Некто Матвей Щукин делится историей своей жизни на встрече АА (Анонимные Алкоголики). Вместо собеседников перед ним бутылка водки. Он последовательно разливает ее в 17 рюмок по 30 граммов. 17 рюмок — но 18 глав.
1.0 — создание файла
Меня зовут Матвей, мне 58 лет. Моя мать умерла от алкоголизма. Бутылка, новенькая, с непочатой крышкой, вот стоит. Как Франц Биберкопф в этом фильме, разговаривал с рюмкой.
Аплодисменты.
Алкоголиком себя не считаю.
С расстояния трех лет, видится немного по-другому. Зашибал, бывало и неделями. Возможно, обольщаюсь; возможно, крепкий организм, в отца, которого я не знаю. Мать была худая, я — толстый. Раздаться (развалиться) мешает физический труд; когда сидел за компьютером, подряд десять лет, был толще (цена вопроса десять килограммов).
— Привет, Матвей! Уважаем твою честность и твои трудности! Идентицифи… тьфу, цируемся с тобой!
Честно про себя невозможно, но есть хитрость, сродни анестезии у врачей. Заменить я на он — я, то есть он, Матвей Щукин. Попробую без хитростей.
Три человека, за исключением бабки, с которой провел первые 18 лет свой жизни, были для меня наиболее важными. Вторая, по важности первая, — женщина, с которой прожил меньше года. С тех пор ее не видел. Поймала меня на банальную, только не для меня, наживку: семью — в наиболее приемлемой форме, в том возрасте, когда мог полагать себя от этого застрахованным. Семь близнецов от трех отцов. Менее года позволил себе обольщаться тем, что я — последний. Но — нежданный подарок: три. С ним видимся часто. В последнее время реже: мальчик вырос. Так с непрошеными подарками; жизнь — хотя кто его знает, о чем просила та клетка, ищущая себе пару. Тоже заберут.
Разрозненные возгласы: «Как ты точно сказал!», «Спасибо, что с нами этим поделился!»
Поскольку нельзя, невозможно, стыдно про себя; поскольку он за себя не может. Посмотрим, что получится.
Человек, мужчина. Какая цель его существования. Оставить потомство. Прочее — на его усмотрение.
Меня всегда интересовало, как — среди людей. До сих пор еще не разобрался. Он этот вопрос решил кардинально: пошел в армию. Выйдя через два года, уже всё знал. Происходящее у людей больше его не привлекало.
В отшельники не двинулся, для этого был слишком слаб. Люди вокруг него вились, как мухи у лампочки. Людей привлекает загадка, как можно — без них? Всякий надеется, потершись рядом, уподобиться, споймать несомненную выгоду. Представим это как феромон, приманку, почти природой данную эволюционную случайность. Почти — потому что не большого его ума хватало, чтоб это понимать, остальное добавлял цинизм. Получалось, как в игре с шариками: проиграл — не сердись. Сердились, конечно; и я сердился. Но что можно сделать с человеком, которому от тебя ничего не нужно? Красота в нем была; восхищаться красотой.
Вот так он прожил, не отдав долгов природе, ни обществу.
Встретил его, спустя долгий срок, когда уже перестал о нем и думать. Думал, в тайне от себя самого, что выяснилось сразу же, как стал сопоставлять существующий во мне образ — с тем, что увидел. Цинизма поубавилось. Как будто он старался стать человеком, как те, кого он честно обманывал. Это было поздно. Надо сказать, что я поусердствовал, отбрасывая его назад, стремясь вернуть, втиснуть его в ту искусственную существующую только в нас красоту.
Можно сказать и наоборот. Красоты поубавилось, остался цинизм. Словно бы он изо всех сил сопротивлялся даже самой эфемерной нужности своей — для меня. Видел, что я всё вижу, понимаю, что понимает, что опоздал. Проиграл — не сердись.
Пора принять первую рюмку.
