дмитрия Михайловича. Говорят, что израненный в боях фельдмаршал не смел даже сидеть в присутствии старшего брата – так его почитал… Близость к Дмитрию и сгубила Михаила. После прихода к власти императрицы Анны Иоанновны в начале 1730 г. и роспуска Верховного тайного совета, который возглавлял Дмитрий, фельдмаршал был изгнан из армии и в конце 1730 г. умер – я думаю, от тоски – ведь старый орел в неволе долго не живет.

Позднюю осень сменила зима, и Петр отложил поход вниз по Неве до весны 1703 г. В ту зиму отряды Меншикова, как сообщала газета «Ведомости», нападали на мызы и деревни в окрестностях Кексгольма и захватили «простых шведов мужеска полу и женска 2000» человек. Уже с середины марта 1703 г. Петр был в Шлиссельбурге и спешно готовился к будущему походу. Он боялся упустить время, не хотел, чтобы шведы перехватили инициативу. 6 апреля он писал Шереметеву, что ждет его с полками и что «здесь, за помощию Божиею, все готово и больше не могу писать, только что время, время, время, и чтоб не дать предварить неприятелю нас, о чем тужить будем после»[42].

23 апреля армия Б. П. Шереметева от Шлиссельбурга двинулась вниз по Неве, по ее правому берегу, и вскоре подошла к Ниеншанцу. Комендант крепости Йохан (Иоганн) Аполлов прекрасно понимал, что силы сторон неравны. Уже в октябре 1702 г. он со своим гарнизоном в 800 человек изготовился к обороне. 20 октября Аполлов приказал поджечь город и казенные склады на берегу Охты. Но русские тогда не пришли, из Риги и Выборга помощи Аполлов не дождался, и 9 апреля 1703 г. он писал королю: «Как только лед сойдет с Невы, противник, вероятно, придет сюда со своими лодками, которых у него имеется огромное количество, обойдет крепость Шанцы и встанет на острие Койвусаари (Городовой остров. – Е. А.), откуда у него будет возможность препятствовать всему движению по Неве». А 26 апреля Аполлов уже доносил о действиях противника: «Около трех часов он штурмовал бастионы Пая и Сауна. После двухчасового сражения атаку русских отбили… В моем распоряжении 700 здоровых мужчин. Командира полка нет, я сам настолько устал, что меня должны сажать в седло, чтобы я мог проверять построения обороны. Я вижу сейчас, что они идут вдоль берега с развевающимися белыми флагами»[43]. После неудачного приступа войска Шереметева начали рыть апроши и ставить батареи, следы позиций которых, согласно Н. Цылову, сохранялись еще в 1705 г.[44] 28 апреля Петр I во главе флотилии лодок с гвардейцами проследовал вниз по Неве мимо Ниеншанца, с бастионов тщетно пытались огнем этому воспрепятствовать[45]. Так в самом конце апреля 1703 г. Петр в первый раз оказался в тех местах, с которыми впоследствии навсегда связал свою жизнь. Плавание вниз по Неве имело отчетливо разведывательный, рекогносцировочный характер – русское командование опасалось, как бы флотилия адмирала Нуммерса, базировавшаяся в Выборге, не подошла на помощь осажденному гарнизону Ниеншанца. Поэтому Петру необходимо было знать о силах и расположении шведских кораблей. Лодки дошли до взморья, шведов видно не было, на Витсаари (Гутуевском острове) Петр оставил заставу из гвардейцев и на следующий день, 29 апреля, вернулся в лагерь под осажденным Ниеншанцем.

30 апреля русские предприняли попытку нового штурма, который гарнизон опять отбил. Нужно согласиться с теми историками, которые считают, что взятие Ниеншанца было довольно кровопролитным с обеих сторон. Впрочем, было ясно, что крепость обречена. Поэтому комендант Аполлов, исполнив свой долг, перед лицом этого подавляющего превосходства осадного корпуса противника (особенно после продолжительного 14-часового обстрела и взрыва порохового погреба)[46], согласился на почетную сдачу. Это произошло 1 мая 1703 г. Согласно условиям капитуляции, Аполлов на следующий день, 2 мая, вручил на серебряном блюде городские ключи фельдмаршалу Шереметеву и под барабанный бой вместе с гарнизоном, семьями солдат и офицеров, а также сидевшими в осаде горожанами покинул крепость[47]. Русские вступили в крепость, был устроен праздничный молебен в Шлотбурге – так переименовал русский царь шведский Ниеншанц. Тогда же состоялся знаменитый военный совет, решивший судьбу Петербурга. Историк Г. Г. Приамурский считает, что между данными Петром названиями стоявшего у истоков Невы Шлиссельбурга («Ключ-город») и Шлотбурга (по-голландски «Замок-город»; slot – с гол. «замо́к» или «за́мок») существует устойчивая аллегорическая связь (ключ – замок)[48].

Когда после очередной военной кампании Шереметев приезжал в Москву или в Петербург, его приветствовали как никого другого из генералов Петра I – почти всю Северную войну он был главнокомандующим русской армией, ее старейшим фельдмаршалом! Боярин Шереметев всегда верой и правдой служил государю. Он воевал с турками, татарами, шведами, душил мятежи казаков и стрельцов. Крупный, даже толстый, с бледным лицом и голубыми глазами, Шереметев выделялся среди прочих вельмож своими благородными, спокойными манерами, любезностью и воспитанностью. Петр – государь деспотичный, склонный к шуткам над подданными и непристойным розыгрышам, – никогда не позволял себе проделывать их со старым воином.

Однако при всех своих заслугах Шереметев не был выдающимся человеком. Борис Петрович – личность вполне заурядная, неяркая, без воображения и духовных исканий. «Не испытлив дух имею», – признавался он в письме своему приятелю Ф. М. Апраксину. Но зато он обладал другими достоинствами. В нем была та солидная надежность, которая внушает подчиненным уверенность и придает мужество даже в самом жарком бою. Возможно, поэтому Петр и вверил ему свою армию. Шереметеву случалось поступать не так, как хотел государь, – человек порывистый и стремительный. Часто царь требовал от Шереметева быстроты, активности, бывал недоволен, когда фельдмаршал мешкал. Письма Петра I к нему полны понуканий и угроз. Но при этом царь не спешил расстаться с Шереметевым. Он знал наверняка, что старый конь борозды не испортит и что российский Кунктатор зря не будет рисковать, не бросится, подобно плебею Меншикову, на авантюры. Шереметев предпочитал вести «негероическую», но рациональную войну, насколько она возможна в России.

Жизнь этого богатейшего вельможи была тяжелой, изнурительной. Грозный для врагов, он был придавлен страшной ответственностью, все время боялся не только за врученную ему армию, но и за себя. Петр I, используя способности и опыт Бориса Петровича, все-таки чуждался его и не пускал в свой ближний круг. Шереметев вечно страшился прогневить царя, лишиться его милости, пожалований и похвалы. А государеву холопу они всегда так нужны! В письме к секретарю Петра I А. В. Макарову он с тревогой вопрошал: «Нет ли на меня вящего гнева Его величества?» В конце жизни, уже смертельно больной, фельдмаршал боялся, как бы царь не заподозрил его в симуляции, в нежелании судить царевича Алексея Петровича – ведь он в 1718 г. получил строгий указ царя явиться в Петербург и участвовать в суде над наследником, Шереметев слезно умолял, чтобы врачи засвидетельствовали подлинность его болезни. Он умер в Москве 17 февраля 1719 г. В завещании он просил похоронить себя в Киево-Печерском монастыре – святом месте, которое он особенно почитал. Но государь решил участь покойного иначе: даже последние желания подданных для него ничего не значили. Тело Шереметева привезли в Петербург, и его могила стала первой в некрополе высшей знати Александро-Невского монастыря. Так даже смерть старого фельдмаршала, как и прожитая в вечном страхе и трепете его жизнь, послужила высшим государственным целям.

Заняв Ниеншанц (Шлотбург), Петр I, по-видимому, поначалу намеревался здесь обосноваться, как в Шлиссельбурге. Однако вскоре царю стало ясно, что ни местоположение крепости, ни ее оборонительные сооружения не отвечают критериям тогдашней фортификационной науки. Из Шлотбурга, весьма удаленного от устья Невы, трудно было контролировать самый вход в Неву из залива. Тогда и возникла идея строительства более мощной и расположенной ближе к взморью крепости. Замечу, что это не было такой уж новой, оригинальной идеей. Как говорилось выше, об этом думал и генерал-губернатор Лифляндии Эрик Дальберг. В 1698 г. он писал, что для упрочения шведского господства в устье Невы нужно или перестраивать существующий Ниеншанц, или построить новую крепость при впадении Невы в Балтийское море.

Петр I и его советники, независимо от Дальберга, взвесили оба эти варианта и остановились на втором из них. Произошло это на военном совете в лагере под Шлотбургом 2 мая 1703 г., когда, согласно «Журналу, или Поденной записке» Петра Великого, решался вопрос: «Тот ли шанец (Ниеншанц – Шлотбург. – Е. А.) крепить или иное место удобнее искать (понеже оной мал, далек от моря и место не гораздо крепко от натуры), в котором положено искать нового места, и по нескольких днях найдено к тому удобное место – остров, который назывался Люст Елант (то есть Веселый остров)»[49]. Естественно, что окончательному выбору места для крепости предшествовала тщательная рекогносцировка. В источниках есть противоречия относительно времени ее проведения. Из цитированного выше отрывка «Журнала» следует, что поиски начались после принципиального решения военного совета в лагере под Шлотбургом о строительстве крепости в новом месте. Та же версия изложена и в сочинении анонимного автора «О зачатии и здании царствующего града Санкт-Петербурга». Автор этот причудливо сочетал в своем труде легенды и действительно происходившие события. Он упоминает, что Петр плавал в устье Невы 14 мая и «усмотрел удобный остров к строению города»[50]. Отсюда следует, что Петр был на Заячьем острове после занятия русскими Ниеншанца 1 мая 1703 г. Однако известно, что «Журнал, или Поденная записка» писался уже после 1721 г. и мог неточно, как и сочинение анонима, отразить происшедшие события. Зато в другом источнике – «Журнале Кабинетском» за 1703 г., который заполнялся ежедневно подьячими Кабинета Петра I в течение всего его царствования, говорится, что еще во время осады Ниеншанца «господин капитан бомбардирский (Петр. – Е. А.) изволил осматривать близ взморья удобного места для здания новой фортеции и потом в скором времени изволил отыскать единой остров, зело удобной положением места», на котором в скором времени и основали крепость[51]. Иначе говоря, Петр обследовал это место, плывя на Гутуевский остров или возвращаясь с него, то есть в самом конце апреля 1703 г. Впрочем, правы могут быть оба источника – дело было весьма ответственное и осматривать берега Невы пришлось, видимо, не раз.

Несколько лет тому назад мне показалось, что, благодаря архивисту С. В. Казаковой, я ухватил-таки птицу истории за хвост и теперь наконец можно будет ответить точно на один из важнейших вопросов истории нашего города: кто подал мысль основать Петербург в устье Невы – и знать, на кого сетовать, когда месишь грязь со снегом на городских улицах и сгибаешься под ледяным ветром. В фондах Российского государственного исторического архива хранится копия грамоты Петра Великого некоему крещенному в православие финну Семену Иванову, который получил от царя награду – урочище Красный Кабачок на Петергофской дороге – за то, что, будучи лоцманом, толмачом и проводником, «указывал где быть корабельному строению и зданию (т. е. строительству. – Е. А.) для Санкт-Петербурга». Но, увы, анализ копии грамоты и сопутствующих ей документов убедительно показал, что грамота эта – типичная фальшивка, составленная потомками лоцмана Семена Иванова, и фраза о «здании» – строительстве Петербурга – придумана и вставлена, очевидно, подкупленным родственниками канцеляристом [52].

Нет, не мог действительно существовавший и награжденный царем за лоцманскую работу Семен Иванов указывать Петру место, где лучше построить Петербург! Основание города явилось не следствием удачной находки Семена Иванова, а результатом продуманного замысла Петра I и многих окружавших его людей. Весной 1703 г. царь, отыскивая место для будущей крепости, тщательнейшим образом осматривал побережье Невы. Он исследовал территорию не один, а в сопровождении различных специалистов – основание крепостей в то время было серьезнейшей наукой, требовало рекогносцировки на местности, анализа чертежей, промеров глубин, обсуждения многих технических вопросов с фортификаторами, артиллеристами и моряками. Скорее всего, прав Феофан Прокопович, который писал в своей «Истории Петра Великого», что царь, «сед на суда водныя, от фортеции Канцов по реке Невы береги и острова ея, даже до морского устья, прилежно разсуждати начал, не без совета и прочиих в деле том искусных» [53].

Нам известно, что в свите Петра в то время были два специалиста-фортификатора: французский генерал-инженер Жозеф Гаспар Ламбер де Герэн и немецкий инженер В. А. Киршенштейн. Первый делал чертежи восстанавливаемой после штурма 1702 г. крепости Нотебург – Шлиссельбург, рукой же второго сделаны два первых плана крепости на Заячьем острове. До самой своей смерти в 1705 г. Киршенштейн руководил строительством Петропавловской крепости. А. М. Шарымов, вслед за военным историком Ф. Ф. Ласковским, считает, что проект Киршенштейна был положен в основу проекта крепости на Заячьем острове. Он также отводит большую роль Ламберу, продолжателю школы великого Вобана. Осенью 1703 г. Ламбер получил в награду орден Андрея Первозванного. Петр никогда не был щедр на награждение высшим и единственным орденом России той эпохи. Возможно, так он особо отметил заслуги своего генерал-инженера при основании 16 мая 1703 г. крепости на Заячьем острове [54] . Кроме того, после Азовских походов 1695–1696 гг. царь и сам приобрел большой опыт в фортификации – ведь тогда ему пришлось долго выбирать место для основания Таганрога, а также крепости Святой Петр в устье Дона. Как предполагают историки, один из рабочих чертежей крепости на Заячьем острове сделан рукою самого царя [55].

Итак, в конце апреля – начале мая 1703 г. Петр I и его помощники выбрали место для будущей крепости у правого берега Невы на низком острове, известном как Яниссаари или Енисаари (в переводе с финского на русский язык – «Заячий остров»), или, по-шведски, Люст-Эйланд, Люст-Гольм («Веселый остров»). В фортификационном смысле остров был очень удобен для обороны устья Невы – огонь с построенных на нем бастионов перекрывал два основных, сходящихся поблизости от крепости, корабельных фарватера по Большой и Малой Неве.

16 мая по старому стилю (27 мая по новому) 1703 г. на этом острове началось строительство крепости. Сначала было решено возвести земляные валы с шестью бастионами (больверками), получившими названия по фамилиям тех приближенных Петра I, которые под личную ответственность наблюдали за ходом строительства. Так же Петр действовал в 1696 г., укрепляя Азов, и в 1707–1708 гг., когда возникла опасность наступления шведов на Москву и потребовалось укрепить стены Белого города. Ближе к карельскому берегу располагался бастион, названный по фамилии воспитателя Петра и судьи Ближней канцелярии Н. М. Зотова (Зотов бастион). Другой бастион увековечил имя ближнего стольника, будущего канцлера Г. И. Головкина (Головкин бастион). Получили «свои» бастионы А. Д. Меншиков (Меншиков бастион), боярин князь Н. Ю. Трубецкой (Трубецкой бастион), родственник Петра по материнской линии К. А. Нарышкин (Нарышкин бастион). Эти последние два бастиона смотрели на Неву вместе с Государевым, или Капитанским, бастионом, строительство которого «поручалось» самому Петру I.

То, что строительство крепости началось с бастионов, кажется важным и символичным. Видный церковный деятель Гавриил Бужинский, первым воспевший в художественном произведении новый город, писал, что Петербург строился сначала не как город, не как столица, а как стратегический объект, оборонительное сооружение[56]. Для Петра I и командования русской армии именно строительство крепости было делом первостепенной важности. Укрепление устья Невы входило в общий план целостной системы обороны Ингерманландии. Этот план подразумевал оттеснение шведов от обоих берегов Невы, а также строительство оборонительных сооружений на занятой русскими войсками территории.

29 июня 1703 г., в Петров день (т. е. День святых апостолов Петра и Павла), а значит, и в день тезоименитства государя Петра I, произошло важнейшее событие в истории города – он получил имя. До выхода в свет в 1885 г. книги П. Н. Петрова «История Санкт-Петербурга…» ни у кого не было сомнений в том, что 16 мая 1703 г. на Заячьем острове был основан город, который тогда же и получил свое имя – Санкт-Петербург. Вывод этот вытекал из сообщений многих источников, преимущественно позднейшего происхождения. Так, в «Журнале, или Поденной записке» Петра после цитированных выше слов «…Веселый остров» сказано: «…где в 16 день майя (в неделю пятидесятницы) крепость заложена и именована Санктпетерсбург». Примерно о том же пишет в «Истории Петра Великого» Феофан Прокопович: «Когда же заключен был совет быть фортеции на помянутом островку и нарицати ея оной именем Петра Апостола Санктпетербург». В анонимном сочинении «О зачатии и здании… Санктпетербурга» подробно описана легендарная история о том, как Петр 16 мая 1703 г. установил на месте основания города золотой ковчег с мощами Андрея Первозванного, на крышке которого якобы было вырезано: «…основан царственный град Санктпетербург». В конце этой церемонии Петр будто бы сказал: «Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа, аминь. Основан град Санктпетербург»[57].

П. Н. Петров усомнился в том, что город при своем основании был назван Санкт-Петербургом. Он вообще заявил, что город основан не 16 мая, а 29 июня, и именно с этого дня нужно вести отсчет его истории. Столь неожиданный для многих вывод историк сделал потому, что в архивных документах до 29 июня название города не упоминается вовсе, и только с Петрова дня, когда митрополит Новгородский Иов освятил деревянную церковь во имя святых апостолов Петра и Павла на Заячьем острове, в документах появляется название – «Санкт-Петербург»[58]. Мнение Петрова было сразу же оспорено коллегами, заявившими, что следует разделять два события – день закладки крепости на Заячьем острове (16 мая) и день наименования крепости (29 июня), как различаются день рождения ребенка и его крестины.

Однако все попытки опровергнуть утверждение Петрова о том, что полтора месяца крепость оставалась безымянной, ни к чему не привели. Обнаружилось, что еще 28 июня 1703 г. Петр I пометил свое письмо: «В новозастроенной крепости» без упоминания ее имени, и только 30 июня на письме, полученном им от Т. Н. Стрешнева, проставлена помета: «Принята с почты в Санкт-Петербурхе». 1 июля 1703 г. уже сам царь писал: «Из Санкт-Питербурха», а в письме от 7 июля мы читаем: «Из новой крепости Питербурга»[59]. Историк Н. В. Голицын, пытаясь найти аргументы против точки зрения Петрова, наткнулся на письмо ближнего стольника, будущего канцлера Г. И. Головкина, датированное 16 июля 1703 г., в котором он сообщал своему адресату: «Сей город новостроющийся назван в самый Петров день Петрополь и уже онаго едва не с половину состроили». На письме помета: «Из Петрополя»[60].

Нельзя не заметить, что в приведенных документах город называется по-разному. Это характерно для начального периода его истории: привычное нам имя Санкт-Петербург прижилось не сразу. В документах петровской поры он называется и Петрополем, и Питерполом, и S. Петрополисом. И вообще, как только не называли город, получивший впоследствии свое классическое название Санкт-Петербург: Санкт-Питербург, Санкт-Петербурк, С. Петерзбург, Санкт-Петер-Бурх, Санкт-Питер-Бурх, Санктпитербурх, Санктпетербург, Санктъпетербург, Питербурх. По письмам и бумагам Петра I видно, что сам царь чаще всего называл город Санкт-Питербурх, останавливаясь на голландском написании и произношении имени Петр как Питер. Кроме того, в его письмах встречаются и такие варианты: St. Питербурх, St. Питеръбурх, Spбурх[61]. В те времена не задумывались о написании топонимов. Только что появившийся Шлотбург писался и как Шлотбурх, и как Шлотбурк. Но более всего коверкали название Шлиссельбурга— ну никак русский язык не справлялся с этим словом: Шлюсенбург, Шлютельбурх, Шлютенбурх, Шлиселбурк, Слюселбурх, Слишелбурх[62], что в конце концов привело к упрощенному народному Шлюшину. Непреодолимым для языка русского человека оказалось и название Ораниенбаума – его можно узнать в Рамбове, Рамбоме, Ранибоме, Ранимбоме, Араним-боме[63]. Сам Петр, как известно, и вовсе не ломал голову над подобными вопросами и часто писал так, как слышал: «Ингермоландия»[64] и т. д. То же самое можно сказать и о названии Петербурга. При этом не совсем ясно, когда на смену голландскому написанию названия Санкт-Питербурх (а также Питер-гоф) пришло немецкое написание: Санкт-Петербург (а также Петергоф).

Большинство историков Петербурга, опираясь на «Журнал, или Поденную записку» Петра Великого за 1703 г., утверждают, что 16 мая, то есть в момент закладки крепости, царя на Заячьем острове не было – с 11 по 20 мая он находился в Лодейном Поле. О присутствии государя во время закладки крепости пишет только автор анонимного сочинения XVIII в. «О зачатии и здании…». В последнее время аноним получил поддержку современного историка – А. М. Шарымова, который, используя архивные документы, предпринял попытку опровергнуть традиционное суждение об отсутствии Петра на Заячьем острове 16 мая и утверждает, что царь там непременно был – не мог пропустить это событие исторического масштаба. Исследователь провел интереснейшие изыскания, но так и не сумел бесспорно доказать, что Петр оказался 16 мая именно на Заячьем острове[65].

Мне кажется, что нужно различать закладку крепости и ее освящение. Закладка была делом чисто техническим, менее значимым, чем ее освящение. Точно известно, что Петра I не было при основании форта Кроншлот в 1703 г., а потом – крепости и города Кронштадт в 1720 г. Примечательно, что оба раза при закладке отсутствовало и духовенство, непременно участвовавшее во всех государственных торжествах в России. Но зато царь счел для себя обязательным прибыть к моменту освящения и наименования форта Кроншлот весной 1704 г., а также к освящению церкви в новооснованной Кронштадтской крепости. То, что нам, спустя триста лет, представляется важнейшим историческим событием – основанием будущей столицы Российской империи, – для Петра и его современников в 1703 г. было делом важным, но сугубо техническим: закладка крепости, укрепления – совсем не то, что освящение. И вообще, если бы Петербург не стал имперской столицей, вокруг его основания и не было бы никакого «венка легенд», как их нет вокруг основания Таганрога, который также мог стать столицей России. Словом, традиционная точка зрения об отсутствии Петра при закладке крепости на Заячьем острове, по существу, по сей день не опровергнута.

Не менее важен и другой вопрос: чьим именем назван город – именем святого Петра или именем царя земного Петра Алексеевича Первого? Большинство историков считают, что город назван по имени небесного покровителя. Ведь в 1696 г. прецедент уже был: на берегу Азовского моря основали форт, названный по имени святого Петра. Впрочем, в заметке от 4 октября 1703 г., помещенной в «Ведомостях», сказано, что государь основал крепость «на свое государское имянование прозванием Питербургом обновити указал»[66], то есть назвал крепость своим именем. В этом нет ничего удивительного для страны, где уже были города Царев-Борисов и Романов, а потом возникли Елизаветград, Екатеринбург, Екатеринослав, Николаев. Но при окончательном, устоявшемся варианте названия города – Санкт-Петербург, переводимом как «город святого Петра», приоритет имени святого патрона царя над именем самого царя очевиден. Символично, что на главных – Петровских – воротах крепости после их перестройки в 1717–1718 гг. была установлена фигура святого Петра с двумя ключами. Иностранец, видевший в 1720 г. трон Петра I, усмотрел, что на нем был вышит орел с регалиями, а также святой Петр с ключами[67]. Все это подкрепляет символические аналогии с Римом – городом святого Петра[68].

Еще один памятный факт из самой ранней, «младенческой» истории города. 3 апреля 1704 г. Василий Порошин, руководивший работами в Шлиссельбурге, писал Меншикову: «У нас тихо и воздух тепл, з дождями, речной лед выше и ниже города прошел и в острог переезжают в лотках, а с озера начал лед иттить с сего числа» [69] . Значит, ладожский лед первый раз в истории города прошел по Неве 4–5 апреля, или же 15–16 апреля по новому стилю.

Все первые годы жизни Петербурга было неясно, выживет ли юный город или погибнет под натиском неприятеля. Все это время вокруг Петербурга шла война, которая порой подступала к самому его порогу. Русское командование проводило в Ингерманландии довольно сложные войсковые наступательно-оборонительные операции. Наибольшую опасность для Петербурга представляла группировка упомянутого выше генерала Крониорта, стоявшая у реки Систебок (Сестры). 8 июля 1703 г. русские войска во главе с Петром I сумели оттеснить шведов от Сестры на северо-запад. Крониорт отошел в глубь своей территории, к Кексгольму и Выборгу – центру обороны Карельского перешейка и Южной Финляндии. Сразу же после занятия Ниеншанца началось наступление на южном направлении – армия фельдмаршала Шереметева двинулась к Яму (Ямбургу) и Копорью и в конце мая 1703 г. легко завладела этими слабыми крепостями. Тотчас начались работы по их укреплению – русские не скрывали, что устраиваются здесь надолго. По-прежнему важную роль в обороне русских позиций играл Шлиссельбург. Эту крепость тоже поспешно восстанавливали, укрепляли и достраивали. Сюда же из России стекались первые отряды строителей, которых потом переправляли в Петербург. Для них в Шлиссельбурге построили казармы, госпиталь, магазины и склады с продовольствием[80]. Словом, Шлиссельбург в то время был не только ключевым пунктом обороны, но и главным перевалочным пунктом, через который в Ингерманландию шли припасы и рабочая сила. Отсюда на судах можно было пройти как до Петербурга, так и до Новгорода. Не будем забывать, что проехать в Петербург посуху, особенно осенью и весной, было очень трудно. 8 апреля 1704 г. голландский гравер И. Г. Шхонебек писал Меншикову из Новгорода, что выехал было в Петербург и даже проехал 15 верст, «но понеже дорога худа и за водою, что она розлилась, не мог проехать, опять воротился в Новгород»[81]. Служилые государевы люди так поступить не могли и тащились по пояс в грязи в петровский «парадиз».

Жители Ниена, согласно договору о сдаче крепости, либо ушли к Выборгу, либо растворились среди первых петербуржцев. Как уже сказано выше, сам город прекратил свое существование осенью 1702 г., когда Аполлов его сжег, чтобы не позволить русским зацепиться вблизи цитадели. После занятия крепости армией Петра строения ее были буквально растащены по кирпичику и бревнышку – как только царь решил не усиливать крепость, а строить новую, дома и оборонительные сооружения Ниеншанца пошли в виде материала на строительство первых домов Санкт-Петербурга. Но еще долго в устье Охты возвышались земляные валы бывшей крепости с остатками ее каменных укреплений. При наступлении шведов на Петербург в 1704–1708 гг. их стали взрывать пороховыми зарядами, чтобы сократить линию обороны, не дать шведам возможность использовать Шлотбург как плацдарм для наступления на Петербург. Ведь шведские силы находились поблизости от Шлотбурга, на Выборгской дороге – самом опасном для молодого Петербурга направлении. Уже 18 января 1704 г. первый комендант будущей Петропавловской крепости генерал К. Э. Ренне писал Меншикову: «И тот город (Шлотбург. – Е. А.) розрыт». Но из того же письма следует, что в это время там еще находились какие-то провиантские склады. Ренне пишет, что по 8 января «из Шлотъбурха перевезено [в Петербург] ржи 502, овса 27 четей»[82]. Возможно, какие-то складские помещения были не в самой крепости, а там, где находился укрепленный лагерь (шанец) русской армии, пришедшей под Ниеншанц в апреле 1703 г. Датский посланник Юст Юль в своем дневнике писал, что «к шанцу этому, говорят, могли подходить вплотную большие корабли для приема и сдачи груза». В декабре 1709 г. Юль записывает, что от бывшей крепости «уцелела часть вала», на котором Петр испытывал мощные взрывные устройства. Они, по словам Юля, «пробили вал на половину его толщи»[83]. На рисунке художника Федора Васильева конца 1710‑х гг. Шлотбург напоминает бесформенную груду развалин и земли[84].

В 1718 г. по указу Петра I во внутреннем, укрытом от ветров пространстве между валами бывшей крепости был основан плодовый питомник— «Канецкий огород», которым ведал садовник Летнего сада Г. Фохт. Питомник просуществовал до начала XIX в. Позже территория крепости пошла под застройку[85], и все же следы укреплений еще долго – до начала XX в. – можно было заметить в устье Большой Охты. Ныне есть проект увековечить памятным знаком место, на котором стоял Ниеншанц.

Однажды автору этих строк довелось пожить несколько недель зимой в Голландии, в маленьком городке Нарден под Амстердамом. Таких городков много в Голландии, Германии, Франции. Тиха и размеренна их жизнь, уютны и безопасны их вечерние улицы, приветливо светятся в темноте вывески редких ресторанов и пивных. Вечером, проходя по улочке, сплошь заставленной автомобилями, невольно отводишь глаза от окон: на нижних этажах домов нет занавесок – никто не прячется, честному горожанину нечего скрывать от людей. Вот он сидит в уютном кресле с трубкой в зубах, читает газету, отсветы огня от камина играют на стенах, на ковре лежит вислоухая добрая собака (у них, в Европе, все собаки почему-то с добрыми физиономиями). На длинном цветастом диване с десятком подушечек примостилась его семья – жена, сын и дочка, смотрят телевизор. Мир спокойный, неведомый…

Но Нарден поразил меня не этим. Представьте себе Петропавловскую крепость – больверки, фланки, батардо, равелины, казематы, мосты, а внутри этого каменного кольца «вставлены» не Монетный двор с кирпичной трубой, а узкие улочки старинного средневекового города, в центре – не выложенный грубым булыжником бескрайний плац, а уютная торговая площадь. Она оживает два раза в неделю рано утром, когда со всех концов городка к ней устремляются за провизией и непременно – за цветами хозяйки с корзинками. Рядом – не барочный Петропавловский собор, а могучая церковь периода поздней «пламенеющей» готики, а в теле колокольни еще с XVI в. застряло каменное ядро, посланное осадными пушками войска герцога Альбы.

Нарден занимал важное стратегическое положение на пути к Амстердаму и со времен герцога Альбы повидал разных врагов. В 1813 г. его даже осаждали русские войска под командованием генерала А. X. Бенкендорфа. Свою роль он сыграл и в последующих войнах. Укрепления постоянно перестраивали, модернизировали, но вобановские универсальные начала прильнувшей к земле крепости сохранились и в последующие века – равелины, фланки, орильоны, фасы, все, как у нас… Теперь гарнизона уже нет, укрепления разоружены, все заросло травой, иногда приезжают туристские автобусы из Чехии – здесь находится гробница великого чешского просветителя Яна Амоса Коменского. И когда длинная громада автобуса с трудом протиснется по узкой улочке и прогремит по чугунному разводному мосту через канал, опять наступает тишина провинциального городка…

Идя по укреплениям и улочкам Нардена, я думал не о Петропавловской крепости, а о Ниеншанце… Физики говорят о параллельности времени, вариантах истории, которая развивается одновременно по нескольким путям за некими невидимыми, недосягаемыми «стенами» пространства и времени. Может быть, там, за этой невидимой стеной, стоит наш Нарден – Ниеншанц. В том времени не было никакого Петра I (с трудом образованный ниеншанец вспомнит: «А, это тот самый взбалмошный русский царь, который в молодости поехал в Голландию и случайно погиб в Саардаме, сунув руку в мельничный механизм»), там шведский король Карл XII послушался своего генерал-инженера и перестроил слабые укрепления Ниеншанца, и крепость успешно отбилась от многих русских осад, а теперь, во время безмятежного мира, наступившего на этой земле, старинный шведский городок тихо живет внутри бетонного крепостного кольца и по его уютным провинциальным улицам так хорошо идти вечером из ресторана. Только невольно отводишь глаза от окон: на нижних этажах домов нет занавесок – никто не прячется, честному горожанину нечего скрывать от людей…

Сложность строительного или, как писали тогда, «городового дела» с самого начала состояла в том, что Заячий остров оказался слишком узким для полномасштабной крепости, построенной по законам тогдашней фортификации. Засыпать протоку, отделявшую остров от карельского (будущего Петроградского) берега, и тем самым расширить территорию для крепости было бы опрометчиво – протока служила отличным широким и глубоким естественным рвом. Поэтому территорию крепости расширяли в сторону Невы, так как вдоль ее берега тут пролегала песчаная коса и глубины были невелики. Грунт на этой отмели нашли слишком слабым, так что решили не забивать сваи, а прибегнуть к старому, испытанному способу: использовали так называемые ряжи – сосновые квадратные срубы из бревен толщиной до полуметра. Плотники рубили ряжи на берегу, затем в разобранном виде стаскивали их на кромку берега, там собирали, а потом рабочие наполняли ряжи камнями и грунтом. Скорее всего, участки берега, где ставили ряжи, выгораживали плотинами. Впрочем, возможно, ряжи опускали прямо в воду, на мелководье. Примерно так же делали и первые морские причалы для судов. Вот описание типичного для Петербурга ранней поры строительства пристани в Стрельне в 1721 г.: «К морской пристани десять ящиков дорубить, да вновь срубить семь ящиков и, положа перекладины, и в них намостить мосты (т. е. настил, дно ящика. – Е. А.) и нагрузить диким камнем, и опустить в море, и около тех ящиков побить сваи»[86].

Современные архивные изыскания и археологические раскопки показали, что на том пространстве Заячьего острова, куда в первый раз высадился Петр, поместились только Зотов, Головкин и Меншиков бастионы, а для остальных остров пришлось расширять. Когда с 1706 г. вместо земляных бастионов начали возводить каменные, линию южного берега отодвинули еще дальше в Неву. В итоге центральный Нарышкин бастион фактически целиком построен за береговой чертой, то есть «в Неве», а Трубецкой и Государев большей своей частью «вылезают» за линию бывшего берега Заячьего острова[87]. И впоследствии плотины защищали бастионы от воздействия Невы. В начале 1721 г. возле Нарышкина бастиона возвели плотину, в основу которой забивали паженные сваи длиной 4–5 саженей (8–10 м), причем Д. Трезини приказывал забивать их в землю до половины, «а болше 2‑х саженей в землю бить не надобно»[88].

Земляные работы в крепости оказались очень сложными. Заячий остров едва виднелся над поверхностью воды, наводнения дали о себе знать уже летом 1703 г. Как уже сказано, неожиданное повышение воды в ночь с 30 на 31 августа привело к затоплению стройки. Тогда же стало понятно, что крепость заливает при первом же сильном западном ветре – так низко она сидела в воде. В январе 1704 г. первый комендант крепости генерал К. Э. Ренне писал А. Д. Меншикову: «А вода, государь, когда прибывает со взморья, и она в город входит опричь (кроме. – Е. А.) канала в Капитанском (т. е. Государевом. – Е. А.) и в твоем (Меншиковом. – Е. А.), и в Трубецком болварках, а в которых местех входит, того не знать, только в тех местах бывает вода небольшая, а больше приходит каналом между больварков Трубецкого и Зотова… для того, что тут в гварнизуне место ниско, а обруб в том месте еще не поставлен для того, что в канале воды много и ставить за водою невозможно»[89]. Если мы посмотрим на план Петропавловской крепости, то увидим, что вода затопляла восточную часть Заячьего острова (между Меншиковым и Государевым бастионами), а также западную часть – между Зотовым и Трубецким бастионами. Крепость напоминала порой севший на мель, полузатопленный корабль.

С этим несчастьем боролись, подсыпая в низких местах землю. Использовать грунт с самого Заячьего острова было невозможно, поэтому землю доставляли всеми подручными средствами с близлежащего Городового острова, для чего через протоку устроили мост. Это и был первый в городе мост, получивший позже название Петровский. В том же письме Ренне пишет: «А в которых запасных амбарах была вода, и их подрубают и поднимают выше»[90]. Этот способ использовали часто и впоследствии: пол здания поднимался за счет увеличения числа нижних венцов сруба. В итоге периодические подсыпки грунта и подрубы привели к тому, что уровень земли, на котором стоит крепость в настоящее время, на несколько метров выше первоначального[91].

Посредине крепости, с запада на восток, прорыли канал, который позже обсадили кленами и липами. Он выполнял две задачи: обеспечивал гарнизон водой при осаде и служил для подвоза в крепость материалов и припасов. По-видимому, он должен был еще и осушать низкую часть острова, однако из письма Ренне видно, что канал как раз облегчал воде доступ в крепость. Одновременно с валами и бастионами вдоль канала и в других местах возводили казармы, пороховые погреба, амбары, склады, служебные помещения. Земляные работы на укреплениях стремились закончить в кратчайший срок: уже к середине сентября 1703 г. на бастионах новой крепости установили 300 орудий, в том числе немало шведских трофейных. Пушки везли из Москвы, а также отливали на Олонецких заводах. Это были плохие орудия. В апреле 1704 г. из испытанных 13 олонецких пушек двойной заряд пороха выдержали только две, остальные разорвало[92].

По некоторым данным, к весне 1704 г. строительство крепости еще не было полностью завершено. Так, из инструкции стольнику Федору Вердеревскому (май 1704 г.) следует, что даже год спустя после начала работ Зотов бастион все еще оставался недостроенным. Вердеревскому поручили Зотов бастион (больверк) «совершить и совсем привесть ему нынешняго лета в отделку против других зделанных болварков на срок августа к 25‑му числу ныняшняго 1704 году». Вердеревскому предстояло поднять земляной насыпкой общую высоту бастиона и обложить внешнюю сторону укреплений дерном, как это следует из перечня работ. По обычаю, ему, как всякому начальнику, в случае неисполнения в срок порученного дела кратко и сурово было обещано «по Ево государеву указу быть на каторге»[93]. 18 июня 1704 г. Вердеревский сообщал Меншикову: «Мой господин! К вашему превосходительству посылаю при сем чертеж здешной крепости Санкт-Петербурка и при том назначено, как кавалеру (кавальер – вспомогательное оборонительное сооружение внутри крепости. – Е. А.) быть, такожде трех обрасцов равелины и двух обрасцов фозсабреи (фоссабрея – земляной вал впереди главного вала крепости. – Е. А.)»[94]. Вообще, Зотов бастион был все время в «отстающих» – его перестроили в камне последним, и еще в 1728 г. он назывался Земляным[95].

Естественно, что при строительстве крепости на Заячьем острове Петр велосипеда не изобретал, а использовал достижения тогдашней «архитектурис милитарис», или фортификации – науки о строительстве крепостей. Богом тогдашней военно-строительной науки был великий французский фортификатор и инженер де Вобан (1633–1707). Даже если бы мы ничего не знали о французском генерал-инженере Жозефе Гаспаре Ламбер де Герэне, подготовившем, при участии царя, проект крепости на Заячьем острове, то не ошибемся, сказав, что он был учеником или последователем Вобана. Такими, как Петербург, низкими, как бы прижавшимися к земле крепостями была усеяна вся тогдашняя Европа. Сверху крепости эти выглядели как вытянутый овал с бастионами, которые в век огнестрельного оружия заменили старинные башни.

Пятиугольные бастионы были опорными пунктами обороны крепости, их строили по строгим законам оборонной инженерии: в центре – обращенная к противнику фронтальная сторона укрепления («фас»), с боков ее подпирали две стены («фланки»). Впрочем, фасов могло быть и больше, как и фланков, – все зависело от места и целей строительства крепости. Так и возникал угловой пяти-шестиугольник, называемый «люнет», а по-русски – «мысок» или «оголовок». Фасы, то есть лобовые части люнета, прорезались амбразурами – боевыми оконными проемами, которые расширялись внутрь помещения в толще крепостного вала – каземата. Через амбразуры крепостные пушки обстреливали противника. Сами казематы были образованы двумя параллельными крепостными стенами, перекрытыми сверху мощными балками. Над Головкиным бастионом возвышался кавальер – сооружение, с которого можно было далеко обстреливать окружающую местность. Фланки бастиона соединялись куртинами. Перед ними, для укрепления обороны, возводились равелины, напоминающие бастионы, а также кронверки. Кронверк строили на самом опасном для обороны крепости направлении – там, откуда противник легче всего мог подойти к крепости. Вобановы крепости со всех сторон окружала вода. Их строили либо на острове (как Петербург), либо водной преградой становились близлежащие озера, болота, низины, которые наполнялись водой. В итоге любая вобановская крепость оказывалась островной.

Между кронверком и крепостью, а также между бастионами и равелинами прокапывали рвы, а чтобы враг не проник в такой ров извне, строили бастардо – плотину, перемычку с воротами для прохода своих судов и турелью – башенкой, с которой велся огонь по судам и лодкам противника.

Для того чтобы вообще не пропускать вражеские суда в устье Невы (не будем забывать, что тогда шведы господствовали на море и несколько первых кораблей Балтийского флота жались к бастионам Петропавловской крепости – так для простоты буду впредь ее называть), было решено построить укрепления вблизи острова Котлин. От южного берега Финского залива в сторону острова тянулась песчаная отмель. Далее шел глубокий узкий фарватер. На оконечности этой отмели зимой 1703/1704 г. заложили форт Кроншлот, а затем стали укреплять батареями сам остров Котлин. Необходимость строительства форта в этом самом узком месте фарватера между Котлином и мелями близ материкового берега ни у кого не вызывала сомнений. По крайней мере, сидевший в шведском плену русский посланник князь Яков Хилков тайно извещал царя из Стокгольма: «Получены радостные известия о взятии Канцев, если в Котлиных островах будет сделана крепость, никакой корабль не пройдет к Канцам»[100].

План начали осуществлять, как только эскадра адмирала Нуммерса, крейсировавшая около Котлина, отправилась зимовать в Выборг. 10 октября 1703 г. Петр вышел на яхте в Финский залив и промерил глубины у Котлина. Тогда и было решено строить форт, модель которого царь позже прислал из Воронежа Меншикову, оставшемуся в Петербурге. Форт строился так же, как и бастионы Петропавловской крепости, – с помощью ряжей. Лишь только залив замерз, солдаты Толбухина и Островского полков (тогда полки назывались по именам командиров) стали рубить прямо на льду деревянные ящики (3 м в высоту и почти 10 м в длину и ширину), которые потом притопили на мели и наполнили камнями. На этой основе был сооружен форт – трехэтажная деревянная башня, на которой установили 14 орудий. В мае 1704 г., в присутствии царя, новгородский архиепископ Иов освятил форт и нарек его Кроншлотом, «сиречь Коронный замок» (в переводе со шведского). Коменданту форта была дана инструкция: биться «хотя до последнего человека».

Кроншлот напоминал непотопляемый корабль того времени. Сходство с кораблем усиливалось тем, что он был деревянным и он так же боялся огня, поэтому в инструкции коменданту форта давалось предписание: «5. Зело надлежит стеречься неприятельских брандеров», то есть специальных судов, наполненных смолой, нефтью и порохом, которые направляли на корабли противника и затем поджигали. Инструкция предупреждала, что такие суда можно отличить по крюкам на их реях. Крюки были нужны для сцепки с кораблями противника. Заодно нужно было иметь в виду, что «также и своего огня подобает опасатись множества ради дерева»[101]. Тогда же напротив форта на самом острове Котлин соорудили артиллерийские батареи – основу будущей крепости Кронштадт. С тех пор до наших дней ни один вражеский корабль не прошел между артиллерийскими Сциллой и Харибдой Кронштадта и Кроншлота.

Русские быстро осваивали Котлин. Появление первых русских кораблей вблизи него осенью 1703 г. вызвало панику у местного населения. В конце февраля 1704 г. солдаты захватили крестьянина – чухонца по имени Мартын. Под пытками он признался, что живет в котлинской деревне Аллиль (в другом месте допроса записано – Оллиле) и что «отец ево и мать на Березов остров выехали с Котлина-острова на кораблях в то число, как государевы люди на тот остров приходили». Мартына перехватили, когда он шел по льду с Котлина на соседние Березовские острова к родителям предупредить об опасности, которая поджидает их дома – «идут государевы люди на Котлин остров и на железные заводы (будущий Сестрорецк. – Е. А.)»[102]. Позже население Котлина полностью сменилось, через несколько лет там жили сплошь переселенцы. 16 июня 1706 г. на Котлине, в присутствии Петра, состоялось освящение деревянной церкви «и веселились довольно на Котлином острове»[103].

5 ноября 1704 г. Петр присутствовал при закладке Адмиралтейства, после чего, как записано в «Походном журнале», «были в Остерии и веселились»[104]. Из документов неясно, когда началось строительство Адмиралтейской крепости, опоясавшей с трех сторон первую петербургскую верфь – «Адмиралтейский двор». Некоторые историки считают, что и здание Адмиралтейства, и крепость начали строить одновременно[105], однако из письма Меншикова И. Я. Яковлеву, отправленного в конце июля 1705 г., следует иное: «А ныне для прихода неприятельского велено сделать около Адмиралтейского двора палисады и вал земляной»[106]. Это позволяет отнести начало строительства собственно крепости к лету 1705 г. К середине ноября того же года стройка была закончена – крепость имела валы и пять бастионов, вооруженных сотней пушек. Въезд в крепость находился в центре южной куртины. К нему вел подъемный мост через сухой ров. Уже тогда на главном здании был установлен шпиль (шпиц)[107]. Адмиралтейская крепость являлась, в сущности, лишь кронверком, ибо со стороны Невы укреплений не было. Здесь на обширном дворе Адмиралтейства строили корабли.

Корабли же были очень нужны для обороны устья Невы. 7 мая 1703 г. двум отрядам русских лодок под командованием Петра I и А. Д. Меншикова удалось захватить на взморье два небольших шведских судна (заметим, что, вопреки убеждению Петра I, подобное уже случалось в этих местах: в 1656 г., во время русско-шведской войны, воевода П. Потемкин захватил у Котлина шведскую галеру), но этих судов было явно мало для полноценной морской обороны устья Невы. Поэтому Петр сразу после падения Ниеншанца поспешил в Лодейное Поле, где заработали первые верфи, и уже 20 мая царь вернулся по Неве в Шлотбург, держа свой флаг на 24-пушечном фрегате «Штандарт». К лету 1704 г. в Петербург пришли первые из построенных на верфях у реки Сясь судов. Об этом 7 июля 1704 г. обер-комендант Роман Брюс сообщил Меншикову. Он писал, что бригантины и скамповеи (род галер) со смешанными русско-греческими экипажами прибыли в Петербург[108]. О срочной достройке судов на Олонецкой верфи сообщал и главный распорядитель кораблестроительных работ И. Я. Яковлев. Там строили сразу семь 24-пушечных фрегатов, 10 шняв, 4 галеры, при этом в письме Меншикову (июль 1704 г.) Яковлев жаловался, что «невольников в гребцы у нас малое число, а надобно в прибавку многое число». Весла для галер на реке Луге делал Иван Татищев[109].

Но при этом не будем преувеличивать успехи Петра-кораблестроителя. Его флот был так слаб, а морская блокада шведов так сильна, что они не давали русским и носа высунуть в море за Котлин. После первых успехов началась полоса неудач. До флота руки не доходили. Как писал весной 1707 г. вице-адмирал Крюйс Петру I, «морское дело здесь в два года так унизилось, что чуть вконец не разорилось»[110]. И вообще, для Санкт-Петербурга наступили тяжелые годы обороны и ожидания вестей из Польши и Украины, где полыхал огонь войны.