Лето тысяча девятьсот восемьдесят какого-то года. Я только что оттоптал курс на местном физмате и интересовался политикой. Политика в то время была такая: с некоторым изумлением и без всякого сочувствия наблюдать пируэты власти, развернувшей на 180 градусов — кого они хотят обмануть? Крепло чувство, что — первый раз за всю жизнь (мою. Точка.), — всё лишнее отвяло и отпадает, а всё становится просто и понятно. «Верхи… не могут… низы…» — для меня и таких как я, я не сомневался, что они существуют, это было в воздухе, — может быть, и по ту сторону земного шара, воздух один, — если не отступить, держаться — навсегда. Нужно было только их найти. Не по ту сторону. Значит, Москва.
Красный туман, который расталкивая — я вынырнул, из пучины небытия. В голове гул. Я лежал под скамейкой. Еще проблевался. Пил я чуть не первый раз в жизни.
С хорошими людьми, незнакомыми — такими же как я. Вот какие хорошие: оставили меня. Сидел-сидел, потом упал, пусть валяется.
Отвернувшись, потом отпихавшись от извергнутого, полез я из-под скамейки. Пролежал, видимо, недолго. Восприятие давалось с трудом: сперва сочетать с тем, как это выглядело до того, как я выбыл. Толпа, просто толпа. Она никуда не идет. Стоят; другие сидят — прямо на граните у памятника. Броуновское перемещение — из кучки в кучку, запросто вступают в разговор с незнакомыми. Нет незнакомых, в каждом каждый узнает — себя. Если бы пошли на Кремль — одушевленные единым — кто мог бы остановить? Но нам не нужно. Их нет для нас — всё, что есть, — здесь. Укомплектовано в прочное слово: «тусовка».
Утвердившись на карачках, смог сфокусировать взгляд.
Толпы не было. На моих глазах последние разбегались. Для удивления я был слишком бухой. Не успел обозначить вопрос, как появились они.
В первый день инициации я не знал расстановки сил, пока умещал в голове новое познание полноты — был не готов потеснить ее в пользу еще каких-то фигурантов. Итак, я пялился, четвероногий баран, на новую тусовку, скорее, банду; были ли они в клетчатых штанах? — вот этого не помню. «Клетчатые штаны» — причитание сошедшей с резьбы, намедни освобожденной, прессы; даже — фильмов; а раз масскульт — значит, неправда; это всё «их». Я видел мальчиков: ну, крепких, накачанных. И улепетывающих от их одной тени моих незнакомых знакомцев. Вот тебе и Юрьев день. На Кремль?
Он не был храбрецом. Предпочитал уклониться, оставаться в сторонке, и была бы возможность отойти, не потеряв лицо, — значит, не было. Что он делал до того — не видел; солировал, как всегда, может, на чьей-то гитаре, «дай подержать». В армии ему сломали средний палец на левой руке. Колосники прогорели, обрушились, котел не топит, в казарме холодно, кто виноват? — кочегар. Его напарник был до того глупый, что — хитрый: бухал с дедами, пока он пытался в дыму наладить процесс. Всё равно повезло: неизвестно, что было бы, будь он со всеми в казарме; его стратегии тут не срабатывали. В армии индивидуалистов не любят. Он никогда не рассказывал про армию, и то, что мне услышать довелось — значило степень близости (или небрежения) такую, когда другого как судью — уже не опознаёшь, не замечаешь. Первое лестно. Так я тогда думал.
В армии — какой палец? иди, служи. Уже позже он сделал рентген, узнал: «у вас откололся кусок кости, переместился, и прирос — сюда» (с противоположной стороны пальца). К тому времени он его разработал, занимался по шесть часов в день, достиг доармейской техники, и превзошел.
Раскинув на спинку локти, сидел он через две от той, под которой я — спал. С виду неотличим был от них (нахлынувших), никаких там хайров с клешами, и если бы не место — намоленное, вряд ли бы кто подкопался. Тут его просто сшибли первым ударом, стали месить — толпой (зря, что ли, пришли). Меня в жизни не били, опыт мой был невелик: школа-институт; армию откосил, не специально, так получилось. Но происходило всё слишком быстро. Только что я возродился из грязи, меня еще может и не заметили. Поднялся на ноги, шатаясь, попер в кучу-малу.
Трудно представить, но я был тогда худой, так что даже инерцией не взял бы. Может быть, хотел поговорить, донести недавнее полученное откровение. Не ожидавшие ничего с тыла проворно перегруппировались, я получил по уху, что, в том состоянии, мало чего убавило.
Смена мизансцены. Теперь нападавшие удирали — организованно, так же, как прибыли. Меня подхватили под мышки, готового лечь.
Политика была такая. Ментам вменено было все тусовки сгребать. Но при этом с ними нельзя было ничего делать. К наркоманам закон относился жестко; но не думаю, не заметил, чтоб кто-то был под чем-то крепче алкоголя, а алкоголь это — рутинно; духоподъемно. Ментов бросили в прострации. Нелепая смена эпох.
То есть весь традиционный праздник с автозаком был в честь оставшихся: двоих.
Я опять отключился. Следующее всплытие из грёз было в обезьяннике. Слава богу, не наблевал.
Из прочих имелось два алкаша, один — спящий, занял всю шконку, другой пессимистично ломал замóк, желая отлить. Я отдыхал на полу. Не факт, что предыдущее не приснилось, но — вот они, решетки.
Товарищ мой сидел, привалившись к стене, трогая лицо. Когда я принял вертикальное положение, тоже ища что-нибудь потрогать, он злобно прошипел:
— На хуй ты полез.
— Я?
— Их было 8.
— 8 г л а з?
— Ну 7. Неважно. Они сияли, как лампочки. И они д в и г а л и с ь.
— Вообще заврался.
Доктор Ватсон, да? — И ничуть не бывало. Во-первых, это я говорю.
— Я тебе рассказываю как нам рассказывали. Физика сейчас такова, что ее невозможно вывести из опыта. Даже в микроскоп, никакие приборы не берут. Только придумать. Кварк — это вообще творог, на каком-то из славянских языков. А чувак, который его изобрел, потом ушел в лингвисты. — (Я еще не догадывался, что повторю его траекторию.)
У нас был классный препод на первом курсе, Верблюд. Еврей, как без этого, хотя фамилия русская. Политикой он не интересовался, но, наверняка, что-то там потерпел. Ну, вот стало можно, он и веселится. Сейчас думаю, что не такой уж был хороший ученый. Видел я их, «не интересующихся», потом подписывают всякие письма. Безосновательно, будучи специалистами в своей области, автоматом считают, что и в остальном. Были и другие, честные, уязвленные; стремительно теряющие позиции. Жалко их, но поделать ничего нельзя. «Учение Ленина в науке о космосе». Ленину бы это не понравилось. Но он давно умер. Больше занимал Иисус Христос. Как микроскопическая группа единомышленников создала политическую силу, удержавшую позиции на тысячелетия? Чушь про воскресение не предлагать, мне ли не знать, как люди могут врать. Порой совсем бескорыстно. Хорошо, что семинарии в нашем городе не было, или я не знал, ушел в академку на год, потом обнулил. Филфак: там читали всё, в том числе и это.
— Мне надо снять твои мозги с колеи. Как объяснить: вот, спины? Это векторы, один — так, другой — навстречу — так, — (сложил параллельно ладони). — Всегда два. Но на самом деле нет. Как на самом деле, не показать, поэтому усвой — и отбрось.
— Я лучше травы покурю. Пыхнешь?
— Не, мне не надо.
— Это ты так считаешь. То, что ты мусолил у себя там год, я пойму в один раз, вмазавшись джефом.
— Еще скажи «героин».
— А у тебя есть?
Лето; бабка уехала на дачу. Оставила записку. Кастрюля супа в холодильнике; я должен был вернуться через дней пять, ну, неделю — что бы стало за неделю с этим супом?