Довольно скоро Петр понял, что здесь, в восточной части Балтийского моря, среди мелей и островков из судов пригоднее всего галеры. Собственно, с галер начался русский флот и в Азовском море. Зимой 1696 г. первая 32-весельная голландская галера в разобранном виде была доставлена из Голландии в Архангельск и перевезена в Преображенское, где она стала образцом для изготовления галер Воронежского флота. Их также в разобранном виде перевозили в Воронеж и там уже собирали. Однако голландские галеры при использовании на Балтике по каким-то причинам Петру не понравились, и он стал привлекать в Россию средиземноморских галеростроителей – венецианцев, греков, славян с Адриатики. Особенно много было приглашено греков. Их зазывали русские эмиссары за границей, а в Петербурге их селили в Адмиралтейской слободе, и с годами греки укоренились в Петербурге. (Как тут не вспомнить строку Иосифа Бродского: «Теперь так мало греков в Ленинграде, что мы сломали Греческую церковь».) В 1712 г. западнее Главного Адмиралтейства, в том районе Адмиралтейского острова, который позже называли Голландией, был основан Галерный двор. Памятью о нем является современная Галерная улица, в советское время «перекрашенная» в Красную. Строили там галеры сразу на 50 стапелях – степень унификации в галерном строительстве была довольно велика и строительство галер, в сущности, было сборкой заранее приготовленных по шаблонам элементов. Для русского флота строили большие галеры (их было немного), а также скамповеи и полугалеры (их было большинство). Большие галеры имели по 20–30 банок (скамей), на которых сидело по шесть гребцов (на весло), итого гребцов на галере было не менее 120 человек. Скамповеи имели не более 15–19 банок, на каждой сидели по пять гребцов. Наиболее удобными для боевых действий были признаны скамповеи и полугалеры «турецкого маниру», точнее – греческого типа, рассчитанные на плавание по мелководью. Их особенно много строили в начале 1710‑х гг., что обеспечило русскому флоту победу над шведами при мысе Гангут. Галеры одного типа называли схожими именами: «Осетр», «Лещ», «Карась» или «Ласточка», «Стриж», «Кулик», «Жаворонок» и т. д. – почти полсотни «пернатых» [111].

Галеры, построенные на Галерном дворе и других верфях, исчислялись сотнями. Из галерных мастеров наиболее часто в документах упоминаются греки Стоматий Савельев, Дмитрий Муцин, Константин Юрьев, Юрий Русинов (по-видимому, из славян). Они строили скамповеи и полугалеры «турецкого маниру». Венецианские мастера во главе с Дипонтием делали галеры того типа, который был принят в венецианском флоте. С 1716 г. началось строительство галер французского типа, которые отличались от венецианских лучшими мореходными свойствами – они имели поперечные ребра жесткости. Среди французских мастеров упомянут мастер Клавдий Ниулин. Французские галеры были очень большими – некоторые из них были рассчитаны на 300 гребцов [112].

Галера имела другое название – «каторга». Оно впоследствии стало официальным названием одного из самых тяжких видов наказания преступников. Это не случайно – судьба гребцов-невольников на галерах была ужасна. Они были прикованы за ногу к палубе галеры возле своей банки. Между банками на войлоке или на куске кожи они и спали. Сидевшие на банке управляли одним веслом. Весла делали из березовых стволов. К концу весла приделывали деревянный брус с выточенными в нем ручками. Сложнее всего при гребле было координировать взмахи всех весел так, чтобы не нарушалась синхронность движений, – при сбое ритма весло било в спину сидящим на передней банке, и вскоре совершившие ошибку сами получали удар в спину от сидящих позади них. Самая тяжелая гребля была на больших веслах, находившихся в центре. Банки здесь так и назывались – «адовы» (банко ди инферно). Обучение гребцов проходило на суше на специальных (как сказали бы сейчас) тренажерах, и целью учебы было довести слаженные движения каторжан до автоматизма. Команду гребцам отдавал с помощью свистков особый командир – комит. Гребля могла продолжаться без перерыва по многу часов. При этом опытные гребные команды делали более 20 взмахов в минуту. Существенную помощь гребцам мог оказать попутный ветер – тогда на галере ставили довольно большие прямые паруса. Чтобы не допустить обмороков от голода и усталости, гребцам клали в рот кусок хлеба, смоченный в вине. Обычно же на шее каторжника висел кусок пробки – кляп. Его засовывали в рот по особой команде: «Кляп в рот», которую давали приставы – охранники (они постоянно расхаживали по проходу на палубе). Делалось это для того, чтобы не допустить лишних разговоров. В руках пристава был бич, который он сразу же обрушивал на зазевавшегося или уставшего каторжника. Его могли забить до смерти, а потом, расковав, выбросить за борт. На корме галеры были установлены пушки, некоторые из них были заряжены картечью и обращены к гребцам – на случай бунта. В шторм или в морском бою гребцы гибли вместе с галерой.

Но до этого в описываемый период было далеко. Дай Бог справиться с мелкими шведскими судами, которые не давали русским выйти в море из Финского залива! Нужно учесть, что после неудачных для шведов кампаний 1702 г. (потеря Нотебурга и контроля за Ладогой) и 1703 г. (потеря Ниеншанца, Копорья, Ямбурга, укрепление русских по всему течению Невы) шведское командование наконец-то поняло всю серьезность своего положения в Восточной Прибалтике. Угроза нависла непосредственно над Нарвой и Иван-городом, отъезжать от стен которых из‑за дерзких действий русских вооруженных партий стало небезопасно. Уже в 1703 г. из Ревеля, согласно «Ведомостям», местный корреспондент писал: «И о том печалимся, что Москва уже укоренилась в земле нашей взятьем Ноттебурга, и Канец, Ямы, Капуннер (Копорье. – Е. А.), крепкие городы своими людми осадили и с сильным войском впредь идти намерены во Ингерманландскую землю и уже готовы стоять»[114]. Думаю, что в сообщении отражаются реальные настроения населения Лифляндии, Эстляндии и Финляндии, оставленного своим королем перед огромной и активной русской армией. Весной 1704 г. русские разъезды были в 10 милях от Дерпта, они сожгли и разграбили окрестные земли так, что «люди зело бегут в земле той и сказывают, что многие огни везде видны и опасаются, что московские войска нападение учинят в Лифляндию». Именно это и произошло уже ближе к лету[115]. Конечно, на местных жителей производили особенно устрашающее впечатление лихие и крайне жестокие набеги башкир, татар и запорожцев, входивших в состав иррегулярных войск. И тогда, и впоследствии жителям тихих городов Европы казалось, что вернулись времена Атиллы и Чингисхана. Пользуясь предоставляемой им свободой «поиска» на территории противника, татары и башкиры нападали на хутора и деревни, разоряли их дотла, а жителей и скот угоняли[116].

Не забудем, что Петр и первые петербуржцы были пришлыми, новыми людьми. Было бы неверно думать, что местное население (в том числе и русское) единодушно и радостно приветствовало приход армии Петра I. Сюда, на берега Невы, за ближний пограничный рубеж, из России бежали во множестве помещичьи крестьяне и холопы. Приветствуя завоевание Ниеншанца, А. А. Виниус писал 12 мая 1703 г.: «Веселитеся, российский под гнетом железным шведские неволи стонящие людие, яко прииде избавление ваше» [117] . На самом деле все было как раз наоборот. Жизнь беглецов под шведским владычеством не была особенно тяжелой, поэтому приход русской армии не обрадовал их – беглые знали, какие длинные руки у сыщиков, которых нанимали помещики для поиска непослушных холопов и крестьян. Вообще, в Ингрии, крае суровом, жили люди своевольные. Шведский генерал-губернатор Ингерманландии Йёран Сперлинг, не раз сталкивавшийся с упрямством местных жителей, которые не хотели платить некоторые налоги и дерзко жаловались на администрацию самому королю, писал: «Народ здесь своенравный, как в сельской местности, так и в городах, и он, конечно, требует некоторого наказания» [118] . Не будем также забывать, что военным действиям непременно сопутствовали насилие и грабежи. Русские солдаты грабили «свейские пределы», тем же занимались шведы, вторгаясь через границу на русскую территорию.

В своих челобитных крестьяне нескольких погостов Водской пятины Новгородской земли жалуются, что «неприятельские шведские воинские люди приходили в твою, государь, сторону, в Водскую пятину… церкви Божий и помещиков наших домы и деревни пожгли и разорили без остатку, и хлеба стоячие и молоченые вывезли, и скот всякий выгнали, и крестьян побили и поранили и в полон поймали» [119].

Русское воинство в этом отношении мало отличалось от шведского – впрочем, война без грабежей и насилия вообще невозможна. И хотя Петр требовал, чтобы солдаты щадили население «отчин и дедин» («В Ижорской земле никакого разорения не чинить»), указы царя, как видно из документов того времени, не исполнялись. Отток местного населения из Ниена и его округи начался, как уже сказано, еще осенью 1702 г. Январские 1703 г. «Ведомости» опубликовали сообщение из Ниена от 16 октября 1702 г.: «Мы здесь живем в бедном постановлении, понеже Москва в здешней земле зело недобро поступает и для того (т. е. поэтому. – Е. А.) многие люди от страху отселе в Выбурк и в финляндскую землю уходят, взяв лучшие пожитки с собою».

Те, кто не поступил так благоразумно вовремя, несомненно вскоре раскаялись в своем легкомыслии и недальновидности. Из дел, отложившихся в шведских архивах, известно, что русские солдаты грабили и убивали жителей, устраивали на них охоту, прочесывая окрестные леса вокруг брошенных ими деревень и мыз. Весной 1702 г. суд в Ниене рассматривал дело Лизы Куукка, задушившей своего младенца. Оказалось, что она, вместе с жителями своей деревни Нахкала (на реке Славянка), бежала в лес и спряталась вместе с другой женщиной под верхушкой поваленной сосны. Однако солдаты обнаружили товарку Лизы и убили ее тремя выстрелами. Лизу же с ребенком под сосной они не разглядели. «Лиза спаслась, но была вынуждена сильно прижимать ребенка к груди, чтобы он не плакал и не раскрыл их убежища. Когда опасность миновала, Лиза увидела, что ребенок задохнулся». Так записано в судебном деле. Суд снял с женщины обвинение в предумышленном убийстве ребенка из‑за чрезвычайных обстоятельств [120] . Тех, кого не убили солдаты, ждала тяжелая участь. Известно, что как раз в 1702–1704 гг. в России понизились цены на полонянников – тех военнопленных и мирных жителей прибалтийских городов и мыз, которых приводили из захваченных городов и продавали как рабов русские офицеры и солдаты, а особенно запорожцы, татары и башкиры – воины, наиболее безжалостные и опытные в захвате и перепродаже «полона». Картина эта мало изменилась и впоследствии. Ю. Юль, находившийся в Петербурге в 1710 г., уже после взятия русскими Выборга, сообщал, что в Петербурге женщин и детей повсюду продавали задешево, преимущественно казаки.

Бегство населения из Ингрии продолжалось несмотря на указ Петра разослать по всей Прибалтике предупредительные извещения о том, что солдатам русской армии насилия запрещены, что «все бесчинства против (т. е. в нарушение. – Е. А.) указу его учинены» и что тех из местных жителей, кто останется на месте и будет просить защиты государя, царь «от всех податей и налогов свободит» [121] . Но это не успокаивало местное население. С началом кампании вокруг Ниеншанца русские войска столкнулись даже с сопротивлением мирных жителей. В мае 1703 г. фельдмаршал Б. П. Шереметев, главнокомандующий армией, писал Петру об ижорцах: «Чухна не смирны, чинят некия пакости и отсталых стреляют, и малолюдством проезжать трудно и русские мужики к нам неприятны: многое число беглых из Новгорода, и с Валдая, и ото Пскова, и добры они [более] к шведам, нежели к нам» [122].

Летом 1704 г. шведы предприняли нападение на Петербург. Они действовали двумя группировками – одна двигалась по Выборгской дороге, а другая (военно-морская) приблизилась к Котлину. 9 июля 1704 г. обер-комендант Петербурга Роман Брюс срочно сообщил находившемуся под Нарвой А. Д. Меншикову: «Сего июля 9 числа… пришло к Котлину острову неприятельских судов с 30, да при них мелких немалое число, и из них одна шкута (шхуна. – Е. А.) выбегает за остров к урочищу к Лисьему Носу, а в которых местех те их суды стоят, послан к вашей милости чертежик». В тот же день отряд драгун и запорожских казаков полковника Бахметева на Выборгской дороге, за восемь верст от реки Сестры, неожиданно для себя наткнулся на мощную группировку противника под командованием генерала Майделя, которая двигалась к Петербургу. Люди Бахметева «от великой их пушечной стрельбы понуждены [были] уступить» и бежать назад. Противник преследовал Бахметева около 20 верст, пока русская конница не рассеялась по лесам.

Роман Брюс, оценив и сопоставив эти факты, был очень встревожен. Он писал Меншикову, что «неприятель… силен гораздо», и беспокоился за безопасность Петербурга[129]. Меншиков тотчас попросил главнокомандующего русской армией Георга Бенедикта Огильви перебросить часть войск к Петербургу для усиления его гарнизона. Но Огильви, не желая ослабления главной армии, предложил Меншикову лучше подумать о том, как собрать рассеянную шведами конницу Бахметева.

К счастью, Брюсу не пришлось прибегать к решительным действиям – уж очень неорганизованно и бестолково действовали шведы. 23 июня их полки, шедшие от Выборга, форсировали Малую Невку и оказались на Каменном острове, затем вышли к бывшему Ниеншанцу. Вместо того чтобы оттуда атаковать Петербург, Майдель оставил у Ниеншанца часть войска, а с основными силами двинулся к Шлиссельбургу. Однако подойти к нему по каким-то причинам шведам не удалось[130]. Еще хуже действовали шведы, приплывшие на кораблях. Их разведка не смогла установить даже самого факта строительства форта Кроншлот, который оказался неприятным сюрпризом для шведской эскадры – ведь в октябре 1703 г., когда корабли шведов уходили из устья Невы на зимовку, здесь ничего не было! Эскадра попыталась обстрелять Кроншлот из корабельной артиллерии, но из‑за дальности дистанции шведские пушкари даже не сумели ни разу попасть в его укрепления[131]. Неудачной оказалась и попытка высадить десант на Котлине, после чего корабли шведов ушли в море. 24 июля 1704 г. Брюс писал Меншикову: «С Кронъшлота ведомости, что неприятельские корабли отошли из виду вон»[132].

И все же вопреки шведской угрозе первый год жизни нового города прошел под знаком продолжавшегося наступления русской армии. В целом инициатива и существенный перевес сил были тогда у Петра I. В летние месяцы 1704 г. русская армия взяла Дерпт (Юрьев, ныне Тарту) и Нарву с Иван-городом, что резко ослабило позиции шведов на юге Ингерманландии.

Впрочем, в 1705 г. ситуация для русских изменилась в худшую сторону. Шансы противоборствующих сторон в Прибалтике выравнялись и даже стали благоприятнее для шведов. Дело в том, что армия Петра I вынуждена была уйти из Ингерманландии в Литву и Польшу. Именно там решалась судьба войны, в том числе и будущее нового города в Ингерманландии. Поэтому крупных сил в районе Петербурга Петр оставить не мог. В распоряжении обер-коменданта Петербурга и главного воинского начальника Р. В. Брюса находилось не более шести тысяч человек, причем тысячу из них составляли иррегулярные соединения казаков (донских и запорожских), татар и башкир. Шведы тогда располагали большим количеством солдат – не менее 10 тысяч штыков. Шведские генералы, сначала барон Майдель, а потом Г. Любекер с финляндскими войсками, состоявшими из шведов и финнов, имея своей основной базой Выборг, пытались переломить ход военных действий в свою пользу. В 1705–1708 гг. несколько раз обстановка вокруг Петербурга становилась критической. Шведы пробовали выбить русских из устья Невы согласованными ударами с суши (с севера и востока) и с моря, намереваясь захватить Котлин и Кроншлот. Опасной фронтовой окраиной Петербурга стал Каменный остров. Летом 1705 г. шведы переправились на него и заложили на правом берегу Малой Невки батарею, сосредоточив тут свои силы. Брюс укрепил орудиями левый берег Малой Невки со стороны Аптекарского острова и ждал наступления шведов.

Одновременно эскадра адмирала Анкерштерна пыталась прорваться к Петербургу, а также высадить десант на Котлине. Шведские командующие действовали согласованно – накануне прихода эскадры к Кроншлоту Майдель побывал на флагманском корабле Анкерштерна, а затем предъявил Брюсу ультиматум с требованием сдачи Петербурга. Однако Брюс, действуя смело и решительно, сумел отбросить шведов с Каменного острова и не дал им возможности закрепиться ни на левом, ни на правом берегу Невы выше города.

Столь же отважно действовал командующий русскими морскими силами и укреплениями Кроншлота и Котлина вице-адмирал Корнелий Крюйс. В 1705 г. под его началом находилась уже не флотилия лодок (все, чем русские обладали в 1703 г.) – а 8 фрегатов, 2 брандера, 5 шняв, более 40 галер и несколько бригантин. Эти разномастные, мелкие, построенные из сырого леса, плохо укомплектованные и снаряженные суда с трудом можно было назвать полноценным флотом, способным сразиться с противником в открытом море. Тем не менее удары относительно слабой группировки русских войск оказались очень эффективными благодаря умелой координации действий морских и сухопутных сил. Да и сам Котлин был удачно использован как непотопляемый корабль, который в 1704–1705 гг. вооружили пушками. На его «носу» – узкой западной оконечности – построили артиллерийские батареи (Толбухина, Островского и Александровскую). Там же выкопали обращенный фасами к морю «пехотный окоп» (редут) для солдат. На южном берегу (по «левому борту» Котлина) стояли две батареи – Лесная и Ивановская. Огонь их пушек, как и огонь Кроншлота, перекрывал фарватер. Кроме того, на воду были спущены «плавучие рогатки» – плоты, мешавшие проходу неприятельских кораблей[133].

Морское вторжение началось 4 июня 1705 г., когда эскадра адмирала Анкерштерна (более 20 вымпелов, в том числе 7 линейных кораблей и 6 фрегатов) появилась на горизонте и вскоре встала на якорь в миле от Кроншлота. Из русского описания сражения следует, что корабли, «подняв парусы, пошли под самые пушки кроншлотские (також фрегатов наших и галер, стоящих у оного) к нашим пловущим рогаткам, которые на якорях лежали поперек фарватера между косою кроншлотскою и Котлина острова». Однако, как записано в «Журнале, или Поденной записке» Петра, фрегаты авангарда, встретив огонь русских пушек, отступили. Между тем неясно, почему же, имея превосходящие силы, в том числе многопушечные линейные корабли, Анкерштерн не решился прорываться к Петербургу. Возможно, причина нерешительности шведского адмирала заключалась не только в продуманной системе русской обороны, но и в хитрости Крюйса.

Как писал Ю. Юль, Крюйс «приказал побросать ночью в море и поставить на якоря поперек фарватера известное количество свай, наподобие палисада. Шведы… хотели пробиться силою между Кроншлотом и островными укреплениями, а затем сжечь город Петербург. Но хитрость русского вице-адмирала удалась. Когда на следующий день шведская эскадра, идя на всех парусах по фарватеру, заметила этот стоящий на якорях палисад, то побрасопивши реи, оставила свое намерение, вообразив, что сваи вбиты в дно, и опасаясь, что, наткнувшись на них, корабли пойдут ко дну»[134].

Крюйс тщательно расставил корабли на якорях в фарватере между Ивановской батареей и Кроншлотом. Позади них, ближе к Петербургу, выстроились мелкие суда[135]. Шведы, не решившись атаковать Кроншлот и корабли русских, принялись обстреливать Ивановскую и Толбухинскую батареи, а затем на берег у Толбухинской батареи высадили десант. Но с самого начала шведам не повезло – песчаные отмели у берега, на которые наткнулись десантные шлюпки, перемежались глубокими ямами и вымоинами. Солдаты, высадившиеся из шлюпок на отмели, через несколько шагов начали проваливаться в ямы и тонуть. Те же, кто все-таки выбрался на кромку прибоя, были внезапно атакованы свежими силами пехоты Толбухина. Потеряв из полутора тысяч более 300 человек убитыми, а в большинстве своем утонувшими, шведы отступили.

Вскоре по просьбе Крюйса из Петербурга на Котлин были переброшены шесть больших пушек и две мортиры. Началась артиллерийская дуэль – Анкерштерн хотел повторить высадку, но для этого нужно было подавить огонь русских пушек на Ивановской батарее, в Кроншлоте и на наиболее крупных 24-пушечных русских фрегатах (их было восемь), и прежде всего на флагмане Крюйса – фрегате «Де-Фам». Однако русские артиллеристы оказались удачливее шведских, и несколько их точных попаданий заставили Анкерштерна отвести корабли подальше в море. 14 июня после артиллерийской подготовки шведы вновь пытались захватить Толбухинскую батарею, но огонь 15 русских пушек и 2200 ружей солдат отбил новый десант. На берегу было подобрано множество трупов шведских морских пехотинцев[136]. В конечном счете предусмотрительность и энергия, с которой была организована Брюсом и Крюйсом оборона города, решили исход дела – шведам так и не удалось приблизиться хотя бы на пушечный выстрел к новой крепости на Заячьем острове.

Летом 1705 г., два года спустя после основания крепости на Заячьем острове, судьба Петербурга повисла на волоске. Можно представить себе, как огромная шведская армада подошла к Котлину. Она имела указ короля стереть Петербург с лица земли…

Но не будем забывать: Петербург с самого начала строился как крепость, и люди, которых оставил оборонять город царь Петр, свое дело знали хорошо. Они четко и хладнокровно отразили нападение противника. Решающими и спасительными для Петербурга стали действия командующего русским флотом вице-адмирала Корнелия Крюйса…

Его считают своим сыном две страны – Голландия и Норвегия. Крюйс был голландцем, но родился в Норвегии. Однако его настоящим отечеством было море, безбрежное пространство которого во все стороны бороздили голландские корабли. С детских лет Крюйс служил на флоте и успел побывать в Индии и Америке. На набережной Амстердама до сих пор стоит высокая Башня слез. Нет, никого в ней не пытали, но в тот день, когда сотни моряков со своими деревянными сундучками в руках садились на шлюпки и буера, чтобы плыть к стоявшим на рейде кораблям, все ярусы башни усеивали женщины и дети – они плакали и махали белыми платками своим мужьям, братьям и отцам, которые уходили в море. Для многих это было прощание навсегда – обычно только половина кораблей возвращалась домой. И каждый раз среди тех, кто вступал на родной берег, оказывался счастливчик Крюйс.

Словом, на пороге старости это был просоленный всеми ветрами морской волк. К сорока годам Крюйс осел на берегу, стал главным специалистом голландского флота по такелажу и, наверное, закончил бы свою жизнь в уютном домике на тихой улочке Амстердама, окруженный заботливой семьей. Но этого не случилось – в 1697 г. в Амстердам приехал молодой русский царь, который поразил всех своими занятиями на верфях Ост-Индской компании, где он прилежно трудился как простой подмастерье. Ему позарез нужны были инженеры, мастера, моряки. Он нанимал их десятками – в России начались реформы. И все ему указывали на сурового обер-такелажмейстера Крюйса, который – сколько его ни уговаривал царь – не хотел ехать в Россию: чего он там не видел!

Но все же царь сумел сманить Крюйса – он пообещал ему чин контр-адмирала и большие деньги. И Крюйс не устоял – душа морского странника не давала ему покоя, он скучал на берегу, да и какой настоящий моряк не мечтает быть адмиралом. Крюйс приехал в Россию, и скучать здесь было некогда: он плавал по Азовскому морю, чертил атлас Приазовья. А потом началась Северная война, и Крюйс был одним из тех, кто создавал новый флот на Балтике. И вот летом 1705 г. он выиграл свое первое морское сражение. Нет, он не бросился навстречу шведской эскадре – она была сильнее. Русский флот тогда был, как уже сказано, плохоньким флотом. Но Крюйс умело расставил свои корабли и не позволил шведам высадить десант. А когда удачным выстрелом русские пушки накрыли шведский адмиральский корабль и с него дождем полетели золоченые кормовые украшения, шведы стали отходить. Крюйс даже рискнул преследовать их. Так он не позволил оборвать волосок, на котором был подвешен Петербург.

Царь был очень доволен старым морским волком. Правда, это не помешало Петру спустя семь лет отдать Крюйса под суд. На этот раз июнь оказался несчастливым для нашего героя. Во время боя со шведами он посадил на камни два лучших петровских корабля, «Выборг» и «Ригу», причем на «Риге», которую пришлось сжечь, спустили флаг, что было расценено царем как невиданное преступление – капитуляция. Петр был в ярости, и никакие заслуги не спасли вице-адмирала: он был приговорен к расстрелу. То-то, наверное, проклинал себя Крюйс – дернул же черт на старости лет сунуться в Россию! Но все обошлось: Петр хотя и был горяч, но голову имел холодную, – такими адмиралами не бросаются! И он приказал сослать Крюйса в Казань. Отправляясь туда, Крюйс прихватил Библию на голландском языке и томик писем римского философа Сенеки. Знающий да оценит – ведь Сенеку сослал, а потом приказал ему покончить с собой римский император Нерон. Сенека был давно готов к этому, и все его письма подчинены одной мысли: самоубийство не грех, а освобождение. Но и на этот раз гроза над Крюйсом прошла стороной. Через год царь вызвал его из ссылки и великодушно сказал ему: «Я на тебя более не сержусь!» И получил в ответ: «И я перестал на тебя сердиться!» Ответ, достойный Сенеки.

Препираться не было времени – нужно было строить корабли, оснащать их, писать Морской устав, а без Крюйса – вице-президента Адмиралтейской коллегии – было не обойтись. Так он и проработал в России до самой своей смерти в 1727 г.

В 1706–1708 гг. шведы продолжили нападения на Петербург с суши и с моря, но так же, как в 1704–1705 гг., не достигли успеха. Безусловно, в борьбе за устье Невы у русских было более выгодное стратегическое положение, чем у шведов, и русские генералы действовали на основе продуманной системы сухопутной и морской обороны. Шведское же командование не сумело использовать свой перевес сил, а также бывшую в его руках инициативу и тактическую свободу действий вокруг Петербурга. В это время главные силы шведской армии (в том числе лучшие военачальники) были брошены на борьбу за Польшу. В Ингерманландии же остались слабые шведско-финские войска. Причины неудач шведов объясняются тем, что русским руководством в те годы не было допущено серьезных ошибок (за исключением, пожалуй, неудачной, неподготовленной осады Выборга в 1706 г.). Все действия русского командования в Ингерманландии отличались продуманностью, были логичны, быстры и четки: взятие ключевых крепостей (Нотебурга, Ниеншанца, Ямбурга, Копорья, Нарвы, Дерпта), основание крепости Петербург, возведение Кроншлота, активные военные действия на суше и на воде (в том числе на Ладожском, Псковском и Чудском озерах, строительство галерного и корабельного флота, основание Адмиралтейства). Овладев берегами Невы на всем ее протяжении, русское командование старалось закрепить и энергично развить этот успех. Петр стремился, с одной стороны, занять весь Карельский перешеек, овладеть крепостями Выборг и Кексгольм, а с другой стороны, захватив столь памятную для него «злощастную» Нарву, а также Иван-город и Дерпт, установить надежный контроль над выходами из Ладоги, Псковского и Чудского озер, рек Невы, Луги и Наровы.

Однако, как ни парадоксально, поражения, которые терпели шведы в Ингерманландии в 1702–1708 гг., не были смертельны для шведского владычества в Восточной Прибалтике. Все успехи царя Петра в дельте Невы стоили бы немногого, если бы его упорная борьба с Карлом XII в Польше и на Украине закончилась победой последнего и русские проиграли генеральное сражение под Полтавой в 1709 г. Тогда все неудачи шведов в Ингерманландии оказались бы временными, они разом окупились бы общей победой в войне и соответствующим мирным договором, который Карл XII хотел продиктовать Петру I непременно в Москве. Согласно проекту этого договора, русские должны были разом очистить от своего присутствия устье Невы.

Впрочем, и сам Петр прекрасно понимал, как ненадежно закрепился он в дельте Невы. Накануне Полтавского сражения он приказал заминировать взятые ранее крепости Лифляндии и Курляндии, с тем чтобы подорвать их в случае вынужденного отступления… Но блистательная победа русского оружия на Полтавском поле летом 1709 г. изменила весь ход Северной войны и решила судьбу Петербурга.

1705–1708 гг. были самыми опасными для будущего нашего города. Армия Петра I под натиском шведов почти непрерывно отступала из Польши в глубь России, и после раздумий царь дал указ восстанавливать укрепления Москвы – видно, он готовился у ее стен дать бой сильному врагу. Петербург же был предоставлен на волю Бога и обер-коменданта Романа Вилимовича Брюса.

Напомню, что в крепостях не было более важного чина, чем комендант. Во время вражеской осады только он решал судьбу гарнизона, только он мог приказать спустить флаг и сдаться неприятелю или биться до последнего во время штурма или блокады. И только на коменданте лежала вся страшная ответственность за судьбу крепости. Роман Брюс – сын шотландского эмигранта и старший брат знаменитого Якова Брюса – был многократно проверен царем под огнем войны и в застолье мира. Роман Брюс вышел из преображенских «потешных», служил отважно и усердно в разных походах и был ценим Петром, сделавшим его обер-комендантом Петропавловской крепости. Тогда это был ключевой пост – от успешной защиты крепости на Заячьем острове зависела судьба всего новорожденного Петербурга и юного флота.

Брюс оказался неутомимым и дельным начальником. Он то боролся с наводнениями, то отражал нападения шведских отрядов на дальних подступах к городу, то строил кронверк и палисады на Городовом острове. До самой своей смерти в 1720 г. генерал-лейтенант Роман Брюс не покидал своего высокого поста и был готов отбить любой натиск противника. Его похоронили прямо у стены недостроенного еще тогда Петропавловского собора. Это была высшая честь для подданного – в пределах крепости хоронили только царственных особ. Со склепа Брюса начинается знаменитое Комендантское кладбище Петропавловской крепости, в котором за два века похоронено 19 комендантов.

Но вернемся к Брюсу. Перед нами документ, который непосредственно относится к его судьбе, точнее – к тому, что от него осталось. Это акт 1980 г. о вскрытии склепа Брюса. Он начинается, как и все казенные бумаги такого рода, словами: «Мы, нижеподписавшиеся, составили акт о нижеследующем…» И далее идет описание того, что спустя 260 лет после похорон Брюса увидели люди: «1. Был вскрыт и обследован склеп Романа Брюса. 2. Склеп сложен из маломерного кирпича петровского времени». Да, из такого узкого и тонкого красного кирпича голландского образца были построены многие дома времен Петра Великого. Под сводом из такого кирпича и нашел вечный покой Роман Брюс. Читаю дальше: «Погребение находится в вытянутом положении на спине, руки чуть согнуты в локтях. Сохранность костей хорошая (и дальше – внимание! – Е. А.), темный цвет [их] свидетельствует о периодическом длительном пребывании в воде». Это означает только одно: наводнения подтапливали Заячий остров, и наш знаменитый комендант и после смерти часто плавал в невской воде. Такова была судьба всех комендантов Петропавловки – вся их жизнь была связана с Невой. Стоя на Нарышкином бастионе, комендант с тревогой смотрел на прибывающую невскую воду. Он давал приказ начать пальбу сигнальной пушки, поднимавшую на ноги встревоженных жителей столицы, прекрасно знавших, что так дают им знать о начале наводнения. Весной же комендант на нарядном катере переплывал Неву, поднимался в Зимний дворец и получал разрешение государя на открытие навигации по Неве. Громом салюта встречала крепость это важное событие.

Читаем далее: «Под костяком тлен зеленой окраски – остатки преображенского мундира». Значит, генерал был одет в мундир родного полка, в котором он служил еще в 1695 г. капитаном и во главе своей роты штурмовал стены турецкого Азова. Удивительно, что тлен (остатки мундира) сохранил зеленую окраску – так оказались стойки против натиска трех столетий и воды минеральные красители наших предков. Далее в акте написано: «Под правым плечом погребенного были обнаружены положенные вместе с ним в гроб строительные клещи».

Что бы это значило? Может быть, то, что шотландец Брюс был масоном, а клещи, как и молоток, мастерок и циркуль, – знаки масонской символики? Однако в масонской литературе нет ни слова о клещах как одном из знаков масонства. Значит, их в гробу случайно оставил гробовщик, а потом, наверное, обыскался их под всеми лавками. Не будем забывать, что ведь дело происходило в России, а у нас все возможно…

Во всем, начатом здесь, в Петербурге, в первые годы чувствовалась временность, первые петербуржцы тревожно ожидали перелома в войне со шведами. А перелом этот долго не наступал, и не было уверенности, что город строится здесь надолго, навсегда. И лишь победив под Полтавой, заняв в 1710–1714 гг. Эстляндию, Лифляндию, Карелию и Финляндию, Петр мог наконец-то осуществить все свои высокие государственные мечты. В чем же они состояли?

Нет сомнений, что Петербург виделся царю не просто цитаделью, крепостью в угрюмом краю «отчин и дедин», оплотом Российского государства в этой части Европы, а живым городом, портом – «пристанью», как тогда говорили. В июньских 1703 г. «Ведомостях» была опубликована заметка из Берлина от 12 мая (т. е. за несколько дней до основания Петербурга), что в Кенигсберге стало известно: Петр I «необыкновенное, великое изготовление чинит к воинскому походу и знатным войском идет к Лифляндии». Одновременно сообщалось об указе построить на берегу Ладожского озера шесть кораблей «и больше намерение его есть на Новый шанец (т. е. Ниеншанц. – Е. А.), и по взятии того к Восточному морю, дабы из Восточной Индии торговлю чрез свою землю установить»[137].

В 25‑м, августовском номере газеты мы найдем заметку из Лифляндии о взятии русскими двух шведских судов в устье Невы. В ней говорится, что Петр якобы «пять миллионов ефимков дать обещал, чтоб крепость Новый Шанец из основания сильнее и крепче построить и место тое велико и многолюдно учинить намерен»[138]. Из этого можно сделать вывод, что в шведской Лифляндии еще до основания крепости на Заячьем острове были известны намерения Петра I укрепить Ниеншанц (Новый Канец) и превратить его в большой, густонаселенный город. Если припомнить сообщение от 12 мая о намерениях царя развивать восточную торговлю, то сведения эти кажутся весьма симптоматичными. Важно, что «Ведомости» касаются болезненной для местного населения темы о повсеместных грабежах и разорениях, производимых русскими войсками. Из газетной заметки следует, что Петр накрепко «заказал» своим войскам в Лифляндии и Ингерманландии, чтобы «впредь никто ничего не жег». Там же говорится о неких калмыках, нарушивших запрет Петра и за это приговоренных к повешению. Статья должна была успокоить встревоженное жестокостью русских общественное мнение Восточной Прибалтики.

И наконец, в августе же «Ведомости» (№ 26) опубликовали заметку из Риги от 2 июля 1703 г.: «Его царское величество не далече от Шлотбурга при море город и крепость строить велел, чтоб впредь все товары, которые к Риге и к Нарве, и к Шанцу приходили, тамо пристанище имели, также бы персицкие и китайские товары туда же приходили». В этих излишне простодушных статьях корреспондентов «Ведомостей» (которые, возможно, никуда и не уезжали из Москвы) видна знакомая рука, чувствуется целенаправленный, как бы теперь сказали, «вброс информации»: Петр хочет объявить миру, что намерен выйти к морю, присоединить к России Восточную Прибалтику, построить на Балтике порт, пустить в море свои корабли и воплотить в жизнь мечты многих своих коронованных предков – направить один из главнейших торговых потоков между Востоком и Западом через Россию, сделать транзит через нее источником благополучия страны и ее подданных. В этом состоял прагматический, меркантилистский смысл «окна» в Европу, «прорубленного» в 1702–1703 гг. – Петербургу предназначалось стать важнейшим центром торговли, перевалочным узлом, вроде Амстердама и Роттердама.

Примечательно, что в ответ на сообщение Петра о взятии Ниеншанца, чем, писал Петр, Бог «заключительное (т. е. крайнее к морю. – Е. А.) сие место нам даровал и морской наш штандарт исправити благоволил», боярин Т. Н. Стрешнев в письме из Москвы развил мысль царя так: «Бог вручил тебе, государю, заключительное место, город Канцы: пристань морская, врата отворенны, путь морской». Эту тему продолжил (более витиевато) А. А. Виниус: «Велика есть сиа викториа, многих ради последующих случай полезных: мало не от самыя Москвы руководствует на вся потребы вода… по желанию вашему государсткому от пристани океанской до Азова, а от Слотенбургха до Астрахани совершил есть, украсил и совершил есть замкнение по числу четырех частей вселенских четыре дивныя пристанища (т. е. Балтийское, Белое, Азовское и Каспийское моря. – Е. А.)… Обрадовавшася купцы иностранныя, паче ж Росийския, видя к ближайшему путю промыслам своим такиа отверзенныя врата, имиже многократно во едино лето могут приезжать и отходити и все нужныя потребы доставати»[139].

Иначе говоря, значение завоевания устья Невы все понимали как решение России «твердо встать у моря», укрепить или перестроить Ниеншанц, создать на его месте большой город и порт, вести торговлю с Западом и Востоком. Значение выхода к морю в системе меркантилизма того времени преувеличивалось. На одной из икон церкви на Марциальных водах, построенной в 1718 г. В. Генниным, изображены пробитое в каменной стене окно и плывущие вдали корабли. Именно окном, дающим россиянам воздух и свет, представлялся Петербург. Другое сравнение в духе модной анатомической аллегории «государства-тела» нашел Петр в разговоре с прусским посланником Кейзерлингом: завоевав выход к морю, Россия станет одним из государств, «которые имеют пристани, ибо через сею артерию может здравее и прибыльнее сердце государственное быти»[140].

Конечно, тогда, в августе 1703 г., все это было еще несбыточным мечтанием. Заметки в «Ведомостях» написаны так, будто и Рига, и Нарва уже под властью России и Балтийское море можно переименовывать в Русское. Между тем шведский флот крейсировал в Финском заливе и в августе 1703 г. не дал пройти в Неву 12 кораблям голландской Ост-Индской компании. Прорваться поздней осенью удалось только одному судну. В июле 1704 г. в тот самый момент, когда эскадра адмирала Анкерштерна подошла к Котлину, там же появился английский торговый корабль с грузом сукна и табака. Шведы не задержали его только потому, что капитан предъявил паспорт, подписанный наследником датского престола – английским генерал-адмиралом. Естественно, что другие мореплаватели таких паспортов не имели и их беспощадно грабили шведские каперы. Как сообщает современник, даже в 1710 г. в Петербург отважился зайти всего лишь один корабль. Первое же русское судно из Архангельска чудом проскочило в Неву только в 1711 г.[141] Из записок датского посланника Юста Юля хорошо видно, что даже после Полтавской битвы шведы господствовали над всеми прибрежными водами своих восточноприбалтийских провинций, бывших уже несколько лет под русским владычеством. В 1709 г. датскому посольству (Дания тогда не была в состоянии войны со Швецией), имевшему дипломатический иммунитет, с большим трудом удалось высадиться под Нарвой[142]. В октябре 1712 г. Петр через высокопоставленных шведских пленных тщетно пытался договориться со Стокгольмом о пропуске хотя бы одного корабля в год с вещами и «столовыми запасами», заказанными для самого царя, – как явствует из переписки Петра I, он вообще предпочитал привозные продукты и вина[143]. И все же за Петербургом было будущее – после заключения мира в 1721 г. корабли пошли в Петербург. В 1724 г. у Троицкой пристани уже не хватало места для иностранных судов – в тот год их пришло 270![144]

Другая юношеская мечта Петра, воплощенная на берегах Невы, – создание своего военно-морского флота. По разным причинам ни в Архангельске, ни в Азове мечту эту не удалось осуществить полностью. И вот в Петербурге царю представился случай открыть порт, построить базу военно-морских сил, закладывать и спускать на воду любые, какие только душа пожелает, корабли и даже рассчитывать на морские победы – у шведов никогда не было сильных флотоводцев, и в военно-морской истории они известны, несмотря на славное прошлое викингов, как большие неудачники, почти непрерывно терпевшие поражения на море. Словом, от свежего балтийского ветра кружилась голова Питера-тиммермана – так звали в Голландии коронованного плотника. Поэтому Петербург, по мысли Петра, должен был стать военно-морской столицей, главным военным «пристанищем» Балтийского флота, который в это время поспешно создавался на верфях Ладоги и уже в Петербурге.

Некоторые ученые видят в идее строительства нового, удаленного от Москвы столичного города стремление Петра I противопоставить старой столице – рассаднику политической, идеологической и культурной оппозиции, тормозу России – новый город. Думаю, что такая мысль, в числе прочих, не была чужда Петру. Он действительно хотел сделать Петербург символом, «фасадой» новой России, хотел построить на берегах Невы город своей мечты, непохожий на традиционные русские города, впитавший все лучшее, что можно было взять у Запада. Он мечтал, чтобы этот город напоминал любимый им Амстердам. На берегах Невы, в гуще стройки, Петр отдыхал – здесь был тот простор, которого ему не хватало в Москве. Для него этот город был «парадизом» – раем, как он не раз называл его в своих письмах. По словам пленного шведа Л. Ю. Эренмальма, побывавшего в России в 1712 г., Петр ненавидел Москву, а когда бывал там, то жил только в Преображенском, и неоднократно говорил, «целуя крест, что скорее потеряет половину своего государства, нежели Петербург»[145]. Это весьма похоже на правду.

Когда же Петербург стал столицей? Мысль о том, что здесь будет столица, царь высказал уже в письме 28 сентября 1704 г., объявив о своем скором намерении «быть в столицу (Петербурх)»[146], хотя тогда, конечно, эти слова отражали лишь мечту, а не реальность. После Полтавской победы 1709 г. Петербург действительно мог стать столицей России – позиции ее в Европе и на Балтике резко усилились. Петр писал тогда своему «повелителю» – князь-кесарю Ф. Ю. Ромодановскому: «Ныне уже без сумнения желание Вашего величества резиденцию вам иметь в Питербурхе совершилось чрез сей упадок конечной неприятеля»[147]. Тот, кто знает шутовские отношения князь-кесаря Ромодановского с его царственным «подданным», поймет, о чьем желании иметь резиденцию говорится в письме.

Парадокс заключается в том, что мы не знаем точно, когда же Петербург стал столицей: никакого особого указа об объявлении города второй столицей (Москва никогда статуса столичного города не теряла и всегда называлась «царствующим градом») издано не было[148]. При отсутствии такого указа совершенно непонятно, на каких же основаниях, собственно говоря, Петербург следовало считать столицей: то ли потому, что на берега Невы переехала царская семья и двор, то ли потому, что сюда перебрался дипломатический корпус или государственные учреждения? Здесь полная неясность. Как известно, ближайшие родственники царя прибыли в Петербург в 1708 г., но потом все они не раз уезжали оттуда и подолгу жили в Москве и ее окрестностях. Людей, которые окружали Петра и Екатерину, ставшую официальной женой царя в 1712 г., трудно назвать двором – скорее, это была прислуга, сопровождавшая царя в беспрерывных походах. В 1710 г. в Петербурге торжественно отпраздновали свадьбу племянницы Петра I Анны Иоанновны и герцога курляндского Фридриха Вильгельма. Это как будто подчеркивало значение новой резиденции. Но когда через два года, в 1712 г., Петр и Екатерина венчались в Петербурге, вся церемония была устроена не как традиционное пышное брачное торжество русского самодержца в новой столице, а как скромная свадьба шаутбенахта Петра Михайлова и его боевой подруги, на которую пригласили узкий круг гостей – преимущественно моряков и кораблестроителей.

Когда Петербург стал официальной резиденцией для иностранных дипломатических представителей? Один Бог знает! Первым из европейских послов в 1709 г. приехал на берега Невы датский посланник Ю. Юль, в 1710 г. – саксонский посланник Ф. Фицрум, в 1712 г. – английский посол Ч. Уитворт, в 1715 г. – француз Лави, летом 1716 г. – голландец де Би. Брауншвейг-люнебургский посланник Ф. X. Вебер и прусский Г. Мардефельд появились в Петербурге не раньше 1718 г. Но нужно иметь в виду, что дипломатический корпус, точнее – те несколько дипломатов, которые были аккредитованы в России, кочевали за неугомонным царем по всей стране и жили в Петербурге временно, на съемных квартирах.

Обычно вручение верительных грамот происходило в резиденции правителя. Однако известно, что Петр не терпел официальных церемоний и избегал торжественных вручений верительных или отпускных грамот. Датский посланник Юль, прибывший в Россию в октябре 1709 г., познакомился с царем в Нарве в гостях у коменданта крепости, куда его позвали по приказу Петра. В декабре Юль переехал вслед за царем в Петербург. По дороге его кибитка попала в полынью, и все дипломатические бумаги, в том числе верительные грамоты, превратились в заледенелый ком. Не успел Юль расположиться в своей квартире, как его позвали на пир к Ф. М. Апраксину. Уйти оттуда было невозможно, и в ответ на просьбу Юля отпустить его домой, чтобы просушить верительную грамоту и другие важные бумаги, подвыпивший царь, по словам Юля, ответил, «что о моем назначении посланником к его двору он получил письма непосредственно от короля [Дании], а потому примет меня и без верительной грамоты. После этого несколько человек получило приказание следить за мною, чтоб я как-нибудь не ускользнул»[149].

Когда в 1710 г. в Петербург прибыл саксонский посланник Фицрум, то, по словам Юля, он «отправился к царю, которому он безо всякого предварительного доклада и безо всякой торжественности передал верительную свою грамоту… и не имел более ни торжественной, ни частной аудиенции»[150]. Но и Юля нельзя считать первым иностранным посланником в Петербурге. 24 ноября 1704 г. в меншиковском «Посольском доме» на Городовом (Петербургском) острове Петр устроил прием турецкого посла[151]. Эту дату считать началом превращения Петербурга в официальную столицу, резиденцию монарха также невозможно.

Нет ясности и с переездом в Петербург государственных учреждений. С основанием Петербурга многие приказы образовали на берегах Невы свои «походные» отделения – канцелярии, которые постепенно перетянули к себе власть головных учреждений. Руководители этих приказов – ближайшие сподвижники Петра – были зачастую возле него, то есть в Петербурге, и московские приказы (которые в 1710‑е гг. стали чаще также называть канцеляриями), в сущности, сами превратились в московские отделения петербургских «походных канцелярий». Происходило это переселение, перетягивание, «переливание» власти из Москвы в Петербург не вдруг, с переездом каждого учреждения нужно разбираться отдельно. Известно точно, что высший орган государственной власти – Правительствующий сенат – переехал в новую столицу в 1712 г. Пожалуй, именно этот год можно, хотя и с большими сомнениями, назвать датой превращения Петербурга в столицу. До этого пребывание Петра на берегах Невы в официальных документах именовалось «походом». Так назывался любой выезд царя из Кремля еще в допетровскую эпоху. «Поход» затянулся на многие годы, и только с 1712 г. упоминание о «походе» исчезает из официальных документов.