Я был так поражен, не показывая этого, тем, что он согласился — по моему мнению, неотделимый от кровеносной системы тусовки; я же после этого раза не был ни на одной тусовке ни одного раза. Он же был у меня, чего я тогда еще не знал, — не последний. Поручик, молчать. По моему мнению, ему не могло быть ничего интересного, тем более — в квартире. Войдя за мной, он цепко огляделся: я смотрел его глазами. Хрущёвка, однушка, комната поделена на неравные части шкафом; в меньшей половине — моё (стол, учебники, койка). Он посмотрел книги (их мало, те, что есть, — из библиотеки). Не задерживаясь ни на одной. Отпустили нас ночью, до минуты — через два часа, алкоголь из меня повыветрился. Паспорта возвратили, он убрал свой в карман, прописку мне не показывал, я и так знал, что не столица. Косяк прятался среди соседних «беломорин» — могли бы и закрыть, причем обоих, — в наглую вынул пачку при ментах: «разрешите закурить?». Для себя я объяснил этим стартовую грубость. Боялся, значит, меня подставить.
Я намеревался пойти пешком на вокзал, к утренней электричке; он решил по-другому, «хули ждать», остановил поливальную машину; потом какую-то развозку; Москва большая деревня; все-таки поплутали, хотя чутье направления у него было исключительное. Никому ничего не платили; он молол языком, мне оставалось дышать в сторонку, чтоб не слишком большой выхлоп, мямлить «да уж», «хорошее дело», соображая, что моя доля — телячья. Светало, когда за кольцевой остановили «КамАЗ» в нужную сторону, — на полчаса раньше, чем электричка.
— Поспать надо, — он отложил учебник, который небрежно листал.
— Ложись здесь, я на бабкиной.
— На пол лягу, — качнул головой.
Я бы еще поговорил, но ладно.
Когда я проснулся, его уже не было, я так на всякий случай огляделся. Воровать у нас нечего. Спичек разве коробок унес. Даже супа в кастрюле не уменьшилось; а вот это меня по-настоящему оскорбило. Словно бы сразу расставил свою сетку координат: ему от меня ничего не нужно, захотел пришел — захотел ушел. Я понял, что искать не буду.
Бабка его ненавидела, что странно: с нею он был не манерно, взаправду учтив. Вообще-то понятно: со мной что-то происходило, а виноватых нет. Я ему сказал, не мог не сказать. Он выслушал, заметил: «это всегда» — что он имел в виду? «Это» во всём — или у него, попал под раздачу? Я не уточнял.
Рокировка: бабка в город, я — на дачу; и обратно. Жили мы, мягко говоря, небогато, ее пенсия плюс пособие; стипендию я законно считал своей. Зелень с огорода, зимой банки с солеными помидорами — шло на ура. Копалась сама, мне не разрешала, «сяди учысь». Я и в голову не брал помогать, нравится ей, так пусть. Накрыло, когда она вдруг умерла, увидел эти грядки — хоть стой хоть падай.
О нем не думал, не больше, чем о той неудачной «тусовке». А вот кататься на халяву мне понравилось. Я один смогу — нет? Москва отпадает, Питер далеко, как раз-таки это и хорошо, сразу перескочить преподанную науку. Я сознавал, что ступаю в его след, но это не смущало, в конце концов он и старше, так предполагал, и правильно. Я осенний, в школу пошел поздно: полтора года разрыв. Он насмехался: «мне всегда будет больше лет, чем тебе». — Всегда?..
Я промолчал, хотя с языка рвалось «как ты нашел?» — как-как, кучка, заявился в квартиру, там бабка, дальше просто, — получилось, демонстрировал невозмутимость. Которой у меня не было. Вышел из дому отлить, или может вылить помойное ведро, — он аккурат подходил с той стороны к забору. Остолбенело уставились друг на друга.
Он толкнул калитку.
— Дай поесть.
Как будто только встали — а не полтора месяца. Я шагнул к дому, на полпути повернул. Присел у бабкиной грядки. У меня ничего не было, привезенные пакеты вермишели я сожрал, в город собирался. На полдня позже — и разминулись.
Подкопал с краю: середина лета, картошка уже была, хотя мелкая. Он наблюдал, я принял позу хозяина. Бабка меня убьет за эти два куста.
В доме помыл, залил воду в маленькую кастрюльку, зажег газ. Сел за стол. Он стоял. Опять тот же цепкий взгляд. Я ждал оправданий. Их не было.
— Что делать будешь?
Что он имел в виду? «Мою любовь зовут на «з». Я его преследую, потому что он Загадочный». З — Злой. Д — Добрый. Достойный? Дурак. Умный. Я — Умный: слушаю, понимаю. Он — Злой. Комическая пара.
— Не знаю. — Думаю, в тот момент я и решил. Права была все-таки бабка.
— А ты?
Он рассмеялся. — Я — ничего. На Гаую собираюсь.
— Что это?
— Речка под Ригой. Хочешь?
Я хотел сам.
— Попозже.
Он не обратил внимания. Схватил книгу. Жизнеописание Иоанна Кронштадтского. Я был на стороне Толстого, хотя его трактовка христианства меня не устраивала. Классик промазал. А Иоанн — прав. Это ничего не меняло.
— Не цапай, не лапай, не будешь косолапый. — Он послушно выпустил из рук.
— Могу у тебя подзависнуть.
— Нет. Нельзя. Сюда бабка приедет. Я в город.
— В городе — что делать. — Он скривился.
— Мне есть что делать.
Вместо того чтоб сострить, он глянул как-то — беззащитно. Я смягчился.
— До вечера можно. Ты же ее когда видел?
— Да только что. Она мне сказала, сразу и поехал.
— Прямо сказала? — допытывался я.
— В общем-то криво. Я сказал, что мне нужно срочно, предупредить, насчет университета. Она, по-моему, не поверила.
— Тебе негде жить?
Он ошарашенно пожевал губами.
— У тебя шахматы есть? Я тебе мат поставлю. Без двух пешек.
— В шахматы на даче играть?
— Ты хочешь в футбол?
— Футбол командная игра.
— Я не командный игрок. Давай на скорость через речку. Я тебя по-любому сделаю.
— Здесь нет речки.
— Есть, я видел. Через мост переезжали.
Есть, но далеко.
Я вышел во двор, постоял. У меня было костровище, между двумя грядами.
— Готово, вроде, — он выглянул. — Пошли есть. …Ты чего делаешь?
Я остервенело подоткнул куски газеты. Загорелось, как я хотел — с первой спички. Опять строю хозяина.
— Подумать хотел. Иди йишь, я сытый.
— Сюда принесу.
Вышел с кастрюлей. Вылил прямо в траву, рядом с костром. Стал выбирать руками и запихивать в рот.
— Охеренно… — выдохнул. — Жалко, что нельзя, тут.
Костер успокаивал.
— Что тут делать.
— Ты что делал?
— Читал.
— Дай чего-нибудь почитать. Только попроще.
— С собой?
— Уже выгоняешь.
— Ты ж сказал, едешь.
— Я не спешу.
— Я тоже.
— Тогда чего… — Он откинулся на траву. Потом лег. — Можно компанию какую-нибудь, присоседиться. Выпить…
— Я не люблю компаний.
— Я тоже. — Он улыбнулся. Зубы как у акулы.
Перевернулся на спину, закинул руки за голову. — Жизнь… — вздохнул, глядя в небеса, — …полосатая. Тюрьма… Потом свобода.
— Ты в тюрьме был?
— Не был.
— Не хочешь говорить?
— Не хочу. — Небритая щетина и волосы на голове — примерно одного размера; точно, как будто с суток вышел.
Но мы не виделись полтора месяца; волосы у него тогда были такие же. Хотел бы, так вырастил, за полтора месяца.
— Бабка твоя… Вроде бы она меня не вспомнила.
Вот оно; а я-то надеялся, обойдем.
— Ты-то сам помнишь?
— Не хочу, — повторил он. — Паршивое время было.
— Сейчас получше?
Он молчал, улыбка исчезла.
Я встал, переложил костер.