После того как в 1712 г. в Петербург перебрались Сенат и другие учреждения, проблема его градостроительного будущего стала особенно острой. Ведь город к тому времени развивался, как и все другие русские города прошлого, хаотично. А Петра, всегда ненавидевшего «старину», как раз больше всего и раздражала беспорядочная застройка, возникшая естественным путем. Все шло не так, как он хотел! Петербург никак не желал походить на любимый царем Амстердам, где вдоль каналов стоят сплошной «фасадой» разноцветные каменные островерхие дома, а жители всяким другим видам транспорта предпочитают буера, лодки и яхты. Петр прекрасно понимал, что необходимо разработать генеральный план застройки города, утвердить новые градостроительные принципы. Но пока царь воевал со шведами в Польше и на Украине, его «парадиз» уже вырос, как вырастает дичок, – своевольно и не в том месте. Царь должен был решать проблему: «Начать ли все перестраивать или создавать новый город где-то в другом, пока еще свободном месте»[152].

Петр пошел по второму пути: появился вариант строительства столицы на острове Котлин (Ретусаари). Котлинский проект был разработан в начале 1710‑х гг. До нас дошел план-чертеж застройки острова. Здесь, на маленьком клочке суши, представлен весь «амстердамский» набор: каналы (61!) рассекают остров на равные отрезки; набережные – это одновременно улицы; небольшие уютные площади с церквями посредине; главный канал, который перпендикулярно шести десяткам малых каналов пересекает весь остров, наподобие Большого канала в Амстердаме или Канале Гранде в Венеции.

На Котлин предполагалось перенести административный и политический центр Петербурга, переселить большую часть горожан, прежде всего – состоятельных, «пожиточных»[153]. Тогдашние слободы – поселения солдат гарнизона и мастеровых Адмиралтейства и Литейного двора – должны были остаться в устье Невы и превратиться со временем, вероятно, в промышленные пригороды Петербурга, подобные венецианскому Местре на берегу Лагуны. Петр твердо решил строить город на Котлине, и в январе 1712 г. был издан указ о принудительном заселении острова дворянами, состоятельными купцами и ремесленниками[154].

Шведский пленный Л. Ю. Эренмальм, со слов людей, знакомых с планами Петра, передает суть его намерений: «На этом острове царь намерен построить так называемый Новый Амстердам. Для этой цели уже приготовлено различное снаряжение, и проект должен приобрести такой же вид, что и Амстердам в Голландии, по той причине, что ни один город за границей не понравился царю так сильно»[155]. В 1713 г. для осуществления намерений Петра в Россию был приглашен знаменитый берлинский архитектор Андреас Шлютер, который успел только построить (точнее— перестроить) Летний дворец Петра I, после чего в мае 1714 г. умер…

С. П. Луппов, нашедший котлинский проект в отделе рукописей Библиотеки АН, считал его вообще неосуществимым – уж слишком надуманна, неестественна сама идея проекта, уж слишком велик был риск нападения врага на незащищенную столицу на острове, удаленном на 20 верст от устья Невы[156]. В защиту государя скажем, что, планируя перенос столицы на Котлин, Петр все эти обстоятельства понимал не хуже ученого середины XX в.

Конечно, в его решении была доля державной романтики – воодушевлял сам образ столицы, плывущей на Запад, как корабль, впереди гигантской страны, тем более что в плане остров Котлин действительно похож на корабль. Но были и вполне практические соображения: во-первых, пока не кончилась война, застраивать остров и лишь после заключения мира начать его заселять (в указе Сената от 23 января 1712 г. о предназначенных к переселению дворянах, купцах и ремесленниках говорилось: «Им жить на Котлине-острове по скончании сей войны»)[157]. И во-вторых, Петр строил могучий флот, призванный защищать остров от врагов. Подобно английскому флоту, охранявшему Лондон с моря, петровский флот стеной стоял бы на пути неприятеля, не уступая самым неприступным крепостным сооружениям.

Но Северная война все продолжалась, и котлинский проект не продвигался вперед. Даже в 1712 г., когда окончательно оформилась в виде проекта идея перенесения центра Петербурга на остров Котлин, Петр был вынужден признать, что до ее осуществления далеко, потому что «войне еще не видать когда конец»[158]. Шло время, упрямый шведский король Карл XII, вопреки ожиданиям Петра, на мировую никак не шел, ждать же царь не любил и не мог – он был слишком нетерпелив. Все это привело к тому, что к 1714 г. Петр охладел к котлинскому проекту, хотя стройка, начатая на Котлине, не была свернута и позже. Основное внимание было уделено устройству порта и жилья моряков. Царь вновь вернулся к идее строительства города на берегах Невы.

Историки архитектуры, опираясь на сохранившиеся документы, справедливо пишут об огромнейшей роли Петра I в строительстве своей столицы, о его, как сказал И. Э. Грабарь, «подлинной страсти к архитектуре». Царь не только давал задания архитекторам, но и многое планировал сам, делал наброски, по которым создавались масштабные чертежи, придумывал различные архитектурные, отделочные детали.

Свидетельств тому весьма много. Петр непосредственно участвовал «в создании архитектурного образа» Петербурга (И. Э. Грабарь), был его «первейшим зодчим» (М. В. Иогансен) [159].

Однако не будем забывать, что царь, несмотря на многие свои таланты, был прежде всего государственным деятелем и полководцем, а архитектура все же не была его основной профессией, которой уже в то время учились годами. А между тем перед Петром стояла уникальная градостроительная задача, с которой ни он сам, ни его скромные по талантам архитекторы во главе с Трезини справиться не могли. Так получилось, что природная «сцена» устья Невы в начале XVIII в. оказалась слишком грандиозна для тогдашнего архитектурного мышления.

Это теперь, когда сложился и стал классическим величественный ансамбль города над Невой, мы видим и ощущаем его, как говорят архитекторы, объемно-пространственную композицию, единый архитектурный образ. Тогда же, в начале XVIII в., предвидеть будущую гигантскую застройку Петербурга, конечно, никто в России не мог.

Современникам Петра трудно было представить себе, что небольшие слободы, разбросанные по берегам широкой реки, когда-нибудь разрастутся в огромные кварталы, заполнят почти все острова, сольются в единое городское пространство, а река, разделяющая эти слободы, свяжет огромный город в единое целое, станет его естественной осью. Поэтому не следует искать в оставшихся от петровских времен набросках и чертежах некий единый план, замысел застройки всего пространства устья Невы [160] . Такого плана, скорее всего, не было, пока не приехал Леблон. И только великий французский архитектор первым «объял взором» все пространство Невы и спланировал огромную крепость сразу на трех островах – Городовом, Адмиралтейском и Васильевском. Тем не менее все и потом были убеждены, что Петр хотел построить город целиком на Васильевском острове: «Известно, что император Петр Первый весьма огорчался, что не построил всего Петербурга на одном острове , так как хотел его укрепить» [161].

В 1715 г., перед поездкой за границу, Петр решил, не без колебаний, остановиться на василеостровском варианте строительства нового города. Осенью 1715 г. он тщательно осмотрел Васильевский остров, провел там замеры и распорядился о принципах его застройки. Иностранец, издавший в 1718 г. книгу о России, писал по поводу этого проекта: Петр «решил, что здесь должен быть регулярный город Петербург, застроенный в строгом порядке. Для этого он повелел сделать различные чертежи (проекты) нового города, считаясь с местностью острова, пока один из них, соответствовавший его замыслу, ему не понравился; он его апробировал и утвердил подписью.

Следовательно, проект сохранит свою силу и в будущем, и новый город будут строить по этому чертежу. На нем обозначены как улицы и каналы, так и места застройки домов». В 1716 г. их разметили кольями и был издан указ, чтобы люди немедленно начали «по чертежу» строить дома и в них поселяться. Под страхом сурового наказания царь предписал боярам не только число домов, которые они должны построить, но «также их материалы и форму, участки для строительства, предписал ширину и длину улиц, род камней для мощения, глубину и ширину каналов, которые надлежало прорыть посреди большинства улиц по голландскому образцу»[162].

Речь идет, по-видимому, о плане застройки Васильевского острова, составленном Доменико Трезини и подписанном царем перед отъездом за границу 1 января 1716 г. Во Франции Петр нанял знаменитого французского архитектора Ж. Б. А. Леблона, согласие которого пойти на русскую службу царь почитал за честь для России. Петр поставил перед Леблоном сложную градостроительную задачу: по фиксационному плану Трезини и, возможно, по видовым гравюрам А. Ф. Зубова «сочинить» план новой столицы с центром на Васильевском острове.

Петр предполагал позже совместить уже утвержденный им перед отъездом василеостровский проект Трезини с проектом Леблона, который тот завершил к началу 1717 г.[163] Образцом для подражания Петр, как нетрудно догадаться, снова выбрал Амстердам. Позже царь потребовал, чтобы «все каналы и по бокам их улицы дабы шириною были против Эреграхта (главного канала. – Е. А.) Амстердамского»[164]. Это распоряжение кажется теперь непонятным. Буквальное толкование указа означает, что все каналы в Петербурге (прежде всего на Васильевском острове) должны были быть шириной с самый большой амстердамский канал. Конечно, такую египетскую работу в России, не жалея людей и денег, совершить можно было, но все же здравый смысл должен был протестовать против этой фантастической затеи. Указ этот, естественно, не был осуществлен.

Гуляя по Амстердаму, вдоль его нарядных улиц и набережных каналов, нельзя не поразиться архитектурному своеобразию этого города. Плотно прижавшись друг к другу, стоят дома: узкие – в два-три окна (ведь налог с домовладельцев зависел от ширины фасада!), высокие – в четыре-пять этажей, потемневшие от времени, но со сверкающими ослепительной белизной наличниками. Почти все они чуть-чуть наклоняют вперед свое «чело» – конек, на котором укреплена толстая балка. Так нужно, чтобы с помощью блоков через балку можно было поднимать на верхние этажи и чердаки-склады ящики, бочки, кули – словом, всякий груз, которым богатела купеческая Голландия.

Высота у амстердамских домов самая разная, причем три этажа одного дома бывают выше, чем пять у соседнего с ним. Дома стоят ровно в ряд, но это не строй солдат, поставленных по ранжиру. Это ряд бюргеров, разного достатка и возраста. Один – длинный, сухопарый, богатый, в дорогой «шапке»: его фронтон украшен волютами – каменными завитками и волнами. Рядом – другой бюргер, низенький, победнее первого, в простом «колпаке», но он тоже гражданин великого купеческого города, ему присуще достоинство и уверенность честного труженика. А вот стоит пузатый дом-купчина, плотно прикрывший окованными железом ставнями двери и окна своего склада от чужого завистливого глаза – мало ли что хозяин привез из Батавии или Кюрасао!

Фронтоны амстердамских домов такие разные, что при виде их глаза разбегаются, но, присмотревшись, можно угадать в них некую систему: все фронтоны, навершия, при всем разнообразии их форм и украшений, относятся к одному из трех типов: «лестница», «колокол» или «шея». Посмотрев на первые этажи домов, заметишь, что все главные двери выкрашены в один и тот же цвет темной зелени – знаменитый «староголландский» (мы его видим еще на картинах «малых голландцев») – так строго предписывает закон. Нужно, чтобы почтальоны, пожарные и полицейские безошибочно находили среди прочих настоящую входную дверь. Эх, как бы и нам так совместить свободу и порядок, разнообразие и регулярность! Вот о чем, вероятно, думал петербургский мечтатель, гуляя по набережным-улицам Амстердама в свой приезд сюда в 1716 г.

Не получилось! Как тут не вспомнить слова В. О. Ключевского о том, что Петр «надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе и через рабовладельческое дворянство водворить в России европейскую науку, народное просвещение как необходимое условие общественной самодеятельности, хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно. Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства – это политическая квадратура круга, загадка, разрешавшаяся у нас со времени Петра два века и доселе неразрешенная» [165].

Возвращаясь к началу этой главы, отмечу, что проблеме застройки Петербурга Петр начал уделять серьезное внимание примерно с 1710 г., то есть после Полтавского сражения, в корне изменившего всю политическую ситуацию в Восточной Прибалтике. Начиная с этого времени царские указы о строительстве Петербурга хлынули буквально потоком. Они посвящались, в сущности, трем главным темам. Во-первых, это были распоряжения о том, как организовать строительные работы, во-вторых – указы о «собирании» жителей нового города, что достигалось путем насильственных переселений из других городов. Наконец, в-третьих, это указы о благоустройстве Петербурга и полицейском режиме в нем.

Вообще, наладить строительство такого большого города, да еще в столь короткие сроки оказалось делом сверхсложным. Надо помнить, что Ингерманландия – глухой медвежий угол, окраина расселения великорусской народности. А как трудно было сюда доехать из центра страны по бесконечным, непролазным грязям! На свежего человека поездка в Петербург производила ужасающее впечатление. Современник писал, что вдоль дорог на Петербург «в весеннее и осеннее время можно насчитать дюжинами мертвых лошадей, которые в упряжке задохлись в болоте»[174].

Первым строителям города пришлось столкнуться с многочисленными трудностями. Северный климат, топкие болота, избыток воды, зыбкие грунты – все это нужно было не просто учитывать, а преодолевать. Еще в 1706 г., а возможно, и раньше для ведения строительства города была создана Городовая канцелярия, или Канцелярия городовых дел (с 1723 г. она называлась Канцелярией от строений). Многие годы ее возглавлял Ульян Акимович Сенявин. В 1715 г. была учреждена должность начальника Канцелярии – обер-комиссара, им стал князь А. М. Черкасский, и хотя Сенявин продолжал по-прежнему работать в Канцелярии, но уже как его заместитель. С отъездом Черкасского в 1720 г. в Сибирь на должность губернатора Сенявин вновь сел на место руководителя Канцелярии.

В тяжелые времена реформ и переворотов особенно трудно удержаться на вершине власти и почти невозможно дожить без опалы и отставки до своей естественной кончины. Еще труднее до самого конца быть «в милости», окруженным официальным почетом, утешенным и приободренным неизменной лаской государя. К числу таких редких счастливцев русской истории относится князь Алексей Михайлович Черкасский. Многие современники видели в нем лишь ленивца и глупца, который делал карьеру благодаря удачному стечению обстоятельств да умению ловко дремать с открытыми глазами на бесчисленных заседаниях. Черкасского из‑за особой тучности называли «телом» правительства, тогда как «душой» считали других – более честолюбивых, ловких, пронырливых, вроде Шафирова, Остермана или потом, уже при Анне Иоанновне, Артемия Волынского. Но они, эти ловкачи, вдруг куда-то исчезали, проваливались, а Черкасский из года в год неизменно и невозмутимо вел заседания, пересидев всех своих друзей и недругов, да еще пятерых самодержцев.

Первое, о чем обычно пишут современники и биографы Черкасского, так это о его фантастическом богатстве. Действительно, он был богатейшим человеком России, владельцем поместий величиной с иные европейские державы и десятков тысяч крепостных крестьян. Умственные и деловые качества Черкасского современники даже не обсуждали. Герцог Бирон – фактический правитель России при Анне Иоанновне – жаловался своему знакомому на трудности в ведении государственных дел: «Остерман уже 6 месяцев лежит в постеле. Князя Черкасского вы знаете, а между тем все должно идти своим чередом». Язвительный князь Михаил Щербатов писал о Черкасском: «Человек весьма посредственный умом, ленив, незнающ в делах и, одним словом, таскающий, а не носящий имя свое и гордящийся единым своим богатством».

И все же ни богатство, ни знатность, ни родство, ни тучность, ни тем более глупость обычно не спасали от опалы, гнева или недовольства самодержца. В личности Черкасского есть своя загадка. Приметим, что с юношеских лет он занимался государственными делами вместе с отцом – тобольским воеводой, боярином князем Михаилом Яковлевичем, и как второй воевода управлял Сибирью. В петровское время ему давали разные поручения, в том числе и руководство Городовой канцелярией. Это было такое учреждение, в котором не очень-то подремлешь на заседании – как известно, в строительных управлениях во все времена дым стоит коромыслом. А Черкасский руководил строительным ведомством целых пять лет! И царь был им доволен. Возможно, Черкасский не был так инициативен, как другие, ему, как писал один из современников, не хватало «мешочка смелости», но он явно сидел на своем месте, умел подбирать людей и успешно вел непростое дело.

Конечно, после смерти Петра Великого многие сановники расслабились. Но, как видно из документов, Черкасский дремал в полглаза. Этот флегматичный толстяк мог вдруг проснуться и сказать несколько слов, которые в устах этого несуетного и молчаливого вельможи звучали особенно весомо и авторитетно. Так, в начале 1730 г., когда верховники во главе с князьями Голицыными и Долгорукими фактически ограничили самодержавную власть императрицы Анны Иоанновны в свою пользу, все вдруг с удивлением услышали громкий голос князя Черкасского. На встрече дворянства с верховниками в Кремле именно он, а не кто-то другой, смело вышел вперед и потребовал от Верховного тайного совета, чтобы будущее государственное устройство России обсуждали не в кулуарах, не в узком кругу верховников, а в среде дворянства. Потом он превратил свой богатый дом в своеобразный штаб дворянских прожектеров и сам был автором проекта о восстановлении самодержавия. Вот и «мешочек смелости» нашелся!

«Затейка» верховников таким образом провалилась, а самодержавие было восстановлено. Все стало как прежде, и Черкасский мог вновь мирно дремать – императрица Анна Иоанновна, получив самодержавное полновластие, этой услуги Черкасскому не забыла. В 1734 г. он занял высшую должность в империи – стал канцлером России – и сидел на этом месте до самой своей смерти в 1742 г., уже при новой императрице Елизавете Петровне.

Уже в начале лета 1703 г. в Петербург стали прибывать первые работники. Они были переброшены сюда из Шлиссельбурга, где восстанавливали укрепления, разрушенные при штурме крепости русской армией осенью 1702 г. В Шлиссельбург они были присланы по царскому указу из северных уездов страны сразу же после взятия островной крепости. Кроме них, на Заячьем острове работали также солдаты армейских полков и местные жители из окрестных деревень и мыз.

Берега Невы увидели и первых невольников, причем весьма экзотических. 3 апреля 1704 г. комендант Шлиссельбурга Василий Порошин сообщал А. Д. Меншикову, что пленные «турки… и татары достальные (т. е. остальные. – Е. А.) в Санкт-Питербурх посланы марта в 31 день пеши, скованы, за караулом с начальным человеком и с солдаты»[195]. По-видимому, это были пленные времен Азовских походов 1695–1696 гг., которых после заключения в 1700 г. Стамбульского мира не отпустили восвояси. Как видно из донесения шлиссельбургского коменданта, эта партия турок и татар была уже не первой на берегах Невы.

Вид закованных военнопленных, а потом и каторжников стал привычным для Петербурга. С началом строительства города преступников со всей России отсылали уже не в Сибирь, а на берега Невы – каторга здесь была не менее страшная, чем за Уралом. В сентябре 1703 г. Петр писал князю Ф. Ю. Ромодановскому – судье Преображенского приказа: «Ныне зело нужда есть, дабы несколько тысяч воров (а именно, если возможно, 2 тысячи) приготовить к будущему лету, которых по всем приказам, ратушам и городам собрать по первому пути»[196].

3 октября 1703 г. из Московского судного приказа последовал указ о возврате уже отосланных в Сибирь преступников: «Из городов, которые ведомы в Московском Судном приказе, воров, которые ныне налицо и которые до сего числа… посланы в ссылку в Сибирь, а ныне они на Вологде, собрать всех в Московский Судный приказ, без мотчания (т. е. без задержки. – Е. А.), по нынешнему зимнему пути, также которые воры ж в тех же городах вновь будут в приводе или от кого в присылке, и тех по тому ж присылать… немедленно». И далее самое главное: «А без Его государева указа и не сослався с Преображенским приказом тем всем ворам казни не чинить и в ссылку их не посылать». Позже эти указы повторялись не раз[197].

Петр I стал первым в русской истории правителем, который в невиданных ранее масштабах начал использовать труд заключенных на стройках. До Петра преступников чаще всего высылали в Сибирь или на север Европейской России. Суровым наказанием, каторгой для них была сама по себе жизнь, точнее выживание в диких, пустынных местах. В Сибири они обычно добывали пропитание своим трудом, поступали на государеву службу. Известно, что шедшее из Китая посольство Ф. А. Головина в 1686 г. было спасено от нападения воинственных бурят умелыми действиями отряда служилых людей во главе с государственным преступником бывшим украинским гетманом Демьяном Многогрешным.

Других преступников сажали в тюрьмы, и «работа» их состояла в почти ежедневных «походах в люди», когда, связанные одной цепью, они просили подаяние, обнажая перед пугливыми прохожими свои полученные на пытках, а порой и растравленные для глаз сердобольной публики язвы и раны. Многих преступников отсылали «на покаяние» в монастыри. Там они либо сидели в темницах, либо работали на кухне и по хозяйству: носили дрова, помои, убирали снег. Однако их «черная работа» была по преимуществу разновидностью монастырского смирения, «укрощением грешной плоти трудом» и не преследовала, как сказали бы сейчас, масштабные «народно-хозяйственные цели».

Начало грандиозного «эксперимента» по использованию подневольного труда масс преступников на стройках относится к 1696 г., когда Петр срочно укреплял завоеванный Азов, а следом затеял строительство крепости и порта Таганрог. Азов и Таганрог скоро стали местом ссылки уголовных и политических преступников. После подавления стрелецкого мятежа 1698 г. приговоренные к ссылке и каторге стрельцы были отправлены именно в Азов и Таганрог на земляные и каменные работы. Азовский опыт пригодился Петру при строительстве Петербурга. Так на берегах Невы появились первые заключенные-строители.

Но все-таки основную массу строителей Петербурга составляли сезонные работные и мастеровые люди. В первые месяцы перевалочным пунктом, в котором формировали и отправляли на строительство города работные партии, был, как уже сказано, Шлиссельбург. Сюда же партии и возвращались. Работа на стройке с самого начала велась двухнедельными сменами, как теперь бы сказали – «вахтенным методом». Подтверждение этому мы находим в письме от 11 апреля 1704 г. коменданта Шлиссельбурга Василия Порошина, который сообщал А. Д. Меншикову, что из Архангелогородского уезда прибыли работники. Из них 920 человек он отправил в Петербург «и из запасов их с собою корму на две недели взять им велел». Остальной провиант (а известно, что в указах, рассылаемых в уезды и губернии, предписывалось работным брать еды с собой на два месяца) Порошин приказал сложить в сараях и выставить там охрану из этих же крестьян.

В Шлиссельбурге собирались и те работные, которые потом шли в другом направлении – на Олонецкие и иные верфи Приладожья. Кроме того, в самой крепости и вокруг нее работало не менее полутора тысяч крестьян[202]. Провиант, лес также возили крестьяне на своих подводах (их называли «подводчики»). Генерал Ренне 18 января 1704 г. писал Меншикову: «Бревен из лесу еще не возили для того, чтоб прежде на тех плательщиковых подводах перевозить из Шлотбурха запасы [провианта]»[203].

Для перевозов казенных грузов была введена подводная повинность, которой облагали всех плательщиков страны, с них собирали до четырех тысяч подвод ежегодно и гнали их в Петербург[204], где без подвод вся работа остановилась бы. Вот как распределялись 339 возов в 1720 г. в Стрельне: «у воски бревен» – 123 лошади и 123 возчика, «у воски извести» – 163 лошади и столько же возчиков, «у воски дикого камня» – соответственно 20 и 20, «у воски фашин» – 22 и 22, «у воски земли» – 10 лошадей и 16 возчиков[205].

Бесперебойно обеспечивать стройку рабочими руками было важнейшей обязанностью Городовой канцелярии. С самого начала строительства Петербурга рабочих присылали сюда по разнарядке практически изо всех уездов и губерний страны. Как справедливо отмечалось в литературе, Петр шел здесь по проторенной дороге своих царственных предков: строительное («городовое») дело со времен Ивана Грозного ложилось на плечи «посохи» – крестьян прилегающих к стройке уездов. Строительные работы рассматривались как одна из повинностей населения, наряду с постойной или подводной. Крестьян гнали на строительство дорог, крепостей, засек, особенно со стороны «опасной степной украины». Но это были временные трудовые повинности, которые никогда не охватывали всю страну от Смоленского уезда до Сибири. Однако при Петре I строительная, отработочная повинность из эпизодической стала постоянной и весьма тяжелой.

Крестьянам приходилось не только выбирать из своей среды работников, но и снаряжать их, оплачивать расходы на дорогу, еду, инструмент, одежду. Ежегодно на время летнего сезона в Петербург вызывали не менее 40 тысяч работных из всех губерний (только с 1712 г. Сибирская губерния была освобождена от работной повинности). «Посошане» – так называли их при Петре – должны были приходить тремя сменами, которые работали по очереди по два месяца, начиная с 23 марта и кончая 25 сентября. Позже было установлены две трехмесячные смены с 1 апреля по 1 июля и с 1 июля по 1 октября, но в отдельных случаях высылали работников в Петербург и зимой[206].

Партии работных шли в Петербург организованно, разбитые на десятки во главе с «десяцким» (или «старшим»), нередко – под охраной, иногда даже в цепях, с провожатым из местных дворян или подьячих. Этот человек назывался «приводчиком» и был обязан «тех людей в дороге вести с бережением и кормить их довольно». Многочисленные указы требовали от всех должностных лиц, чтобы «смотрить и беречь накрепко, чтоб дорогою те работники не пили, и не бражничали, и зернью не играли, и не воровали, и з дороги не розбежались»[207]. В Петербурге «приводчик» отчитывался за приведенных им людей. А перед отправкой работных с выборных и бурмистров брали гарантийные («поручные») сказки «с великим подтверждением, что те работные и проводники за их поруками з дороги не збегут и на указном месте станут… а буде збегут, и вместо тех беглецов в работники имать их порутчиков самих и детей их, и свойственников безо всякой пощады»[208].

Документ этот, как видим, был весьма суров – ведь если работник в Петербург не являлся, то «порутчик», подписавший гарантийное письмо, оказывался в тюрьме, откуда его выпускали только тогда, когда из Петербурга приходила бумага, что работный человек наконец-то пришел в Канцелярию. Был у «порутчика» и другой выход: ехать самому на стройку и отрабатывать за беглеца «урок».

Каждый работник имел при себе топор, на всю же партию полагалось принести с собой долото, бурав, пазник и скобель. Однако в 1711 г. Сенявин написал в Сенат, что их «работники никогда не приносят, а покупают тамо (т. е. в Петербурге. – Е. А.) бездельные, дорогою ценою». Поэтому власти придумали брать с губерний стоимость инструментов деньгами и обеспечивать работных инструментом уже на месте – в Петербурге. Хлебное и денежное довольствие работники получали из казны за счет средств, собранных в губерниях (по рублю в месяц на человека)[209].

О том, как работали первые строители города в 1703–1704 гг., мы знаем немного. С рассветом на строящемся Государевом бастионе поднимали на мачте так называемый кайзер-флаг, гремел выстрел пушки – и работа начиналась. Выстрел пушки возвещал о времени обеда, а вечером, с наступлением темноты, пушка извещала о конце работы. Люди отправлялись ночевать во временные лагеря («таборы»), состоявшие преимущественно из землянок и шалашей. Работали строители минимум 12–15 часов, а летом и белыми ночами напролет. Инструкция генерал-губернатора князя А. Д. Меншикова коменданту Петропавловской крепости полковнику Р. В. Брюсу предписывала:

«1. Работным людям к городовому делу велеть ходить на работу как после полуночи 4 часа ударит или как из пушки выстрелят, и работать им до 8 часа, а со 8-<ми>, ударив в барабан, велеть отдыхать полчаса, не ходя в свои таборы, где кто будет, или кого где тот барабанной бой застанет.

2. После того работать им до 11 часов, а как 11 ударит и тогда ударить, чтоб с работы шли… и велеть им отдыхать 2 часа.

3. Как час после полудня ударит, тогда иттить им на работу, взяв с собою хлеба, и работать велеть до 4‑х часов после полуден, а как 4 часа ударит, велеть им отдыхать полчаса з барабанным о том боем.

4. После того иттить им на работу и быть на той работе покамест из пушки выстрелено будет.

Дано апреля в 10 день 1704 году»[210].

Четвертый пункт инструкции позволяет предположить, что, когда бы работа ни была закончена, новый рабочий день все равно начинался в 4 часа утра. Сколько же оставалось людям для отдыха и сна – неизвестно. При этом было положено деньги «роздавать им [работным] поденно, в которой день они будут на работе, по отпуску их с работы, по именным спискам всем налицо»[211]. Из этой цитаты видно, как оплачивали работу: только по ее завершении и строго по спискам.

В литературе о Петербурге есть такая словесная фигура: «безымянные строители Петербурга». А между тем безымянных строителей Петербурга не было и нет. Архив Канцелярии от строений переполнен списками работников и мастеровых. Их учитывали, когда они приходили в Петербург, по спискам их определяли на работы, по именным реестрам им выплачивали жалованье и выдавали провиант. Все, что касалось работы и жалованья, было всегда на строгом учете. И только в одном случае строители были безымянны – когда они умирали. Власти не считали умерших на стройке, не записывали и даже не хоронили – это было делом их товарищей, родных, сердобольных соседей.

Для государства важно было пересчитать и переписать общее число пригнанных на стройку людей, распределить их по местам работы, особо важна была отчетность о расходах материалов, денег на жалованье. Система оплаты труда была поденная или аккордная, и она не требовала учета умерших и выбывших. И вообще, судьба конкретного человека на стройке не интересовала государство. О людях вспоминали только тогда, когда убыль работников начинала угрожать выполнению государева задания…

С 1718 г. труд работных крестьянских команд был признан убыточным и многие строительные работы начали переводить на подряд. Инициатором этого начинания выступил А. М. Черкасский, обосновавший в докладе Петру I невыгодность прежней системы[212]. Экономической основой реформы стало расширение рынка свободной рабочей силы. К 1718 г. предложение уже опережало спрос, что и позволило заменить отработочную повинность крестьян денежными платежами, взимаемыми с губерний.

Впрочем, первые подрядчики («наемщики») на казенных работах появились гораздо раньше – в сентябре 1705 г. Началось это с того, что отправленные в Петербург работные стали нанимать вместо себя односельчан или пришлых людей. Так, в партии работных людей из Пошехонского уезда из 160 человек нанятых было 86[213], то есть больше половины. В 1713 г. был пойман работник Григорий Никифоров, который показал, что «тому девятой год пришед он в Санкт-Питербурх, работает у городового дела в работных людях, нанимаючися разных городов у посошных людей» и берет за работу по 2 с полтиной рубля[214]. Все это говорило о том, что для некоторых людей вольный наем был выгоден даже несмотря на тяжелые условия жизни в Петербурге, он становился родом бизнеса. Вольных работников, которых называли «отходниками», подрядчики сбивали в бригады уже в Петербурге. Бывало и другое – подрядчик набирал работников из земляков, вызывая их через своих людей. Часто подрядчиками становились крестьяне, в том числе крепостные, которые, кстати, поступив в казенные мастеровые, могли тем самым избавиться от крепостной зависимости, о чем есть данные документов. С конца 1710‑х гг. многие работники начали подавать прошения о приеме на работу своих детей[215]. А своим детям, как известно, плохого не желают. Город рос, работы становилось все больше, желающих заработать в Петербурге появилось немало. Сюда приходили уже не только работные команды из разных губерний или партии каторжников, но и свободные люди. Петербург притягивал их своими возможностями.

В конце концов власти поняли, что труд подрядных бригад выгоднее труда партий подневольных работных. В докладе Городовой канцелярии в 1717 г. констатировалось, что «на многие дела являются подрядчики и наемщики, которыми некоторые работы исправляются удобнее и скорее, нежели государственными работниками»[216]. Это особенно хорошо было видно, когда бригады работали рядом. В 1723 г. Трезини писал, что при забивании свай под здание Двенадцати коллегий присланные из Канцелярии работники «бьют не так поспешно, как подрядом посотенно те сваи бьют, да и ценою против того сотенного подряду излишнее будет почти вдвое». Поэтому он потребовал объявить подряд, «понеже оная работа будет ими исправляться скорее и обойдется против наемных месечных работников дешевле»[217].

Как только в городе становилось известно о намерениях Городовой канцелярии начать новую стройку, так тотчас в казенные учреждения начинали приходить люди и предлагать свои услуги. В доношении Канцелярии 1721 г. сказано, что к чиновникам ведомства постоянно «приходят… волные каменщики и требуют работать»[218]. Иногда «билеты» о подряде рассылались в другие провинции, чтобы привлечь новых работников. Так, в 1723 г. для «каменного строения» в Петропавловской крепости потребовалось много каменщиков. В Ярославскую и Костромскую провинции были разосланы 10 «билетов» – объявлений, которые предписано было «во оных провинциях публиковать в народ з барабанным боем в пристойных местех и оные билеты выставить»[219].

Зная, что рабочих рук в таких случаях будет с избытком, власти не хотели переплачивать за труд. И поэтому, как только «публиковали в народ», что предлагается взять какую-нибудь работу на подряд, начинались официальные торги. Подряд отдавали тому из участников торга, кто просил за эту работу меньше денег. Через три недели после официального объявления торгов в окне Городовой канцелярии, Коммерц-коллегии на Троицкой площади или другого учреждения, объявившего о подряде, зажигалась так называемая «указная свеча». Свеча горела на окне несколько часов, и пока фитилек ее не погас, торги считались неоконченными. Все кандидаты в подрядчики входили поочередно в помещение и называли свою цену подряда. Эти предложения подьячие тщательно записывали в особый журнал, указывая время заявления, имя кандидата, условия, которые он предложил казне. Торопливые записи в журнале накануне того момента, когда свеча должна вот-вот погаснуть, ясно говорят, что тут-то конкуренция возрастала, накал страстей достигал пика. По этим поспешным записям видно, как претенденты наперегонки снижали свои объявленные поначалу ставки, боясь упустить шанс получить подряд. А потом следовала запись: заключить подряд с таким-то, «для того, что при горении свечи других подрядчиков ценою менши оного подрядчика… никого не явилось»[220]. Такие торги были крайне выгодны государству и благодаря им удавалось сбить, подчас очень намного, подрядные цены. Так, при торгах на строительство биржи цена подряда, пока горела свеча, упала с 870 до 620 руб.

Интересна история подряда на возведение стен Петропавловского собора. В 7 часов утра 23 июня 1724 г. в Канцелярии была зажжена свеча. Первым явился крепостной крестьянин из Ярославского уезда Степан Тарабанин, который попросил за кладку каждой тысячи кирпичей 3 руб. 12 алтын, то есть 3 руб. 36 коп. Следом за Тарабаниным пошли другие кандидаты. Когда свеча погасла, то оказалось, что подряд выиграл все тот же Тарабанин, который согласился со своей бригадой «своды, и купол о (так!), и стены кругом делать… самым добрым мастерством» по цене 1 руб. 60 коп. за кладку каждой тысячи кирпичей[221]. Иначе говоря, казна сэкономила на торгах огромные деньги, сбив цену подряда более чем вдвое.

Впрочем, зная нравы русских контор и канцелярий, можно только догадываться, кто еще, кроме Тарабанина, был доволен этим подрядом.

Новый подрядчик подписывал договор с Канцелярией, в котором было подробно сказано о ставках, ценах, объемах работы, отмечены особые условия. Документ писался на гербовой бумаге и заверялся несколькими печатями[222]. В 1720 г. при заключении подряда на земляные работы (копание пруда) подрядчик Кожевников просил внести в договор условие, при котором он возьмется за дело: «ежели будет мяхкая земля», но «ежели де жесткая земля будет, и он, Кожевников, того пруда делать не хочет»[223]. В другом случае «каменный подрядчик» подробно описывал виды работ, за какие берется он и какие должна сделать казна: «Того строения леса подвязывать и кружала делать, и палубить (т. е. делать на лесах трапы и помосты. – Е. А.), и вода б к тому делу была готовлена… государевыми людьми, также кирпич и известь поставлен был близ той работы, а известь творить и кирпич мочить, и к делу носить будем мы сами»[224].

Подрядчик был обязан найти поручителей, которые брали на себя ответственность за исполнение им заявленных работ. При неисполнении условий (речь шла в основном об объемах, сроках, качестве, соответствии утвержденному заранее чертежу) подрядчику грозила конфискация имущества и арест.

17 июня 1716 г. в Городовой канцелярии был заключен очередной договор подряда, Архитект (так называли тогда архитекторов) Федор Васильев обещал построить «своими работными и мастеровыми людьми» на берегу Невы дом для генерал-майора Павла Ивановича Ягужинского, «совсем в отделку» (словом – под ключ) согласно утвержденному проекту. В договоре было указано, что дом должен быть построен «каменною, штукатурною, столярною, плотничною, кузнечною, оконичною и прочими работы». Длина его по проекту составляла 136 футов (40,8 м), ширина (в разных частях дома) – 57 и 42 фута (17,1 и 12,6 м). Потолок в «сале» предполагалось сделать высотой 24 фута (7,2 м). Дом с таким залом и палатами («жильями») строился на казенные деньги, выданные Городовой канцелярией.

Однако Васильев договор не выполнил. Некоторые историки искусства бросаются на защиту Федора Васильева, который был неплохим художником и вошел в историю русской живописи первыми видами Петербурга и запомнившимся многим рисунком на куртуазный сюжет: «Капрал докучает женкам». Во всем-де виноват был начальник Канцелярии князь А. М. Черкасский, который поставил Васильеву невыполнимое условие – закончить стройку за одно лето. Но подряд – это не обычное задание служащему архитектору, подрядчик отдает себе отчет в том, что он обещает и может сделать. По-видимому, Васильев оказался плохим организатором работ, и двести нанятых им рабочих за два года вывели стены дома всего на 3,5 фута, то есть на высоту чуть больше метра.

Черкасский был вне себя от гнева и сильно «докучал» незадачливому подрядчику. Васильев же, бросив долгострой и заручившись поддержкой Меншикова, уехал в Петергоф, наблюдать за штукатурными работами, а попросту говоря, скрылся от Черкасского. Однако осенью 1717 г. Черкасский случайно встретил Васильева возле Адмиралтейства и, как пишет тот, «напал на меня и безвинно бил смертным боем и волочил за волосы» [225] . Думаю, что гнев обычно флегматичного Черкасского понять можно! Для Васильева эта встреча была неприятной неожиданностью – кому же доставляет удовольствие встречаться с тем, кому ты должен, а возвращать долг не собираешься?

Той же осенью 1717 г. имущество Васильева описали за то, что «он, архитект, по договору своему оного дому за взятые денги не построил» [226] , а самого посадили под арест в самой Городовой канцелярии (в те времена во всех учреждениях были «кутузки» – «тюремные светелки» для преступников). Несчастного зодчего можно было видеть там еще в апреле 1720 г. Но и в заточении он времени не терял: приготовил для царя и царицы семь альбомов отличных рисунков, за что был прощен государем и отправился в Киев строить в Киево-Печерском монастыре колокольню, которая и до сих пор украшает лавру. А браться за подряды Васильев, видно, уже навсегда зарекся – и правильно сделал!..

Здесь, в рассказе о строителях Петербурга, кажется уместным сказать о той цене, которую заплатила Россия за строительство Петербурга. С давних пор встречаются примерные данные о гибели людей от болезней, голода и непосильных работ при возведении столицы. Речь идет о десятках тысяч трупов, положенных в основание города. Сведения о потерях идут преимущественно от иностранных путешественников и дипломатов, приехавших в Петербург много позже его основания. Так, датский посланник Ю. Юль, живший в городе в 1709–1710 гг., сообщал о Кроншлоте: «Говорят, при сооружении его погибло от голода, холода, морозов и изнурительных работ более 40 000 крестьян», а при строительстве крепости на Заячьем острове погибло не менее 60 тысяч человек[238].

Эти сведения подтверждает шведский военнопленный Л. Ю. Эренмальм. Он был в Петербурге в 1710–1712 гг. и потом писал, что только в Петропавловской крепости за 1703–1704 гг. «было погублено свыше 50–60 тысяч человек». Иностранный путешественник Г. Геркенс, побывавший в Петербурге в 1710–1711 гг., упоминает, что при строительстве города погибло «как говорят, даже свыше ста тысяч человек». Во второй редакции записок Геркенса (1718) об этом сказано осторожнее: «…около ста тысяч человек».

Ганноверский резидент Вебер, широко использовавший в своем труде «Преображенная Россия» записки Геркенса, смягчил эту оценку: «…при этом погибло едва ли не сто тысяч человек». Французский путешественник О. де Мотрэ, приехавший в Петербург в 1726 г., писал, что с мая 1703 по конец 1705 г. «от недостатка провизии и пагубного климата умерло не менее 30 тысяч человек». Наконец, в 1733 г. кто-то сказал англичанину Ф. Дешвуду, что при строительстве Петербурга и Кронштадта погибло 300 тысяч человек[239].

Есть факты и соображения, которые говорят как за, так и против утверждений об огромной смертности работных людей в Петербурге. Сомнительно, чтобы при строительстве Кроншлота и первых сооружений Кронштадта погибло 40 тысяч человек. Для такого огромного числа людей (ведь не все же умерли!) трудно представить себе даже фронт работ на небольшом пространстве острова, тем более что по-настоящему возведение укреплений на Котлине началось не ранее 1711–1712 гг., когда стали реализовывать упомянутый выше «котлинский проект». Но и тогда указы требовали высылки на Котлин «для строения фортеции и иных строений» сразу не более трех тысяч человек. Это и понятно – больше работных там разместить было негде. К тому же на котлинских укреплениях в 1712 г. находилось 2066 гарнизонных солдат[240].

То же можно сказать и о Петропавловской крепости. Кажется невероятным, чтобы с весны до осени 1703 г. на ее строительстве погибли 60 тысяч человек. В принципе уморить в России каких-то 60 тысяч работников за короткое время всегда было нетрудно, однако доставить их в Петербург за одно лето было задачей по тем временам невыполнимой. «Ведомости» от 4 октября 1703 г. сообщали, что на работах в крепости занято 20 тысяч землекопов («подкопщиков»)[241], и эта цифра кажется максимальной, учитывая, что среди них наверняка было много солдат пятитысячного гарнизона будущей крепости. Из письма русского посла в Польше князя Г. Ф. Долгорукого от 27 июня 1703 г. следует, что он рассказывал полякам о последних подвигах Петра I на Балтике с большой долей преувеличения. Он сказал, что русские якобы вывели в Балтийское море 12 фрегатов по 24 пушки на каждом, от чего «в немалом ужасе Стекголм, неприятелская столица», и что царь «для лутчаго уфортофикования того новозавоеванного города (Ниеншанца. – Е. А.) оставил несколько тысяч манеты и 15 000 работных людей и притом добрых инженеров»[242]. Весь этот рассказ явно рассчитан на то, чтобы произвести на не особенно надежных союзников из Варшавы должное впечатление: и мифический флот из могучих фрегатов, и ужас Стокгольма, и тысячи «манет» (тогда как на самом деле денег не хватало: чтобы заплатить этим же полякам за участие в войне с Карлом, в это время пришлось ввести особый 10-копеечный налог с каждого двора!). В этом контексте упоминание о 15 000 работников также кажется преувеличением или, скажем, в рамках нашего сюжета, тем числом работных, которое можно признать максимальным.

Вместе с тем отмахнуться от данных, приводимых в мемуарах, нельзя. Считать, что большая смертность на стройке – миф, пустые слухи, было бы неверно. А именно так считает автор книги о Петербурге О. Г. Агеева. На основании данных по одной ведомости 1716 г. о строительстве «прешпективной дороги» она приходит к выводу, что смертность составила 0,743%, следовательно, всего за 13 лет петербургской стройки здесь умерли 1932 человека, или по 150 человек в год[243].

Пример, приведенный Агеевой, кажется особенно неудачным потому, что как раз в 1716 г., когда в городе была уже налажена сравнительно сносная жизнь, А. Д. Меншиков писал кабинет-секретарю Петра I А. В. Макарову, что среди рабочих, занятых на строительстве Петергофа и Стрельны, «больных зело много и умирают непрестанно, из которых нынешним летом больше тысячи померло». При этом генерал-губернатор сделал специально для Макарова приписку, что об этом царю сообщать необязательно, «понеже чаю, что и так неисправления здешние Его царское величество не по малу утруждают»[244]. Если гибель целой тысячи людей в течение одного лета только на двух загородных стройках не кажется Меншикову достойной внимания царя, то при каком количестве умерших государя следовало «утруждать»? Словом, выборка Агеевой кажется нерепрезентативной.

Были и другие сведения о смертности строителей в 1710‑х гг., когда жизнь в новой столице уже стала немного легче. Историк Петербурга Л. Н. Семенова, тщательно изучившая источники, считала, что с 1712 г. до начала 1720‑х гг. из 2682 шведов-военнопленных в Петербурге умерли 1208 человек, то есть почти половина[245]. Речь между тем идет о трудоспособных мужчинах, которых именно по этому признаку отбирали по всем городам, где содержали военнопленных, для посылки в Петербург.

28 ноября 1717 г., когда до Петра дошли слухи о многих умерших на строительстве Кронштадта, он писал начальнику стройки сенатору М. М. Самарину: «Я слышал, что при гаванной работе посоха (т. е. крестьяне. – Е. А.) так бес призрения, а особливо больные, что по улицам мертвыя валялись, а от больных и ныне остаток вижу, милостыню просят»[246]. То, что не иностранцы-мемуаристы, а отечественные информаторы царя видели валявшихся на улицах мертвецов, говорило о явном неблагополучии на стройке даже в те времена, которые считались не самыми суровыми в истории города. А как известно, Стрельной, Петергофом и Кронштадтом строительство в окрестностях тогдашнего Петербурга не ограничивалось.

Проверить и систематизировать сведения о причинах гибели людей, как и вообще дать сводные данные о потерях работных, практически невозможно. У нас есть только отрывочные, краткие данные. Так, в 1704 г. генерал-адмирал Ф. М. Апраксин, сообщая о высокой смертности среди работных, меланхолически писал: «И отчего такой упадок учинился, не можем рассудить»[247]. Причина этой неизвестности кроется, как уже сказано выше, в организации системы учета работных. Ушедшие после окончания работ, выбывшие по разных причинам (кроме побегов – здесь был особый присмотр), в том числе умершие, были уже отработанным материалом и никого в Городовой канцелярии не интересовали. Поэтому их никто и не считал.

Совершенно очевидно, что потери в начальный, самый трудный период строительства города должны быть выше, чем в последующие годы. Неустроенность, голод, болезни делали свое дело. Ульян Сенявин 9 мая 1704 г. сообщал Меншикову о строительстве в Шлиссельбурге канала. Он писал, что из 200 крестьян, присланных на работы (возку камня) из Белоозерского уезда, работают 120 человек, а 60 человек больны. Кроме того, умерли 15 человек[248]. 19 июля 1704 г. Сенявин сообщал, что в Шлиссельбурге у «каменной ломки» и «кирпичного дела» находятся 1549 работных, больных из них 338 человек, то есть примерно 22%. Из присланных тогда же работников уезда Ржевы Володимировой (1525 человек) умерли 202 человека, или 13%[249]. Из «списка чинов» 30 апреля 1704 г. по гарнизонному полку Романа Брюса, солдаты которого работали на стройке в Петербурге, следует, что из 686 солдат и гренадер больных было 300, то есть 43%![250]

Проведем свои самые общие, приблизительные расчеты, не претендующие на точность. По мнению С. П. Луппова, несмотря на указы, требовавшие поставлять в Петербург из губерний по 40 тысяч работных в год, фактически присылали меньше 20 тысяч человек в год[251]. С этим мнением трудно согласиться. Дело в том, что исследователь ориентируется на сводные данные Городовой канцелярии, которая обычно фиксировала число прибывших и нетчиков на какой-то конкретный момент, а так как люди запаздывали из‑за трудности дороги (шли «тупо», т. е. медленно), то число «дошедших» позже уже не отмечалось в общих сводках. А поскольку Канцелярия была очень заинтересована в присылке работных, хорошо знала, что такое волокита и русский «авось», то регулярно, порой с «опережением» жаловалась в Сенат на недосылку работных. Сенат, в свою очередь, боясь государева гнева, погонял строгими указами губернаторов, комендантов и воевод.