— Догорит, и пойдем. Ты вперёд. Я позже поеду.
— Не хочешь, чтоб со мной видели?
— Нет. Мне надо подумать.
Возражать он не стал; как и тогда, когда я выгреб последнюю мелочь — ему на электричку, он сказал, у него нету. Ничего не поделаешь, придется ждать бабку. Контролеры тогда были зверские, могли и выбросить на ходу; вот трасса, другое дело.
В следующий раз мы увиделись через три года.
Забыл. Еще встречались, в Москве. И еще до этого, ко мне заходил, в городе. Бабке рассказывал, как мы с ним в пионерском лагере были (пуще прежнего старуха взбесилась). Между пятой и шестой промежуток небольшой.
Время, время. Отмотай назад — а оно все равно пошло двигаться в ту же сторону, и к логическому концу. Чувствовал ли я тогда то, что чувствую сейчас, следуя по той дороге второй раз: остановись, не иди дальше.
Он изменился. Чернота появилась — которой до этого не было. Тогда я был мал — хотя мнил себя великим умом; либо сейчас ошибаюсь, перспектива искажает. Ну, если человек ведет нестабильную жизнь, ни в чем себе не отказывает, ни в алкоголе, ни в наркотиках, то перевес происходит скачкообразно. Вот ты с изумлением думаешь: ничто его не берет — а вот перед тобой руины. Я таких уже видал. Может быть, самое простое правильно.
Но кажется, зная то, что я знаю сейчас…
Ах ты ж, стопку перевернул — вытирать новую наливать.
Время, отпусти же меня, дай не знать то, что я знаю.
Этот — не стал бы мне рассказывать про космос до четырех утра. Бабка сопела, ворочалась за шкафом, подслушивала, не иначе. Я бы тоже ему мог рассказать про космос. Но я молчал. Это было не то. Его правда правдивее. Наивное сознание, не отягощенное выученной информацией, — зато самостоятельное. Чего ты хочешь? Я хочу: без людей. Когда машин ждешь, а машин нет, ничего нет, и стоишь вот так, уже прикидываешь, где будешь ночевать, отошел от дороги. И всё это. Всё это без тебя, без них, оно сделалось само просто по себе. И только кажется начал понимать, и тут бац, космос. И понимаешь, что никогда. Никогда-никогда. Я тоже кажется начал понимать, почему он так зачарован собой, и никто не нужен, только мешают. А он ощутил это, и круто свернул — стряхнул. Заговорил про армию. Не зло, никак, просто что там был. Я не думал, что он настолько старше — на две жизни. То, что я только заподозрил, никчемность свою и того, чем занимаюсь, — лишь крепло.
Родители с ним ничего не сделали; армия с ним ничего не сделала — так кто уничтожил этого человека, и тонкого, и глубокого, если не сам? Наркотики — блеф, понты одни, а когда он про космос говорил, я и решил, что наносное. В общем-то, не уж ошибался, в деле он был более чем умерен — трава ладно, веществами не баловался: прикоснуться, и назад; других вовлечь, пожалуй. Как он мне расписывал невиданные кайфы. Я не дался. Есть в скандинавской мифологии — Локи. А что ж меня-то предпочел, даже с бабкой? Локи-малоки.
— Кем была твоя бабка?
— Э… не знаю.
— Не знаешь? Я про своих всё знаю, хотя я их в гробу видал, извини, конечно, за каламбур.
— Да не знаю я, отвали ты! Дед был директором школы, а бабка, да никем она не была. Как она могла кем-то быть? Моя мать умерла, мне может четыре года было. Дед тоже рано умер, я его не помню почти, хотя… Учительницей она была, младших классов. — Я действительно вспомнил. — Она меня к себе таскала на занятия, было! раза два-три, я вообще с того времени мало чо помню. Я ей там… мешал. Хотя я смирно сидел, но скучно же так сидеть, я им… подсказывал. Я читать умел, считать умел, чо.
— В какой школе?
— Здесь.
— В садоводстве?
— Вон там деревня, через лес.
— И они здесь жили? Директор школы — в этом доме?
— Не знаю! Может, в школе у него жилье было, или… от школы. Говорю тебе: сколько мне лет было. А когда дед умер, вообще переехали в город. В ту квартиру, где я с матерью жил, это их квартира была. Где ты был. В школу я уже там ходил. По-моему, она школу не любила. Мне семь лет стукнуло в ноябре; а в школу я на следующий год пошел. Кем она после того была, я не в курсе; во сколько уходят на пенсию, в пятьдесят? Может работала, на полставки. Я всегда приходил, она дома.
— Да… как-то мутно всё у тебя.
— По мусоркам побиралась, — я не мог остановиться. — Ну, не по мусоркам, в овощной магазин, там моя мать работала, до того как… В общем, выгнали ее. Там уже этот магазин — сто раз закрылся; ларки какие-то повыросли, как везде, а она всё: моя дочь, вы не знаете ее? Отсыпали ей — просрочку, всякое гнилье, бабка божий одуванчик…
— Интересно, — он поднял стакан, разглядел на свет, — моя бабка тоже учительница… была. Математики.
— У тебя есть бабка? — я оцепенел.
— Не родная, тетка отца. Ну, за них. Чтоб им там хорошо лежалось, на том свете… и на этом.
В стакане, чтоб вы понимали, чай. Красивая пачка, на рынке купил, а внутри — пыль одна. За хорошим чаем нужно было ездить в специальные точки, на другом конце города. «Дилма» тогда появлялся. Или в Москве. Когда ехали из Москвы, я всегда просил, чтоб привезли чаю, пачки две, три, «деньги отдам». А в Москву звонить — с почтамта, заказывать разговор, потом сидеть, ждать, чтоб вызвали в кабинку. Конечно, можно с домашнего через восьмерку, но у нас не было. Приезжали, чо. Уже такие стриженые, вчерашние хипаны, чтоб показать, как у них всё хорошо двинулось. Ну, бабки нет — причины отказывать нет: живите. Первый компьютер мне даром достался, парень не поленился, монитор на тележке вез. Виндовс 95, как сейчас помню. Первая работа, какую-то психологию гнилую они подняли, «Как заработать миллион и быть всем довольным», самому не по чину набирать, приволок мне в рукописях. Я бы мог на кафедре, у них там были агрегаты, с «Лексиконом», «Нортон коммандер», все дела. Но он прямо загорелся меня облагодетельствовать, и я возражать не стал. А посылал — с кафедры; у меня интернета нет, как же, без телефона.
А как, спрашиваешь, у меня такой круг знакомств образовался? — А так. С одним в Вильнюсе стакнулся; он меня в монастырь затащил, не в монастырь — ночлежка при единственном православном соборе. Сильно верующий был. Он потом ушел. А я остался. Ушел через месяц, когда батюшка поставил вопрос ребром: или крестись, или нечего тут туристом; молодой был поп, благообразный, был бы девкой, точно б лёг. Все службы стоял. Стройка там была; и немного на кухне. Успел еще бабке суп сварить.
…
Меня все почитали большим; и я сам себя почитал большим: пробродяжничал год. Вернулся, обернулся — а поезд ушел. Мои все однокурсники уже третьекурсники; физика такая вещь, отступничества не прощает (как и всё). Я не огорчился (не слишком), свой сделал выбор — пожинаю последствия. На филфак приняли от удивления: восемь девок — один я (пятнадцать на самом деле). Был еще мальчик, маленький, хорошенький Сенечка; его опекали три такие, из местной элитки. И я — длинный, борода лопатой, прикинут как бомж. Меня побаивались. Английский мой был для своего уровня неплох, нам еще Верблюд намекал: некоторые вещи можно только из тех источников, и так подмигивал, типа что принесёт, — но куда мне тягаться с этими, которые по спецшколам. Зато русский я знал хорошо; стремались — но лепились: одной помогу, другой курсовую подскажу (как в школе с бабкой).