Между тем отчетность при приеме партий работных была очень строгой. Из архивных материалов видно, что не следует представлять прибытие работных партий как движение каких-то плохо организованных толп. Всех работных при отправке из своих уездов вносили в списки с указанием их имен, фамилий, деревень, сел, вотчин, а также фамилий их помещиков. Ответственные за доставку «приводцы» сдавали их в Петербурге подьячим Канцелярии, которые тщательно, поименно по спискам проверяли всех наличных людей, отмечая расхождения: «У приводца самарского дворянина Андрея Подбельского… по списку явилось нетчиков сорок человек», или с указанием всех причин убыли по дороге («написано – 453, с дороги бежали – 20, заболели и отстали – 14, померло – 19, итого в отдаче 400»).

Сохранились и отчеты самих «приводцев»: «А приводец Митрофан Внуков сказал: вышеписанных работных людей двадцати двух человек против списка налицо у него не явилось для того: помянутыя крестьяня двадцать два человека, которых по сему списку налицо не явилось, шли от него особо и отстали назади, а ныне они в Канцелярии городового дела явились, и чтоб Великий государь указал оных работников принять и записать»[252]. При этом по сохранившимся в архиве делам можно понять, как работал механизм «компенсации потерь». Ответственность за доставку работных несли не только «приводцы», но и воеводы, коменданты уездов и провинций. Сохранились и упомянутые выше гарантийные письма – «поручные записи» деревенских родственников и односельчан работных людей, отправленных в Петербург. Получив сказки «приводчиков», приказные Канцелярии вносили имя каждого не явившегося к сроку работного в особую ведомость, копию которой вместе с указом о пополнении работников затем посылали в уезд.

Получив этот указ и ведомость из Петербурга, местные власти были обязаны восполнить недостачу за счет поручителей. А поскольку все знали, что за исполнением этого дела присматривал сам грозный государь, подходить к высылке работных спустя рукава было невозможно. Словом, согласиться с тем, что из партии в 40 тысяч человек в Петербург приходило меньше половины, никак нельзя. Примечательно, что власти определяли число «нетчиков» и беглецов из работных партий в 5% и «закладывали» эти расчеты при формировании партии. Так, в 1713 г. вместо положенных на Казанскую губернию 7686 человек было предписано выслать 8071 человека, чтобы избежать «принятой» (т. е. обычной) пятипроцентной убыли[253]. Но даже если мы будем считать, что ежегодно в Петербург прибывало 30–35 тысяч работников, то окажется, что за первые 15 лет стройки (т. е. до 1718 г., когда работные партии были заменены денежным налогом с губерний) в Петербурге побывало 450–525 тысяч работных. Это для тогдашней России было очень большой массой людей – ведь мужское население страны в то время не превышало 6 млн человек.

К тому же в Петербурге постоянно работали солдаты, военнопленные, вольные работники, каторжники. Смертность последних двух групп никто не учитывал. Словом, при такой массе строителей за 15 лет смерть 100 тысяч человек не кажется невероятной.

Для гибели такого числа работных были «созданы все условия»: людей гнали партиями со всей страны за сотни и даже тысячи верст по трудным дорогам, в Петербурге они селились под открытым небом, в шалашах, землянках, пища была скудной, медицинское обслуживание отсутствовало. Труд же работных был крайне тяжел и изнурителен – в основном это были земляные работы на болотистом грунте, в холодной воде. Почти все работы велись вручную, а масштабы их были грандиозны.

Ни для кого не было секретом, что чиновники, заведовавшие строительством, воровали, для них эти работы были настоящими «серебряными копями», возможностью сколотить состояние, оправдать свою нелегкую и дорогую жизнь в новопостроенном невском «парадизе». Хотя каждому работному полагалось выдавать деньги, которые были ничтожным вознаграждением за тяжелейший труд, у распорядителей работ всегда была возможность «съекономить» их для себя. Английский инженер Джон Перри вспоминал, что когда он потребовал денег для своих рабочих, то Ф. М. Апраксин ему отвечал, что вместо денег «растут в России батоги (т. е. палки. – Е. А.) и что если они не исполняют требуемых от них работ, то их следует за то бить»[254]. Французский дипломат Лави в 1717 г. писал, что, по словам его знакомых – иностранных инженеров и архитекторов, занятых на строительстве Петербурга, – царь «ежегодно теряет около двух третей людей, употребляемых на эти работы», и указал весьма правдоподобную причину: «А виноваты в том лица, заведующие содержанием этих несчастных, чья жадность, алчность (avarice) губит ни в чем не повинных людей»[255].

Известны данные и о повальных болезнях, косивших работных. Будущий канцлер Г. И. Головкин в 1703 г. сообщал, что у солдат и рабочих «болезнь одна: понос и цинга»[256]. Иначе говоря, этой болезнью могла быть дизентерия, от которой в те чуждые гигиене времена люди мерли как мухи.

29 июля 1723 г. Доменико Трезини обратился с весьма выразительной просьбой в Канцелярию от строений. Он писал, что находящиеся в его подчинении каменщики и плотники болеют «разными скорбями и лежат по квартирам… которые от лекарей ни от кого не врачуются». «И того ради, – продолжал Трезини, – вящее (сильнее. – Е. А.) скорби продолжаются». Он просит разрешить работным посещать лекаря, приписанного к батальону строительного ведомства[257]. Кроме дизентерии, тифа, в XVIII в., как и ныне, в городе с таким тяжелым климатом часто свирепствовал грипп, уносивший немало человеческих жизней. Скорее всего, именно от гриппа умер в апреле 1719 г. наследник Петра I царевич Петр Петрович. И позже эти эпидемии косили петербуржцев. Жившая в Петербурге англичанка Элизабет Джастис писала, что в 1737 г. «случилась какая-то весьма необычайная болезнь. Думаю, что ею переболел каждый в городе, хотя смертельной она оказалась только для младенцев. Они страдали от сильнейших болей в спине, становились совсем холодными и вялыми и за ночь чрезвычайно ослабевали… Недуг был столь силен, что в домах некоторых придворных, а в каждом из них было человек сто, только троим или четверым удалось его избежать. Однако болезнь ни у кого не продолжалась больше недели»[258]. По-видимому, речь идет о какой-то форме гриппа, имеющего подчас необычайные проявления и течение. Грипп, как известно, до сих пор нежеланный, но непременный гость в Петербурге. В 1782 г. француз Пикар писал князю А. Б. Куракину из Петербурга: «У нас была такая нездоровая и сырая зима, что умерло бесчисленное множество людей всех сословий»[259].

Среди строителей, живших в землянках и шалашах, подобные болезни были особенно распространены. В инструкции стольнику Вердеревскому о достройке Зотова бастиона (май 1704 г.) особо сказано об изоляции больных: «Которые из тех данных ему работных людей будут больные, и тех для отсылки из города (т. е. крепости. – Е. А.) в особые учрежденные им места сказывать коменданту, и отмечать имена в росписях имянно»[260]. Заметим при этом, что специально отведенные для больных места «гошпиталем» не назывались.

Когда читаешь у Н. П. Анциферова, что город «стоит на костях человеческих», не следует считать это поэтическим образом. Действительно, под нашими ногами лежат кости строителей Петербурга. Ф. В. Берхгольц сам видел, как умерших на петербургских стройках закапывают тут же неподалеку. О подобных импровизированных кладбищах писали и другие иностранцы. Смертность работников при строительстве Ладожского канала в 1718–1728 гг. была так велика, что через какое-то время окрестности стройки напоминали кладбище и начальнику стройки Б. X. Миниху пришлось срочно снести все кресты, чтобы не пугать прибывавших к «канальному делу» новых работных людей.

Нужно учитывать и характерное для того времени (да и для других времен русской истории) отношение к человеческой жизни. Г. Б. Бильфингер, профессор философии, ставший академиком Петербургской академии наук, в торжественной речи 1731 г., посвященной Петербургу, коснулся и интересующего нас вопроса. Он сказал о трудностях при возведении новой столицы, о непосильных работах, голоде, холоде, болезнях, косивших ее строителей. «Но работы должны были продолжаться, ибо упустить время значило бы отсрочить предприятие надолго или навеки. Во время войны минуты дороги и не зависят от нашей воли. Поэтому надобно было смотреть на народ, умирающий над работой, как на людей, убитых неприятелем» [261] . Мнение петербургского академика вряд ли вызвало бы возражение Петра I, никогда не считавшегося с жертвами во имя великой цели. Известно, что из упомянутых выше 500 тысяч человек – потери русской армии в Северную войну – 80% умерли от болезней!

Захватив устье Невы, Петр будто вцепился в него зубами, он устраивался здесь навсегда, «на вечное житье». Он не жалел для своей мечты ни денег, ни людей. В одном из писем Т. Н. Стрешневу он сравнил людей с зубьями гребня и требовал срочно прислать новых, «понеже при сей школе много учеников умирает, того для не добро голову чесать, когда зубы выломаны из гребня» [262] . Люди были для него лишь материалом, кирпичиками, с ними он никогда не считался, гробя на непосильных работах и на поле боя десятки тысяч человек. Насилие было нормой жизни, пренебрежение к человеку – обычным явлением. Народу же в России было много, испокон веков считалось, что «эти умрут, дык бабы новых нарожают». Зато город рос на человеческих дрожжах быстро, уже через десять лет у него было собственное, непривычное для России лицо.

При строительстве Петербурга возникало огромное количество таких трудностей, о которых в собственно России – стране, не самой благоприятной для жизни, – никогда и не слыхивали. При всей стратегической, геополитической выгодности место, выбранное Петром Великим для строительства Петербурга, с технической точки зрения было весьма неудачным. Назову только самые крупные и очевидные недостатки местоположения стройки: удаленность от населенных районов России; плохие или очень плохие дороги до Петербурга; длинный и опасный (из‑за бурной, непредсказуемой Ладоги) водный путь; шведская блокада устья Невы. Но более всего затруднял стройку неустойчивый петербургский климат.

В «Повседневных записках», которые вели секретари первого генерал-губернатора Петербурга светлейшего князя А. Д. Меншикова, обязательно отмечалась погода: «День был пасмурен, с ветром с норда»; «День был при солнечном сиянии, с ветром с веста»; «День был пасмурен, с ветром от зюйда. И шол небольшой снег с перемешкою» [263] . Цитаты я взял наугад – они все примерно такие же. И хотя в те времена метеорологии как науки еще не было, но люди, связанные с морем, погоду наблюдали более-менее постоянно. Уже тогда стало ясно, что наводнения вызываются западным ветром, останавливающим невскую воду. Но общих процессов изменения погоды тогда не понимал никто. Только с появлением спутников мы пришли к познанию того мира, который был совершенно незнаком нашим предкам. Этот мир называется скучно: «движение воздушных масс».

В сущности, неустойчивый климат Петербурга определяется постоянной сменой воздушных масс, этаким их непрерывным танцем над нашим городом. Поэтому образы ветров на плафонах дворцов XVIII в., с надутыми до невероятия щеками, вполне уместны для понимания небесного пространства над Петербургом. Чаще всего над нами гостит морской влажный воздух Атлантического океана. С ним идет к нам тепло зимой, прохлада летом, он-то и тащит надоедливый мелкий дождь и мокрый снег. Сухой снег и холод – это подарки Деда Мороза прямо из Арктики, точнее – из Карского моря. Летом с юго-востока иногда к нам забредает тропический воздух. Тогда кажется, что мы живем в Батуми – сразу становится влажно и невыносимо душно. Зато мы расцветаем, когда дует теплый, мягкий ветерок Евразийского континента. Сухой материковый воздух, да еще остуженный в белые ночи прохладной Невой и заливом, – что может быть приятнее для измученного гнилой зимой и бесконечной холодной весной петербуржца!

В последние годы мы с тревогой смотрим не на градусник или барометр, как наши предки, а на экран телевизора, где в конце программы новостей на компьютерной карте видны идущие на нас вереницы циклонов. Как огромный бык с выжженным на спине клеймом «Н», циклон надвигается обычно с запада – и тогда жди ветра, дождя и снега, метеорологи это называют по-профессиональному точно и скучно: «спокойные осадки в виде дождя и мокрого снега». Словом, как в поденном журнале Меншикова: «День был мразен, с пасморным движением облак… шол с перемешкою снег».

Стройка в городе шла круглый год. Особенно много было земляных работ. Летом копали пруды, канавы, рвы и каналы. Все делалось вручную. Если в раскопе обнаруживалась «земля жесткая с хрящом и с каменьем», то брались за кирки и ломы, а в крайнем случае рвали камни пудовыми пороховыми бомбами[264].

Острейшей проблемой для города, основанного на болотах, было осушение. Осушали петербургскую землю с помощью лопаты и тачки – копали бесчисленные каналы, отводные канавы, пруды. Со временем болота подсыхали, вынутая из каналов земля шла на подсыпку низких участков. Так, в 1722 г. землю «из реки Мыи (любопытно, что в том же документе она названа также и «Мойкой». – Е. А.) везли к Почтовому дому „для мощения мостов“»[265]. Кроме того, система каналов смягчала натиск наводнения, перераспределяя, как это было и есть в Голландии, наступавшую с моря воду. Несомненно, каналы копали и красоты ради, чтобы Петербург походил на Венецию или Амстердам. Они связывали реки и протоки в черте города, что облегчало плавание по нему.

Первым каналом в Петербурге, наверное, следует считать канал внутри крепости на Заячьем острове. Он виден уже на плане крепости 1707 г.[266] На Городской стороне тоже был канал, он шел от Большой Невы к Гостиному двору, название его мне неизвестно. Предположительно, он был вырыт не ранее 1717 г., но настаивать на том, что этот канал существовал, не буду – на планы Петербурга наряду с реально существующими постройками и каналами наносили и проектируемые сооружения. Таким мог быть и этот канал. На Васильевском острове мы бы увидели только один канал (прокопали его не позже 1710 г.), соединял он деревянный дворец Меншикова с Большой Невой. Больше всего каналов было на Адмиралтейском острове. Их проложили преимущественно в конце 1710‑х гг., при этом остается много неясностей с их датировкой.

Подрядчик Семен Крюков в 1719 г. закончил канал, названный его именем. Считается, что тогда же был выкопан другой канал (по трассе современного Конногвардейского бульвара), который соединил Крюков канал с каналом вокруг Адмиралтейства. Внутри же Адмиралтейства также был судоходный канал для подвоза материалов в мастерские и склады верфи. С датировкой и этих каналов не все ясно. По мнению П. Н. Столпянского, в 1717 г. был завершен начатый в 1715 г. канал вокруг Адмиралтейства[267]. Однако есть и другие данные о времени строительства каналов вокруг и внутри Адмиралтейства. 2 августа 1719 г. генерал А. И. Ушаков писал А. М. Черкасскому, что по указу Петра I ему поручено надзирать за строением кораблей в Адмиралтействе и «чтоб внутрь и вне Адмиралтейства канал был строением з добрым присмотром»[268]. Руководителем строительства канала был назначен полковник Илья Лутковский. Канал вокруг (и, возможно, внутри) Адмиралтейства копал по подряду известный голландский мастер ван Болес. В 1721 г. о ван Болесе в Городовую канцелярию был подан рапорт, в котором сказано, что канал «близ Адмиралтейства, почитай, что он отделал, к тому же подъемный мост, которой уже и зачал и к нынешней осени ему надлежит зделать»[269].

Канал, прокопанный вдоль западной стороны Зимнего дома Петра I от Невы до Мойки, назывался Зимнедомским (позже Зимняя канавка). Еще один канал – Красный – шел тоже к Мойке от Невы вдоль западной границы Царицына луга. Строительство Красного канала традиционно, опираясь на А. И. Богданова, относят к 1711 г.[270] Согласно же наблюдениям С. П. Луппова, основанным на документах и данных П. Н. Петрова, Красный и Лебяжий каналы начали строить не ранее 1715 г., а воду в Красный канал пустили в 1719 г. Луппов пишет, что в 1718 г. «был сдан подряд Василию Озерову на постройку двух каналов: одного – из Невы в Мойку у Зимнего дворца (нынешняя Зимняя канавка), другого с гаванью около Почтового двора… Всю работу Озеров закончил в 1721 г.»[271] Действительно, по документам того времени видно, что московский подрядчик Озеров обязался «делать каналы при Зимнем доме Царского величества и при Почтовом дворе мерою…», и далее записаны размеры канала у Почтового двора: длина – 511,2 м, ширина – 14,91 м, глубина – 2,55 м. Размеры предусмотренного при Почтовом дворе «гавана» – водоема: длина 53 сажени (112,9 м), ширина 18 саженей (38,34 м), глубина 12 футов (3,6 м). В первом случае речь явно шла о Зимней канавке, а во втором – конечно, имеется в виду упомянутый выше Красный канал. Куда же иначе мог идти полукилометровый канал от современного Мраморного дворца, как не в сторону Мойки? Именно на Красном канале в районе Пост-хауза и нужна была гавань. Позже в этой гавани стояли мелкие суда и лодки для перевоза через Неву – своеобразная лодочная биржа. Берхгольц в 1721 г. писал об этом месте: «…где обыкновенно до востребования стоят небольшие суда»[272]. Однако сданный в 1720 г. канал и «гаван» у Пост-хауза оказались мельче договорных размеров. Обследовавшие его архитекторы Трезини и Гербель пришли к выводу о недоделках: «глубиною не против указу» и потребовали углубить его[273]. Работы были закончены к 1721 г. Лебяжий канал (канавка), проложенный вдоль Летнего сада, соединил Большую Неву с Мойкой.

По примеру Адмиралтейства, каналы были прорыты и вокруг Галерной верфи на Адмиралтейском острове. Их было три. Два «Поперечных» соединяли Большую Неву с Мойкой, и один (вероятно, «Продольный» – Ново-Адмиралтейский) пересекал «Поперечные» и шел вдоль Большой Невы. Сохранился из них только Ново-Адмиралтейский[274]. Партикулярная верфь на Литейной стороне была в конце 1710‑х гг. окружена каналами и также имела внутренний канал. С ним смыкался Косой Дементьевский канал, прорытый от Большой Невы (у нынешнего Литейного моста) до Фонтанки (возле Соляного городка, напротив Летнего сада). Он был закончен в 1720 г. и засыпан в 1765 г. Сейчас на месте западного конца канала пролегает улица Оружейника Федорова. У самого Летнего дворца, со стороны Фонтанки, был вырыт гаванец для царских барж, вереек, буеров, а в другом конце Летнего сада в 1714–1716 гг. – обширный Карпиев пруд.

Одним из самых длинных петровских каналов был прокопанный в начале 1720‑х гг. Лиговский канал, который начинался от реки Лиги у деревни Горелово и шел до особого сборного бассейна (он находился на пересечении современных улицы Некрасова (ранее Бассейная) и Греческого проспекта), откуда вода поступала к фонтанам Летнего сада.

Много каналов предполагалось, как уже сказано, создать на Васильевском острове. Но развернуть задуманное грандиозное строительство Петр не успел: при нем были устроены по некоторым линиям только канавы и пруды, да в 1722 г. на западной оконечности острова проложили канал из Финского залива в прямоугольный бассейн – Галерную гавань. К 1727 г., выполняя заветы покойного царя, выкопали два канала: между 4‑й и 5‑й, а также между 8‑й и 9‑й линиями. В 1730 г. был проложен (да и то не до конца) канал перед зданием Двенадцати коллегий. На этом строительство каналов на Васильевском прекратилось. Оно возобновилось в конце 1960‑х – начале 1970‑х гг. при застройке района «Кораблей» (ул. Кораблестроителей) – тогда был построен километровый канал, спрямивший устье реки Смоленки.

Копаньем каналов первым строителям Петербурга ограничиться было нельзя – каналы требовали постоянного и тщательного ухода. Частые наводнения и ледоходы разрушали то, что построили, волны подмывали сваи, а зимой лед выдирал их из берега, как непрочные зубы («Сваи, вытянутые льдом, добить и брусья положить» – из реестра работ 1724 г.)[275]. Бороться с этим бедствием было трудно – лед возле свай приходилось регулярно подрубать, окалывать, а на это не хватало ни сил, ни средств. Так, дьяк Лука Тарсуков в 1721 г. писал, что на пристанях у Госпиталя на Выборгской стороне «зимнем временем от морозов сваи льдом выдирает, а окалывать и очищать помянутых пристаней некому»[276]. В инструкции 1717 г. гарнизонным полкам предписана одна из их обязанностей: «Окалывание льду у Большого мосту» (возможно, речь идет о Петровском мосте)[277].

Кроме того, каналы зарастали грязью из‑за разгильдяйства и небрежности окрестных жителей. Борьбу с теми, кто бросает в воду «скаредство», полиция вела постоянно, но без особого успеха. Следить же за каждым жителем, который норовит что-нибудь ненужное ему кинуть в близлежащий канал, полиции было трудно.

Много сил уходило на восстановление без конца оседающих берегов каналов и прудов. Власти, во-первых, смотрели за тем, чтобы подрядчики копали водоемы на указную глубину, и при нарушении подряда не принимали работу. В штате Канцелярии был особый подмастерье «у счисления земли кубических сажен»[278]. Во-вторых, рабочие постоянно чистили каналы: вынимали землю со дна специальными железными «гребками» на длинных ручках[279]. Когда это не помогало, приходилось начинать капитальный ремонт. Для этого просевшие участки канала отгораживали плотинами, осушали и затем восстанавливали стенки канала, а также углубляли дно.

Сами набережные требовали очень сложной работы. Как их делали? Вдоль берега реки или канала набивали сваи, но не вплотную, а с отступом: «свая от сваи по аршину». Затем сваи «связывали» толстыми брусьями (для этого в документации использовался глагол «брусить»), которые сажали на вырубленные на сваях шипы («на побитых сваях шипы затесывал и на тех шипах бревнами закреплял»)[280]. За эти сваи «запускали» (так тогда говорили) сделанные из толстых «топорных» досок щиты так, чтобы они садились между сваями и подсыпанным со стороны берега грунтом. После этого «с лица от воды» к сваям прибивали доски и пазы между ними забивали мхом («мшили своим мхом»), не забывая при этом делать стоки— «спуски для стоку воды»[281].

Особым, сочувственным словом следует помянуть петербуржцев, чьи дома выходили на набережные каналов и рек, – ведь они несли дополнительные (по сравнению с прочими жителями) и весьма тяжелые повинности. Именно они за свой счет были обязаны создать перед домом набережную: вбить в берег трехсаженные сваи «числом сколько против каждого двора оных бы стать могло», «запустить» щиты, сделать внешнюю облицовку набережной, подсыпать грунт, замостить проезжую часть, устроить тротуар и постоянно поддерживать все это в порядке. В Петербурге с его болотистым грунтом и влажным климатом такие набережные стояли не больше шести-семи лет, а потом подгнивали, оседали и разваливались. И все приходилось начинать сначала… Время каменных набережных еще не пришло, когда они появились в Петербурге, сказать трудно. В литературе считается, что первая каменная набережная была сооружена у Гаванца при Летнем дворце Петра[282].

Подсыпка грунта была одним из самых распространенных подготовительных приемов при строительстве зданий. Подсыпать землю, утрамбовать ее нужно было почти повсюду в городе, кроме разве Песков – самого высокого в Петербурге места. Петр, зная мощь невских наводнений и слабость петербургского грунта, постоянно требовал: «Как возможно, земли в городе умножить, которая зело нужна». Для подсыпки не только брали землю, вынутую из каналов и прудов, но и привозили ее, порой издалека (особенно – песок). А уж чернозем («черную землю») для садов возили вообще из Копорского и Ямбургского уездов потому, что ближе ее нигде не было[283].

Подсыпкой не только укрепляли и уплотняли грунт, выравнивали низины и ямы, но и расширяли прибрежную полосу. Выше уже сказано о ряжах, которые «вынесли» бастионы Петропавловской крепости в Большую Неву. Так же расширяли берег на Адмиралтейском острове, у Летнего сада. В 1720 г. было приказано сделать 30 ящиков «ис топорного тесу, которые будут в фундаменте от воды при Летнем доме Е. ц. в. от полат и до мыльни» (т. е. до Лебяжей канавки). Ящики были длинные – по три сажени (6,3 м)[284]. В 1723 г. Петр вновь распорядился: «От полат, которые строетца при Летнем Е. и. в. доме, где была мыльня, к огороду в порозжем месте насыпать землю»[285]. Позже берег в этом месте вновь расширили для возведения «Залы для славных торжествований» к свадьбе цесаревны Анны Петровны и герцога Голштинского Фридриха Вильгельма весной 1725 г.

Берег Адмиралтейского острова расширяли в сторону Невы (вдоль нынешней Дворцовой набережной) и возле Зимнего дома, и напротив Царицына луга (Марсова поля). В 1718 г. подрядчик крестьянин Василий Караваев подрядился доставить шесть тысяч фашин «для закладки и укрепления берегов против Лугу, которой при Летнем доме Е. ц. в. и Почтового двора»[286]. Такие работы проводили и в других местах вдоль Невы постоянно. Думаю, что благодаря этим и другим (с правого берега) подсыпкам Нева за 300 лет сузилась метров на 50, а может быть, и больше.

Грунт перебрасывали на барках, возах, на тачках и «телешках, что землю возят». Тележки были с четырьмя окованными железом березовыми колесами, имевшими дубовые оси, а «по концам ступиц обоймицы железные». Тачек и тележек нужно было немало – в 1720 г. подрядчик Быков поставил 5000 тележек и 5000 колес со ступицами[287]. Кроме тележек и тачек, рабочие-землекопы были вооружены «лопатками железными и деревянными земляными», носилками, топорами, кирками, ушатами, шайками, ведрами, гребками железными и др.[288]

Особенно много хлопот было со строительством «дам» – дамб и плотин. А без них в низких, заболоченных или заливаемых рекой местах строить было невозможно. Как уже сказано, возведение бастионов на Заячьем острове не обходилось без устройства плотин, которыми отгораживали место стройки от реки. Образовавшийся бассейн осушали «денно и ночно» специальными лошадиными «машинами»: шесть или восемь лошадей круглые сутки (в три перемены по 8 часов каждая упряжка) ходили по кругу, вращая огромное водозаборное (типа египетского) колесо с прикрепленными к нему бочками[289]. Такие же устройства делали и в других местах города.

Без плотин не обходилось и заводское производство – водяной двигатель был по тем временам самым надежным. В 1719 г. строили плотину на реке Сестре. Чуть позже там был основан Сестрорецкий оружейный завод, а высланные из Олонца, Тулы и Москвы мастеровые стали жителями заводской слободы. Согласно смете, предполагалось забить в землю 7 тысяч бревен длиной 10, 12, 13 саженей (21,1; 25,6; 27,7 м) и толщиной «в отрубе» (т. е. в самом толстом месте) 8, 9 и 10 вершков (35,6; 40 и 44,5 см), 3 тысячи бревен длиной 10, 12, 13, 14 саженей (29,9 м!) и толщиной 11 и 12 вершков (49 и 53,5 см), 10 тысяч бревен длиной 12 и 13 саженей (25,6; 27,7 м) и толщиной 7 и 8 вершков (31,2 и 35,6 см). Кроме этого невероятного объема строевого леса (20 тысяч бревен), строители требовали 2 тысячи «плашья» шириной 5, 6, 7 вершков (22,3; 26,7 и 31,2 см), а также 12 тысяч 12-дюймовых гвоздей, тысячу пудов железных полос, 600 лопат и ломов[290].

Все эти цифры нужны нам, чтобы хотя бы примерно оценить масштабы и размах стройки. Подсчеты, произведенные специалистами, к которым я обратился за помощью, показали, что на возведение плотины ушло минимум 62 156 кубометров леса. Сейчас, чтобы доставить этот лес в Сестрорецк, потребовалось бы 1040 вагонов, то есть 20 эшелонов. А речь идет о всего-навсего одной плотине!

Из описания строительства плотины в Стрельне в 1721 г. видно, что вначале рабочие забивали в землю несколько рядов свай, на которые накладывали связи – брусья на шипах, – и скрепляли их поперечными брусьями. После этого следовало «за сваи покласть фашины и забить накрепко синею глиною». Иначе говоря, образованные забитыми сваями и брусьями ячейки заполняли фашинами, камнями и глиной. В данном случае речь идет об особом сорте глины, которую геологи характеризуют как «голубовато-серую, жирную, пластичную с кристаллами пирита»[291], она отличается особой водонепроницаемостью. Глину, согласно документам, для утрамбовки «мяли волами» – водили животных по кругу[292]. Кроме того, фашины, как писал в 1720 г. подрядчик, уплотняли – «убивали каждую фашину тремя деревянными кольями»[293], что, по-видимому, укрепляло все сооружение.

Фашины – пучки березовых или липовых прутьев – были двух основных размеров: «большей руки длиною 6 аршин (4,3 м. – Е. А.), толщиною в 7 и в 8 вершков (31 и 35,6 см. – Е. А.)» и «меньшой руки». Их было принято «вязать… березовыми витыми прутьями в 4‑х местах». Для плотин требовалось по многу десятков тысяч фашин. Их вязали солдаты или поставляли подрядчики[294]. Стоили они сущий пустяк – в 1718 г. упомянутый подрядчик Караваев подрядился поставить 6 тысяч фашин за 160 руб., то есть по 2,6 коп. за фашину[295]. Можно сказать, что кроме бесчисленных свай в землю Петербурга положено бесчисленное же количество фашин. Ими уплотняли грунт, выкладывали болотистые места, а также ложе дорог. В 1722 г. было решено на Выборгской стороне положить «кругом всея гошпитали пять тысяч фашин длиною двух сажен, толщиною в поларшина» (35 см). Чуть позже там же закопали еще 30 тысяч фашин[296]. Так поступали и в других местах стройки, с помощью фашин строили участки дороги Москва – Петербург.

Другой способ создания дорог – установка так называемых «мостов». Современный глагол «мостить» прочно ассоциируется в нашем сознании с укладкой булыжной мостовой. В петровское время «мостом» назывался не только привычный нам мост через речку, но и деревянный тротуар. Такие гулкие дощатые тротуары сих пор сохранились в Архангельске и в других северных городах России. В 1718 г. плотники-подрядчики писали в челобитной, что «мост, который был у Троицы, снесло большею водою к Поместному приказу (т. е. к зданию канцелярий на Троицкой площади. – Е. А.) и ево на себе носили к Троице, и сызнова перемостили». Ф. В. Берхгольц в 1721 г. писал о Троицкой площади, что она «вся была устлана досками, положенными на бревна потому, что место там очень болотисто и невымощено»[297]. Из другого документа, написанного уже после петербургского наводнения 1723 г., следует, что такие же мосты стояли и в других частях Троицкой площади, в частности – у Гостиного двора[298].

На Адмиралтейской стороне мостили и так, как сказано выше, и в современном понимании этого термина: в 1721 г. подвозили «к Почтовому двору на мощение мостов дикого камня 20 сажен»[299].

Парковые и садовые работы, которых в Петербурге и его пригородах были немало, обходились казне очень дорого. Места, в которых разбивали парки и строили загородные дома, были обычно дикими, девственными, земли их нуждались в осушении. Буреломы вначале разбивали просеками (перспективами) на сектора, потом эти сектора методично чистили от сухостоя и кустарника. В указах Петра I предписывалось, «чтоб около Питергофа и в других по приморским местам в лесах разбить прешпективы и чистить для езды разстоянием между ими в пятистах саженях»[300]. Парковое искусство тех времен признавало только «регулярный», «французский» парк с типичной для него четкой планировкой, многочисленными и разнообразными садовыми сооружениями, фонтанами и каскадами.

Создание парка в те времена было делом многосложным – недаром считалось, что расходы на строительство хорошего парка не уступают расходам на сооружение большого, нарядного дворца. Местность, на которой строился парк, изменялась до неузнаваемости, природа здесь фактически «сносилась» с лица земли, уступая место математически выверенным аллеям, обсаженным привезенными из далеких стран деревьями и кустами. Эти растения постоянно стригли, как болонок. Они становились причудливыми фигурами, вазами, ромбами, пирамидами, башнями, превращались в шпалеры, боскеты, в которых устраивали «кабинеты» с садовой мебелью.

А сколько нужно было труда для поддержания всего этого регулярного великолепия! Строительство парков и уход за ними требовали тысяч рабочих рук. Огромное внимание уделялось прежде всего высадке деревьев и заботе о них. Но об этом будет сказано ниже, в главе пятой.

Решив посмотреть, как строят Петербург, какова сама техника строительства, поначалу «позаботимся» о стройматериалах. Все новые петербургские стройки нуждались в огромном количестве разнообразных материалов. Даже простой песок достать в этой болотистой местности было непросто, особенно в низинах. Так, для строительства Госпиталя на Выборгской стороне в 1722 г. песок было решено брать с Васильевского острова «ис каналов, которые… повелено строить» и везти к месту стройки на судах[301].

Производство строительных материалов почти сразу же стало важной отраслью промышленности Петербурга. По подсчетам С. П. Луппова, на работах по заготовке, производству и доставке строительных материалов было занято около 8 тысяч человек, подчиненных Канцелярии от строений, или 81% от общего числа работных людей Канцелярии[302].

При этом вспомним, что множество работ производили подрядчики, которые рабочих из Канцелярии не брали, а нанимали их со стороны. В ведомостях Канцелярии их, естественно, не учитывали.

Строевой лес, без которого стройки представить невозможно, плотами сплавляли по Неве, Охте, Ижоре, а также везли на подводах в Петербург новгородские, тверские и ярославские крестьяне. «Лесная возка» стала для них фактически постоянной отработочной повинностью. По-видимому, в первые месяцы строительства лес рубили в окрестностях города, о чем уже сказано выше, но потом начали возить лес из Московской, Архангелогородской и других губерний. Корабельный же лес (главным образом – дубы) шел из дальней Казанской губернии, ближе дубрав уже не водилось.

Лесопилки в Петербурге строили по голландскому типу. Это были ветряные мельницы, их вращающиеся на невском ветру крылья из белой парусины стали для приезжего из центральной России приметной и диковинной чертой Петербурга. Петр любил эти произведения человеческих рук. Как-то увидав великое множество их в Голландии, он пошутил: «То-то бы для Дон-Кишотов было здесь работы».

В современном Заандаме, том самом старинном Саардаме-городке, принявшем в 1697 г. Петра Михайлова, на берегу канала, крутит свои крылья старинная мельница «de Kat» – «Кот». Она построена еще в 1646 г., и вполне возможно, что в ней бывал сам русский царь – ведь это была не просто пильная мельница, а мельница красителей…

Как только берешься за перила трапа, ведущего к дверям мельницы, то тотчас ощущаешь сильную вибрацию – так порой подрагивает палуба корабля, на которую ты вступаешь с твердого настила причала. Еще шаг, другой – вибрация усиливается, как и странный, непривычный уху скрип, шум и громкое шлепание внутри. Кажется, будто невидимые гиганты, громко кряхтя и ворочаясь на огромных стульях, играют в домино… Первое, что видят глаза, привыкшие к полутьме каменного «амбара» – нижнего этажа мельницы, – это строгое объявление на нескольких языках, в том числе и на русском: «Посещение мельницы полностью лежит на Вашей личной ответственности. Пожалуйста, не курите и не выдергивайте солому из кровли. Проход за ограждение может причинить вред Вашей жизни!!!»

Знающий историю жизни Петра в Голландии да встрепенется: известно, что неугомонный, любознательный царь, оказавшись в одной из таких мельниц возле вращающихся деревянных шестерен и колес, попытался ухватиться за одно из этих колес. В мгновение ока его потащило вверх, и только ловкость мельника, грубо рванувшего вниз царственную особу, спасло наш Петербург от нерождения – ведь на дворе стоял 1697 год!

А между тем зрелище, которое открывается вам внутри «амбара», может потрясти любого: посредине мельницы, через все ее этажи, пронизывая ее тело сверху донизу, стремительно крутится вал – огромное, толстенное дубовое бревно [303] с закрепленными на нем гигантскими деревянными колесами – шестернями (в русских документах 1724 г. о верхнем, самом большом из них сказано: «колесо верхнее поперег»). За него цепляется (с помощью такой же гигантской шестерни) горизонтальное бревно, на которое уже снаружи насажены крылья мельницы. Внизу вала другие шестерни передают движение дальше – шестерням разной величины, к которым уже можно прикреплять пилу, молот – все, что потребно в хозяйстве. В мельнице «Кот» шестерни приводят в движение простое на вид, но весьма хитроумное устройство – дробильню: во вращающуюся огромную дубовую бадью с большой высоты поочередно падают страшного вида песты с острыми ножами (как у гильотины). Они дробят цветную щепу (красное дерево из Бразилии, синее из Мексики, желтое из Вест-Индии). Размочаленные щепки проваливаюся через сито вниз в закрепленные на том же гигантском валу многотонные каменные жернова. Жернова, скрипя и чмокая, растирают цветные щепки в порошок. Ярко-красная струйка сухой краски непрерывно скользит из-под жернова по каменному желобку в бочку. Так, вероятно, растирали и в Петербурге краски, охру, а также мел, свинцовые белила, порох.

По темной, скрипучей лестнице поднимаешься на «хоры» (русская терминология) «амбара», открываешь дверь, выходишь на крышу – и сразу же глаза слепит солнце, тугой ветер Северного моря наполняет грудь. Полное ощущение, что ты вышел на палубу парусника! Наверху, почти задевая твою голову, скрипя и подрагивая, быстро вращаются белоснежные крылья мельницы. Они удивительно похожи на паруса: к деревянному каркасу крыла, как к реям и стеньгам, прочно прикреплены просоленные ветром длинные парусиновые полотнища. Ветер с моря туго надувает их, и к шуму и скрипу дерева примешивается тонкий посвист ветра. (В одном из докладов производителя работ в Канцелярию от строений 23 января 1723 г. написано, что «пилование дубу и соснового лесу когда бывают погоды (т. е. ветер. – Е. А.) пильные мельницы не пилуют, понеже парусы на крыльях обветчали, также и струментов смазывать нечем» [304] .)

Побродив по «палубе» «Кота», вдруг находишь еще одно поразительное сходство мельницы с идущим под крутым ветром парусником. Оказывается, все огромное сооружение с крутящимися «парусами» прикреплено пеньковыми канатами к чугунным кнехтам, стоящим по всему периметру неподвижной «палубы» – крыши «амбара». Подтягивая эти канаты-растяжки, можно развернуть всю вращающуюся махину в ту сторону, откуда дует ветер! Правда, раньше следует получить так называемый «Ветряной контракт» и заплатить древний налог мельников «за захват ветра». Впрочем, хозяин «Кота» получил «Ветряной контракт» еще в 1646 г.

Целыми «семействами» такие же пильные мельницы стояли в разных местах Петербурга – на Охте, по берегам Ижоры и Большой Невы. С 1705 г. их можно было видеть на Стрелке Васильевского острова. О строительстве первой из лесопильных мельниц на Стрелке 11 июня 1705 г. Ульян Сенявин сообщал Меншикову, в сентябре он докладывал о закладке второй [305] . На плане острова 1714 г. их видно не менее пяти [306] . В 1716 г. из‑за новых планов застройки острова мельницы перенесли к устью Мойки [307] . С начала 1720‑х гг. ветряные мельницы начали строить «на взморье», в основном с Адмиралтейской стороны, вероятно, там, где был самый сильный ветер [308] . В 1724 г. была построена мельница и на одном из бастионов Петропавловской крепости. Комендант Я. Бахмеотов просил Сенявина прислать «к нам в гварнизон такого мастера, которой бы мог у нас в гварнизоне к ветряной мелнице на мелничные крылья положить на них парусы…» [309].

Мельницы поставляли в город брус и пилованные доски. Мощные бревна (так называемые кряжи) распиливали на три-пять толстых досок. В 1720 г. с лесопилки на Охте сообщали, что из четырех сосновых кряжей сделано 26 двухдюймовых (т. е. толщиной 5,1 см) досок, а всего из 143 бревен получилось 522 доски «разных мер», иначе говоря, из бревна выходило в среднем 3,6 доски. Впрочем, бывало, что из бревна напиливали и по пять досок. Более толстые доски резали из дубовых бревен. Они шли как на верфи, так и на строительство зданий. Так, из десяти дубовых кряжей напилили 20 досок толщиной в 10 дюймов (25 см), шириной 18 дюймов (61 см). Для строительства требовались и так называемые «топорные доски», то есть сделанные из бревна, расколотого с помощью клиньев и топора. Из одного бревна выходило в лучшем случае две-три толстые доски толщиной в 6 и более дюймов (15,2 см) [310] . Такие доски шли на крыши и купола церквей [311].

Лес и готовые пиломатериалы хранили в «стопах» в разных местах по берегам рек. Лесных складов больше всего было на Охте, возле бывшего Ниеншанца или, как тогда говорили, «на Канцевской стороне по берегу Невы-реки». («Канцами», напомню, русские называли Ниен, Ниеншанц.) Здесь же разбивали пришедшие с верховьев Невы «староманирные» барки, доски с них шли на стройки, здесь же работало, как уже сказано выше, множество пильных ветряных мельниц [312] . Привезенного строительного леса в Петербурге хранилось много. Во время ночной бури и наводнения 5 ноября 1721 г. бревна, пригнанные для Адмиралтейства, разнесло на огромном пространстве «от Питергофа и до Ранимбома и далее по морскому берегу, также и по другую сторону от Черной речки по Выборской стороне до Московских таборов, с Васильевского острова до Прешпективной» [313] , в общем – по всей акватории Невы и Финского залива.

Стройка на Неве особенно нуждалась в камне. Забавно, что «Петр» переводится как «камень», торжественный кант в честь победы над шведами это обыгрывал. Он начинается словами: «Петро-камень, Петро-град, А швед вопиет…» В жизни же камня как раз и не хватало! В 1714 г. был введен особый налог, действовавший более полувека: с каждого приезжающего посуху на заставе взимали по три камня общим весом 5 фунтов (2 кг), а с каждого приплывающего по воде – еще больше: три камня на 10–30 фунтов (4–12 кг). Чтобы камня Петербургу хватало, в том же году по всей стране запретили каменное строительство[314]. Естественно, камня от этого в Петербурге больше не стало, но зато там прибавилось каменщиков – отныне нигде, кроме новой столицы, они не могли найти себе работы.

Под Тосно, «в Путиловшине» (у Ладоги), под Ропшей и в других карьерах были устроены «каменные ломки», где добывали («ломали») строительный «плитный» камень («ломаной ноздреватой камень»), который шел на стройку в виде толстых плит – блоков – или щебня. Там же добывали более твердый «дикий камень». Технология добычи была непростой. Обычно каменные плиты расчищали от попутных пород – глин, рыхлого песчаника и известняка – и затем «выкалывали» из монолита с помощью особых инструментов: «железного кулака», кувалд и клиньев[315].

Добытый мелкий камень и плиты мерили: вывезя из карьера, «клали в кубические сажени»[316]. Потом материал переносили из каменоломен к берегу ближайшей судоходной реки, грузили на плоскодонные суда и везли прямо к месту работ. «Каменный подрядчик» плитного камня к зданию Двенадцати коллегий обещал в договоре с Канцелярией от строений подвозить камень с реки Тосно на судах «своими работными людьми и из судов выгружать… от берега носить, и класть в десяти саженях в кубическую сажень». Каждая кубическая сажень (а для меры материала был особый «подмастерье у счисления земли кубических сажен»)[317] обходилась казне в 10 руб. 10 алтын (т. е. 10 руб. 30 коп.)[318]. Щебень шел главным образом на бутование («бутку») с известью – как в основу фундаментов, так и на укрепление почвы. После осеннего 1721 г. наводнения вода подмыла почву вокруг стен Аудиенц-каморы в здании канцелярий на Троицкой площади и было приказано этот «осып» «нагатить бутом»[319].

Большая часть разработок камня, шедшего на строительство Петербурга, – это известняковые карьеры. Известняк этот относится к горным породам палеозойской эры, то есть образовался 260–600 млн лет назад. При этом напомню школьный курс: палеозойская эра состоит из шести периодов, а каждый тянулся по 30–70 млн лет. Что есть 300 лет истории Петербурга в этой бесконечной веренице миллионов лет?!

Конкретно строителей юного града в начале XVIII в. интересовал ордовикский период, продолжительность которого составляла 60 млн лет. Ордовик (как еще его называют геологи, «О») оставил после себя замечательный песчаник, известняк, доломиты, глины и даже горючие сланцы. Большинство из этих минералов выходят на поверхность южнее Петербурга, где огромный геологический массив – Ордовикское плато – вдруг обрывается уступом. Этот 30–50‑метровый обрыв тянется через всю современную Ленинградскую область и Эстонию, от реки Сяси до порта Палдиски на Балтике и называется Балтийско-Ладожским глинтом (это довольно редкое в нашем языке и пришедшее от датчан слово: glint – обрыв, уступ, утес) [320] . Этот глинт-обрыв пересекают на своем пути несколько знакомых нам рек и речек: Копорка, Ижора, Тосно, Поповка, Лава, Саблинка и др. Воды этих рек способствовали, как говорят геологи, «обнажению горных пород» ордовика. Тут и начинались выработки для молодого Петербурга.

Больше всего ценился глауконитовый известняк, прочный и легкий в обработке. Если я поясню, что глауконит – это голубовато-зеленоватый минерал, относящийся к «группе гидрослюд подкласса слоистых силикатов», то для большей части читателей это ничего не скажет. Более выразительны термины «дикий камень», «дикарь». Так с древних времен называли глауконит. Именно его и добывали в Путиловском, Тосненском, Ропшинском и других месторождениях при Петре I и везли в город. Он и шел в фундаменты, для основания цоколей колонн, им облицовывали здания. И сейчас его слои толщиной до полутора метров можно видеть на берегах реки Тосны у поселка Ульяновка. Вдоль реки Славянки залегает шестиметровый слой глауконитового известняка и т. д. [321]

Кроме глауконита, при строительстве использовали знаменитый «мячковский камень» – белый известняк, пласты которого тянутся от Рязани до Архангельска, в том числе в бассейне реки Онеги [322] . Этот особо стойкий известняк славился у древнерусских строителей и шел на строительство знаменитых соборов Владимира, Суздаля, Юрьева-Польского и, конечно, Москвы – ведь Мячково, давшее название известняку, находилось на берегу Москвы-реки. Точно известно, что он применялся для сооружений в Петергофе. В 1719 г. какие-то галереи там тесали из «мячковского камня» [323] , хотя везти его могли и с Онеги.

Производство кирпича по голландской методе развивалось в окрестностях города, преимущественно там, где залегали нужные для этого дела глины, а также были вода и топливо для обжига (Тосно, Шлиссельбург, Стрельна, Мартышкино, Петергоф и др.). Часто упоминаются «Новые кирпичные заводы», которые находились по Неве «за Канцами», то есть выше Охты. Они выпускали сотни тысяч штук кирпича в год нескольких видов: красный, «железного вида» и «белый печной»[324]. Весной 1719 г. ведение над всеми кирпичными заводами было передано голландцу Тимофею Фонармусу, ставшему, согласно указу Петра I, «инспектором заводов». Сделали это для того, чтобы увеличить объем выпуска кирпича.

Перед Фонармусом была поставлена задача: в 1719 г. изготовить 3 млн штук кирпича и 1,5 млн штук черепицы, а в 1720 г. увеличить эти объемы соответственно до 12 и 3 млн штук в год[325]. Фонармус с таким заданием не справился, хотя выпуск кирпича и увеличил. По данным на 1721 г., на кирпичных заводах вокруг Петербурга обожженного кирпича было заготовлено к вывозу 2 883 000 штук, а сырого для обжига лежало еще больше – 3 700 000 штук. И тем не менее кирпича на стройки не хватало – только миллион штук требовалось на переделку Государева бастиона в Петропавловской крепости, полмиллиона нужно было на складывание стен Петропавловского собора. Столько же ушло на Госпиталь на Выборгской стороне и т. д. Словом, всего в 1721 г. требовалось 10,5 млн штук кирпича.

Возможно, поэтому в феврале 1721 г. Петр распорядился «поставить из Галандии на караблях будущим летним временем кирпичю крепкого два миллиона, черепицы самой хорошой для крышки домов Е. ц. в. двести тысяч». В том же году голландский корабль «Сусанна» доставил в Петербург первую партию желтого кирпича (40 тысяч штук)[326].

Однако я сомневаюсь, чтобы на кораблях из Голландии было привезено за короткий срок два миллиона штук кирпича. По-видимому, к середине 1720‑х гг. свое кирпичное дело наладилось. Для строительства здания Двенадцати коллегий в 1724 г. было заготовлено 6 177 840 кирпичей трех сортов[327]. Этот голландский кирпич кое-где сохранился и до сих пор – его узкие полосы мы можем видеть в стенах даже перестроенных позже зданий Петербурга.

На кирпичных заводах делали также «кривую черепицу… по галанскому маниру», или «черепицу же лобастую», которая шла на углы крыш[328]. На заводах Фонармуса наладили и производство нескольких видов изразцов («образцы» или «обрасцы»): белые, зеленые и «живописные»[329]. Так как кирпич клали на извести, то и ее требовалось для строительства очень много, и это вызвало расширение ее производства в окрестностях города. Традиционно известь доставляли в бочках с мест ее жжения (Пудожские известковые заводы под командой Евсея Савинкова) на судах прямо к месту стройки[330] и там готовили к использованию («известь творили»).

Для того чтобы построить дом где-нибудь под Москвой, в землю вкапывали столбы или подводили под углы валуны. В Петербурге, если почва позволяла, то обычно применяли совершенно иную технику строительства. В выкопанные рвы по периметру здания укладывали фундамент из толстого известняка – плитного камня, на котором и начинали выводить кирпичные стены[331].

Но часто так делать было просто невозможно. Каждая маломальская стройка в Петербурге требовала в десятки раз больше усилий, материалов и денег, чем в центральной России. Даже если не нужно было возводить плотину из свай и земли, чтобы осушить определенный под застройку участок, то все равно требовалось основательное укрепление почвы под фундамент с помощью свай, плитного камня, подсыпки и утрамбовки земли и других операций, с которыми в собственно России строители даже не были знакомы.

Сваи стали чуть ли не главным символом строительства петровского Петербурга, что и не мудрено – сколько сотен тысяч штук их забито в его землю, мы даже сосчитать не можем! «Время бить сваи» (именно так писали в то время!) наступало с морозами. Сваи загоняли в землю огромными копрами – «казенными бабами» – прямо со льда, летом на болотистой почве такие работы были очень трудны. Самый популярный «припев» царских указов об этом таков: «И чтоб те сваи побить всеконечно нынешним зимнем временем, не упуская удобного времени… а летним временем в тех местах сваи бить будет с немалою трудностию» или «Ежели пропустят морозы, то целой год время потеряют»[332].

Взявшись за толстый (трехдюймовый[333]) морской канат, 10–25 человек (при забивании свай под здание Двенадцати коллегий к 10 копрам приписывали 250 человек)[334] поднимали хопер с помощью блока наверх сооружения из бревен и оттуда сбрасывали вниз на сваю. Хопер – длинное, толстое бревно – был «окован железом», на сваю же надевали «ступу» – оголовок, чтобы не размочалить ее раньше времени[335]. Для уменьшения трения направляющую вертикальную поверхность и хопер смазывали говяжьим салом или мелом – вот почему среди стройматериалов так часто упоминалось сало «на смаску хопров»[336].

Сваи были двух видов: круглые и пазовые длиной 3–6 саженей (6,4–12,8 м). Самые длинные сваи были и самыми толстыми – по 11–14 дюймов (28–35,6 см). Чаще всего упоминаются трехсаженные сваи толщиной 3–6 дюймов (7,6–15,2 см)[337]. Круглые сваи – обыкновенные обтесанные бревна – забивали в центре будущего сооружения, пазовые же сваи (такая свая имела с одной стороны паз, а с другой – выступ, тогда так и говорили: «тесать и пазить сваи») – по краям, в виде каре. Но известно, что пазовые сваи порой забивали и сплошь, как круглые, но они плотнее круглых прилегали друг к другу и забитые так, единым массивом, образовывали довольно устойчивую поверхность, на которой и возводили каменный фундамент[338]. Обычно сваи забивали в землю не полностью, на поверхности оставляли половину длины сваи, а то и больше. Пространство между сваями заполняли фашинами (связанными пучками прутьев) и сверху насыпали гравий, глину, песок. Так поднимали и уплотняли уровень почвы.

Число свай, вбитых в землю Петербурга, должно исчисляться десятками тысяч. Только в 1724 г. под фундамент здания Двенадцати коллегий было «набито» 2910 свай, да еще оставалось забить 876 свай[339]. Из переписки чиновников видно, что часть здания располагалась на «самом грязном болотном месте» и пришлось бить «паженные сплошные сваи», то есть сваи забивали сплошным массивом. Из распоряжений за март 1722 г. архитектора ван Звидена, который строил на Котлине пороховой магазин, можно представить себе грандиозную картину сооружения свайной основы для фундамента. На стройку завезли 6280 свай. Они были забиты прямо в воду так, чтобы «было сверх каждой сваи воды фута на полтара или на два». На этих сваях укрепляли связывающие их брусья. На брусья опускали специальные ящики, которые делали из 2–4-дюймовых досок. Поверх этих ящиков, наполненных землей или камнем, сооружался каменный фундамент[340].

Существовал и другой способ подготовки основы для фундамента: ящики опускали прямо в воду, обычно на мелководье, и заполняли камнями. Мастер ван Болес в 1720 г. писал о такой операции: «Зделать ящиками, спустить в воду… а выше воды выбутить плитным же камнем в аршин и побить паженныя сваи» по всему периметру будущего здания[341].

Все понимали, что самые надежные, теплые и красивые дома получаются из камня. Роскошен был дворец Меншикова на Васильевском, хорош был Летний дворец Петра, неплох, а с годами усилиями Трезини, Маттарнови, Растрелли все улучшался Зимний дом государя. Но каменная стройка казалась царю долгой, материалы привозили издалека, многим людям каменный дом был не по карману. Поэтому Петр ухватился за способ строительства, который он и его сподвижники видели в Западной Европе. Речь идет о фахверковом, или, по-русски, мазанковом, строительстве.

Фахверковое строительство считалось в то время передовым в сравнении с деревянным. О фахверковом строительстве («прусском новом буданке», так его тогда называли) говорит указ Петра от 4 апреля 1714 г., который предписывает в Петербурге «деревянного строения не строить, а строить мазанки». Чуть позже, в другом указе о строительстве здания канцелярий, сказано, что следует «построить шесть канцелярий прусским новым буданком против чертежа архитекта… Трезина, который он объявил… Длиною каждая по 11, поперек по 8 сажен»[342].

Фахверк – слово немецкое: Fach – «панель», «секция» и Werk – «система», «способ». Главное в фахверковом строительстве было, как тогда говорили, «обрешетить», то есть связать вертикально поставленные в землю, точнее в каменную основу, бревна системой брусьев и брусков: стоек, балок и раскосов. Возникший таким образом каркас назывался «решеткой»[343]. Стена дома и вправду походила бы на решетку, если бы на этом строительство и закончилось. Но с этого оно как раз только и начиналось. Снизу по периметру будущей постройки, стены которой состояли из «решеток», начинали выкладывать кирпичный или бутовый фундамент, а пространство между стойками и раскосами заполняли глиной или кирпичом[344]. После этого отверстия и пазы («падины») замазывали и выравнивали раствором серой извести, белили или расписывали под кирпич[345]. Образцовый мазанковый дом в 1711 г. построил сам Петр I возле Петровского моста, а второй такой дом стоял на Васильевском острове[346].

Те, кому довелось побывать в немецких, голландских, французских городах и городках, навсегда запомнили эти необычные для нашего глаза дома, даже целые кварталы островерхих, разноцветных фахверковых зданий. Белые, красные, желтые фасады этих домов причудливо «разбиты» балками и раскосами на ромбы, квадраты, треугольники, что придает всему дому и городскому пейзажу живописность и уют, особенно когда такой дом смотрится в воды тихого канала или реки. «Ребра» каркаса, все эти балки и раскосы, выкрашены в темный – черный или коричневый – цвет, что особенно подчеркивает необычную геометрию фахверковых стен…

Глядя на все это яркое городское богатство и вспоминая историю нашего города, не я первый и не я последний вопрошаю: а почему у нас нет такого? Ведь почти сразу после рождения города начали строить фахверковые частные дома и казенные здания. Этот вид строительства пользовался особой любовью государя, строителя образцового здания типографии на Городовом острове. После этого Трезини фахверковым способом начал возводить здания канцелярий на Троицкой площади, Почтового двора на Адмиралтейском острове (1714), Госпиталя на Выборгской стороне (1716), Главной аптеки (1722) и многое другое [347].

Но по каким-то причинам фахверковое строительство угасло после смерти Петра, да еще и при нем некоторые фахверковые здания стали перестраивать в каменные. Наиболее яркий пример – Госпиталь на Выборгской стороне. В 1716 г. его заложили в мазанковом варианте, а уже в 1720 г. Трезини стал перестраивать его в камне [348] . В чем же причина отхода от фахверка? Ведь Петру казалось, что фахверк позволит сэкономить материал, ускорит стройку, украсит город. Но не получилось! Как и в других случаях, жизнь оказалась непреклоннее воли Петра.

Думаю, что, прежде всего, фахверковые дома оказались холодными (вспомним, в Скандинавии таких домов почти нет!), стены их пропускали воду, промерзали. Не забудем, с какой поспешностью строили дома в Петербурге… Сохранилось описание, как делали фахверковую стену в упомянутом выше Госпитале: «…на готовые стойки прутом заплесть… подмазать глиною с лица и внутри» [349] . Вряд ли этот способ был пригоден в Петербурге. Словом, ненадежно, недолговечно, плохо. Да, вскоре ясно стало, что фахверк в Петербурге не нужен: богатые строили из камня, а бедные, как повелось с древности, из дерева…

Как известно, Игорь Грабарь разбил историю застройки города на три этапа: вначале деревянный – до 1710 г., затем мазанковый, который тянулся примерно до начала 1720‑х гг., а потом незаметно начался третий, полукаменный и каменный период[350]. Предложенная хронология застройки Петербурга, как отмечалось в литературе, не отличается точностью и содержит столько исключений, что может быть принята только как характеристика эволюции, принципа застройки города, когда на месте деревянных зданий строили мазанки, которые затем заменяли сооружениями из кирпича. Но общеизвестно, что даже в конце петровского периода наряду с каменными и мазанковыми зданиями возводили, используя вековой опыт русского народа, деревянные избы.

Более того, Петр впервые попытался начать массовое, типовое строительство жилья для простолюдинов-переселенцев. В 1720 г. был подписан указ о строительстве вдоль Невы на правом берегу («на Канцевской стороне») 500 изб «с сеньми» для мастеровых («вольных плотников») – переведенцев из России. Поначалу предполагалось построить 2000 изб, но потом планы сократили вчетверо[351]. К апрелю 1722 г. закончили только 226 изб. После этого в Архангелогородской губернии был начат новый набор плотников, и к 1724 г. все 500 изб были построены. В них въехали 824 семьи переведенцев – предполагалось селить по две семьи в избу[352]. Избы строили и на Котлине под присмотром архитекторов и иноземных мастеров, следивших, как тогда говорили, за «архитектурой», то есть за предписанными Петербургу строительными нормами.

По некоторым документам той эпохи мы можем представить себе, каким был такой типовой дом. В 1733 г. подрядчик Иван Черняков обещал на месте обветшавших богаделен петровских времен «зделать… при святых церквях» 16 новых изб по цене 89 руб. 50 коп. за каждую избу. Архитектор ван Болес предписал подрядчику основные размеры домов: длина и ширина – 4 сажени (8,4 м), сени – 3 сажени (6,3 м), высота потолков «в жилье – 10 футов», то есть 4 м.

И далее ван Болес перечисляет все строительные операции, которые был обязан сделать подрядчик со своими бригадами плотников. Этот перечень – яркий исторический документ. Он позволяет представить нам и технику типового строительства, и рабочие термины каждой операции, и внутреннее устройство такого типового дома: «Стены срубить и внутри вытесать и выскоблить гладко, перекладины положить, полы намостить пильным тесом, потолки настлать пластинником (половинка бревна. – Е. А.), стропила поставить, кровлю покрыть гонтом на четыре ската, окна прорубить, косяки вставить, оконные рамы с переплетом и стекла простые вставить в окна, ставни и двери зделать, лавки кругом и полати зделать и положить, опечки срубить и нужники зделать, и на ниских местах, где надлежит, под оные богадельни и сени сваи побить и подрубить, чтобы во оном строении полы были выше самой большой воды, и ко всем дверям и окнам прибить надлежащие петли и крючки, також и скобы и прочее». При этом подрядчик должен смотреть за качеством материала: чтобы на полы шли пильные доски «прямые и негнилые» длиной в 4 сажени (8,4 м), а толщиной в 3 дюйма (7,62 см). Особое внимание обращали на кладку печей. Их следовало обязательно делать «с фундаментом для опасности, чтоб великостию не подломило полов» (в домах более состоятельных людей печи делали «образцовые», т. е. облицованные голландскими изразцами или местными, сделанными по голландскому рецепту). Сени должны быть «мшеные (т. е. проконопаченные мхом, был и другой вариант— «красная конопать, которую секут ис старых конат»[353]. – Е. А.), чтоб не наносило снегу», на чердаки должны вести лестницы в 16 ступеней «для открытия в трубах вьюшек», а «на кровлях [следует прорубать] слуховые окна для свету»[354]. Для петербургской архитектуры сразу же стало характерным именно типовое строительство, которое позволяло, по мысли Петра, быстро и без особых затрат построить целый город, да не один… В научной литературе довольно много написано об образцовых проектах типовых домов для петербуржцев разного достатка. Их разрабатывал Леблон, а более всего Трезини. Но при этом власти не настаивали на строительстве именно таких домов, которые были изображены на «указных» чертежах-гравюрах («печатных образцовых рисунках»). Так, на гравюрах 1714 г. с изображением типовых домов был помещен следующий текст: «А ежели кто пожелает дом себе лутчее построить, оному надлежит явитца у архитектора Тресина, истребовать рисунку, какого сам похочет. Также буде у кого самого лутчей рисунок есть, то оному надлежит тот рисунок объявить архитектору и потом против оного строитца»[355]. Естественно, что Трезини и его помощники ревниво рецензировали такие проекты, стараясь, чтобы они не очень далеко отходили от образца и чтобы было «все построено регулярно»[356]. Раз утвержденный проект изменениям уже не подвергался.

Прибывший в Петербург в 1736 г. датский моряк Педер фон Хавен записал, что «красивые каменные дома окрашены в желтый и белый цвет»[357]. Действительно, эти цвета наружной окраски встречались в петровском Петербурге чаще всего, хотя дома, выложенные кирпичом, оставляли и без штукатурки и окраски. Как бы то ни было, потребность в краске была большой. Ее привозили из‑за границы и делали у себя, возможно, так, как описано выше в отступлении о ветряной мельнице. Деревянные (не брусовые) дома обшивали досками и поверху красили суриком или разрисовывали «под кирпич». Стены в домах из бруса получались ровными (как мы это видим в Домике Петра Великого), и поэтому краску наносили прямо на брус. Обшивка стен досками была традиционна: в указе о строительстве зданий в Адмиралтействе Петр 30 августа 1705 г. требовал от Меншикова, чтобы «сараи обить досками так, как мельницы ветреныя обивают, доска на доску и у каждой доски нижний край обдорожить и потом писать красною краскою»[358].

Мазанковые здания с лица и изнутри обязательно «мазали» глиной, «подмазывали» известкой, делали зачистку пемзой, а потом красили в белый цвет. Белили и внешние стены домов. При массовом строительстве домов на Котлине в 1723 г. было предписано: «С лица выбелить и в тех домех внутри зделать штукаторную работу»[359]. Белилами «живописцы» (так называли в то время маляров) покрывали рамы и другие элементы здания – галереи, крыльца, перила и балясины лестниц[360]. Для работы на высоте, как при кладке стен, так и во время малярных работ, использовали так называемый подвязной лес, который скреплялся веревками[361].

Особо скажем о крышах. Красивы были дома, крытые красной черепицей волнообразного «галанского маниру». Так выглядело здание канцелярий на Троицкой площади и даже многочисленные нужники канцелярий[362]. Как показали археологические раскопки, каждая черепица представляла собой лоток с отогнутым краем и имела выступ – «зуб», которым зацеплялась за край деревянной обрешетки крыши[363]. Состоятельные люди жили под железной кровлей, выкрашенной суриком (отсюда название некоторых петербургских палат: «Красные»)[364]. Железом были покрыты крыши Летнего дворца, а также дворца Меншикова. Интересно, что на окраску крыши дома Павла Ягужинского на Дворцовой набережной потребовалось 50 пудов (800 кг) сурика, два пуда мумии, 22 ведра конопляного масла, 2 ведра олифы, вина 5 ведер и 30 кистей «большой руки». Вино, то есть водку, за некоторым понятным исключением, использовали в качестве разбавителя краски. И все это, как сказано в документе, делалось для того, чтобы крыша генерал-прокурора была непременно выкрашена так же, «как выкрашена кровля на полатах светлейшего князя»[365], с которым Ягужинский во всем соперничал. Редко упоминается в документах свинцовая крыша. За 1729 г. известно донесение о работах в Большом дворце Петергофа («На Больших полатах свинцом все покрыто и упаяно»), ранее, в 1723 г., было отпущено 300 пудов свинца «для покрышки карниза» Большого грота в Летнем саду[366]. Примечательно, что «крыша купола» Госпиталя на Выборгской стороне была покрыта свинцом, хотя на саму крышу пошло 4000 листов «белого железа»[367].

Как и многие «птенцы гнезда Петрова», Павел Иванович Ягужинский начал службу денщиком Петра Великого. Должность денщика, чистившего до блеска царские сапоги, была для многих началом блестящей карьеры. Аккуратный денщик, сын польского органиста, превратился со временем в капитана гвардии, исполнителя многих сложных поручений Петра за границей. При этом Ягужинский оставался домашним человеком в семье царя, был доверенным в его самых тайных делах, исполнял весьма щекотливые поручения. С 1718 г. начинается государственная карьера Ягужинского. Царь предписывает ему следить за ходом государственной реформы и за порядком в высшем правительственном органе – Сенате, членов которого царь уподоблял «торговкам, на базаре галдящим».

Наконец, в 1722 г. Петр назначил Ягужинского на невиданную ранее должность генерал-прокурора, главного контролера империи, «ока государева». Петр абсолютно доверял ему. «Если Павел увидит что-то, – говаривал царь, – я узнаю истину с той же точностью, как если бы видел это сам». Ягужинский был человеком вспыльчивым и неуживчивым. Громогласный и решительный, часто нетрезвый, он не выбирал выражений и никого не щадил. Это как раз нравилось Петру, который сам мало считался с этикетом. Генерал-прокурор умело поддерживал в глазах окружающих свой образ прямого и бесстрашного защитника законности и, в общем, как это ни странно, таким защитником и был. Сила его была не только в близости к царю, но и в том, что он не воровал и поэтому оказался опасной белой вороной в толпе сереньких воров и воришек у трона.

Но больше всего он досаждал вору из воров – Меншикову, которого совсем не боялся и разоблачал с пеной у рта. Как только Петр умер, Меншиков и другие сановники лишили Ягужинского должности генерал-прокурора – кому же нужен на таком посту честный человек? Ягужинского отправили послом в Пруссию. Так была сломана карьера любимца Петра. Неудачно сложилась и его личная жизнь. По характеру Павел Иванович был человек компанейский. Остроумный рассказчик, неутомимый танцор, он был бессменным маршалом петровских ассамблей, которыми правил легко и весело. Ягужинский был мужчина красивый и нравился женщинам.

С нескрываемой любовью пишет о нем современница: «Его наружность прекрасна, черты лица неправильны, но очень величественны, живы и выразительны. Он высок и хорошо сложен. Манеры его небрежны и непринужденны… в нем столько естественного». Как выходец из низов, он женился на богатом приданом. Но счастья не было – жена сошла с ума, и ее помешательство на эротической почве сделало жизнь Ягужинского невыносимой. Несколько лет он безуспешно добивался развода, но высшие церковные иерархи терпеть не могли громогласного разоблачителя пороков общества и долго не разводили супругов. После смерти Петра Великого штоф с водкой стал главным утешителем и товарищем бывшего генерал-прокурора, а характер его испортился окончательно. Он стал вздорен и неуживчив, часто скандалил при императорском дворе. И когда в 1736 г. он умер, многие вздохнули с облегчением – уже никто не мог публично обозвать их ворами и ничтожествами.

Внутренние работы в новых домах вели не только летом, но и зимой, для чего помещение отапливали особыми чугунными печами (так было при строительстве Большого Петергофского дворца)[381]. Такие работы, как всегда, были трудоемки, особенно если шла речь о царских покоях. «Окошечные рамы» делали из дуба, окна с мелкой голландской расстекловкой «столярным добрым мастерством» творил «оконничник Каспар Блек»[382]. Их красили также белой краской. Наличники, как в Домике Петра I, могли быть декоративные (цветы и листья)[383]. Стекла в окнах чаще были «простые», а иногда и цветные либо с оттенком коричневого цвета или синевы. Такое стекло называлось «лунным», и его делали таким образом: выдували в виде шара, а затем он «путем вращания превращался в диск. Из такого диска с характерной радиально-концентрической волнистостью и вырезали прямоугольники для остекления»[384]. Для закрепления стекол в рамах использовали свинцовые переплеты – держатели, а также замазку из белил, скипидара и конопляного масла[385]. В богатых домах двери делали из дуба, а на них петли ставили «голанские выгибные»[386], в прочих же обходились поделками отечественных слесарей и кузнецов.

Полы и потолки были двойные: на нижний «черный» пол подсыпали землю, сверху же, над потолком, «набивали глину»[387]. Нельзя сказать, что в Петербурге сразу же утвердился паркет. Обычно на полы шли толстые пильные или топорные сосновые доски, иногда те, что использовались на кораблях (они назывались: «тес судовой на полы и потолки»[388]). Из ведомости о поставке в 1723 г. досок для Второго Летнего дворца видно, что топорные доски были длиной три сажени (6,3 м), а толщиной в 3 или 4 дюйма (7,6 и 9,2 см)[389]. Паркетные полы не были в традициях Голландии, на которую ориентировался Петр. Это можно понять, побывав во дворце Хет-Лоо – резиденции Вильгельма III под Утрехтом, полы в залах которого – как палуба корабля: широкие некрашеные половицы, лишь кое-где ковры, все сурово и аскетично.

В домах и во дворцах Петербурга полы и стены нередко обивали красным, серым и зеленым (обычно мундирным) сукном. Так, в 1721 г. Берхгольц видел спальню князя Кантемира, стены которой были обиты красным сукном, а на полу лежали зеленые половики[390]. Впрочем, все же известны данные и о паркете. О «Новых палатах» в Летнем саду в 1722 г. сказано, что там «делают полы наборные в пятнадцати палатах… против показанной модели»[391]. А из указов Екатерины I за 1725 г. о доделке нового Летнего дворца следует, что в спальне пол был выложен «марморовыми (мраморными. – Е. А.) плитками»[392].

Потолки подбивали тесом и обмазывали глиной (или «глиной с пенькою»[393]), известью и затем штукатурили, украшали лепным декором – алебастровыми и гипсовыми «штуками» в виде лепных «клейм», орнаментов и различных профилей, для которых итальянские мастера штукатурного дела А. Квадри и И. Росси использовали лучший тогда «гибс рижский»[394]. Оштукатуривание было одним из непременных условий противопожарной безопасности. Но некоторые владельцы этим пренебрегали, и тогда при описании петербургского дома встречается пометка: «…во всех жильях потолки подбиты тесом» (1720)[395].

Потолки также обтягивали («подбивали») холстом, который белили мелом или красили в белый цвет. В богатых домах и в царских покоях на холсте делали живописные композиции в виде летящих в густых облаках богов, богинь и розовых купидонов. Стены обычно «сштукаторы» штукатурили алебастром, предварительно набив на них рейки («дранницы двухсаженные») или какие-то особые обручи[396]. В богатых домах холстом обивали также мыльни (бани) и нужники[397], а бедняки возводили «удобства» из простого теса или вообще располагались на вольном воздухе, в огороде.

Поверх штукатурки прибивали мелкими железными гвоздями тканые или кожаные обои (обычно тисненые и иногда – с золочением) или пеструю набойку, сукно, вешали также шпалеры и восточные ковры (точнее, про эту операцию писали: «…полаты обшивали шпалеры»[398]). Гвоздей уходило очень много. В 1719 г. лавочнику И. Рудакову заплатили за 20 000 железных гвоздей «для прибивки обоев в комнатах царевен в Зимнем доме»[399]. Иногда стены расписывали масляными красками под мрамор или орех. Очень редко стены и даже потолок покрывали изразцами (как во дворце Меншикова) или украшали резными дубовыми панелями работы французского кудесника резчика Пино (вспомним снова Кабинет Петра I в Большом дворце Петергофа). Подобную роскошь, правда в ореховом варианте, мог позволить себе только А. Д. Меншиков.

То же можно сказать и об украшении палат богатыми занавесями и шпалерами. В июле 1719 г. французскому вышивальщику Рокинару заплатили за работу золотом и серебром, точнее «за переправку у кровати аглинской бархатной трех корон… а именно вышил по рисунку золотом и серебром»[400]. Вполне возможно, что Рокинар переделывал английские символы верховной власти в российские. Особое место в украшении богатого дома составляли живописные панно и картины. Их привозили из‑за границы (чаще всего из Италии и Голландии[401]) или писали художники, жившие в Петербурге. Они делали все плафонные полотна («на потолок картину живописным мастерством»[402]), которые заказывали обычно под определенный размер. Сохранились данные о таких работах в царских дворцах художников Каравакка, Тарсия, Георга Гзеля, написавшего для Летнего дворца Екатерины Алексеевны «в одну полату на потолок картину». Такой плафон прикрепляли к потолку в подрамнике. В 1970‑е гг. при реставрации дворца Меншикова под плафоном работы Пильмана была обнаружена композиция «Рыцарь Победитель», написанная темперой по штукатурке[403]. Лучшие «персонные мастера» во главе с Иваном Никитиным писали портреты членов царской семьи, а Иван Одольский в 1719 г. делал позолоту на рамы «к персонам их величеств»[404]. Зеркала, портреты и прочие картины «ставили на стены», для чего прибивали бруски и сверху спускали тонкие веревки, «которыми зеркала подцепляют»[405]. Осенью 1725 г. Одольский получил задание «написать… персоны, а именно: князь-папы, Строева, господина Нелединского, господина Ржевского, малого Бахуса, которой живет в Доме Ея императорского величества Екатерины I». Нужно думать, что речь идет о серии близких императрице персон, портреты которых она хотела иметь, подобно тому как Петр некогда заказал знаменитую «Преображенскую серию» портретов. Одольский в своем доношении канцеляриям просил отпустить ему краски. Перечень их может представлять интерес для читателя-художника: «белил добрых десять фунт, шифер венсу, вохры светлой, умры, вохры темной, шишгею светлого, кости зженой, бакану виницейского, киновари, лазори белахской, джалона, масло маковое, масло конопляное, кистей харковых (т. е. из шерсти хорька.– Е. А.) и щетинных»[406].

Живопись для домов богатых петербуржцев везли со всей Европы, особенно из Италии, Франции, Голландии. Зачинателем этой моды стал Петр, большой любитель украшать свои дворцы картинами. Ему следовали и другие. Берхгольц описывает дом П. А. Толстого, на стенах комнат которого он увидел картины: на одной был изображен какой-то русский святой, а на другой – «нагая женщина». При этом Толстой заметил, что Берхгольц и его товарищи оказались очень глазасты: «сотни лиц, бывающие у него, вовсе не видят этой обнаженной фигуры, которая нарочно помещена в темный угол»[407]. (Вспоминается сцена из кинофильма «Как царь Петр арапа женил», когда боярин, увидев, что к его дому подъехал сам царь, испуганно кричит слуге: «Неси толстомясую!» – после чего нагая «Венера» занимает почетное место в зале.) Кое-где в убранстве домов сверкало золото – эпоха пышного елизаветинского барокко еще не пришла. В царских покоях золотили дверные замки, шпалерные гвозди, а также гвозди на переносных нужниках[408].

С самого основания Петербурга Петр I стремился опоясать столицу целой вереницей загородных дворцов и домов. Для царя, членов его семьи, знати в довольно диких по тем временам местах казенные работные, каторжники, военнопленные и солдаты строили усадьбы. Места эти – современные острова, участки вверх и вниз по Неве и по ее притокам, побережье Финского залива и даже центральные (ныне) районы города. Так, уже в первые годы Петербурга берега Фонтанки стали дачной местностью. Здесь в 1712 г. было построено для генерал-фельдмаршала Б. П. Шереметева «Шереметево подворье» – будущий «Фонтанный дом». Загородный дом генерала И. Я. Дюпре стоял возле Аничкова моста. Дальше, от устья Фонтанки к морю, тянулась вереница загородных дворцов царской семьи: Екатерингоф, Анненгоф, Елизаветгоф, а также Подзорный дворец, который стоял «на островку», почти в заливе. Но больше всего летних дворцов и домов размещалось по Копорской (позже Петергофской) дороге. Вдоль нее вся земля была распределена под дачи, строить которые состоятельным подданным Петра надлежало в обязательном порядке. Сам царь еще в 1704 г. приглядел для своей дачи крутой косогор у финской деревни Кууссойя, откуда открывался величественный вид на море и остров Котлин[789].

В первый раз название «Петергоф» мы встречаем в «Походном журнале» Петра I от 13 сентября 1705 г.[790] В тот день Петр на любимой, собственноручно построенной им шняве «Мункер» подошел к маленькой пристани на южном берегу Финского залива. Здесь царь высадился и по склону холма поднялся к Петергофу («Двору Петра»), где стояли его «Попутные светлицы». Подобные «путевые дома» строили тогда вдоль дорог для отдыха царственных особ. В Петергофе государь обычно пересаживался из коляски на ожидавшее его у пристани судно. Останавливался он в Петергофе (вообще, при Петре писали «Питергоф» или «Питер Гоф») на обратном пути из Кроншлота, как это и случилось 13 сентября 1705 г. Ясно, что «Попутные светлицы» были сооружены раньше первого их упоминания в документе, возможно после 7 мая 1704 г. (в тот день Петр присутствовал на освящении только что построенного морского форта Кроншлот). Это косвенно подтверждает относящаяся к 1714 г. запись ганноверского резидента Ф. X. Вебера: «Осмотрел увеселительный дом Петергоф. …Уже свыше десяти лет (т. е. начиная не позже чем 1704 г. – Е. А.) лучшие архитекторы и несколько тысяч человек трудились над ним, покоряя природу»[791]. С тех пор Петр часто останавливался в Петергофе по пути на Котлин. Ведь на острове строилась крепость, стояли корабли, здесь Петра ждали многочисленные дела – как известно, тогда он вообще задумал разместить столицу империи на Котлине.

Мы не знаем, как выглядел Петергоф изначально, – «Попутные светлицы» до нашего времени не сохранились. Но можно предположить, что это был скромный деревянный двухкомнатный домик, подобный Домику Петра на Петровской набережной в Петербурге. Скорее всего, «Попутные светлицы» располагались на горе возле финского поселения Попова мыза, которое впервые упомянуто в документах 1704 г. Еще одной постройкой в Петергофе стали «Верхние палаты» – на месте современного Большого дворца. О дате основания «Верхних палат» нет единого мнения. Раньше считали, что их начали строить в 1714 г., теперь же некоторые ученые утверждают, что дату основания каменных «палат» нужно отнести к 1710 г., когда у Петра сложился замысел всего Петергофского ансамбля[792]. Скорее всего, так и есть – примерно в 1710–1711 гг. был построен первый деревянный дворец под холмом, в прибрежной роще, или, как тогда писали, «хоромцы… которые внизу стоят» (они находились недалеко от возведенного позже дворца Марли). Этот скромный одноэтажный дворец в «две светлицы», под железной крышей, тоже не сохранился, как и другой, построенный у самого моря, «на гавани». В целом же на более раннюю (до 1714 г.) дату строительства дворцов в Петергофе указывает и историк XVIII в. И. И. Голиков, писавший, что Петр в январе 1712 г. осматривал работы, произведенные «минувшим летом», то есть в 1711 г.[793]

Петергоф никогда бы не стал великим творением человека и природы, если бы не сам Петр I. Хотя царь не был профессионалом в архитектуре и устроении парков, но, как человек гениальный, он мгновенно схватывал главное, находил с виду такое простое, но единственно верное решение. История сохранила для нас два чертежа Петра, которые и дали жизнь Петергофу. На одном листе торопливо, размашисто царь соединил линией (или, как тогда говорили, «першпективой») строившийся на вершине холма дворец («Верхние палаты») с берегом залива. Неважно, что это было – аллея или канал. Важно, что этот набросок – свидетельство истинного озарения: Петр проложил главную ось, на которую потом был «нанизан» весь Петергоф с его парками, дворцами, фонтанами. На другом листе Петр развил этот замысел: от холма, на котором явственно намечен дворец, отходит не один, а три луча— «першпективы». Это будущие Большой канал и две аллеи, ведущие к морю (одна – к Монплезиру, другая – к будущему Эрмитажу)[794]. Так возникла «система координат», придавшая всему ансамблю Петергофа необыкновенную стройность, простоту и изящество[795]. Вскоре в Петергоф повезли строительные материалы, стали осушать заболоченные земли будущего Нижнего парка…

Стройка в Петергофе стала возможна в результате изменения всей обстановки в стране после победного Полтавского сражения 1709 г. Петр все чаще стал приезжать в Петербург, все дольше жил там с семьей. Петергоф превратился для него из пристани, откуда он отплывал в Кронштадт, в любимую загородную резиденцию, где он с семьей любил проводить лето. Дворец Монплезир (от фр. mon plaisir – «мое удовольствие») царь задумал сам, сам же наметил для него место, определил планировку, внешний и внутренний вид здания. Он заложил дворец, предположительно, 17 мая 1714 г. Эти, как называл их Петр, «палатки маленькие» (т. е. небольшие каменные здания) и положили начало современному дворцовому ансамблю Петергофа. Первым строителем, имя которого запечатлела история, был выдающийся прусский архитектор Андреас Шлютер. Он по данному царем «текену», то есть образцу[796], строил Монплезир, он же начал возводить Большой грот и Каскад, а также, по предположению И. Э. Грабаря, – «Большие» («Верхние», «Нагорные») палаты. Но Шлютер умер в 1715 г., и дело продолжил его ученик Иоганн Фридрих Браунштейн (Бронштейн), приехавший со Шлютером в Петербург в 1713 г. в роли чертежника. Он занялся многими делами: планировкой и возведением Верхнего сада и Нижнего парка, строительством Нагорного дворца, Монплезира, потом Марли и Эрмитажа.

С 1714 г. Петр не спускал с Петергофа глаз, торопил строителей. 24 января 1715 г. он дал распоряжение А. М. Черкасскому «О строенье в будущее лето». Под № 7 стояло: «В Питергофе полатки зделать, также канал до моря выкопать», и далее царь указывал, как поступать с вынутой землей[797]. Такие указы-реестры работ станут обычными в последующие годы. В Монплезире воплотились давние мечты «адмирала Петра Михайлова» – так на флоте многие годы величали царя-флотоводца. Как уже не раз говорилось выше, с ранних лет Петр питал слабость ко всему, связанному с Голландией. Поэтому у Монплезира есть и другое имя – «Голландский домик». Здесь все было, как в загородных летних домах богатых амстердамцев (такие и теперь стоят по берегам рек и каналов): одноэтажная кирпичная неоштукатуренная постройка под крышей с переломами, окна с мелкой расстекловкой и типично голландскими подъемными рамами. Сквозь них виден мраморный пол, отблеск огня в большом камине, дубовые панели на стенах, потемневшие от времени картины. Как и в Голландии, помещения здесь небольшие, уютные.

Петр при каждом удобном случае стремился в Петергоф. На гравюре А. Ф. Зубова «Панорама Петербурга» мы видим царскую яхту. Свежий ветер надувает парус, голландское суденышко рассекает волны, хлопает флаг на корме… Дочери-царевны и гости спрятались в маленькой теплой каюте, а великий моряк правит яхтой. Екатерина же, как всегда, рядом – боевая подруга! Так и кажется, что яхта идет на взморье, в Петергоф. А там ее уже поджидают: «Его величество изволил идти с государыней императрицей и с царевнами поутру в 8‑м часу на яхте в Питергоф, а при них князь Василий Долгорукий и Александр Головкин» [798] . Зачем царь взял с собой посланников в Копенгагене и Берлине на семейную прогулку, мы не знаем, но, вероятно, не забавы ради… дела в Европе отдохнуть не дают! В начале 1720‑х гг. Петр часто бывал в Петергофе с женой и детьми. Теперь, на пороге старости, он особенно дорожил семьей. А старость уже подкрадывалась к царю, ведь он никогда не берег себя – ни в штормовом море, ни в боях, ни за пиршественным столом. Особенно дорога ему стала Екатерина. Иногда они отправляясь в Петергоф раздельно: она по берегу, он – на яхте. Когда 30 июля 1720 г. Петр вошел на яхте в Большой канал Петергофа и дал залп из пушек, Екатерина подъезжала к Монплезиру по дороге из Стрельны. Узнав, что яхта входит в канал, она поспешила ей навстречу, и царь «посредине канала с яхты своей изволил сойти и пошел к Момплезиру, где Его величество встретила государыня царица у статуи, называемой Адам, и тут изволили жаловать вином» [799].

Можно представить себе, как наутро Петр просыпался в своем Монплезире (сам он писал «Момплезир»), в уютной спальне. Здесь было покойно и тихо. Стены затянуты зеленой шерстяной тканью, а чтобы не беспокоил свет белых ночей, можно было у большой кровати задернуть полог. Царь умывался из кувшина, одевался и выходил в Секретарскую, где всегда дежурил денщик. День на редкость погожий – все залито солнцем: белый камин, на полках которого сияют ярко-синие китайские чашечки, дубовые панели с изразцовыми вставками, натертый паркет. Одна дверь вела прямо в сад, другая – в длинную, тоже пронизанную солнцем галерею. В непогоду здесь можно было прогуливаться, покуривать трубку, глядя на цветники и фонтаны монплезирского сада. Из Секретарской Петр перешел в Морской кабинет, так похожий на капитанскую каюту. Из окон виден залив, идущие по фарватеру корабли. На изразцах изображены 13 типов тогдашних кораблей, в шкафу хранятся морские приборы и лоции. В Морской кабинет доносится звон посуды из Буфетной, а из Кухни, украшенной голландскими изразцами, уже долетает запах «кофию». Это вставшая раньше государя Екатерина вместе с поваром Яном Фельтеном готовит царю завтрак. О том, что она порой «изволила стряпать на кухне сама», известно из дворцовых документов.

Вряд ли скромный в быту царь завтракал в роскошном и большом Зале с плафоном-куполом, украшенным нарядной французской живописью, или в Лаковом кабинете, стены которого покрыты живописными панно в китайском стиле (их делал, а потом реставрировал «мебели лакового дела мастер» Гендрик Броумкост). Скорее всего, государь садился за стол в Буфетной или приказывал вынести поднос на террасу, основанием которой служат гранитные валуны, а «пол» выложен красными и желтыми голландскими кирпичами (клинкертами), поставленными на ребро и образовавшими типично голландский узор. Здесь, на берегу моря, на вольном воздухе, Петр чувствовал себя как на корабельной палубе. Отсюда он мог отправиться на стройку в глубине парка или, пройдя на деревянную, выкрашенную охрой пристань, спрыгнуть на стоявший всегда наготове буер, поднять на нем белый парус и помчаться к виднеющемуся вдали Кронштадту, к «деткам» – любимым кораблям. Простор и благодать!

В отличие от Летнего сада, Петергоф был не общедоступным «огородом», а закрытой резиденцией. В августе 1721 г. Петергоф вознамерился посетить голштинец Ф. В. Берхгольц. Он приехал с приятелями через Стрельну по «очень веселой дороге… через рощи и мимо многих дач, выстроенных знатнейшими вельможами в угодность царю и делающих всю дорогу весьма приятною». Но в Петергоф попасть сразу не удалось – в это время там был государь. И лишь когда Петр уплыл в Кронштадт, гости смогли осмотреть «очень небольшой, но хорошенький домик, который в особенности украшен множеством отборных голландских картин. Царь большею частию ночует в нем, когда бывает в Петергофе, здесь он совершенно в своей тарелке и поэтому справедливо дал этому месту название Monplaisir». Потом смотритель показал гостям обширный погреб под кухней, где хранились отборные вина для царского стола: венгерское, рейнвейн, шампанское, бургундское.

На следующий день Берхгольц побывал в Верхних палатах, особо отметил красоту и солидность Дубового кабинета работы Леблона и Пино, посмотрел на обширный Верхний сад со строившимся в конце его зверинцем, восхитился «великолепным каскадом», который тремя уступами спускался с горы и был «украшен свинцовыми и позолоченными рельефными скульптурами по зеленому полю». Ему понравились «красивые и веселые аллеи» Нижнего парка, две самые большие из которых «ведут через рощу к двум увеселительным дворцам»: к Монплезиру с его прекрасным садом и другому дворцу («сад и дом на левой стороне Петергофа будут точно так же устроены, как Монплезир, и уже начаты…»)[812].

Петр, живя в Петергофе, по привычке «мешал дело с бездельем». Иногда он приезжал сюда один, «был в мыльне, кушал в Момплезире», молился в церкви, ловил рыбу на заливе, гулял с кем-то в прибрежной роще, «где накошено было сено, сметали [его] в стоги». Одновременно царь принимал доклады канцлера Г. И. Головкина, вел переговоры с послами, давал указания морякам, но чаще, как записано в «Походном журнале», «гулял по работам»[813]. Это значит, что вместе с архитекторами и мастерами он осматривал стройку, обсуждал детали строительства, различные технические вопросы и, уж конечно, присутствовал с гостями при испытаниях и первых пусках фонтанов, при наполнении водой каналов и прудов, что всегда было эффектным зрелищем. Современники пишут о неугомонности и подвижности царя, который «неожиданно бывает то тут, то там». Действительно, Петр мог стремительно приехать в Петергоф, провести там несколько часов, затем сесть на яхту и уплыть в Петербург, в Стрельну или пересечь залив, чтобы попасть в другую свою загородную резиденцию – Дубки. Уже в первые годы Петергоф служил прекрасным местом для прогулок, и царь с семьей или гостями наслаждался его аллеями и цветниками, часто «гулял в огороде», «по всем прешпективам». Было и другое развлечение: ездить «на линеях огородных» («качалках») – маленьких колясочках, запряженных пони. Кроме того, в апреле 1723 г. Петр приказал для отдыха «зделать по мадели сто скамей деревянных столярною работою немедленно»[814].

Как писал Ф. В. Берхгольц, царь строил возле моря еще один дворец, подобный Монплезиру. Новостройка так и называлась: «Другой Монплезир», или «Палатки у моря». (При этом Монплезир стали называть «Старый Момплезир»[815].) Действительно, именной указ о строительстве «другого Мом плезира… в скором времени» последовал в январе 1721 г., и Браунштейн начал возводить на самом берегу уютный дворец, еще не получивший названия «Эрмитаж»[816]. 14 июня последовал указ: «Для дела фундамента под полаты нового Мом плезира копать рвы и в тех рвах делать фундамент каменной и полаты»[817]. Изюминкой нового дворца стал большой круглый стол, средняя часть которого опускалась при помощи механизма вниз, на кухню за кушаньями. Дворец построили на самом берегу моря, и вода, по-видимому, беспрепятственно поступала в него. В 1723 г. пришлось забить сваи по периметру сооружения и «глиной набивали от течи воды в погребе кругом», в 1729 г. берег у Эрмитажа пришлось укреплять еще и фашинами[818].

В 1720 г. Браунштейн взялся строить неподалеку от Эрмитажа другой дворец – «Палатки между прудов», или Марли. Это название, как и сама идея такого дворца, было заимствовано царем в поразившем его воображение Версале. Даже отправляясь в Персидский поход, Петр помнил о Марли. В июле 1722 г. из Астрахани кабинет-секретарь Петра А. В. Макаров писал Сенявину, что государь приказал «чтоб вы в Петергофе в маленьком доме, которой делаетца у малых прудов, убрали одну полатку чинаровым деревом» – видно, Петр где-то увидел чинаровые панели, и они ему понравились[819]. В феврале 1721 г. Браунштейн жаловался на плохую работу подрядчиков-строителей, но уже в октябре 1722 г. докладывал о начавшихся отделочных работах в Марли: «О деле железных решеток в Питергоф к малым по латкам, которые между прудов»[820]. В 1724 г. по указу Петра в пруды напустили рыбу и предписано было «сделать колокольчик и подвесить у палат, и приучить ее звоном хлеб есть»[821]. Эта традиция шла, по-видимому, еще от прудов Измайлова, в которых также рыба была приучена выплывать «на жор» по звону колокольчика. Говорили, что там водились щуки, в жабрах которых висели золотые кольца времен Ивана Грозного. Московская традиция перекочевала в Петергоф и прижилась там.

Но вернемся к петровским временам. В своем дневнике 8 августа 1721 г. Берхгольц записал, что ездил вместе с другими в Ропшу, где «царь и знатнейшие русские вельможи собственноручно открыли работы и при том так, что Его величество прежде всех приложил к земле заступ»[822]. Событие было действительно важнейшее. С самого первого дня Петергофа проблема воды для каскадов и фонтанов казалась неразрешимой. С ней не справился даже Леблон и другие знатоки фонтанного дела. Леблон не предложил ничего лучшего, как «зделать ветреную мельницу и машину конскую для поднятия воды из двух колодезей», а также создать систему накопительных прудов[823]. Но это не решало проблемы водоснабжения фонтанов – мы знаем это уже по Летнему саду. Наконец в 1720 г. Петр и его инженеры (среди них был заметен выучившийся за границей гидравлик Василий Туволков), после долгих поисков, нашли способ обеспечить петергофские фонтаны водой. Был проложен канал самотечного водовода с Ропшинских высот, начинавшийся с территории имения канцлера Г. И. Головкина. Канал выкопали за год, и Берхгольц присутствовал при его открытии 8 августа. После торжественной церемонии хозяин имения обильно угощал гостей. Петр на заре встал и поспешил домой – в Петергоф. Неизвестно, опередил ли он воду, – 9 августа она должна была добежать до Петергофа и ударить тугими струями первых фонтанов и водометов. Нет, пропустить такое событие царь не мог!

Как ни прекрасен Петергоф во все времена года, особенно потрясает он тогда, когда оживают фонтаны. Движение воды в небе, на земле, над головой, под ногами, ее непрерывное сверкание, неумолчный шум, грохот, шепот, шелест – как будто вокруг спешат, суетятся, лопочут сотни живых, добрых, хлопотливых существ. Конечно, в пристрастии Петра к фонтанам было много от его любви к воде, к ее движению. Но и не только это. Ему было важно с помощью знаний и труда подчинить стихию воды человеку и, торжествуя, любоваться, как «хитрость мастерства, преодолев природу… принуждает вверхь скакать высоко воду, хотя ей тягость вниз и жидкость течь велит» (слова М. В. Ломоносова). Леблон предложил Петру так называемый Водяной план – создать «сады фонтанов», то есть целую систему водометов, фонтанов и каскадов. И план этот Петр одобрил. Но Леблон умер, и фонтаны продолжил строить итальянский архитектор Н. Микетти. Началась «борьба» французской и итальянской школ фонтанного искусства. Во главе одной стояли Жерар и Поль Суалем, а во главе другой – Джованни и Джулиано Бараттини. Больше всех выиграл от этой «борьбы» Петергоф, в чем мы теперь и убеждаемся, глядя, как в партерах, по сторонам Большого каскада, мощно и высоко бьют два «водяных столба толщиною в руку» (как писал французский дипломат Ж. Ж. Кампредон). Это Большие фонтаны, или «Чаши». Западный, «Итальянский», так же прекрасен, как и его восточный сосед – «Французский». Возможно, один из них 8 июля 1721 г. испытывал сам Петр. Он вообще был главным строителем, душой дела. Именно Петр ввел в русскую речь само слово «фонтан». Написанные им инструкции «Что надлежит делать и доделать в Петергофе» и другие распоряжения свидетельствуют о том, что царь помнил все и знал мельчайшие детали стройки, в том числе и дела по фонтанам и каскадам.

К 1723 г. многое из задуманного государем в Петергофе было закончено или достраивалось. Появились дворцы, Верхний сад и Нижний парк, Большой каскад, множество водометов, павильоны, трельяжи. На 16 больших фонтанах и двух каскадах красовались бюсты, статуи, вазы из дерева, свинца, многие были позолочены. 13–15 августа 1723 г. Петр устроил в Петергофе роскошный прием иностранным дипломатам. Сделано это было с умыслом – император хотел показать всему миру свои успехи. Гости только что присутствовали в Кронштадте при торжественной и символической «встрече» русского флота со знаменитым Ботиком Петра. Оттуда на яхтах они приплыли в Петергоф. Берхгольц писал: «Мы вошли в прекрасный большой канал, протекающий прямо перед дворцом. Канал этот занимает в длину полверсты и так широк, что в нем могут стоять рядом три буера»[824]. Он отметил, что по каналу можно было войти на яхтах в большой ковш – бассейн под самой горой, и уже пешком подняться наверх по деревянным лестницам. Вдоль берегов канала встали 115 яхт и буеров, разукрашенные флагами и вымпелами.

Зрелище прекрасной морской резиденции восхитило гостей. Петр сам водил иностранных дипломатов по Петергофу, показывая все постройки, фонтаны и рассказывая о них. Это была первая в истории Петергофа экскурсия. В Больших палатах, в самом большом зале (тогда он назывался «Итальянским салоном») были поставлены столы для гостей. Их угощали, играла музыка. Самого царя на пиру не было, и от имени хозяина иностранцев принимал (или, как тогда говорили, «трактовал») вице-канцлер Петр Шафиров. Петр же с Екатериной и ближним окружением удалились в любимый Монплезир, где они и обедали.

Разбить регулярный парк в совершенно дикой местности, придать ему черты земного рая было делом трудным, а в столь короткий срок – вообще невыполнимым. Но Петр не жалел для этого ни средств, ни людей. Архитекторы Браунштейн, потом Леблон, Микетти, Земцов работали над планировкой и сооружениями Верхнего сада и Нижнего парка не меньше, чем над дворцами Петергофа. Устройством парков занимались заморские садовники. В 1717 г. был нанят французский садовник Андре Годдо и тотчас был «определен к садам», для работы в Петергофе и Стрельне[825]. Но все-таки главным петергофским садовником стал Леонард фон Гарнифельд, который долгие годы трудился в Петергофе и знал каждый его уголок. Он имел много русских учеников, которых учил тщательно и систематически. Сохранилось его требование в Канцелярию от строений о присылке букварей для неграмотных учеников – без грамоты садового дела не изучишь[826].

Тысячи строителей производили трудоемкие работы такого масштаба и такой сложности, что порой они кажутся подвластными только современной технике. Здесь трудились пригнанные из губерний партии работных, вольные подрядные бригады, арестанты, каторжники, пленные шведы, гарнизонные солдаты. Сначала они рубили деревья, кусты, корчевали пни, выкапывали камни, порохом рвали каменные «хрящи», выравнивали почву, засыпали болота, копали пруды, версты канав и стоков, а также тысячи ям для деревьев и кустов. Потом сюда везли в изобилии строительные материалы: камень плитный и битый, песок, глину, строевой лес. На строительство фонтанов и каскадов Микетти в 1721 г. потребовал более 100 тысяч штук голландского белого и красного кирпича. В самой Голландии заказывали черный и белый камень для каскадов, мраморные плиты. Из персидской провинции Гилян поставляли какие-то особые «фонтанные камни», а из мячковских месторождений везли в Петергоф белый камень[827]. Заказывали камень и с Олонца – возможно, гранит[828]. Необходимо было удобрить землю. В 1722 г. в Петергоф «черную землю» и навоз возили из Копорского и Ямбургского уездов «разных мыз и деревень многие крестьяне» (300 кубических саженей)[829]. Эти работы частью были на подряде, а частью засчитывались местным крестьянам в повинности.

Строительство фонтанов – настоящее искусство. Им занимались скульпторы, архитекторы и фонтанные мастера. Современные археологические раскопки в Летнем саду показали, что первые фонтаны были сложным инженерным сооружением. Выше уже говорилось, что фонтанные трубы были трудоемким изделием, их требовалось много. На Олонецкие и Уральские заводы А. Демидова приходилось посылать нарочных с деревянными моделями «кривых труб, по которым велено вылить чюгунные»[830]. Свинцовые трубы отливали «свинечный мастер» голландец Корнелиус Гарлинг и другие прямо в Петербурге из привозного сырья. Трубы были нескольких диаметров: 3, 4, 6, 8, 10 и 12 дюймов (т. е. от 7,6 до 30,5 см). Археологические раскопки 1974 г. в Летнем саду позволили обнаружить чугунные трубы диаметром 28 и 19 см и свинцовую трубу диаметром 15,5 см. Для фонтанов использовали сочетания свинцовых и чугунных труб. Специальными дисками с отверстиями для болтов (фланцами) свинцовые и чугунные трубы соединяли в одну систему[831]. Чтобы хрупкие чугунные трубы дольше служили, их покрывали свинцовым кожухом. Это была особая и сложная работа. О масштабах этой дорогостоящей работы свидетельствуют данные 1724 г., когда для Петергофа было заказано 4675 чугунных труб длиной по 4 французских фута (1,2 м)[832], то есть почти 5 км труб. Не забудем, что укладка труб в специальные канавы, их соединение требовали особой технологии и мастерства рабочих[833].

«Нулевым циклом» строительство садов, естественно, не ограничивалось. Из Тверской, Новгородской и других провинций России, а также из‑за границы везли «посадочный материал»: деревья, кусты, цветы. Ранней весной в Петергофе, как и в Стрельне, Дубках, Летнем саду, сажали тысячи деревьев. В 1721 г. в Петергофе было высажено 2500 лип, кленов, ясеней, вязов (толщиной от 5 до 20 дюймов). На шпалеры там пошло более 13 400 лип и кленов[834]. Вообще же в этом году садовник Гарнифельд потребовал для посадок в Петергофе, Летнем саду и Дальних Дубках 58 800 деревьев[835]. В 1724 г. в Петергофе было посажено 16 230 деревьев разных пород[836].

В начале 1722 г. крестьянин Михаил Тростроцкий обещался поставить «в Питергоф, в сады Е. и. в. разных дерев», а именно: липовых 2500, диаметром 9–9,5 дюйма (23–24 см), высотой «от корня» 15 и 16 футов (4–5 м), то есть вполне взрослые деревья, которые требовали особого внимания при пересадке. Поэтому указывалось, что везти их нужно «с кронами, и сучья б было от корня от трех аршин весьма многое, и кудрявые, и прямые ровные, и с корою молодою красною и зеленой, а корень обрезывать ножом наискось глатко». Тростроцкий обещал поставить также 500 кленов и 500 ясеней, и чтоб все деревья были «ровныя, а не кривыя». В договоре строго оговаривали условия доставки: «А выкапывая те леса и в пути везде хранить, чтоб нимало корня и дерева не засушить и ничем не повредить, и не токмо б корня и дерева, но и сучья, и коры нигде не повредить, а везти в пути коренья окрывать хорошим мохом, а поверх деревья рогожами, а водою не поливать». Подрядчик, который зарабатывал на каждом стволе по 8 алтын, то есть 24 копейки, обязан был доставить деревья на своих судах «нынешним вешним временем (т. е. весной 1722 г. – Е. А.) первою полою водою, не испустя удобного времени… конечно апреля в последних и майя в первых числех»[837].

Естественно, липами и ясенями паркового разнообразия было не достигнуть. Непременной принадлежностью регулярного парка считалась его «полезная часть»: фруктовые сады и огороды. Весной 1720 г. из Любека пришли три корабля с «садовыми деревьями»[838]. Той же весной на кораблях из Гамбурга прибыло 4 тысячи деревьев, «да сиренги триста кустов»[839]. В 1721 г. в Петергофе и Стрельне высадили 5000 «яблоновых диких дерев» толщиной от 2 до 5 дюймов, в 1722 г. был оглашен указ, чтобы «для сажения в сады Е. и. в. яблоновых пенков, к которым прививать прививки, чтоб оных подрядить тысячу или полторы». Всего же было решено привить все 5000 посаженных яблонь. Требования о доставке новых деревьев продолжались и позже – масштабы паркового строительства были велики, а посадочный материал часто оказывался недоброкачественным или вымерзал в суровой, хотя и сдобренной привозным черноземом земле Ингерманландии[840]. В 1724 г. только на шпалеры было выписано 9000 лип, 1500 «илимовых дерев», 4000 кленов толщиной «в круг» от 7 до 10 дюймов и высотой 7 футов «без вершины»[841]. Вишневые деревья сотнями везли из Великого Новгорода. В 1726 г. тысячу их высадили в Петергофе[842].

Но посадить растения – еще полдела. Нужно было ухаживать за ними, как и за всем парком. Деревья и кусты надлежало фигурно стричь. В 1720 г. было дано распоряжение об изготовлении в Нижнем парке «дуг по дорогам на столбах для огибания дерев плотничною работою»[843]. Это одно из ухищрений, чтобы заставить растения расти так, как им надлежало по законам тогдашней эстетики, образуя закрытые сводчатые аллеи и берсо.

Читателю, может быть, будет интересен перечень таких работ, которые выполняли в Петергофе в течение только одного осеннего месяца (со 2 сентября до 1 октября) 1723 г. 943 солдата Нарвского гарнизонного полка:

«Против Малого гроту в рощах малыя канальцы копали,

каменьем выкладывали, дерном выстилали и лом набивали;

подле каналу, у моря на берегу, в одном доме строили, брусья тесали;

в кузнице разных инструменты ковали;

на столярном дворе доски пилили;

на пристани брусья тесали;

краску терли;

в приморских цветниках галдереи (галереи. – Е. А.) красили; песком и железиною усыпали…; в Верхнем саду песок на дороги возили и граблеми грабили; дерн обрезывали около деревья; ил вынимали; черною землею насыпали;

у Мыльни ворота делали;

цветники чистили;

против Гроту в цветниках дорогу ровняли;

в Момбезире (Монплезире. – Е. А.) в квартерках траву чистили;

в приморских цветниках под галареи подставки ставили;

около гряд бушман (кусты. – Е. А.) песком насыпали;

на пристани гонты делали;

доски пилили на Казенном дворе;

новые телешки делали и старые починивали;

в лес за прутьем ходили;

в государеву кузницу с Большова каналу уголья возили;

в кузнице мехами дули и молотами били;

на пильной мельнице плиту и камень пилили; из лесу фашины носили; перамиды делали; из лесу мох возили;

на Большом канале малые галдереи решетили;

в кузнице струменты починивали…;

от моря на новую плотину каменья носили; с верхней плотины фашины носили; против Малого гроту в роще в малом фонтане фундамент чистили и камнем выстилали;

у онжереи (оранжереи. – Е. А.) стропила делали…;

старые шайки и ушата починивали;

в лес за брусьем ходили;

у Эрмиташу глину мяли и фашины клали, и кольем прибивали, и песком усыпали;

в лес по колье и по мох ходили;

за сваи фундамент вынимали;

краски растирали…»

И так еще на целую страницу продолжается перечень работ только в один осенний месяц 1723 г.[844] При этом число работавших в садах порой превышало 2100 человек. Так было и осенью 1721 г., когда под командой премьер-майора Аничкова в Петергофе работали солдаты и офицеры трех гарнизонных полков[845].

Вечерами, как только сгущались сумерки, парки и дворцы нередко расцветали огнями иллюминации. Это дивное огненное пиршество было особенно популярным в XVIII в. Фейерверки и иллюминации были тонким, сложным и очень дорогостоящим искусством. С помощью тысяч плошек с салом (подобие свечей) и разноцветных фонариков устроители старались подчеркнуть обычно невидимые в темноте контуры зданий и сооружений, которые при такой подсветке превращались в фантастические, неземные чертоги. Подсветка устраивалась и в окнах дворцов. В 1725 г. иллюминация была «в полатах в окнах огнем в фонарях и в чашках глиненых»[846]. Маленькими стеклянными и бумажными фонариками были увешаны все деревья и кусты, подчеркивая всю прелесть и изящество стриженых деревьев, боскетов, отмечая повороты и пересечения аллей и дорожек. Искусно подсвечивались каскады и фонтаны – игра сверкающих разноцветных струй была особенно выразительна в темноте. Отовсюду звучала тихая музыка – без «ночных серенад» не обходилось ни одного праздника.

Петергоф XVIII в. невозможно представить себе безмолвным, как и любой парк эпохи барокко. Звуки здесь имели особое эстетическое значение. Садовые мастера этим специально занимались, ведь если парк – рай на земле, то и звуки в нем должны быть божественные. Это были трели и коленца разных певчих птиц в клетках, в вольерах и на свободе (ворон и галок за скверные крики безжалостно изгоняли). На разные голоса шумели воды Петергофа. Создатели парка позаботились о том, чтобы мы услышали «игру воды», различили десятки водных шумов, целую водяную симфонию: грохот водопада, плеск потоков, низвергавшихся по широким ступеням каскадов, яростное «драконье» шипение, клекот горного источника, журчание бегущих из-под тающего сугроба весенних ручейков. Здесь можно было расслышать и целую «коллекцию» мелодий дождя: неумолчный шум тропического ливня, веселый танец солнечного грибного дождя, вялый шелест унылого осеннего дождика. А шумы от падения воды? Это плеск струй, падающих в чашу фонтана, на каменные ступени, барабанящих по железному желобу, это гулкое эхо капель, медленно срывающихся со сводов грота на каменный пол. Наконец, звуки моря – утренний умиротворенный говор прибрежной волны, дневное «бормотание старого Нептуна», мерные удары тяжелых валов в непогоду, когда старик «гневался» на людей. И все это происходило на фоне непрерывных летних мистерий на безбрежном северном небе, с идущими по нему чередой ясными закатами и восходами, могучими тучами – «тронами Зевеса», позлащенными лучами «тонущего» в море огромного светила.

В гармонии звуков сада XVIII в. музыка была особенно важна. Без нее вообще не может быть настоящего сада барокко. Не забудем о музыкальном «версальском стиле» Жана Батиста Люлли – композитора садовой музыки, да и всем знакомая «Маленькая ночная серенада» Моцарта предназначена для исполнения в саду. Еще при Петре Великом в Петергофе зазвучал нежный звон стеклянных колокольчиков «клокшпиля». Со временем музыка в Петергофе становилась все разнообразнее. Звучали военные марши полковых оркестров, ликующий грохот литавр и дробь барабанов – утренняя и дневная музыка окрестных лагерей гвардейских полков, проводивших парады и экзерциции. Вечерами играли Зорю, полки становились на молитву, раздавались величественные звуки гимна Дмитрия Бортнянского «Коль славен». В придворной церкви Петра и Павла шли богослужения, пели «Тебе, Бога, хвалим», и не было тогда певчих лучше, чем в придворной капелле. Из открытых и ярко освещенных окон Большого дворца, из его залов, из «галереи, что к гербу», из «галереи, что подле церкви», сквозь шум разговоров, звон посуды прорывались звуки «обеденной музыки»: оркестры и итальянские певцы (в том числе знаменитые кастраты) услаждали обедающих «вокальной и инструментальной музыкой». Эти тихие, неспешные мелодии, к которым обычно никто не прислушивался, часто тонули в грохоте пушечной пальбы в честь каждого тоста. Но когда разносились звуки полонеза на слова Г. Державина «Гром победы, раздавайся» и начинались танцы, музыка уже царила во дворце, властно увлекала пары танцующих по глади паркета и была слышна далеко в Нижнем парке. Когда царственная особа была в Монплезире, обедала или играла в карты, то напротив окон и открытых дверей стояли музыканты и «при вечернем столе играла музыка на валторнах» или других инструментах: «скрипицах», кларнетах, гуслях, иногда на рожках. Это была обычно нежная, негромкая музыка квартетов и квинтетов. Благозвучные аккорды уносил ветер с залива, они тонули во тьме парка, сливались с дальним шумом фонтанов, криками ночных птиц, составляя ту самую гармонию неспешной жизни, которой наслаждались люди XVIII столетия.

В то время люди особенно любили разные «водяные забавы». Они наслаждались звоном «клокшпиля» – водяного органа – хитроумного устройства, в котором сила воды вращала колесо, а укрепленные на нем молоточки с пробковыми бойками ударяли по стеклянным колокольчикам. Они издавали удивительно нежные звуки, которые сплетались с журчанием воды. Это водяное чудо в Петергофе создал в 1724 г. «колокольный игральный мастер» голландец И. Ферстер. Это тот человек, который «научил» играть все куранты башен и церквей тогдашнего Петербурга. Для петергофского клокшпиля ему потребовалось два пуда дерева и 20 футов медной проволоки[847]. При Петре в Петергофе устраивали и другую «разную веселую воду» – забавные водяные развлечения. В солнечный день был особенно красив фонтан-шутиха «Дубок», сооруженный по проекту К. Б. Растрелли в виде стройного деревца, из веточек которого текли тонкие струйки воды. У Руинного каскада задумавшемуся гостю порой приходилось пускаться по тропинке вприпрыжку: внезапно с обочин начинали бить струи, образуя «крытую водой» аллею – водяное берсо. Англичанин Джон Кук, побывавший в Петергофе в 1736 г., описывает еще один потешный фонтан-шутиху в Большом гроте: «Дно выстлано гравием, в котором проложено очень много маленьких трубок, незаметных для беспечного новичка». Когда в этом месте скапливалось много гуляющих, служитель поворачивал ручку и включал фонтан, обливая их струями воды, бьющей снизу. Он же увидел «Фаворитку» – фонтан, копию которого мы «видели» в Летнем саду: «Из воды, к моему великому и приятному удивлению, появились собака и три утки, сделанные из меди или железа и на вид совсем как живые. Утки, крякая, бьют по воде крыльями, а собака с лаем их преследует». Изумила его и выдумка строителей Большого грота, два входа в который «охраняют» статуи «Бойцов» – стражников, сделанные Растрелли. Они не «выпускали» человека из грота: сила струй, бьющих из их водяных «пистолетов», такова, что как сказал Куку смотритель, «они могут сбить с ног любого человека». Сам Кук силу их не пробовал, а благоразумно дождался, когда служитель выключит воду»[848].

Приглашенный в 1716 г. из Парижа, итальянец Растрелли приехал в Россию как архитектор. Ему сразу поручили планировку парка в Стрельне, но он не выдержал конкуренции с блестящим Леблоном, показал себя как архитектор посредственный. Вообще, Растрелли, по-видимому, рассчитывал стать первым и главным архитектором Петербурга, но в своих надеждах просчитался. Он затеял борьбу с Леблоном и вел ее довольно скандально, прибегая к покровительству Меншикова, которому сразу сделал подкупающее предложение – попросил его позировать для бюста. Худородный светлейший был польщен и принял в сражениях с Леблоном сторону Растрелли. Впрочем, когда Леблон умер, звезда Растрелли-архитектора так и не взошла. Он поссорился с Канцелярией от строений, стал вольным художником и работал по подрядам. Его подросший сын Бартоломео Франческо Растрелли как архитектор был талантливее отца, но зато как скульптор Растрелли-старший оказался действительно лучшим в России. Мы можем оценить его талант по сохранившимся бюстам Петра I, Меншикова, конному памятнику Петру Великому, стоящему перед Михайловским замком.

К. Б. Растрелли очень много работал в Петергофе, создав несколько десятков «фабольных» фонтанов. Петр Великий был увлечен баснями Эзопа и на их сюжеты («фаболы») решил создать фонтаны. Подобная идея «сюжетных» фонтанов была обычна для Петровской эпохи – людям полагалось не просто слоняться по саду, а постигать нечто важное, обогащать разум мудростью. Возле фонтанов ставили доски с пояснениями, какова мораль басни и какие ее герои изображены. Растрелли умел очень быстро лепить скульптурные группы: «Лиса и ворона», «Гора, родившая мышь», «Змей, грызущий наковальню» и др., а голландский и французский литейщики тут же воплощали замыслы скульптора в свинце, самом легком в обработке металле. Иногда вообще ограничивались деревянными статуями, которые золотили. Резьбой «разных штук к фантанному делу» занимался Н. Пино, и для этого ему подбирали «липовые кряжи». Скульптура в сочетании с «играющими» фонтанами, водометами, в окружении «изрядной» природы умиротворяла и веселила всех, кто сюда приходил.

И все же главным достижением Растрелли в украшении Петергофа стал фонтан «Самсон, раздирающий пасть льва» – грандиозная, прославившаяся на весь мир скульптурная группа в центре Ковша, созданная скульптором уже в царствование Анны Иоанновны. Как и всё в Петергофе, группа эта символична. Миф о ветхозаветном богатыре Самсоне, который голыми руками убил напавшего на него льва, был хорошо известен в петровское время. Петра Великого часто сравнивали с Самсоном, а сравнение со львом его противника Карла XII напрашивалось само собой. Ведь он правил Швецией, в эмблематику герба которой входил золотой лев под тремя коронами. Важна еще одна, поражавшая людей того времени, ассоциация – Полтавское сражение, сломившее могущество шведского льва, произошло 27 июня 1709 г., то есть как раз в день святого Сампсония. Маскароны в виде звериных морд, «блюющих водою», были популярны давно. В России прямым предшественником Самсона стал придуманный Петром I, но не достроенный при нем фонтан возле Марли – «Геркулес, борющийся с семиглавой гидрой». И наконец, также по замыслу Петра, в 1726 г. Усов и Растрелли соорудили возле Оранжереи фонтан, изображающий тритона, разрывающего пасть чудовищу. Словом, если бы Петр вдруг появился летом 1735 г. возле Большого каскада и увидел «Самсона», он бы, несомненно, похвалил племянницу Анну Иоанновну, она чтила его традиции – Самсон был хорош!

Потрясали зрителей разные волшебные фонтанные фокусы, на которые были большие мастера Растрелли и «фонтанщики» Баратти, П. Суалем и А. Иванов. На вершине высоких струй фонтана «Нептун» в Верхнем саду плясал, крутился, сверкал на солнце и… не мог упасть полый металлический шар. В этом фонтанном фокусе – суть очарования водной стихии, неизменной в своей непрерывной текучести и изменчивости.

К концу жизни Петра Монплезир изменился неузнаваемо. Царь мог пройти из старых покоев по построенным в 1717 г. галереям в павильоны— люстгаузы («веселые домики»), в которых висели работы голландских и фламандских художников. Во время последней поездки в Голландию он пристрастился к коллекционированию и привез в Монплезир много картин. Всего их там у него было более двухсот. Именно для них и были построены люстгаузы. Потолки галерей, соединявших их с самим дворцом, в 1721 г. расписывал все тот же блестящий французский мастер Пильман, а позже дело украшения галерей продолжал Каравакк, получавший в мае 1724 г. материалы «для убирания в Питер гофе Нижней зделанной галереи». Работа продолжилась и в 1725 г. – за декабрь этого года известен указ о том, чтобы отпустить холст и краски Каравакку «на писмо потолочных картин, которым надлежит быть в Питергофе»[849]. Петр, как всегда, спешил. 3 июня 1720 г. кабинет-секретарь царя Макаров писал Сенявину относительно отделки Китайского кабинета: «Столяра Мишеля резной лакировой кабинет в Мом Плезире, для Бога, делать приневольте скоряя для того, что Ц. в. всемерно велел тем лакировым кабинетом поспешать»[850]. Крыша дворца была покрыта железом – 920 «досок железных» были заказаны в мае 1721 г. на Петровских Олонецких заводах[851].

К 1723 г. заметно похорошел сад Монплезир. Петру было приятно гулять под зелеными сводами аллей, любоваться законченными совсем недавно фонтанами «Сноп», четырьмя водяными «Колоколами». Можно было подвести гостя к «Диванчику» – фонтану-шутихе, заботливо усадить на сиденье, а потом мигнуть служителю – включай воду! К концу царствования Петра сад разросся, рядом с ним были теплицы, где поспевали овощи – в те времена без «полезного земледелия» в парках и садах не обходились, как и без оранжереи, птичника и пруда для лебедей и уток. Он назывался Менажерийным (от фр. menagerie – «зверинец»). На морской террасе, опираясь на трезубец, стоял старый бородатый «приятель» адмирала Петра Михайлова – Нептунус… Слева и справа от Монплезира в 1719–1720 гг. построили два флигеля, где селили царских родственников и приближенных. Внутри были небольшие комнаты – «чуланцы». Для этого последовал указ: «Перевести с реки Охты в Питер гоф для загородки момплезирских чюланцов дубового тесу восемьдесят досок»[852].

В 1724 г. Петр, большой любитель и знаток всяких инструкций и регламентов, написал особые «Пункты» – правила поведения гостей в Монплезире. В сущности, это правила довольно строгой гостиницы. Сюда никто не мог приехать без приглашения и «карты нумера постели». Значит, «чуланцы» имели порядковые номера. При этом постояльцам запрещалось меняться местами. Чины первых пяти классов «Табели о рангах» могли взять с собой по одному слуге, остальные обходились своими силами. В комнатах гостям запрещалось ложиться на постели «неразуфся с сапогами или башмаками». Тут уж нарушать установленные государем правила было опасно – глазастый и резкий Петр мог за это «угостить» своей знаменитой дубинкой…

Государь, приехав на ботике из Кронштадта в Петергоф, молился в Знаменской церкви и, как записано секретарем в «Походном журнале», «кушав, изволил восприять путь в Петербург морем, на ботике, парусами. А… из Петергофа в Санкт-Петербург до которого места изволил доехать, о том неизвестно»[853]. Нам это тоже неизвестно, да и пусть будет так: великий государь, основатель империи, новой столицы в последний раз взглянул на родной ему Петергоф и скрылся от нас в тумане истории, точно так же как за много лет до этого появился из тумана на таком же ботике у этих благословенных берегов…

Скорее всего, Петр на обратном пути задержался в Стрельне, где с 1717 г. началась стройка не меньшего, чем в Петергофе, масштаба и затрат. По мысли Петра, вернувшегося из Франции, Стрельнинский дворец и парк должны были превзойти виденный им Версаль. Вообще-то стройка там шла давно: с 1710–1711 гг. в Стрельнинской мызе шли работы по благоустройству усадьбы, с 1715 г. работные под руководством итальянских инженеров занимались осушением территории, разбивали сад, делали островок посредине живописного пруда, сооружали длинную пристань-дамбу, возводили на холме дворец, от которого спускались красивые террасы. Но новый, более мощный импульс строительству Петр придал в 1716 г., когда захотел создать «огород не хуже версальского» и поручил проектирование «Стрелиной мызы» сначала К. Б. Растрелли, а потом Леблону, который составил «Генеральный чертеж палатам и саду». И сам проект, и начавшаяся грандиозная стройка, которую вели в основном силами солдат, каторжников, переброшенных с Котлина военнопленных, позволяли предполагать, что ансамбль будет еще роскошнее, чем в Петергофе, а французский король со своим Версалем будет надолго посрамлен. Предполагалось создать сложную систему водных сооружений, «курьезов», каскад, фонтаны, гроты, храм с золочеными столбами и статуей «Россия», «Водяной замок», а также бассейн с потешным китом, «чтоб облить тех, кто придет смотреть или поедет каналом мимо»[854]. Как и в Петергофе, создавался Верхний сад с прудами и каналами. Здесь шла столь же трудоемкая работа: копали землю, перевозили ее, при этом даже применяли пороховые бомбы «для разрывания в пруде и в каналех дикого камня»[855]. Много сил уходило на сооружение плотины и какого-то острова «в канале около Сосновой рощи». На все это употребили сотни свай и тысячи фашин[856].

Как и в Петергофе, в Стрельне поспешно сажали деревья. В 1718 г. только за один день было высажено 5140 деревьев, причем Леблон предполагал посадить в крайне сжатые сроки еще 63 тысячи деревьев[857]. Посадки продолжались и после смерти Леблона. Так, в апреле 1721 г. было высажено 2000 яблонь, 500 слив, 500 груш, 1000 вишен, 500 лип, 500 илимовых деревьев, 500 вязов, 500 кленов и 500 ясеней, всего 6500 деревьев. В мае же занялись кустарниками – их высадили 8600 корней девяти сортов. В июле и августе посадили почти 10 тысяч кустов десятков разновидностей[858].

Стройка в Стрельне оказалась столь дорогой и трудоемкой, что ее не завершили ни при Петре I, ни при его преемниках. После Растрелли и Леблона Стрельной занимались поочередно Н. Микетти, М. Земцов, Т. Усов, П. Еропкин и многие другие талантливые архитекторы. Но как будто проклятье висело над этим местом – дворец стал самым большим долгостроем XVIII в.: он строился, перестраивался почти целый век, дважды горел, восстанавливался, менял хозяев, но так русским Версалем и не стал.

Быстрее построил свой дворец в Ораниенбауме (в просторечии «Ранбов», «Рамбоу») А. Д. Меншиков. И место оказалось удачнее, и начавший стройку в 1711 г. Д. М. Фонтана, а потом его преемники (о которых нет единого мнения – здесь упоминают и А. Шлютера, и Г. Шеделя, и И. Ф. Браунштейна, и известного читателю горе-подрядчика Федора Васильева, и Леблона)[859] оказались распорядительнее, а энергии Меншикову было не занимать. Уже в начале 1720‑х гг. вогнутый, как молодой месяц, Ораниенбаумский дворец с обширным парком восхищал гостей светлейшего своей изысканной красотой[860]. Вряд ли стоит много говорить о том, что за всем этим великолепием стоял тяжелейший труд работных и каторжных.

Более скромными были загородные дворцы семьи Петра. Одним из ближних к Петербургу увеселительных дворцов стал Екатерингоф. Он был построен в начале 1710‑х гг. неподалеку от Калинкиной деревни, вблизи того места, где в мае 1703 г. русский отряд во главе с Петром взял на абордаж два шведских судна. Есть предположение, что в память об этом событии и был построен Екатерингоф. Как считает С. Б. Горбатенко, знаток истории петровских пригородов, на это место было перенесено деревянное здание Летнего дворца, на месте которого с 1711 г. и начали строить каменное[861]. Как и в других пригородах, вокруг дворца пробивали и благоустраивали аллеи, делали небольшой зверинец. Дворец был расположен на болотистой почве, вблизи от Невы, и ему постоянно угрожали наводнения. Одно из них, в 1716 г., нанесло ущерб усадьбе. Поэтому документы фиксируют рытье каналов, сооружение защитных валов. Тогда же была построена голландская водоливная мельница. В 1719 г. строили еще одну такую мельницу[862]. Приехавший в Россию Леблон составил план перестройки усадьбы, но он осуществлен не был[863].

Екатерингоф (Катерингоф) был одним из любимых мест Петра, где он часто бывал с Екатериной и детьми, «гулял по рощам». Многие до сих пор считают Екатерингоф подарком Петра Екатерине. Впоследствии, при Елизавете Петровне, в Екатерингофе хранились многие личные вещи первого императора и дворец имел мемориальное значение[864]. Совсем близко от Екатерингофа Петр решил построить увеселительные дворцы для своих дочерей: Анненгоф и Елизаветгоф. Оба небольших дворца были возведены в 1715–1716 гг., но переделывались и украшались и позже. В феврале 1719 г. в «Елизавет Гофе, который при море» (в другом документе – «который на взморье, что ниже Екатерингофа) переделывали окна[865], а за сентябрь 1724 г. сохранились сведения о каких-то других работах «в Елисаветгофе в доме Ея высочества государыни цесаревны Елисафет Петровны»[866]. Неподалеку от Екатерингофа, на взморье, точнее на косе в месте впадения Невы в Фонтанку, стоял еще один дворец. Указ о начале строительства дворца «против Екатерингофа» относится к февралю 1722 г. Летом по указу из Городовой канцелярии «велено против Екатерингофа на островку в Летнем доме Е. и. в. зделать полаты галанским манером по чертежу архитекта Фонсвитена»[867]. Ван Звитен выполнил проект этого загородного увеселительного дома в типично голландской манере на островке, соединенном с берегом узкой дамбой, с высокой башней, флигелями. Из стеклянного фонаря башни через подзорную трубу можно было наблюдать за морем, идущими кораблями, что и дало название дворцу – Подзорный. Кроме того, как считал А. И. Богданов, это было прекраснейшее место для охоты на водоплавающих птиц[868]. Звитен начал строительство в том же 1722 г., сразу же запросив «на сваи бревен тысячу длиною трех саженей» и 500 бревен в пять саженей, да два хопра – без битья свай такой дворец построить было невозможно.

Одной из «дальних» усадеб была Сарская мыза (точнее, Саари мойс, в переводе с финского – «Возвышенное место»), в будущем знаменитое Царское Село[869]. Петр отнял мызу у первого ее русского владельца А. Д. Меншикова и подарил царице Екатерине в 1710 г. В 1718 г. строитель Петергофа И. Ф. Браунштейн на месте деревянного усадебного дома начал строить дворец, впоследствии ставший Екатерининским. В 1719 г. руководителем стройки был назначен комиссар И. В. Огарев, переведенный со строительства в Шлиссельбурге[870]. К 1723 г. постройка не была еще завершена – там шли отделочные работы: по указу 1722 г. в доме Екатерины, «которой в Сарской мызе в дву каморах убрать камнем алебастровым», а в 1723 г. эту работу производил «архитект и мармулир Яган Христиан Ферстер». Одновременно шли парковые работы – сохранился указ об отпуске в «Село Сарское в сад на уступные лестницы» пудожского белого камня[871]. Садовник Ян Роозен делал аллеи, сажал фруктовый сад[872].

Так главный петровский «парадиз» – Петербург был постепенно окружен загородными дворцами и усадьбами, спорившими с городскими постройками своей роскошью.

Какой же была первая городская толпа на улицах петровского Петербурга? А она, несомненно, уже была – город рос быстро, население непрерывно увеличивалось. B 1717 г. в Петербурге насчитывалось 2,5 тысячи, а в 1722 г. – около 5 тысяч дворов. Если считать, что в каждом дворе жило в среднем 5–6 человек, то число жителей увеличилось за семь лет с 12,5–15 тысяч до 25–30 тысяч человек. К 1725 г. общая численность населения достигала 40 тысяч человек. Эти данные считаются общепризнанными, они попали во все справочные издания[873] и, казалось бы, не могут быть изменены кардинально. Однако есть все-таки некоторые сомнения в их точности.

Первое поколение петербуржцев – вольных и невольных сподвижников Петра Великого – состояло из самых разных групп, основной из которых были служилые люди. Под этим термином в то время понимались многочисленные военные и гражданские чины, состоявшие на государевой службе, начиная с фельдмаршала и боярина и кончая казаками и татарами. Больше всего в Петербурге было солдат, офицеров гарнизонных и гвардейских полков. Считается, что их было не менее 14,5 тысячи[874], то есть они составляли около трети жителей 40-тысячного города. Как уже говорилось, гарнизонные полки квартировали на Городской стороне, в солдатских слободах. По данным И. К. Кирилова, в петровское время в Петербурге было размещено четыре пехотных полка (Белозерский, Бахмеотов, Колтовский и Зезевитов, однако названия трех последних, производные от фамилии командиров, менялись) общей численностью 5,5 тысячи человек[875]. Гвардейцы – Преображенский и Семеновский полки (6,6 тысячи человек), как и другие образованные позже гвардейские полки, селились на Московской стороне. Гвардию здесь было решено разместить в конце 1710‑х гг., и тогда под поселения гвардейцев отвели земельные участки[876]. В октябре 1719 г. Петр лично осматривал «места на Московской стороне под селидьбу гвардии»[877]. Солдатские слободы представляли собой более или менее регулярные поселки, разбитые на роты, ставшие позже улицами и переулками. Полковой и ротные дворы и пространство вокруг них были оживленным центром слободы. Многие семейные солдаты жили в избах на одну-две семьи, нередко с подселенными к ним одинокими солдатами. При этом, судя по имеющимся данным, военных в городе было гораздо больше 14,5 тысячи человек. Следовательно, и общее число жителей Петербурга было иным, чем принято считать.

Произведем подсчеты численности военных в городе по данным И. К. Кирилова на середину 1720‑х гг. Кроме солдат упомянутых гарнизонных (5,5 тысячи) и гвардейских полков (6,6 тысячи), размещенных в городе (всего 12,1 тысячи), в Петербурге квартировало еще немало других воинских соединений, в том числе: сенатская рота (50 человек), батальон Канцелярии от строений (250 человек), артиллерийская рота (167 человек), итого – 467 человек. Кроме того, при Адмиралтействе находился адмиралтейский батальон (748 человек при полном комплекте 881 человек), а также 516 матросов и офицеров. При корабельном флоте числилось 672 матроса и офицера, три роты солдат (315 человек) – при галерах, 614 солдат – на галерной верфи. Итого – 3332 человека. Всего сухопутных и морских военнослужащих получается 15 432 человека[878]. Но и на этом мы остановиться не можем, ведь Кронштадт – часть Петербурга, тесно с ним связанная. В Кронштадте же при 56 кораблях «морских служителей налицо» было 9986 человек, в том числе 5291 матрос и 2504 солдата. В галерном флоте числилось 903 человека (в том числе 735 матросов). Среди адмиралтейских служащих при Кронштадте (их общее число – 1140 человек) был 121 матрос, при госпитале 85 матросов и сержантов. Наконец, в Кронштадтской крепости числилось два пехотных гарнизонных полка – 2735 человек[879]. Всего в Кронштадте квартировало 13 830 офицеров, солдат и матросов. Вместе с теми военными, кто размещался в Петербурге, налицо 29,2 тысячи человек, то есть в два раза больше указанных в литературе цифр, а если признать, что в Петербурге жили 40 тысяч человек, то военных в нем было почти три четверти! Но это представляется маловероятным. Скорее всего, общепринятая численность населения Петербурга (40 тысяч человек) является весьма заниженной.

Иначе говоря, в толпе на улицах города матрос, солдат, солдатка, их дети и родственники встречались очень часто, и художник Федор Васильев в своем рисунке «Капрал докучает женкам» (начало 1720‑х гг.) изобразил одну из обычных сценок на улицах Петербурга. К сожалению, не стала объектом бытовой живописи и нередкая в городе сцена порки у полковой избы или на Плясовой площади «за безмерным пьянством и хождением в неуказные часы» солдат, которых подбирали «валяющимися на улицах пьяными». Материалы об этом сохранились в архивах[880].

Подьячие, канцеляристы, приказные – разве без них может жить государство, Россия, столица? Они сразу же завелись в Петербурге, городе, который первые восемьдесят лет не имел выборного управления. Впрочем, канцеляристы тоже были служилые, подневольные люди – бывало, что предки Петра на престоле формировали из подьячих целые полки и бросали их на войну. Подьячие ехали в Петербург со своими приказами, канцеляриями, бумагами тоже без радости. Брали они с собой и свои семьи. Обычно чиновники удобнее других пристраиваются на новом месте, ведь любому начальнику всегда достанется лучший сухой шалаш – первый дом. А всякая канцелярская работа – это «серебряные копи», только умей их разрабатывать, да не жадничай – делись с вышестоящими. Словом, «крапивное семя» бюрократов быстро прорастало в скудной петербургской почве. Всего к концу петровского царствования, когда завершилась реформа государственных учреждений, в коллегиях и канцеляриях служило не меньше 2000 человек[881]. Крючкотворы обживали Мокрушу – местность там, где стоит Князь-Владимирский собор и где размещали в те времена городское управление, – а потом и Васильевский остров.

Как ни в одном другом русском городе, на улицах Петербурга было много иностранцев. Дорогу им в Россию открыла политика Петра, приглашавшего иноземцев разных профессий работать и жить в России, обещавшего им высокое жалованье, почет, уважение, религиозную терпимость. Все это было провозглашено в указе 1702 г., сохранявшем свою силу все царствование Петра Великого. Нет сомнений, разные люди приезжали в Россию и по-разному к ней относились. Одни ехали сюда «на ловлю счастья и чинов» и, заработав длинный рубль или разорившись дотла, с проклятьем покидали «дикую русскую столицу». Другие, окончив работу по контракту, продлевали его еще на несколько лет, потом еще и еще. Они женились здесь на русских, некоторые крестились в православную веру (а могли этого и не делать – петровские указы, вопреки традициям, разрешали иностранцам браки с русскими без перехода в православие, собственно, так вышла замуж за царевича Алексея Петровича лютеранка кронпринцесса Шарлотта). У них рождались дети – полунемцы, полурусские – словом, будущие петербургские Карлы Иванычи XVIII–XIX вв. Здесь был простор для дела, огромные возможности обогатиться, сделать карьеру, испытать приключения.

Выходцы из Лондона и Гааги, Парижа и Митавы привыкали к этому городу, который, по их общему мнению, необыкновенно отличался от прочих городов России, был похож на западноевропейские города. Более того, многие иностранцы, поселившись в Петербурге, «заболевали Россией», на них как-то незаметно распространялось необъяснимое словами обаяние России, совсем неласковой даже к своим кровным детям Родины-матери. Непонятно, в чем заключается секрет этой «русской болезни»: в преодоленном ли страхе перед этим чудовищем, в сладкой остроте жизни «у бездны на краю», а может быть, в звуках русской речи, церковном пении (а позже – в гениальной русской литературе), в непревзойденных русских женщинах, в еще неоконченной русской истории… А может – в русских песнях, русском застолье? Камер-юнкер герцога Голштинского Берхгольц, живший в Петербурге при Петре I, писал в дневнике, что они с приятелями немцами часто собирались за шнапсом и вчетвером пели… русские песни. Эту живописную картину можно дополнить: Берхгольц далее латинскими буквами написал первые строчки одной из песен: «Стопочкой по столику, стук-стук-стук!» Приезжие иностранцы вместе с большим числом «инородцев», пленных шведов и жителей Эстляндии и Лифляндии придавали улицам города, построенного на границе расселения великорусской народности, интернациональный колорит. Современник отмечал, что на улицах слышна немецкая, русская, финская речь и что поэтому город похож на Вавилон. Действительно, с самого начала Петербург становился городом космополитичным, каким и бывали все столицы всех империй…

Почти сразу же в Петербург хлынули «сыны Азии». Орды татар, калмыков и башкир – вспомогательные войска русской армии – вставали на постой на Городской стороне (Татарская слобода). Потом там поселились работные из татар, черемис, мордвы, ввезенные по указам из Поволжья[882]. В Татарской слободе селились также купцы из персов, индийцев, татар, армян, китайцев.

Особо следует сказать о шведских военнопленных, роль которых в строительстве нашего города велика. Их стало особенно много после Полтавского сражения и Переволочны 1709 г., когда на милость победителей сдались 16 тысяч солдат и офицеров! Все они были вывезены в Россию и распределены по разным городам. Судьба многих из них была печальна. Опасаясь побегов, власти держали их взаперти, в кандалах. Конца войне видно не было, и поэтому часть пленников (особенно из знающих иные, кроме военной, профессии) откликнулась на приглашения русских властей поработать в невоенной сфере, некоторые переходили при желании в православие, женились («естество свое берет») и оказывались подданными России. Но большинство шведов военнопленных все же предпочитало быть верными данной когда-то присяге и вере отцов. Они работали кузнецами, плотниками, строили вместе с русскими купол и шпиль Петропавловского собора, мосты и набережные. Копали землю в Петербурге, Стрельне, Кронштадте. В этой земле их и хоронили – как сказано выше, из партии пленных, пригнанной в Петербург в 1712 г., к концу Северной войны выжила половина. В 1721 г. был заключен Ништадтский мир, согласно статьям которого производился обмен военнопленными. Однако русские власти затягивали эту процедуру. Сенат втайне постановил в первую очередь отвести в Ништадт для передачи шведским представителям 112 человек из «больных, которых не вылечить» (потом их стало 120 человек), поскольку «за дряхлостию и за старостию оным служить не можно»[883]. Остальных, работоспособных, решили до времени придержать. Те же, кто перешел в православие, право на отъезд потеряли навсегда. Оно осталось только за пленными, веру не менявшими. Поэтому не случайно в их челобитных об освобождении мы читаем: «А я, нижайший, в бытность здесь не крестился, а родина моя в Стекгольме»[884]. Таких со скрипом, но все же отпускали. Об этом вышло особое постановление Сената 13 сентября 1721 г. Режим строгого караула для них был отменен, шведов разрешили содержать «уже под свободным караулом»[885] (одна из типичных «формул русской свободы», как и две другие: «вольный с паспортом» и «свободный без выезда»).

Несколько слов о местном населении. Представлять себе дело так, что Ингерманландия в результате русского завоевания обезлюдела, нельзя. Окрестности города, в том числе Купчино, Волково, побережье Невы, Ижорская возвышенность и другие места, были территорией обитания ижорцев, финнов, хотя смена населения из‑за постоянного притока русских переселенцев шла быстро[886]. В 1724 г. власти считали, что в Копорском, Ямбургском и Шлиссельбургском уездах был 4301 двор местных жителей или примерно 16–20 тысяч человек (не учитывая переселенных русских крестьян)[887]. Да и в Петербурге финнов было много – они селились на Адмиралтейском острове («Финские шхеры»). Словом, в петровский период на улицах Петербурга слышалась не только немецкая, голландская, греческая, русская, но и финская речь.

Особый «слой» первой петербургской толпы составляли строительные рабочие. Среди них явно выделялись группы пригнанных по разнарядке на временные работы и те, кого в документах называли «мастеровые люди вечного житья». Не нужно думать, что они были бессмертными (документы того времени сохранили такую забавную «классификацию»: «мастеровые люди вечного и невечного житья»)[888]. «Мастеровыми вечного житья» называли переселенных насильно плотников, кузнецов, столяров, слесарей, каменщиков, а также оружейников и прочих ремесленников, которых из Петербурга уже не отпускали. В указе 1710 г., которым было впервые предписано переселить в Петербург 2500 мастеровых «вечного житья», сказано, что они посылаются «с женами и детьми», не «с переменою», то есть не на время, а пожизненно. На каждую профессию по губерниям была «спущена разнарядка», в Петербург полагалось отправляться в указное время, без опозданий. Местные власти отчитывались за каждого высланного переселенца[889].

Это массовое переселение в Петербург «на вечное житье» не было ни первым, ни последним в петровское время. Вообще, такие переселения Россия знала со времен Ивана III, когда репрессии под видом «перебора людишек» приводили к насильственному вывозу жителей Новгорода и Пскова. А опричнина Ивана Грозного стала вообще одним огромным переселением жителей страны, предпринятым с политическими целями. Кажется, что самодержавная власть регулярно и равномерно перемешивала человеческую «массу», чтобы не дать подданным царя почувствовать себя людьми на родине своих предков, а потом не дать им навечно «прирасти» к новому месту. Петр, ставя другие цели, шел проторенным путем своих царственных предков. Недаром на триумфальной арке в Петербурге в 1721 г. был изображен справа Иван Грозный с девизом «Insepit» («Начал»), а слева Петр I с девизом «Perfecit» («Усовершенствовал»)[890].

В Петербург мастеровых переселяли постоянно: в них остро нуждались как при городском строительстве, так и особенно на работах в Адмиралтействе. Сразу заметим, что партии переселенцев, как писали чиновники, «зело тупо… приходят» – кому же хотелось сниматься с насиженного места и ехать в петровский «парадиз»? Так, из 1136 человек, которые должны были прибыть к 1 сентября 1711 г. в Петербург, бежали 130 человек. Всех беглецов следовало немедленно разыскать и вернуть в Петербург или же срочно заменить другими мастеровыми и «тож число послать из тех губерней немедленно ж».

Тогда же началась борьба центральных властей с попытками посадских общин (а именно из городов была взята основная часть мастеровых и ремесленников) отправлять в Петербург больных, старых, «увечных» мастеровых – словом, всех, кто был «к делу негоден» и кого местные власти под шумок хотели спровадить из посада. Согласно сенатским указам, перед отправкой губернаторам предписывалось мастеровых «пересматривать самим, чтоб те мастеровые люди и плотники были заобычные и не дряхлые, и не увечные, а негодных и не умеющих мастерств и дряхлых, и увечных отнюдь не высылать». Если таких выявляли в Петербурге, то их освидетельствовали врачи, и если оказывалось, что «у дел им не быть и вылечить их невозможно», отправляли домой с повелением «вместо их тож число каменщиков потом ж из тех губерний выслать без мотчания»[891]. Более того, по указу А. М. Черкасского в 1714 г. было предписано «проведывая тайно о лучших мастеровых людях из всяких чинов людей не обходя никого, чей бы кто ни был, набрать мастеровых людей к высылке в Санкт-Петербурх»[892]. Сколько еще привезли мастеровых потом, мы не знаем, но в 1723 г. из 2,5 тысячи мастеровых «вечного житья» первого «призыва» оставалось 1028, то есть меньше половины[893].

Власти заранее определяли места будущего поселения мастеров в Петербурге, а чаще в его окрестностях. Слово «переведенец», близкое к «высланному» советского времени, стало одним из самых распространенных в Петербурге при Петре (близость этих понятий очевидна из текстов тех времен: «Мастеровых людей, высланных на вечное житье…»)[894]. С 1712 г. в Московской части, а с 1721 г. на Охте образовались целые густонаселенные переведенческие слободы, где можно было услышать говор самых разных уездов обширной России. Селили переведенцев и в окрестностях города – там, где были каменоломни (на Путиловщине, на Лаве), кожевенное и пильное дело (на реке Назе), и в других местах[895].

Переведенцам на месте выдавали муку и деньги[896]. Из позднейших документов мы узнаем, что это жалованье не было постоянным, и в зимнее время («для нынешних зимних малых дней… с ноября по апрель», когда короткий световой день не позволял работать столько же времени, как летом) мастеровые получали жалованье «вполы» и даже еще меньше[897].

Из просмотренного мною именного списка почти тысячи «мастеровых людей вечного житья» 1723 г. следует, что среди них были люди самых различных профессий. Больше всего было каменщиков и кирпичников (455 человек), меньше «штукотуров», «каменоломщиков», кузнецов, столяров, «рещиков на дереве» и «рещиков на камне», плотников, пиловщиков, гончаров, токарей. По два-три человека было «оконничников», «живописцев» (маляров), портных, литейщиков «медного дела», прядильщиков, мастеров «замшевого лосиного дела». Плотинных и пильных мастеров было вообще по одному человеку.

Всех мастеровых делили на «умеющих» и «малоумеющих», женатых и холостых. Лучше всего (в смысле жалованья) было быть умеющим и женатым, хотя быть умеющим и неженатым тоже было неплохо. Самыми высокооплачиваемыми были каменщики, кирпичники, столяры, резчики, они зарабатывали по 30–40 алтын (90 коп. – 1,2 руб.) «на день за вычетом воскресных дней», меньше всего получали «малоумеющие» разных профессий – от 20 алтын (60 коп.) до 8 денег (4 коп.)[898]. Жизнь мастеровых «вечного житья» в Петербурге была трудна. Это отразилось в фольклоре, в знаменитом лубке «Мыши кота погребают». Среди мышей, покалеченных котом (который своими замечательными усами весьма напоминает Петра Великого), идет «мышь, охтенская переведенка, несет раненного котом своего ребенка».

Мастеровые жили в Петербурге как в ссылке, они не могли съездить домой к родственникам даже на время, не говоря уже о возвращении к родному очагу. Каждого пойманного беглого мастерового за побег сурово наказывали: били плетью или кнутом с назидательным приговором «при других ево братье мастеровых людех, чтоб и другим оного чинить было неповадно»[899]. В 1722 г. несколько каменщиков писали в своей челобитной, что с 1711 г. «в своих домех не бывали и с свойственники не виделись». Они просили отпустить их на время «для свидания с свойственники и для забрания пожитков». На этот раз челобитчиков отпустили, но лишь тогда, когда оставшиеся в Петербурге их товарищи дали поручные записи, то есть гарантировали, что челобитчики непременно вернутся назад. На этом бюрократическая процедура не кончилась: сами просители тоже подписали обязательства «по отпуску стать по-прежнему в Санктпитербурхе к тем своим срокам, до которых отпущены будут»[900]. Заметим, что речь идет не о солдатах, ссыльных крепостных или даже дворцовых крестьянах, а о лично свободных посадских. Впрочем, они, как и все от «князь-кесаря» Федора Ромодановского до последнего дворового, были «холопы государевы». В 1721 г. власти решили все-таки не задерживать насильно вдов мастеров «вечного житья». Им разрешили съезжать с детьми не старше трех лет «на прежние свои места… отколь они высланы». Разрешение, как видим, ограниченное – дети старше трех лет признавались уже людьми «вечного житья»[901]. Меньше мы знаем о переселяемых крестьянах. Но точно известно, что деревни вокруг Сарского Села – владения Екатерины Алексеевны – заселяли дворцовыми переведенцами из-под Москвы[902].

С 1718 г. партии работных из губерний уже не приходили в Петербург, развивалась подрядная система. Она стала возможной только благодаря притоку вольнонаемных рабочих. А их становилось все больше и больше – люди хотели заработать деньги на уплату государевых податей, помещичьих оброков. Вольные рабочие были на стройках, в лавках, даже в царских дворцах полы мыли «из переведенских вольных баб восемь добрых», которым полагалось жалованье и сукно на платье[903]. Контингент вольных образовывался за счет двух источников. С одной стороны, в городе оставались те, кого по разнарядке приводили из губерний. На это уже обратил внимание заезжий иностранец, писавший в 1717–1718 гг., что «очень большое число работных людей из татар, русских, калмыков, после того как отработали положенное время на Е. ц. в., не захотели отправляться в дальний путь домой, а получили достаточно работы за деньги у многих господ, которые все время строили все больше и больше домов и, следовательно, имели свою выгоду; несколько тысяч из них тут же обосновались и построили себе дома, тем более, что им разрешалось занять для этого любое место»[904]. С другой стороны, город начал притягивать к себе свободные рабочие руки, ведь сельскохозяйственные работы были сезонными, а острая потребность в деньгах – постоянной. Введение в 1724 г. системы паспортов, выдаваемых отходникам, снимало с таких крестьян подозрение в том, что они беглые.

Надо заметить, что и крепостных в Петербурге становилось все больше. Когда стало ясно, что Петербург – это не временная, вроде Прешбурга, прихоть царя, многие дворяне, вслед за дворцовым ведомством, начали перевозить своих «крестьянишек» поближе к Петербургу – в Ингерманландию, в Псковский и Новгородский уезды. В эти годы заметно уменьшился на северо-западе России клин черносошных и дворцовых земель, которые стали жаловать помещикам-переселенцам. Это резко изменило демографическую ситуацию на северо-западе. Если в губерниях центра за 1719–1762 гг. численность населения выросла на 5,1%, то на северо-западе прирост составил 41% (!), то есть в восемь раз больше, чем в наиболее населенной части страны. Все это стало следствием механического увеличения населения, точнее – насильственных переселений. Поэтому кроме солдата, чиновника, переведенца с Охты характерной фигурой на улицах Петербурга стал холоп, дворовый. Крепостные обслуживали нужды господ, и число их росло постоянно. По выборочным подсчетам Л. Н. Семеновой, из 8778 горожан мужского пола, учтенных в 1737 г. по нескольким сотням (районам) Адмиралтейского острова и Московской стороны, крепостных было 2634 человека, то есть почти треть![905] Тут можно было увидеть и помещичьего крестьянина, приехавшего по делам или с оброком для господина, который служил в армии или на флоте.

Уже в петровское время были заложены основы специализации пришлых рабочих: ярославцы и костромичи были в Питере каменщиками, новгородцы плотничали и занимались извозом. Так что сцена, запечатленная гораздо позже на рисунке Н. А. Синявского «Молодая крестьянка, вырывающаяся из рук красивого ярославца», могла произойти и в петровское время[906]. Постепенно условия жизни в молодой столице улучшались: появилась городская инфраструктура, наладился подвоз провианта, развивалась торговля, вообще, люди как-то приспособились к жизни. Наконец, если бы к этому времени Петербург оставался адом на земле, то вряд ли бы десятки тысяч подрядных рабочих добровольно отправлялись на его стройки и так ломились в канцелярии, чтобы заполучить подряд, что приходилось устраивать торги. То же можно сказать о завербованных переселенцах. В 1724 г. специально построенные для «вольных плотников» с семьями избы были полностью заселены добровольцами, да с ними приехали в Петербург семьи их братьев и детей. А плотников в строящемся городе и на верфях требовалось много. Адмиралтейство все время нуждалось в них и требовало их присылки из разных губерний, охотно принимало и вольных плотников. По данным Кирилова, в 1727 г. в Адмиралтействе было 4672 человека разных профессий, в том числе 1573 плотника, а в Кронштадте при адмиралтейских делах числилось 1140 мастеровых и служащих, из которых было 573 плотника[907].

Звон кандалов на улицах нового города был привычен, как и лязг лопат. Это шли на работы прикованные к «связке» – длинной цепи – каторжники. Подневольный труд их был, как уже сказано, очень важен в городе. «Каторжный двор» построили на Городовом острове сразу же после основания Петербурга. В 1711 г. он находился, по словам иностранного путешественника, за кронверком. Это было «несколько длинных строений, в которых на зиму поселяют галерных арестантов»[908]. Длинное здание с характерным названием «Baraquer» видно и на шведском плане 1706 г.[909] На Адмиралтейском острове возвели другой, огромный Каторжный двор. Возможно, о нем докладывал дьяк И. С. Топильский в его донесении И. Я. Яковлеву: «Острог каторжным колодникам заложили и делают»[910]. Теперь на этом месте площадь Труда – символичное название! Естественно, что безносые и безухие каторжники стали тоже первыми петербуржцами – невольными сподвижниками государя-основателя. Число их не уменьшалось: как уже сказано выше, с началом строительства города по всей стране прекратились смертные казни: всех преступников было велено ссылать на новое место каторги – в Петербург. После работы каторжников вели на ночь в острог и приковывали к стенкам или клали в «лису» – длинное, разрезанное вдоль надвое бревно с прорезями для ног, которое запирали замками. Жизнь этих изгоев обычно в Петербурге была короткой. Впрочем, были и исключения, благодаря которым такие каторжане и выживали. В 1722 г. в Канцелярию полицмейстерских дел подал челобитную «каторжный невольник» Моисей Тихонов, «у которого ноздри выняты». Оказалось, что он – старожил Петербурга со стажем, не меньшим, чем у Петра I или Меншикова. Его прислали в 1703 г. «за дело воровских денег» (т. е. изготовление фальшивых денег) с приговором: «В каторжную работу вечно». Однако он «в той работе не был (профессия фальшивомонетчика спасла! – Е. А.), а при присылке определен в Городовую канцелярию к кузнечному делу и жалованье получал от той канцелярии по 714 год, а с 714‑го году жалованья за старостью не получает и обретаетца при той Канцелярии без аресту»[911]. Словом, ветеран труда просил у начальства если не пенсии, то пособия. Чем кончилась история старожила-каторжника, неизвестно. Возможно, он питался подаянием. Вид колодников, которые, распевая жалобные песни и обнажая свои уродства и раны, попрошайничали на регулярных улицах города, возмущал власти. В указах 1722 и 1723 гг. таких колодников предписывалось «для прошения милости на свяски не отпускать», а отсылать в казенные работы, где платить на пропитание по 3 копейки в день[912].

Датский посланник Ю. Юль писал в 1710 г., что в Петербурге находится приговоренных к галерам преступников от 1500 до 2000 человек[913]. Судя по данным, приводимым историком кораблестроения И. В. Богатыревым, в 1712–1714 гг. на Галерном дворе было заложено более 80 скамповей. Если считать, что на скамповее было в среднем 16 весел, то общее число каторжников-гребцов составляет минимум 8 тысяч человек. После 1714 г. строительство галер продолжалось – ведь на Галерном дворе постоянно работали 62 стапеля! Кроме того, галеры строили в Лодейном Поле и в Выборге. Весной 1723 г. заложили 30 галер нового поколения. На них гребли 6 тысяч человек[914]. Если предположить, что из галер первого поколения осталась в строю хотя бы половина с соответствующим числом гребцов (т. е. около 4 тысяч человек), то общее число каторжников должно составлять не менее 10 тысяч человек – для тогдашнего Петербурга масса огромная. К концу петровского царствования в строю числилось 46 больших и 39 малых галер. Если будем считать, что на больших полагалось по 200 гребцов, а на малых по 100 гребцов, то общая численность каторжников в середине 1720‑х гг. составила больше 13 тысяч человек.

Переселенцев (горожан, мастеровых, дворян) привозили обычно на пустое место, ссаживали прямо в болото. Строились они на свои деньги, материалов же и рабочих рук в Петербурге поначалу катастрофически не хватало, цены на необходимые вещи – высокие, климат непривычный, холодный. Безусловно, хорошо жилось только Первому петербуржцу! У него был удобный, почти бюргерский Зимний дом, заботливая хозяйка Катеринушка, поджидая супруга, сидела у камина и штопала государевы чулки, вокруг бегали детки – надежда престола, России, а за окном – Парадиз! Проснувшись поутру, царь переплывал на буере Неву и молился в Троицкой церкви, потом шел на стройку или в учреждения. Вернувшись домой и пообедав, спал в своем буере, плавно качавшемся на невской волне. Потом царя снова ждали дела. Петр знал город как свои пять пальцев. Он бывал везде и всюду. Никто не мог присесть или расслабиться, пока царь Питер в Питере – миг, и из‑за поворота выскочит знакомая всему городу обшарпанная одноколка с сердитым, глазастым царем, а в руке у него знаменитая дубинка, словом, как в известной поэме А. К. Толстого: «У меня есть палка, и я вам всем отец!»

Но само жилище Петра было относительно скромным, царь роскоши не любил, хотя и не ограничивал себя ни в чем. Поэтому не нужно преувеличивать невзыскательность Петра. Как уже сказано выше, он обожал голландские продукты, в Петергофе у него был погреб с отличными винами. Всем известны легенды, как Петр тачал себе башмаки. Может быть, государь что-то и тачал, но ходить предпочитал во фламандской обуви. В 1722 г. посол в Гааге Б. И. Куракин сообщал, что «по указу Е. ц. в. зделаны две пары сапогов и десять пар башмаков льежских»[915].

Да и позднейшие дворцы (Летний и Зимний) Петра были достаточно богаты. В 1720 г. обойщики Оружейной канцелярии занимались перевеской обоев в Летнем дворце. Из описания их работ видно, что обои эти были дорогие, китайские, на стенах вешали («ставили на весы») картины и зеркала, а также ковры, над кроватями завесы были бархатные и парчовые. Кресла во дворце «убивали» красным бархатом, «да шесть нужников оклеивали сафьяном красным», а два – бархатом[916]. Речь идет о креслах с ночным судном под сиденьем.

Впрочем, в сравнении с Меншиковым царь выглядит бедняком. Именно генерал-губернатор Александр Данилович Меншиков жил в Петербурге лучше самого Первого петербуржца. Меншиков, выходец из низов, человек без связей в среде московского боярства, нашел на этой глухой окраине России, как и Петр, свой родной уголок. Впрочем, уголок этот был роскошно обставлен. Во дворце на Васильевском была изящная мебель, статуи, картины и гравюры, ореховый кабинет, паркет, ковры, шпалеры, голландские изразцы, китайские диковинки, редкие и дорогие заморские вещи, книги.

По вечерам дворец сиял на берегу темной Невы всеми своими окнами. Среди этой роскоши устраивались празднества, знаменитые петровские ассамблеи, на которых каждый, под угрозой питья водки из огромного кубка «Большой Орел», должен был вести себя «вольно» и не «церемониться чинами». Как и в московских дворцах, здесь было огромное хозяйство, сотни челядинцев, конюшни с десятками лошадей, каретные сараи с роскошными экипажами, вызолоченные буера или другие суда со штатом нарядно одетых гребцов и матросов.

Богато и красиво жили и другие сподвижники Петра: генерал-прокурор Павел Ягужинский, канцлер Гаврила Головкин, вице-канцлер Петр Шафиров и особенно генерал-адмирал Федор Апраксин, чей дворец позже стал основой Зимнего дворца Анны Иоанновны. Все они, как и Меншиков, ехали сюда не по доброй воле – в России были места и получше, но царь повелел – и будешь жить там, где ему угодно, хоть на Шпицбергене! А мнение свое о «парадизе» они держали при себе, тоскуя по подмосковным «нагретым» вотчинам. Но зато здесь их дома сверкали богатым убранством, интерьеры делали по эскизам Б. К. Растрелли и других выдающихся мастеров[917].

Люди среднего достатка (в том числе большинство дворян) жили в одноэтажных деревянных домах. В 1723 г. при возведении Итальянского дворца сломали двор морского унтер-лейтенанта Никиты Желябужского, который стоял «на Литейной улице». В деревянном доме, обшитом снаружи досками, было три комнаты – «светлицы» и сени. Печи в светлицах были облицованы зелеными изразцами, на усадьбе имелись баня, амбар, конюшня, крытые гонтом. Перед домом тротуар длиной в десять саженей – «мост каменный»[918]. Все остальное – скромно, но жить Желябужскому было удобно, конечно, пока государь не переселил в другое место: в городе почти сто лет не существовало собственности на землю, в любой момент участок у владельца, построившего на нем дом, могли отобрать. Когда это произошло, Желябужскому выдали из казны 60 руб.

Богаче был другой снесенный дом на Малой Неве. Его владелец поручик Прокофий Мурзин в 1720 г. получил за него 3000 руб. Это был каменный дом длиной 10,5 и шириной 6 саженей (22 × 12 м) в два этажа. Наверху было шесть жилых комнат и одни сени, «да сало», на первом этаже семь комнат и сени. Под первым этажом – шесть подвалов, в том числе два со сводами, четыре подвала – «накатных», то есть с потолком из бревен. Дом был покрыт черепицей. По-видимому, хозяин еще его не обустроил: потолки были подбиты только тесом, стены дома «с лица и снаружи не подмазаны и печей… нет»[919].

Каменным, под черепичной крышей был и дом архитектора Микетти на Московской стороне, который в 1725 г. перешел к его коллеге Михаилу Земцову. Но он был поскромнее дома Мурзина: длиной 9 саженей (около 20 м) в два покоя («палатки») с сенями между ними, внизу два погреба, каменное крыльцо. На участке площадью 34 сажени в длину и 15 саженей в ширину (70 × 30 м) кроме дома еще были деревянные строения: покрытые дранью сарай и конюшня (длина 10 саженей), погреб (5 саженей), «изба люцкая» (2 сажени) и сарайчик «о трех стенах», вероятно, для дров или нужник[920].

Дворянам, как и всем другим, жить в Петербурге было тяжело. Указы о переселении (первый относится к январю 1712 г. и предусматривал переселение 1212 семей царедворцев)[921] были суровы к ослушникам. Дворяне были обязаны не просто переселиться в новую столицу, но и строить там для себя постоянный дом. Чем богаче был помещик, тем обширнее полагалось иметь жилище. Как уже сказано, поначалу центр столицы Петр хотел разместить на Котлине. Там и было приказано дворянам строиться. Впрочем, те, кто медлил с исполнением царского указа, как оказалось, не прогадали – вскоре Петр раздумал и приказал начать все заново уже в Петербурге, остановившись в конечном счете на василеостровском варианте. Тут предстояло также обосноваться в «указном месте», строить по утвержденному архитектором проекту. Серией именных и сенатских указов в 1716–1724 гг. дворяне, внесенные в списки, насчитывающие до 720 дворохозяев, были обязаны селиться на Васильевском острове. При этом, в отличие от времен «котлинского переселения», власти «следили за каждым из нескольких сот шляхтичей, определенных в петербургское житье»[922]. О тщательности этой работы свидетельствует сам заголовок одного из списков 1723 г.: «О высылке дворян на жительство в Санкт-Петербург, осмотре их доктором и описи имущества ослушавшихся указа»[923]. Думаю, что при всей неясности статистики в Петербурге конца петровского времени жило не менее тысячи дворянских семей, учитывая как переселенцев, так и тех, кто по долгу службы жил в столице.

О том, как жили простые петербуржцы, известно немного. Перечислив наиболее заметные и богатые дома Петербурга, современник пишет: «Все остальное состоит из маленьких домишек, которые пристроены друг к другу как ловушки для синиц, как кто сумел»[924]. Дома простолюдинов ничем не отличались от традиционного жилья русских крестьян: низкая курная изба с одной комнатой (часто без потолка), большая печь. Низенькое, узкое окно закрывали либо доской, либо рамой с кусками слюды или старой промасленной бумаги. Освещался такой дом лучиной, воткнутой в щель в печи или в стене. Как вспоминает непривычный к такому жилью немецкий путешественник, войти в дом простолюдина было нелегко – для этого маневра нужна особая поза, ибо «высота порога по меньшей мере два фута (т. е. 60 см. – Е. А.), а дверь бывает редко выше трех футов, и приходится, при необходимости, высоко поднимать ногу и продвигаться с сильно наклоненной головой, отчего получается не только странная фигура, но иные даже летят кувырком»[925].

С трудом проникнув внутрь, гость задыхался от печного дыма и смрада нечистого жилья. Он с ужасом смотрел на щелястые стены с полчищами клопов: они с нетерпением ждали, когда гость уляжется. Да и лечь-то ему было негде: и лавки вдоль стен, и огромная, разогретая к вечеру печь, и подвешенные к балкам полати были заняты многочисленной семьей хозяина и постояльцами, которых насильно подселяли – постойная повинность! Тут же, рядом с людьми, жили куры, кошки и собаки, подчас весьма недружные. Думаю, что, разглядывая рисунки художника екатерининских времен Ж. Б. Лепренса, запечатлевшего сцены крестьянского быта (в особенности «Внутренность русской избы ночью»)[926], мы не погрешим против истины, если скажем, что так было и в петровский период: такой же дом без потолка, полные народа полати, дети, спящие на куче тряпья на полу, полуголая хозяйка, слезающая с лавки… «Храп при этом, – продолжает наш автор, избалованный своей уединенной немецкой спальней с пуховиками, – стоит такой, что можно думать, что находишься в шлифовальной мельнице»[927].

Нужно иметь в виду, что многие тысячи военных годами стояли в домах городских обывателей. Постойная повинность была одной из самых тяжелых в Петербурге, и от нее освобождались только избранные домовладельцы. Постои были сущим наказанием для петербуржцев. В каждом доме селили по 15–20, а кое-где и по 25 солдат. И «оные солдаты, которые лежат на квартирах», согласно жалобам жителей, причиняли им большое беспокойство. Речь не идет об убийствах, насилиях, воровстве. Такие случаи были редки, и преступников сурово наказывали – ведь страна-то была своя, не то что завоеванная, вражеская. Речь идет преимущественно о многочисленных тяготах общежития с солдатами, делавших для хозяев невыносимой жизнь в собственном доме. Жалобы жителей на постояльцев были такого рода: «Для печения хлебов непрестанно топят избы и каши варят… их собственными дровами и бани топят непрестанно», «чреватую жену велел бить толчками», «лошадь в огороды пускают, из избы выбил и не велит в ызбу ходить, також и погреб запер своим ключом, дрова берет без спросу, и на дворе огонь кладет безвременно», «кур из избы бьют, ежели в ызбу войдут и ногами пинают», «непрестанно горшков требуют», «козу за рога на кол повесили и кнутом били», «по избе робятам ходить не велят и бранятся непрестанно», «ограду и городьбу жгут и ломают» и т. п.[928] Жалоб на то, что в избе на ночь укладывается спать два-три десятка человек, не встречается – это было делом обычным по тем временам.

Москва при Петре, как и всегда, была истинным сердцем России. За ней стояли традиция, бытовые, экономические, геополитические преимущества и удобства, инерция памяти. Петр перенес столицу на берега Невы волевым усилием, не считаясь с мнениями и желаниями своих подданных. И тут выяснилась одна важнейшая черта Петербурга, его «родимое пятно», по которому он узнаваем и до сих пор, 300 лет спустя после его возникновения. Так уж получилось, что, основывая Петербург, государь-романтик, если можно так сказать, поспешил. Он открыл «окно в Европу» несколько раньше, чем его преимущества были Россией осознаны, а результаты затеи построить большой торговый город-порт на Неве востребованы русским обществом, экономикой. Долгое время Петербург был неудобен для торговли и предпринимательства, труден для житья, к нему вели плохие дороги, словом, петербургская торговля не приносила дохода. Поэтому, заботясь о развитии Петербурга, Петр создал ему, в сущности, тепличную обстановку за счет ограничения внешней торговли в городах Прибалтики и особенно в Архангельске. Но и это не помогало. В 1724 г. Петр с гневом писал, что русские купцы, приехав в Стокгольм, торгуют перед королевским дворцом, к стыду России, только деревянными ложками и орехами! И ради этого было пролито море крови на войне? Надежда на то, что «все флаги в гости будут к нам», скоро сбылась: еще мир не успели со шведами заключить, а уже не хватало места для иностранных судов в порту у Троицкой площади, пришлось перенести его при Анне Иоанновне на Стрелку Васильевского острова. Зато русских торговых кораблей в Европе не видели фактически до екатерининских времен, то есть еще лет пятьдесят…

Но суть не в том, ведь с годами Петербург рос, его экономические преимущества как портового города на Балтике становились все очевиднее и очевиднее. К середине XVIII в. ему уже не требовались «экономические костыли». Петербург мощно развивался и, как магнит – железную крошку, начал притягивать к себе людей из ближних губерний и уездов. Под его мощным экономическим и социальным влиянием стала меняться вся традиционная структура Северо-Запада. Изменились транспортные потоки, занятия людей, вообще жизнь в этой части России.

Но все это еще не могло сделать Петербург таким, каким мы его знаем: «блистательным Петербургом», серьезным соперником старой столицы. Как известно, преемник императрицы Екатерины I, Петр II, в начале 1728 г. переехал в Москву. И тут всем стало видно «родимое пятно» Петербурга, то, что он может жить полнокровной жизнью, блистать, пока он СТОЛИЦА, основная императорская резиденция. Иначе он гаснет, теряет блеск, становится провинциальным, пустынным и как будто покрывается пылью. Кстати, это и теперь бросается в глаза после возвращения из Москвы.

В 1728–1732 гг. жизнь города продолжалась по инерции, и ее, этой инерции, вполне хватило на четыре года безвременья… Потом к власти пришла Анна Иоанновна и вернула столицу в Петербург. Но все же, все же… одна мысль не покидает меня. Император Петр II умер 14-летним от оспы, а ведь он мог жить и жить, править, как его современник, Людовик XV, лет шестьдесят. Он женился бы, устроился бы в Москве навсегда. А что было бы тогда с Петербургом?

Нет, Петербург не умер бы, не исчез бы в болотах, как был занесен африканскими песками Ахетатон – столица фараона-реформатора Эхнатона. Мы знаем, что церковное здание живет теплом маленьких свечек и верой прихожан, а без этого непременно гибнет и разрушается. Так и город существует и живет людьми, их любовью и суетой. И Петербург продолжал жить жизнью своих горожан. И это могло длиться очень долго.

После отъезда двора Петербург не покинули иностранные специалисты, нанятые еще Петром, они честно отрабатывали свои контракты. Как всегда пунктуально, являлись на стройки Доменико Трезини, отец и сын Растрелли, копал Ладожский канал Б. X. Миних. А работали они хорошо – плохих специалистов Петр не брал. Английские корабельные мастера Козинц, Броун и Рамз на стапелях Адмиралтейства продолжали строить корабли и без своего «комрада Питера». Да разве только иностранцы знали и любили свое дело? В Петербурге жили во множестве новые русские люди (не будем воспринимать это словосочетание иронично!), талантливые и работящие, честные и верные своему предназначению. Это были «птенцы» опустевшего гнезда Петрова. Он их уже «поставил на крыло», дал им, как написали бы в советское время, «путевку в жизнь». Это было совершенно новое поколение русских моряков, инженеров, мастеров и художников, родившихся в самом начале петровских реформ и уже вдохнувших воздух западной цивилизации. Многие из них учились в Амстердаме, Лондоне, Флоренции, Риме. Они остались русскими, вернулись в Россию, и Петербург стал их домом. Они хорошо понимали значение Петра Великого в своей жизни и жизни страны. Они искренне, не «послюня глаза», скорбели о кончине великого государя, свято чтили его память. Один из них, русский резидент в Стамбуле, Иван Неплюев нашел самые точные слова о Петре: «Он научил узнавать, что И МЫ ЛЮДИ, одним словом, на что в России ни взгляни, все его началом имеет, и, что бы впредь ни делалось, от сего источника черпать будут».

Длинен ряд этих «птенцов»: архитекторы Михаил Земцов, Петр Еропкин и Иван Коробов, корабельные мастера Филипп Пальчиков и Гаврила Меншиков, художники Андрей Матвеев, Иван Никитин, Григорий Мусикийский и многие-многие другие. Для них уже не было другой жизни, кроме жизни в Петербурге – городе их славы. Впрочем, город жил теплом и других людей. Их, как и всегда, было большинство. Одни невольные петербуржцы рады были бы уехать из этого гнилого места, да не могли, другим некуда было возвращаться. С тех пор как их согнали с родного гнезда и переселили в Питер, прошла целая вечность, и на родине остались только руины да могилы. Наконец, третьи не могли сдвинуться из‑за присущей многим людям лени, из‑за боязни испытаний, неизбежных трудностей и расходов. Да и какой смысл в переездах? Хорошо там, где нас нет!

Все так! Город жил теплом и делами людей. Но мы-то знаем, что люди, их мнения, мысли и чувства – это совсем не то, чем определяется судьба России. У нас власть почти всегда важнее человека. Так что же было бы с Петербургом, если бы Петр II правил долго? Я думаю, что, лишенный императорской короны, Петербург жил и развивался бы как крупный, промышленный и портовый, но все-таки провинциальный центр. И сейчас бы мы перечисляли его в одном ряду с достойными провинциальными городами России, основанными Петром I и его преемниками: Таганрог, Екатеринбург, Петрозаводск, Оренбург, Омск, Пермь, Владивосток, а также с городами Новороссии (ныне Украины): Симферополь, Одесса, Екатеринослав, Севастополь, Николаев. И мы бы сейчас гордились тем, что у нас есть областная филармония, драмтеатр, «недурной городской сад с аттракционами», что скоро построят метро. В нашей городской газете писали бы, что к 300-летию города на главной площади вместо памятника Ленину поставят снесенную в 1918 г. конную статую Петра I и что наконец реставраторы по эскизам восстановили в заброшенном Петергофе второй фонтан! А о «блистательном Петербурге», о его позднейшей необыкновенной судьбе мы бы даже и не подозревали…

И только возвращение в Петербург императрицы Анны Иоанновны в 1732 г. дало мощный импульс для его развития, оказалось настоящим благом. Блеск императорской короны стал для города светом солнца, несущим жизнь…

Как известно, с самого своего начала Петербург разительно отличался от Москвы и традиционных русских городов. Вместо типичных для Москвы и других городов улиц и переулков, проулков и закоулков, тупиков и тупичков в Петербурге были в основном «линии» и «першпективы». Первый историк города А. И. Богданов так объясняет суть понятия «линия»: «Линиями называются потому, что каждая линия пересекается вдоль каналами, по которым как пеши ходят и конные ездят не по середке, но по сторонам, и в каждой улице одна сторона называется первая линия, а другая сторона называется вторая линия». Линии были символом регулярного строительства. Судя по проектам и наброскам, Петр мечтал видеть весь город в линиях. Появление этого термина О. Г. Агеева относит к 1712 г., а появление понятия «прешпективной улицы», как сугубо сухопутной, столь же прямой (как и линия), широкой, уходящей вдаль, за город улицы или дороги, относит к 1721 г., когда оно упоминается в указах[929]. Думаю, что понятие и термин этот появились наверняка раньше 1721 г. По крайней мере, понятие «прешпективная» мне попадалось в документах за 1720 г. (указ об отпуске Фонармусу кирпича «на дело слюзов на прешпективную»)[930]. Известно также, что художник Иван Никитин с братом Романом в 1720 г. получили место под двор «на Адмиралтейском острову по берегу речки Мыи на перспективной дороге близ Синяго мосту на правой стороне место с хоромным строением». Из контекста следует, что «перспективная дорога» называлась еще «Воскресенской улицей»[931], то есть термин «перспективная дорога» (или иногда «прешпективная») имел синоним: «улица».

Впрочем, точно сказать, когда появились имена улиц, линий, «прешпектив», мы не можем. Слободская система адресов, с вкраплением понятия «улица», сочеталась с названиями линий и перспектив (проспектов). Из новых названий, возможно, первыми были универсальные, типа «Наличная линия» и «Задняя линия», а также «номерные» названия («1‑я линия, «2‑я линия» и др.), хотя настаивать на этом не буду. По крайней мере, не позже 1718 г. петербуржцы знали, где искать «1‑ю линию» Васильевского острова[932]. Не позже середины 1720‑х гг. известно название «Францужеской улицы» на Васильевском острове[933]. Там жил архитектор Леблон и другие французы. Часто упоминается «Посадская улица» на Петербургской стороне, «Татарская улица» за кронверком, «Литейная линия [улица]» на Московской стороне. Впрочем, сила московских традиций, принципы земляческого и профессионального расселения да и первоначально стихийная застройка города в нескольких, отдаленных друг от друга местах привела к тому, что в Петербурге долго сохранялось понятие «слобода»: на Городовом острове были Оружейная, Татарская, Русская, Дворянская, Казачья слободы. Упомянутая «Францужеская улица» (где-то в начале современных 1–4‑й линий Васильевского острова, но не далее Среднего проспекта) известна также как «Францужеская слобода». На Адмиралтейском острове были Немецкая слобода (причем так порой называлась большая часть Адмиралтейского острова, включая и другие инородческие слободы), Греческая, две Морские, Кузнечная, Астраханская, одна или две Пушкарские, Прядильная, три Шневенские слободы, на Московской стороне – две или три Ямские, Литейная, Аничкова, Смоленская слободы. При этом «слободы» и «улицы» бывали синонимами, взаимозаменялись. Более четко понимался термин «сторона» как определение части, большого района города. Если название «Русская слобода» могло вызвать дополнительные вопросы, то название «Московская», «Адмиралтейская» или «Городовая сторона» вопросов не вызывало.

В документах петровских времен встречаются и первые названия мостов: «…от Морскова мосту по берегу Мыи-речки до Краснова мосту»[934]. Название Красного моста, как и Зеленого, объяснялось первоначальной окраской сооружения. «Безымянный Ерик» не сразу превратился в Фонтанку, а долго был «Фонтанной речкой» и даже «Фантальной рекой»[935], как и Мойка долго называлась Мыей или «Маленькой речкой», что, кстати, распространялось и на другие малые реки города.

Одни адреса сразу были просты и понятны (например, «На Московской стороне по Литейной улице»), но другие требовали больших пояснений – ведь многие места в городе, а также линии и улицы оставались безымянными. Ориентироваться в городе было непросто: называя адрес, обычно указывали наиболее приметное там строение. Если приезжий остановился в Пост-хаузе и спросил, как ему найти дом приятеля за Шневенским рынком, то ему советовали пойти по Миллионной линии, выйти на «Луг» – незастроенное пространство рядом с Адмиралтейством, пройти мимо кабака, вдоль длинного канатного сарая, где вили корабельные канаты, затем мимо «Исакия» – деревянной церкви Исаакия Далматского – и завернуть к «Шневенской слободе» и рынку, названному по имени командира поселенных тут морских пехотинцев полковника Шневенца. Возможно, адресат жил в постоялом дворе («вольном доме») Меншикова, который для приезжих арендовала у светлейшего казна.

Не менее трудно было указать адрес при покупке-продаже жилья. В июле 1720 г. так указывался адрес двора (точнее, строения), который лейб-медик Лаврентий Блюментрост продавал в казну: «Загородной двор, которой на Адмиралтейском острову на берегу малинькой речки позади ево, Блюментростова двора, что у Зимнего Государева дому»[936]. Подрядчик Констатин Кралков писал о своем адресе совсем по-московски: «И двор свой [имеет] при Санкт-Питер-Бурхе в приходе Матвея апостола»[937]. Вообще, с последним, столь привычным в России церковно-приходским ориентиром в Петербурге было непросто. Город имел поразительно мало (учитывая численность его населения) церквей и всего лишь один только монастырь – Александро-Невский. Поэтому, в начале главы «разглядывая» толпу первых петербуржцев на улицах города, мы почти не увидели бы там людей в рясах – не то что в Москве с ее «сорока сороками».

Почти сразу в городе возникло несколько «пятачков» – мест, чем-то приметных и оживленных. Здесь встречались люди, оглашали царские указы и «ставили листы» об объявленных подрядах на работы. На известной гравюре М. И. Махаева «Проспект Государственных коллегий» видна толпа народа, окружившая столб с балдахином, под которым глашатай читает указ. Рядом стоит барабанщик, который сзывал народ дробью своего барабана. В таких местах оглашали и указы о подрядных работах. По документам петровского времени можно определить, где были эти «пятачки» и где было многолюднее всего. Это площадки у государственных учреждений: «у Акцизной камеры», «у Полицмейстерской канцелярии», «у врат Строительной канцелярии», «у Ратуши». Указы оглашались у церквей («у столба, который близ церкви Живоначальной Троицы», «у Раждества Богородицы, что в Посадской», а также «в Оружейной слободе, у кузнечного ряду»), но больше всего на рынках и у кабаков («на Сытном рынке», «у кабака на Сытном рынке», «у австерии, что в Татарской улице», «у австерии, что против кронверха», «у кабака в Посадской улице», «у Гостина двора с Наличной линии, у ворот» (все это Петербургская сторона). На Адмиралтейской стороне указы читали «у Мытного двора», «за Большой Невой у Летнего двора», «у Почтового двора», «у церкви Богородицы Казанской», «у церкви Исаакия Долмацкого», «у кирхи немецкой, что близ Зимнего дому»[938]. Тут можно было поговорить, обменяться новостями, выкурить одну-другую белоглиняную голландскую трубку, множество которых (как и красноглиняных и сероглиняных) в разных частях города находят до сих пор археологи[939].

Первые годы Петербурга были трудными для людей, плохие дороги не позволяли регулярно и вдоволь обеспечивать город провизией. Овощи на открытом петербургском грунте росли плохо, а главное – хлеб и другие продукты привозили издалека, по страшно разбитым дорогам из Новгорода, Твери или по воде, через опасную для мореплавания Ладогу. Поэтому поначалу жизнь в столице была очень дорогой, цены на все необходимые продукты и товары были выше, чем в остальной России, по крайней мере в два раза (по официальным данным 1720 г. колодникам в Петербурге была установлена норма пропитания в 2 коп. на день, а в Москве – 1 коп.[940], но им в Петербурге жилось хуже, чем в Москве). В июне 1721 г. Сенявин писал в полицию, что работающие в Летнем саду «сегодня превеликим криком кричали, что помирают голодною смертию»[941]. Однако это был случай исключительный и вызван, возможно, какими-то административными проблемами содержания заключенных. Остальные жители Петербурга от голода в это время уже не умирали. Возможностей заработать отходнику, пришедшему в Петербург без семьи, выпадало немало – всюду требовались рабочие руки. Несмотря на трудности столичной жизни и ее дороговизну, найти пропитание в городе было всегда можно. Как сообщал обер-полицмейстер Петербурга А. М. Девьер, с 7 по 20 января 1723 г., то есть за две недели, через заставы в город проехало 4003 воза с хлебом и припасами[942], что для города с населением в 40 тысяч человек много. Кроме того, вокруг Петербурга простирались бескрайние, богатые дичью леса. Глухари, рябчики, зайцы повсюду в городе продавались очень дешево. Много было и рыбы, и не только отвратительно пахнувшей (по мнению иностранцев) ладожской селедки – деликатеса простолюдинов. Иностранец замечал: «Рыбой полны все воды. Она разных сортов и отличного вкуса. Особенно следует назвать один вид речных рыб, который они (русские. – Е. А.) называют хариусом»[943]. Уже в петровское время (апрель 1719 г.) встречаются упоминания о «рыбных садках», что является верным свидетельством присутствия в рационе петербуржцев свежей рыбы[944]. Позже английская гувернантка Элизабет Джастис, жившая в Петербурге в середине 1730‑х гг., не могла скрыть восторга, описывая рыбные блюда, которыми лакомились петербуржцы: «У русских в большом изобилии рыба… Самой ценной мне показалась рыба, которую русские называют стерлядью… Эта рыба чрезвычайно сочна, и вода, в которой она варится, становится желтой, как золото. Стерлядь едят с уксусом, перцем и солью. У русских чрезвычайно хороши судаки и икра, которую добывают из осетра. Большую часть икры они кладут под груз и отправляют в Англию. Но такая не идет в сравнение с местной. Икру едят на хлебе с перцем и солью, и вкус у нее как у превосходной устрицы… Я обедала с русскими в великий пост и видела, как они с аппетитом ели сырую спинку лосося. Сняв кожу, они режут спинку на большие куски, затем намешивают в тарелке масло, уксус, соль, перец и поливают этим лосося. У них есть маленькая рыбка… ее жарят и подают на стол в одной и той же посуде. Все дело в том, чтобы есть эту рыбку горячей и хрустящей»[945]. Совершенно ясно, что речь идет о знаменитой петербургской корюшке.

Жить в городе первым петербуржцам было трудно, как вообще трудно жить на всякой северной стройке. Тучи комаров залепляли лицо и руки летним днем, мороз не давал покоя в зимних потемках. Пробираться по городу большую часть года было непросто: «Если только день идет дождь, то пешком уже нигде не пройдешь, повсюду застреваешь в грязи»[946].

Но потом положение изменилось. Строительство мостовых стало одним из обязательных дел в городе. Петербургские улицы покрывали как деревянными настилами, так и камнем. Строили мостовые тщательно, с подсыпкой земли. Так, к примеру, в 1722 г. землю, извлеченную из реки Мойки, свозили к Почтовому дому «для мощения мостов» из дикого камня[947]. Как известно, несколько десятилетий в городе царил закон, по которому путник не мог войти и въехать в город, если не прихватил с собой нескольких камней. С 1717 г. появилась серия указов об обязательном мощении улиц перед домами их владельцами, непременно «глатким мастерством». Из этих указов нам известно, что жители воспринимали предписания о мощении без энтузиазма и всячески от этой работы увиливали. Но Петр был непреклонен, дело хотя и медленно, но шло, и когда, уже после смерти первого императора, в Петербург приезжали путешественники, то многие отмечали его широкие и непривычно для России ровные и гладко вымощенные улицы.

В отличие от Амстердама, в Петербурге целой проблемой становилась пора ледостава и ледохода, когда ни плавать по воде, ни ходить по льду было невозможно. Власти, как могли, боролись с теми, кому не терпелось перебраться через Неву в запрещенное указами время. Юст Юль писал в 1710 г., что при ледоходе стража стремится не дать людям сойти на неверный лед, но «русские с замечательным бесстрашием и безрассудной смелостью переходят Неву в то время, как лед уже взламывается, они видят это, знают, что лед уносится в одно мгновенье, и все же идут, пока только он держится». Далее датский посланник пишет о какой-то отважной особе женского пола, которая с ребенком на руках пыталась форсировать Неву по неверному льду, но была унесена на льдине с глаз наблюдателя. Царь также проявлял ненужный героизм: «еще река не очистилась ото льда, как он, лавируя меж льдин, первым пересек Неву и вернулся назад на своем голландском буере»[948]. Буер – легкое одномачтовое плоскодонное судно, с бортов которого выпускались шверцы – кили. Они препятствовали дрейфу. Зимой, по льду Петр ездил на другом голландском буере – легкой, поставленной на коньки и снабженной большим парусом лодке. На таких буерах голландцы ездили зимой по своим каналам и рекам в XVIII–XIX вв., о чем писала Мэри Додж в известной многим читателям замечательной детской книжке «Серебряные коньки».

С самого своего рождения город страдал от наводнений («большой воды» или «большой погоды»). Хотя в петровское время и не случалось катастрофических наводнений, но зато даже малые наводнения приходили в город внезапно, они беспощадно губили весь товар в погребах, уносили лес и дрова со складов. Обычно неожиданный приход воды сразу же превращал город в Венецию, люди плавали по улицам на лодках. Очевидец сентябрьского наводнения 1710 г. Юль писал, что «вода прибыла настолько, что на значительную высоту затопила дома, большие суда свободно проходили между зданиями и уплывали далеко в поле». Причина наводнений уже тогда не была секретом: «Подобный подъем воды бывает здесь всегда при сильных и продолжительных западных ветрах, которые приостанавливают течение реки, вследствие чего она выходит из берегов»[949]. Просыпаясь от вливавшейся в дома воды, жители в отчаянии спасали подмокшие вещи и провиант, заводили лошадей на второй этаж и, наверное, поминали крепкими словами царя и всю его затею с «парадизом» на берегу коварной реки. Весело было только Петру, который писал жене: «Зело было утешно смотреть, что люди по кровлям и по деревьям будто во время потопа сидели, не точию мужики, но и бабы»[950].

Сильным было наводнение 5 ноября 1721 г. Вода пришла ночью, затопила большую часть города, повредила правительственные здания на Троицкой площади, снесла многие пристани и деревянные настилы на улицах, а стоявшие на Неве «суды большой водой взбило на берег», строевой лес и дрова разбросало по всей акватории Невы и Финского залива. Особенно разрушительны были наводнения, как уже сказано выше, для набережных и каналов. Сила стихии была такова, что наводнение 1721 г. в канале у Литейного двора от берега оторвало и «поглотило [набережной] сажени пятнадцать, и сваи и щитов выбило, и сверху брусья в одном месте збило»[951]. Это наводнение даже вызвало в городе панику, которую описывает придворный герцога Голштинского Берхгольц. Поначалу он, как и другие жители, не придав особого значения подъему воды в Неве, вышел на берег реки, однако, как записал Берхгольц в дневнике, «пройдя еще несколько далее, я был поражен опасностью, какую увидел по ту сторону реки – там вода доходила уже до окон Кофейного дома, стоящего близко к берегу. С ужасом смотрел я на разные суда, оторванные ветром и уносимые бурными волнами. Однакож мне нельзя было долго оставаться: вода как скоро выступила из каналов, начала преследовать меня со всех сторон и принудила сойти с улицы, откуда я поспешил опять в дом герцога, чтобы взглянуть, что там делается… При входе на герцогский двор я нашел всех людей за работой: вытаскивали из погребов все, что было можно, потому что вода уже лилась туда со всею силою, но скоро она поднялась до того, что никто, из боязни утонуть, не решался более спускаться в погреба. В подземных комнатах (подвалах. – Е. А.) в то же время начало поднимать кверху полы (типичное для петербургских наводнений явление. – Е. А.)… всюду раздавались вопли и жалобы». Затем Берхгольц рассказывает, как вода проникла в конюшню и, обеспокоенные судьбой пяти находившихся там лошадей, люди «не без труда поспешили провести их наверх, сделав из двух комнат конюшню»; из окон было видно, как по Неве носятся оторвавшиеся или потерявшие управление суда, некоторые с людьми, «со всех сторон плыло такое огромное количество дров, что можно было бы в один этот день наловить их на целую зиму». Наводнение сбрасывало мостки, валило заборы, «ветер был так силен, что срывал черепицы с крыш». Но к вечеру вода спала, и по улицам уже можно было ходить[952].

Осенью 1729 г. «штурм» (буря) впервые причинил значительные разрушения Летнему саду. Как записано в донесении Канцелярии от строений, большое судно, «взбитое» водой, разрушило часть посадок деревьев, снесло крыльца, «в Еловой роще… болясы и мосты все переломало много и разнесло, и крыльцо у галерее розбило… На Конюшенном дворе в поперешном флигиле в исподнем жилье все полы подняло» и т. д. и т. п.[953] Самое страшное для любимого царем «Огорода» было еще впереди – в 1777 г. петровский Летний сад был фактически разорен до основания.

Особый приморский вид городу придавали многочисленные морские корабли на Неве, множество мелких речных судов, покрывавших, в отличие от нашего времени, все пространство окрестных вод. Как известно, Петр не строил мостов через Неву, стремясь приучить жителей к плаванью. Мосты голландского типа ставили через речки и каналы только в самых необходимых местах и делали их обязательно разводными, с цепями и противовесами. Кроме мостов у Заячьего острова, мосты были на Адмиралтейской стороне – иначе проехать там было бы невозможно. Из документов лета 1720 г. видно, что в это время строился «подъемный мост… чрез Мью-речку возле Мытного каменного двора»[954]. Впоследствии он известен как Полицейский (Зеленый) мост. Невский (Аничков) мост возвели в 1715 г. для переправы через Фонтанку (Фонтанную речку). Тут был въезд в Петербург. В 1721 г. ван Болес его перестроил, сделал подъемным (в 1724 г. он назывался: «Подъемный мост, которой по Прешпективной от Адмиралтейства дороге через Фантанную речку»)[955]. В 1720 г. упоминаются Морской и Красный мосты через Мойку, в 1721 г. был построен подъемный мост через Красный канал у Почтового дома. Были также мосты, переброшенные над водами Крюкова и Адмиралтейского каналов, мост через Зимнедомский канал (Зимнюю канавку, 1723 г., архитектор Трезини)[956]. Как само собой разумеющееся, надо понимать, что на месте большинства подъемных мостов с ранних лет Петербурга наводили наплавные мосты.

Но мосты эти для Петра были второстепенны и ничего не решали. Перед глазами царя, вероятно, стояло потрясшее его некогда зрелище амстердамских водных празднеств, когда в воскресные дни сотни яхт, буеров с типичными для голландского кораблестроения тупыми носами, каютами и выносными килями выходили на простор залива Эй и совершали там под музыку оркестров сложные маневры. Петр хотел все это воспроизвести в России. С 1710 г. его указы категорически предписали плавать в Петербурге на судах и только под парусом. Царь жестоко штрафовал тех, кто шел по ветру на веслах. Он и сам всем показывал пример, не вылезая ни зимой, ни летом из-под паруса своего буера, нередко и спал там. Позже, в 1718 г. Петр, в подражание виденному в Голландии, создал так называемый Невский флот. Для этого он раздал построенные казной мелкие суда жителям города и потребовал от них еженедельных маневров на Неве («водяных ассамблей»), естественно, под угрозой большого штрафа в случае неявки или небрежного отношения к подаренному судну. Правда, если выяснялось, что нетчик не явился по уважительной причине, взятый с него 50-рублевый штраф возвращали, как это было в 1723 г. с архиепископом Феодосием[957]. Впрочем, в желании Петра не было каприза: каналы служили в городе удобными коммуникациями; как писал в 1720 г. иностранец, «каналы уже в таком состоянии, что можно плыть от дома в Неву и дальше в открытое море»[958]. Лишь после смерти Петра в городе стали появляться пешеходные мостики. 17 мая 1726 г. по указу Екатерины I велено было на Красном канале «зделать у подъемного мосту, которой через канал у Почтового двора, по обе стороны того мосту мосточки розводные для переходу пеших, ежели когда случитца поднять тот мост, и тогда б пешим идущим остановки не было»[959].

И все же отсутствие мостов через Неву и большинство других рек и каналов сильно затрудняло жизнь первых петербуржцев. На основе данных, приводимых Ю. Юлем, начало службы перевоза через Неву и между островами относят к 1710 г.[960] Во время ледостава и ледохода части города оказывались оторванными друг от друга, что со временем привело к образованию почти при каждой петербургской слободе собственных кладбищ: ждать, пока кончится ледоход или установится ледовая дорога на первое кладбище Петербургской стороны, мог далеко не каждый покойник.

Регламентация строительства и жизни в новом городе имела глобальный характер. Об этом уже много написано, и можно лишь вкратце повторить общеизвестное. Ни один дом, ни одно строение не могло возводиться в Петербурге по воле хозяина, так, как ему нравилось. На все существовали четкие инструкции и регламенты, над всем царил дух регулярности. Он виден уже в утвержденных планах застройки Васильевского острова, разбитого на равные кварталы, рассеченные каналами. На берегу этих каналов, ни на дюйм не отступая от утвержденной линии (в один горизонт), должны были стоять, тесно прижавшись друг к другу, дома петербуржцев. Указы детально регламентировали такую сплошную фасадную застройку.

Впрочем, это не означало, что жилища граждан предполагалось строить одинаковыми как близнецы. В 1714 г. в канцелярии главного архитектора города Д. Трезини были утверждены типовые проекты (точнее – образцовые рисунки) жилых домов трех типов: для «именитых», для «зажиточных» и для «подлых». Так же предполагалось строить и загородные дома, причем хозяева заранее знали, какого размера у них должны быть конюшни, сараи, амбары и людские избы[961].

Эти принципы застройки были глубоко чужды традициям русской национальной архитектуры, привычкам и менталитету народа. В старинных русских городах на линию улицы выходил не дом, а огород или сад (точнее – его высокий, «обигленный», глухой забор). Просторный дом со множеством клетей и пристроек возвышался в центре усадьбы, привольно окруженный сараями и конюшнями. Такой дом стоял в отдалении от усадьбы соседа. Поэтому требования Петра к петербуржцам селиться в домах, выдвинутых на красную линию улицы и стоящих «сплошной фасадой», стена к стене, казались людям дикостью, издевательством, создавали множество непредвиденных неудобств. Однако возражать русскому самодержцу никто не смел и строили так, как он хотел.

Поначалу никакой регламентации в застройке улиц и домовых участков Петербурга не было. Петр лишь рекомендовал строить улицы прямо, «ибо одна работа – прямо или криво делать»[962]. Но издавна известно, что у нас при этом срабатывает правило: если что-то строится стихийно, то непременно выходит криво, а если что-то и строится регулярно, то обязательно бывает недостроено. Так было на первых улицах Петербурга. Лишь не ранее 1710 г. Петр начинает требовать, чтобы дома строились в один горизонт, их фасады непременно выводили на улицу, а хозяйственные постройки оставляли в глубине участка[963]. Указ 1712 г. предписывал, что дома нужно строить на «красной линии», «а не посередь дворов своих», «как в старину делали»[964]. Здания, согласно директивам полиции, должны быть поставлены так, чтобы «никакое строение за линию или из линии не выдавалось, но чтоб улицы и переулки были равны и изрядны»[965]. Более того, здания предписывалось возводить в стык с домом соседа. Для чего это делалось? Для «регулярства», красоты, конечно! Как известно, царь хотел, чтобы Петербург стал «второй Амстердам», где вдоль тихих каналов высятся сплошные фасады прижатых друг к другу домов и их чистые, высокие окна приветливо смотрят на мир. Так будет и в Петербурге, мечтал романтик Петр и указывал предусматривать при строительстве зданий смыкание соседних домов «в одну стену» (т. е. между домами должна быть общая стена) и для этого из стен к соседям «выставливать кирпичи впредь для смычки», иначе ослушникам было обещано разломать углы построенных жилищ[966]. Строить надлежало также из предписанного указом материала и по указной технологии. Как уже сказано выше, в 1711 г. Петр собственноручно построил на Городовом острове у Петровского моста «образцовую мазанку» для типографии. Устройство и метод сооружения мазанки было велено брать за образец при постройке жилья и публичных зданий. Мазанки казались удобными, простыми, красивыми и менее пожароопасными, чем обычные деревянные избы. Поэтому указом 4 апреля 1714 г. деревянное строительство в городе было запрещено[967]. Однако власти вскоре одумались: мечты опережали реальность, и от деревянных домов, при всем желании царя, отказаться было невозможно – камня, кирпича, каменщиков в городе не хватало даже на казенные стройки.

Кроме того, деревянное строительство имело в России огромный исторический опыт. Возведение такого дома напоминало работу с деталями современного детского конструктора – сборка привезенного в разобранном виде сруба занимала у плотников два-три дня. Петру, спешившему поскорее возвести целый город, без деревянных построек было не обойтись. Поэтому деревянными домами застраивалась Московская сторона, Охта и даже Васильевский остров, где поначалу строить из дерева было категорически запрещено. Чтобы ввести деревянное строительство в законное русло и успокоить собственную совесть, в 1719 г. Петр предписал изготовить деревянный образцовый дом[968].

Особенно решительную борьбу с самодеятельным, нерегулярным строительством царь повел с 1715 г., когда был издан грозный указ, «дабы нихто нигде против указу и бес чертежа архитекторского (включая солдацкие и нисших мастеровых людей) отнюдь не строился, под лишением всего того, что построил и, сверх того, за каждое жилье – десять рублев» штрафа[969]. Такие решительные указы впоследствии повторялись многократно. С 1718 г. следить за постройками частников взялась Главная полицмейстерская канцелярия, в штат которой, по предложению Леблона, вошел архитектор. Только он мог дать разрешение на строительство дома, выдать заявителю особую гравюру-чертеж («рисунок печатный») дома, который ему полагалось строить по статусу[970]. Принципиальных отклонений от окончательно утвержденного проекта не допускалось, можно было только (да и то лишь по специальным отметкам на чертеже) «переменить порталы и чердачки», не срубать на участке хороший лес, а «также и фонтану делать, смотря по месту»[971].

Но даже если петербуржец построил свой дом, как тогда говорили, «по архитектуре», то есть по плану, утвержденному, вероятно не без проволочек и «проторей», у Трезини и в полиции, у него не было никакой гарантии, что здесь он поселится насовсем. Его всегда подстерегала «чума переселений». Во-первых, как уже сказано выше, земля, на которой стоял дом горожанина, не была его собственностью, ею владел государь, и в любой момент отмеренный застройщику участок мог быть отобран или обменен на другой, что и происходило довольно часто. Во-вторых, в городе шли непрерывные перестройки и перепланировки. Инициатором их был сам Петр, в голове которого, скажем мягко, до конца не было ясного представления насчет застройки столицы. Как справедливо писал посетивший город в 1730‑х гг. К. Р. Берк, «за эти прошедшие 30 лет в Петербурге было построено больше, чем можно увидеть глазами, так как очень многое из хорошо построенного снесено, а взамен построено другое, или же построенное разрушилось до основания и возведено заново»[972]. По мнению И. Э. Грабаря, «многое из того, что строилось по его [Петра] указаниям, вскоре, по его же настоянию, перестраивалось. Нередко постройка прекращалась после того, как были выведены фундаменты, и затем продолжалась по новому плану. Часто здание начинал один архитектор, продолжал другой, а кончал третий»[973]. Огромный, тяжелый труд, кучи денег исчезали из‑за расхлябанности, непродуманности в организации всего градостроительного дела, да и просто из‑за капризов царя.

Если траты на строительные эксперименты царя финансировала казна, то расходы жителей на переселения внутри города брались из их же кармана, при этом перепланировкам улиц и целых частей города не было конца – власти метались из одной крайности в другую. После того как котлинский проект был «подморожен», приехавшие в Петербург строились на Городовой, Московской и других сторонах. На основании устных распоряжений царя Трезини в 1712 г. сделал чертеж Московской стороны, и «царедворцы взяли места на Московской стороне и начали строиться»[974]. Однако вдруг в октябре 1714 г. части переселенцев был дан указ срочно переезжать с Московской стороны на Выборгскую. Но и это оказалось временным решением, вскоре появился новый указ: чтобы все «хоромное строение с мест своих сносили и строили на Васильевском острову», где заново создавался город и где под застройку выделяли участки[975].

Естественно, что люди, только что построившие на новом месте дома и начавшие к ним кое-как привыкать (заметим, что это было непросто – Берхгольц писал в 1721 г., что жить в петербургских домах – мучение: «под моею спальнею – болото, отчего полы, несмотря на лето, никогда не были сухими», половицы покрыты каемкой плесени и дамы на каблуках непременно проваливались бы в щели)[976], отчаянно не хотели опять подниматься и переезжать на новое место. Когда чтение указов на улицах не помогало, упрямцев штрафовали, а потом партии каторжников под конвоем солдат ломали крышу у дома или сбивали его с места. Указ от 14 января 1721 г. о переселении с Московской стороны на Васильевский остров был почти людоедским: у не переехавших вовремя «прослушников» было приказано «в апреле месяце у всех изб кровли и потолки сломать и крыть не давать» или выселить упрямых «неволею в черные избы»[977]. Многие были в отчаянии. Как писал прусский посланник Мардефельд, «этот приказ отзывается на всех богатых купцах всех наций, которые ведут оптовую торговлю, ремесленниках всех родов, мясниках, пивных и винных торговцах, одним словом, на всех, которые заботятся о необходимости и приятности в жизни. Жители находятся в отчаянии: их лишают домов, садов, теплиц, а потом по произволу заставляют на новых местах опять селиться, а все, живущие по реке, должны строить каменные дома»[978]. Действительно, был единственный способ избежать переселений и остаться на Адмиралтейском острове – это построить каменный дом. Таких жителей уже не трогали, но для большинства петербуржцев каменное строительство было не по карману. В целом в немалой степени благодаря головотяпству Петра и его окружения, сразу не определившего места застройки города, переселения стали мукой для жителей, вели к бесчисленным расходам, трате сил и средств. Угрозы репрессий становились единственным языком перестройки «парадиза», а переезды растягивались на годы[979].

Эти переезды почти не касались тех жителей Адмиралтейской, Литейной и других слобод, которые работали на верфи, в Литейном дворе и на других производствах. Но зато их угнетали перепланировками Адмиралтейской стороны, запретами на достройку, перестройку и даже ремонт их домов – считалось, что так можно сэкономить нужный для Васильевского острова строительный материал. Указ об этом вышел в 1716 г. Часть жителей, не кончивших ремонт, получили разрешения на достройку и, полагая, что власть контролировать их не будет, что-то сделали заново. Тут-то и разразилась гроза. Чиновники пошли с проверкой по домам и выяснили, что, например, ландрихтер Иван Нахолов вместо того, чтобы «старое строение перемшить, да вновь построить баню», посмел не только перемшить (т. е. заново проконопатить) три избы, но и прирубил к ним новые сени, да еще заново поставил «две светлицы, да людскую избу». Нет, такую дерзость обнаглевшему частнику государь простить никак не мог – дом Нахолова был конфискован в казну![980]

Избежав чумы переселений и наказания за пристройку нового нужника, можно было попасть под секиру перепланировки. Дело в том, что власти, не препятствуя поначалу свободной застройке Адмиралтейской и Московской сторон, разом спохватились и с 1715 г. начали поход против нерегулярности, взялись «прямить» улицы, естественно, совершенно не считаясь с уже существующей застройкой. План «регулярной» перепланировки составил Маттарнови, позже, в 1719 г., его исправил архитектор Н. Ф. Гербель, и после этого «поход» начался. Взяв в руки план Гербеля, архитектурные ученики и солдаты принялись лазать по участкам и ставить вехи – колья. По ним и должны были пройти строго «в линее по архитектуре» новые улицы, а «неправильно, не по линии» стоявшие дома и постройки надлежало (естественно, за счет владельцев) перенести к «линее» или уничтожить[981]. Думаю, что намерения властей вызвали панику и тоску у жителей кривоватых улиц слобод. По другим, полулегендарным источникам известно, что для «прямления» улиц каторжники, приписанные к архитектурным командам, таскали по улицам сколоченную из бревен раму – «прямилку». Если «прямилка» не проходила между двумя стоящими фасадами друг к другу домами, то их надлежало сносить. К тому же полагалось ставить дома один подле другого, чтобы «в купности быть… а не так как ныне в расстоянии живут»[982]. С тем обстоятельством, что перевезенный дом из‑за этого приходилось порой ставить в болото, не считались. Главное, чтобы было все внешне красиво, в линию, и густо – «в купности».

Особо заботились власти (и не без оснований) о пожарной безопасности города. Пожары вызывали суеверную панику – так они были страшны. Даже само упоминание слова «пожар» или «пожарный случай» в официальном документе сопровождалось «обереговой фразой»: «…от чего, Боже, сохрани!..»[983] В отличие от Москвы, здесь была хорошо налажена пожарная служба, работой которой руководил сам Петр, если, конечно, находился в это время в столице. Обычно о пожарах оповещали ударами колокола и пушечной стрельбой. Приехавшие на место пожара гарнизонные солдаты и добровольцы крючьями, баграми и другими определенными законом инструментами дружно раскатывали по бревнышку соседние с пожарищем дома, чтобы не дать огню перекинуться на них. Хозяевам домов приходилось в это время смотреть в оба за своим добром: в толпе было немало воришек, да и пожаротушители были не прочь прихватить что-нибудь на память, хотя за это полагалась виселица. Кроме того, по новым, заведенным царем обычаям к месту происшествия прибывали так называемые пожарные трубы, которые Петр вывез из Голландии, и начиналось «регулярное», организованное тушение очага возгорания. Известно, что царь любил тушить пожары, распоряжался на них как заправский брандмейстер и собственным примером отучал жителей от привычной им роли зевак-фаталистов. При Петре страшных пожаров не было, они произошли позже – в 1736 и 1737 гг., когда сгорели слободы почти всего Адмиралтейского острова.

Во избежание пожаров летом в Петербурге простолюдинам (по терминологии тех времен, «подлым») с 1720 г. было запрещено иметь индивидуальные бани. Все жители должны были ходить в общественные – торговые бани. Их много было на Городовой стороне, на Карповке[984]. Вероятно, и люди, жившие на Московской стороне и Васильевском острове, грязными тоже не ходили – и для них были построены общественные бани[985].

Домовладельцы обязывались ежемесячно чистить печные трубы, которые должны были стоять неблизко от стен и иметь такую ширину, чтобы в них мог пролезть трубочист. Жителей штрафовали, если полицейский видел в их покоях неподмазанные глиной потолки, а во дворе оплывшие берега противопожарных прудов и канав. Знаменит был в городе прапорщик Д. Струков. Вместе со своей командой с 1711 г. он ходил летними ночами по городу и нюхал воздух, вылавливая тех, кто пытался тайком истопить баню или испечь хлеб[986]. Делать это разрешалась только по воскресеньям и четвергам, если, конечно, не было ветра и жары. С 1719 г. полицейские даже стали опечатывать печи в домах горожан – Струков и его «нюхательная» команда не справлялись с ночными нарушителями указов[987].

С 1710 г. в Петербурге начали организовывать противопожарную службу, назначив в каждой части ответственных за это дело людей. Все работоспособные горожане были расписаны по пожарным командам, имели дома инструмент и приспособления для тушения огня. Как только раздавался пожарный сигнал, они должны были, бросив все дела, мчаться на пожар. Как уже сказано, первым на «насосе медном с вертлюгами железными» прибывал сам царь – большой знаток пожарного дела. Среди штатных пожарных «снастей» упоминаются: «крюки пожарные большие», «вилы малые», багры, топоры, лестницы, ведра, щиты, лопаты, «кошели с веревками», а также «парусы» – по-видимому, куски парусины, которыми накрывали локальные очаги возгорания[988].

Пожарные «заливателъные машины», которые появились в Петербурге, по тем временам были еще необыкновенной новинкой. Дело в том, что в 1699 г. Ян ван Хейден совершил переворот в пожарном деле – он изобрел пожарную машину с насосами и брандспойтом. Как часто бывает, если разложить созданное Яном и его братом Николасом на составные части, то от изобретения вроде бы ничего не останется. В самом деле, насосы всегда были в ходу у жителей низкой, подтопляемой водой Голландии, а также у моряков, а гибкие кожаные шланги являлись непременным атрибутом работы виноделов во многих странах. Да и пожарный насос к этому времени уже существовал, но братья ван Хейдены непрерывно совершенствовали свое детище и в 1699 г. запатентовали изобретение, значение которого можно сравнить с изобретением пенициллина – столько человеческих жизней оно спасло!

Как тушили огонь раньше, всем известно: заливали водой, которую подавали ведрами люди, встававшие цепочкой от водоема до места пожара. Потом был придуман упомянутый выше насос, в который лили воду теми же ведрами, а насос выбрасывал водяную струю в огонь. В 1671 г. братья усовершенствовали устройство, через которое выбрасывалась из насоса вода: создали специальный металлический мундштук. Затем этот мундштук они посадили на длинный кожаный шланг, который позволял подавать воду уже на значительном расстоянии от насоса. Это был первый шаг. Не менее важным оказалось изобретение Яном ван Хейденом устройства, сочетавшего в пожарной машине всасывающий (из водоема или емкости) насос с уже изобретенным ранее передающим или выбрасывающим воду насосом. Это резко изменило всю тактику и стратегию пожаротушения, действие машины стало значительно более эффективным: ее подгоняли к месту пожара, одни шланги тянули к воде, другие – к огню, и нужно было только сильнее качать ручки насоса. Это был гигантский шаг в деле пожаротушения. Но и это не все! Ян ван Хейден был не только изобретателем усовершенствованной пожарной машины, но и создателем противопожарной службы. У него был организаторский талант, который он еще ранее проявил при создании в Амстердаме системы первого в Европе уличного освещения. Хейден добился, чтобы Амстердам был разбит на 60 районов и в каждом учреждены районные службы пожаротушения с командами из числа горожан и приписанными к ним пожарными машинами. Брандмейстеры со специальными, видными издали жезлами и их ассистенты умело организовывали борьбу с огнем, а также с обычными для таких событий паникой и бестолковостью. Тогда же стали впервые держать зевак на безопасном расстоянии и при необходимости привлекать самых сильных из этой толпы к делу. Если человек отказывался помогать пожарным, его штрафовали. Да и за самими пожарными был установлен эффективный контроль: перед тем как идти на пожар, они сдавали брандмейстеру личный жетон [989] . После было видно, все ли вернулись из огня. Пострадавший при тушении пожарный лечился за счет города. Словом, Ян ван Хейден был большим умницей, и Петр, будучи в Голландии, несомненно, познакомился с ним и его изобретениями. Эти изобретения, как и всю организацию пожарной службы (включая постоянное дежурство у «пожарных заливательных труб», раздачу населению пожарных принадлежностей, расписание обязанностей каждого домовладельца), царь внедрил в своем Петербурге.

Регламентация вида и типа домов, застройки улиц, частей города была элементом тотального полицейского контроля над жизнью петербуржцев, который установился при Петре – истовом проповеднике концепций «регулярного государства», стороннике популярных в то время идей насильственного перевоспитания подданных на началах разума, рациональности, законопослушания и дисциплины. Петербург стал настоящим полигоном для осуществления этих идей. Здесь, на берегах Невы, создавался не просто город для жизни людей, а город-образец, и жители его, по мысли Петра, должны были стать тоже образцовыми для всей страны. Важно иметь в виду, что Петербург был основан единым волевым решением верховной власти. Он не имел типичного для средневековых городов самоуправления. Поэтому роль чиновника, особенно – полицейского, была здесь поистине огромна. В мае 1718 г. именно в Петербурге была впервые образована Главная полицмейстерская канцелярия во главе с генерал-полицмейстером графом А. М. Девьером. В 1725 г. в канцелярии числилось 76 служащих[990]. До этого функции полиции во многом лежали на гарнизоне[991]. Полномочия нового учреждения были весьма обширны. Инструкция, данная царем Девьеру, предписывала полиции не только наблюдать за строительством и архитектурой, но и заботиться о чистоте, пожарной безопасности, паспортном режиме, торговле, бороться с преступностью, печься о нравственности горожан, следить за их поведением, словом, «раждать добрые порядки», а «непотребное житье отгонять»[992].

Поэтому неудивительно то огромное количество указов, которые непрерывным потоком обрушивались на головы жителей города. «Под жестоким штрафом» их предупреждали о необходимости не только строить свои дома «по архитектуре и в один горизонт», но и предписывали, где копать пруды и канавы, как возводить и чем красить заборы, сараи, конюшни, какие делать балясины на крыльце. В 1722 г., после очередного наводнения, было предписано всем жителям поднять уровень полов с прежних 9 футов 7 дюймов до 12 футов 7 дюймов, чтобы напором наступающей воды все полы не поднимало[993]. Жители были обязаны мостить и посыпать песком улицу перед своим домом, копать и поддерживать в рабочем состоянии водоотводные канавы, укреплять откосы каналов, делать набережные и причалы, сажать деревья, убирать мусор и т. д. и т. п.[994]

В Петербурге, по примеру европейских городов, было налажено уличное освещение. В 1720 г. английский мастер И. Петлинг представил Петру «абрис фонарю» и потом был «сделан один такой образцовой фонарь», с литыми, полированными стеклами. Его поставили у Зимнего дома царя. Петр одобрил сооружение и приказал изготовить 595 подобных фонарей[995]. Это были масляные фонари, спаянные из «двойного белого железа»[996], они стояли на Петербургской стороне возле государственных учреждений[997], а также на Адмиралтейском и Васильевском островах. Содержали их за счет жителей. Для этого в 1723 г. Петр распорядился положить особый налог «на содержание в Санкт-Петербурге… фонарей и в улицах чистоты». Тогда же зона освещения и порядка была расширена: «И за Мьею речкой на строение и содержание фонарей, и в них огня с их принадлежности, и для содержания чистоты в улицах фурманов (т. е. повозок для вывоза мусора. – Е. А.), и протчаго, положить збор з жителей»[998]. Как это бывало и с другими начинаниями Петра, за которые жители должны были расплачиваться своими деньгами, «фонарное дело» двигалось медленно, и в 1723 г. столицу освещал всего 141 фонарь[999].

Как известно, Петру принадлежит знаменитая фраза: «Париж воняет!» Его «парадиз» вонять не имел права. Регулярность строительства позволяла более последовательно, чем в других городах, провести в жизнь правила гигиены. Полиция следила за чистотой улиц, порядком на рынках, опрятностью торговых мест и даже требовала, чтобы продавцы съестного надевали специальные фартуки. Наблюдение за другими правилами торговли тоже входило в обязанности полиции – меры и весы должны быть «заорлеными, прямыми (т. е. с клеймом, точными. – Е. А.)», а цены невысокими, неуказная торговля пресекалась, в праздник в лавках сидеть было запрещено. Крыши на палатках и шалашах надлежало делать из холстины, а не из рогож, запрещалось также продавать «нездорового какого съестного харчу и мертвечины». Полицейские работали и «дегустаторами»: проверяли, нет ли в вине примесей воды или кваса[1000].

Рублем и плетью они выбивали из петербургских жителей скверную привычку выливать помои, сваливать «скаредный помет и мертвечину», строительный мусор перед домами, в реки или каналы. Дело это было для полиции непростое, хлопотное. Как известно, в регламенте Адмиралтейств-коллегий самой короткой, но, наверное, самой трудноисполнимой должностной инструкцией был регламент профоса, которому предписывалось смотреть, «чтобы не испражнялись мимо отхожих мест», ловить таких любителей вольного воздуха, заставлять чистить место преступления и пороть их морскими кошками – многохвостной плеткой. Добиться чистоты было трудно. Петровские указы с грустью и меланхолией констатировали как непреложный факт: «Многое скаредство и мертвечина валяется по улицам»[1001].

Как только раздавался «тревожный бой» барабана, горожанам следовало быть возле дома и ждать распоряжения начальства[1002]. Дело в том, что с 1719 г. городские власти активно реализовывали царский указ, чтобы «для лутчаго прекращения воров и протчих непотребных людей зделат шлахболы (шлагбаумы. – Е. А.) и при них быть от всех дворов ночному караулу». В своем указе 1719 г. об этом нововведении Девьер успокаивал жителей, волновавшихся, как бы их не переквалифицировали в будочников: «Иному достанетца такой караул в месяц одна ночь»[1003]. Из горожан, организованных в десятки, полусотни и сотни, были созданы ночные дозоры, которые следили, чтобы «в ночи, в неуказные часы никто не ходили, кроме знатных персон, и огни в домах тушили, и никакого питья и товаров не продавали». Всего еженощно караулить ночную тишину должны были 1200 сторожей. Если же исходить из того, что в городе было 40 000 жителей, то на каждого выпадало одно дежурство в месяц. Но реально в начале 1720‑х гг. жители охранное дело саботировали и выставляли 171 караул в ночь – всего 342 человека, остальные караулы восполнялись военными[1004].

В городе практически действовал, по-современному говоря, постоянный комендантский час, обусловленный законами военного времени. Согласно регламенту Адмиралтейства, «ходить по улицам после десяти часов в летнее время, а в зимнее после осми часов… запрещено»[1005]. Этот регламент распространялся не только на военных, но и на всех горожан, и строго соблюдался. В 1720 г. полиции и стражникам предписывалось «в неуказные часы никого без фонарей не пропускать, кроме знатных персон и при них служителей, також бабок повивальных, но и у тех бы были фонари, которых пропускать без задержания, но и меж до теми присматривать же, не будет ли кто другие под тем видом приходить, паче же ис подлых». Из «подлых» – простолюдинов – разрешалось с фонарем пропускать «за крайней нуждой» только по одному человеку, при этом «осматривать, кто что понесет явно или тайно под полою и свидетельствовать, чьи то подлинно, и не имеетса у них какова к воровству оружия, и к зажиганию серы, пороху или иного тому подобного». Солдатам и матросам полагалось иметь при себе особые «билеты» от своих командиров – тогдашняя разновидность увольнительной. Естественно, наведение ночного порядка и тишины не обходилось без шума, драк и скандалов. В феврале 1720 г. пороли кошками шпажного мастера Василия Зернова, который был взят «у рогаток в неурочные часы бес фонаря и с караульщиком дрался и брать себя под караул не давался»[1006]. Точно так же поступали с теми, кто пытался выйти из города без «пропускного письма». Таких, как школьник Василий Рокотов, шедший без пропуска, «на заставе на Красном Кабачке», «брали под караул»[1007]. В целом порядок в Петербурге, по-видимому, был. Как говорил в 1731 г. академик Бильфингер, «я в течение 5-ти с половиной лет ни разу не слыхал, чтобы когонибудь ночью на улицах ограбили. И это я считаю за верх искусства русской полиции… Если кто-нибудь на улице или в доме вздумает на меня напасть, то я кричу „Караул!“, ближний сторож, услышав мой крик, ударяет в трещотку, которая у него в руке, и приближается к месту шума. То же делают все соседственные сторожа, которые, услыша трещотки, производят тот же звук и отправляются в направлении сигнала. Так смысл доходит в одно мгновение, подобно беглому огню до ближайшей казармы или гауптвахты, во второе мгновение все выходы улиц заперты, в третье мгновение виновник шума сидит на гауптвахте и ожидает наступления дня с твердой уверенностью в справедливом награждении. Теперь вы верите, что город безопасен!»[1008]

И все же лучше было не быть таким оптимистом, как академик Бильфингер, который жил во Францужеской слободе, и ночью не выходить из дома. Зимой одинокого ночного путника поджидали не столько убийцы и грабители, с которыми полиция боролась, сколько волки, целыми стаями – в 30–40 особей – вторгавшиеся в город и дерзко нападавшие на людей и скотину прямо на улицах и набережных. Как пишет иностранный путешественник, зимой голод толкает хищников на дерзкие нападения в черте города. Собаки – первые, кто подвергается нападению волков, их «уволакивают от дверей домов и со дворов. В 1714 г. в городе Петербурге волки, напав на часового перед Литейным двором, свалили его на землю. Другой солдат прибежал на помощь, но его тут же разорвали и сожрали»[1009].

Хозяева домов обязывались сразу же приносить в полицию ведомость о каждом человеке, который к ним приехал, будь то отходник или постоялец, которому негде было переночевать. Хозяин должен был извещать полицию и обо всех, кто уезжал из его дома. Нарушителя указа ждали кнут, каторга и конфискация имущества. Указом 20 июля 1718 г. предписывалось «всех гулящих и слоняющихся людей, особливо которые под видом, аки бы чем торговали, и которые будут по улицам пьяные кричать и песни петь, и ночью ходить, и не в указные часы шататься – таких хватать» и сдавать в полицию[1010]. Петр сам строго следил за состоянием улиц и порядком на них. Многие городские чиновники, от губернатора Меншикова, генерал-полицмейстера Девьера до последнего сторожа, заснувшего на посту, отведали его знаменитой дубинки.

Конечно, это не избавляло город от грабежей, краж и безобразий. Беглые прятались в городе и в его окрестностях. В 1721 г. был схвачен вор, беглый солдат Петр Федоров, который обворовал казенный амбар. Из допроса видно, что он «первую ночь начевал за рекою Большою Невою, близ Литейного двора, в пустом дворе… другую ночь – на Оптекарском острову, за торговыми барками, третью – в вольном доме на Сытном рынке у отставного урядника, у Савелия Григорьева». В ночь кражи «был он в поле за солдацкою Бахмеотовой слободою пьян и проснулся в полночь, и пошел по малой речке по берегу между Санктпетербургского и Аптекарского острову (т. е. по Карповке. – Е. А.), где нет караулов, и пришел к старому Казенному дому», после чего и влез в амбар[1011]. Как видим, передвигаться по ночному городу можно было и не натыкаясь на караулы.

Солдат Филипп Коровин был из таких же «шалунов», как Федоров. В феврале 1723 г. он снял с чердака сушившееся там белье лавочных сидельцев. Любопытен список снятых им вещей: «рубаха, двое портки, платок пестрой, четыре полотенца, три платка шапочных, пять галстухов, две повяски, две наволочки». А так как дело было в феврале, то, видно, бельевой вор так гремел заледенелыми портками и галстуками, что был замечен и снят с чердака разбуженными жильцами[1012]. В 1724 г. произошло вообще событие уникальное – обворовали самого царя. Из мыльни государя в Петергофе караульный солдат Василий Истомин и его 14-летний сообщник украли три занавески. Истомин был пойман и приговорен к смертной казни, замененной кнутом и каторгой[1013]. Видно, краж царского имущества опасались и раньше – в 1719 г. у кузнеца был заказан «большой железный замок в Летний дом Ее величества к казенной Ее величества», то есть к особой кладовке[1014].

Впрочем, и днем, как и теперь, со своих вещей глаз спускать было нельзя – украдут в один миг! Беглый солдат Федоров помянул на допросе, что жил в «вольном доме на Сытном рынке». Поблизости были многочисленные притоны, и вообще место имело славу московской Хитровки. Иностранный путешественник писал: «Если пройти далее мимо крепости, то подойдешь к татарскому рынку, расположенному против кронверка. Здесь можно частично просто на улице, на дороге, частично в двух рядах лавок купить дешево всевозможные товары, такие, как старое платье всевозможных национальностей, лапти, все сорта старого железа, нитки, старые веревки, деревянные седла… и тому подобные вещи. У этих лавок обычно находится большая часть продавцов, и толкотня бывает так велика, что тот, кто туда попадает, должен беречь свой кошелек, шпагу, также шляпу и парик или должен для лучшей безопасности держать все это в руках. Если бы некий гренадерский капитан гвардии (немец), а также некая дама были бы поосторожнее, то не пошли бы домой – первый без шляпы и парика, а вторая без ожерелья. Ибо с ними обоими случилась такая беда, что в один и тот же день, но у одного после другого и в разных местах рынка проезжающий на плохой татарской кляче всадник без всякого разрешения отнял эти украшения каждое особым движением. Затем он, под смех толпы, поблагодарил их, повернувшись к ним спиной и тут же с кратким приветствием предложил краденое в продажу и вслед за тем поехал своей дорогой»[1015].

25 февраля 1722 г. посадский Переславля-Залесского Федор Саврасов кричал «Караул!» и был приведен в полицию с каким-то прохожим. Саврасов показал, что торгует «в мясном ряду, в мазанке и сего февраля… купил он на рынке ящик – дал 6 алтын, и нес на свою квартиру, и как будет против Мытного двора, оной ящик, поставя на землю, стал мочитца, а приводной с ним человек, идучи дорогою и, нашед тот ящик, унес, и он, Саврасов, стал было у него тот ящик брать, и он стал ево (Саврасова. – Е. А.) бить, того ради он, Саврасов, кричал „Караул!“ и караульные салдаты взяли их и привели в гварнизон»[1016].

Как известно, всякую армию в походе сопровождали толпы «прилипал»: маркитанты, мелкие торговцы, прачки, проститутки и прочая подозрительная публика. Всякие попытки полководцев избавиться от маркитантских повозок были обречены на провал – армия без них обойтись не могла: где еще можно было продать трофеи, купить вино или нужные солдату мелочи, прогулять в увольнении жалованье? Так, с самого начала в Петербурге селились люди, «помогавшие» солдатам и жителям легко избавиться от денег или вкусить запретных плодов. 19 августа 1721 г., по указу генерал-губернатора А. Д. Меншикова, полиция водила по улицам Петербурга арестанта – солдата Антипа Селезнева – для опознания мужчин и женщин, обвиненных им «в розглашении непристойных слов разных чинов людем». Сохранился «Реестр, кого солдат Селезнев опознал». «Языка» водили там, где он наслушался «непристойных слов», преимущественно по притонам и так называемым «вольным» домам. Протокол опознания и допросы жильцов и хозяев, по-видимому, составлялись на месте: «На дворе торгового иноземца Меэрта никого не опознал, и сказал он, Селезнев, что той бабы нет, а он, Меэрт, сказал, что, кроме тех людей, других никаких нет и такой бабы, про которую он, Селезнев, говорил, не бывало. На дворе торгового иноземца Вулфа опознал жену ево Магрету Дреянову. На дворе государева денщика Орлова, в котором живет иноземец Иван Рен, опознал чухонку Анну Степанову» [1017] . Список первых петербургских притонов длинен, как и список прегрешений Селезнева и ему подобных гуляк, находивших даже в городе, славившемся своим строгим полицейским режимом, места злачные, «вольные», полиции недоступные. Там играли в карты и зернь, как записано в указах, владельцы их «сами шинкуют и шинкарей держат, и торгуют всяким заповедным питьем». Кабаки были самыми оживленными местами развлечений простолюдинов. В одном из указов говорится о том, что можно было наблюдать не только в Петербурге, но и по всей стране: «А больше живут в кабаках и в торговых банях, на рынках и в харчевнях, и в вольных домах» [1018] . Речь идет о спившихся субъектах, которые пропили все и жили безвылазно в кабаках и банях, так как выйти на улицу им было не в чем. Во время переписей и облав они проходили по разряду «голые».

За 1721 г. сохранилось дело, живо передающее «проблемы» любителей хмельного. 27 февраля живописец Федор Григорьев и его ученик поймали и привели в полицию целовальника Григория Никитина. Оказывается, рано утром они шли на работу «на Гончарной двор для письма обрасцов и пришед к избе, где продажа винная, увидали целовальника… несет из Невы-реки в горшке воду с крупою и с тою водою они ево, целовальника, поймали», заподозрив, что тот разбавляет драгоценный напиток простой водой. Целовальник стоял на допросе на том, что не вино разбавлял, а «ходил на Неву-реку по воду для варения на пропитание себе каши, в котором горшке и крупы были» [1019] . Наличие крупы на дне горшка и решило дело в его пользу. Что было с непротрезвевшими с вечера живописцами, не знаю – наверное, выпороли плетью да выпустили.

На тему петербургских празднеств написано уже много работ. Из них следует, что с самого начала истории города в его жизни сложился целый набор праздников, как старых, традиционных (церковных), так и новых, светских, которыми отмечали, прежде всего, победы русского оружия, памятные даты из жизни царя и его семьей. В те времена впервые люди увидели «потешные зрелища» вроде маскарада, любителем которого был сам государь. При дворе, а также в домах знатных вельмож с 1718 г. регулярно устраивали ассамблеи, «заседания» Всепьянейшего собора, семантика которого остается в значительной степени неисследованной. Шутовство, как и в XVII в., процветало при петербургском дворе Петра.

Иван Балакирев стал самым знаменитым шутом русской истории много лет спустя после своей смерти в 1760 г., точнее через 70 лет, когда в 1830‑х гг. легендарные истории о нем были собраны кем-то в анонимную книжку «Анекдоты о шуте Балакиреве». Эта книжка об уморительных проделках и остроумии шута стала необыкновенно популярна в народе, и имя Балакирева знал каждый…

«Анекдоты» рисовали образ сидящего у ног царя Петра I умного шута в дурацком колпаке, который своими прибаутками и дурашливыми, якобы «не к месту», словами открывает властителю глаза, издевается над настоящими дураками и славит истину и справедливость. В жизни все было гораздо сложнее. Конечно, всем было ясно, что придворный шут, «дурак» – это не клинический дурак, а особого рода служащий, а если над ним и потешаются, то так же могут потешаться над любым подданным государя – будь на то царская воля! Кто-то из придворных, видя грустно стоявшего в сторонке шута, решил уколоть его и спросил: «Когда ты умрешь, дурак?» «Не знаю, – мрачно отвечал Балакирев, – но, вероятно, после тебя, потому что в списке дураков видел свою фамилию после твоей».

Петр I – великий реформатор – прошел через нашу историю окруженный не только талантливыми сподвижниками, но и пьяными, кривляющимися шутами. Из них многие принадлежали к родовитым, графским и даже княжеским фамилиям. Иван Алексеевич Балакирев вышел из столбовых дворян. В молодости он попал в армию, служил в Преображенском полку. Ловкий и умный преображенец был зачислен в штат придворных служителей. Мы не знаем, шутил ли он при первом императоре, как описывают это «Анекдоты», но нам известно точно, что Балакирев при Петре сильно пострадал, оказавшись втянутым в дело любовника царицы Екатерины, Виллима Монса. Он якобы работал у любовников «почтальоном». В 1724 г. за связь с Монсом Балакирев получил 60 ударов палками и был сослан на каторгу. К счастью для Балакирева, Петр вскоре умер, и Екатерина, став государыней, вызволила с каторги верного слугу. Однако только при Анне Иоанновне его окончательно призвали в шуты, и вот уж тогда-то он и прослыл за большого остроумца.

Но не будем этому умиляться. Если бы нам довелось увидеть шутки Балакирева и ему подобных, то ничего, кроме отвращения к этому похабному зрелищу, мы бы не испытали. Люди же прошлого иначе относились к непристойным словам и грубым выходкам шутов. Психологическая природа шутовства состояла в том, что шут, говоря непристойности, обнажая душу и тело, давал выход психической энергии зрителей, которую держали под спудом строгие, ханжеские нормы тогдашней морали. Как пишет историк Иван Забелин, «на то и существовал в доме дурак, чтобы олицетворять дурацкие, а в сущности вольные движения жизни». Так было и с Балакиревым. Его шутки-интермедии, густо замешанные на непристойностях, тянулись порой годами. То он жаловался в Синод на непослушную жену, и церковные иерархи, под гогот придворных, уговаривали его супругу к «вступлению в брачное соитие по-прежнему». То вдруг начинались непристойные ссоры Балакирева с другими шутами, и весь двор помирал со смеху от эпизодов этой «войны»… А между тем распри шутов были нешуточные, борьба за милость государыни тут шла с не меньшим напряжением, чем в среде придворных – с кляузами, подлостями и даже мордобоем. А это и было смешно…

Не смешно было только самому Балакиреву. Это была его работа, служба – грязная и порой опасная. В одном из анекдотов шут, спасаясь от рассердившегося на его каламбуры Петра I, прячется под шлейфом платья царицы Екатерины. Это значит, что слово – единственное оружие шута – дало осечку, шутка была не понята, старинное правило прощения шута «На дураке нет взыску» не сработало и знаменитая дубинка грозного царя нависла над его головой. Так случалось и потом. Поэтому, когда в 1740 г. умерла императрица Анна, Балакирев выпросился в деревню и провел там, в тиши и покое, остаток жизни – 20 лет. Более мрачного и неразговорчивого соседа окрестные помещики в жизни не видали: свое Балакирев уже отшутил.