Я шел из института (теперь — университет; при мне перелицевался) в библиотеку… или просто гулял. Пешком по спуску до дома полчаса. И на троллейбусе полчаса; я всегда пешком. В нашем городе тоже была тусовка, комическая версия московской, мелюзга. В Москве уже сворачивались, другое наступало, а тут докатилось.
И вот, они сидели на лавочках на вершине спуска, а когда холодно — в переход. Тут как раз дождь. Дождь я люблю. Смотрю, из перехода выползают, я отвернул морду в другую сторону…
Он был пьян, в два часа дня. Вокруг — три девки, с ирокезами. Рваные колготки. От рваных колготок меня блевать тянет. Конфликт поколений. В мое время… (три года назад). Не смешно. В смутные времена всю пройденную другими историю догоняют за считаные дни, за пень-колоду как придется.
Первое движение помню: я не я; если б было время подумать — прошел мимо. Потом бы, конечно, остановился. В Москве я видел его в компании — я бы с ними к соседнему писсуару не встал; но и не довелось. «Мой друг детства!» — после чего другу детства внимания уделялось ровно ноль. Я не претендовал. У него дела — у меня тоже есть чем занять: бог дал — бог взял.
Но тут город маленький, всё что-то значит. У него здесь был отец, неизъяснимый закон судеб, мистическое совпадение. Мать в одном месте; отец — в другом. Моём. Пока я это утрясал, он встал.
— О. О-о-о. — («…друг детства»).
Смотрел он куда угодно, только не на меня.
— Как бабуля поживает?
— Она умерла.
Взгляд на мгновение сделался осмысленным. Потом он кивнул.
Выпрямился. Присел. Выпрямился.
— А мы… кофе идем пить. Так?..
Девушки томились; поглядывали на меня с презрением. Он меня опустил — намеренно ли? — с этой «бабулей».
— Надолго здесь?
— Как пойдет.
— Ясно. Что делать думаешь?
Он сморщился — а зубы где? В передних дыра, хоть плюй — гримаса, не смех:
— Ду-умаешь… — Девочки захихикали. — Это ты всё думаешь. Теоре…тик!
Дело движется; и наливаю-то по тридцать граммов. Распутать хотел, а связался узор, аж болит. Конец бутыли — конец рассказу; завтра будет забыл; никогда не похмелялся, тем и держусь.
— Он был обижен на мать, ну и меня… не очень. Бабка старалась и нашим и вашим, хотя потом, когда ругались, до того доходила, что предъявляла мне — он из-за тебя умер. Сердце не выдержало. Как — из-за меня? Мне сколько лет было?
— Ругались..?
— Я из-под ее власти вышел. Серьёзно. Она это назад экстраполировала, у нее же в голове сместилось: будто он — тогда, из-за меня — сейчас; будто все времена одно время. …хорошо, что вернуться успел. Я и не думал… не старая еще была, не болела. Но писал ей, раз в неделю точно, последнее письмо позже меня пришло.
Заварю-ка я чай. Чай теперь в любом магазине, я беру «Гринфилд», баланс цена/качество. Чай + водка коктейль для сердца.
— Дети алкоголиков бывают двух видов. Первые в свой черед скоропостижно становятся алкоголиками… вот это… «УТРО» — ушел тропой родного отца! Вторые — настолько насмотрелись на родительские кульбиты, что к совершеннолетию дают твердый зарок: никогда так не буду. Осмотрительно избегают, бдительно отслеживают, если и нужда заставляет — командуют «стоп», тянут лямку…
— И становятся алкоголиками.
— С языка снял.
Он залпом допивает, идет мимо очереди к окошку, протягивает кружку: повторить. Очередь волнуется. Я топлю смех в оставшемся пиве. Бритая башка на тощей шее, — чисто «районный авторитет» (чего нет, того нет: мы — чужаки; я спонтанно предложил проставиться в увиденной из троллейбуса последней уличной разливухе. Перестройка завершилась; всё, до чего могли добраться, перестроили). В ходе дегустации он делается весел; и меня охватывает иллюзия хмеля: как будто мы действительно стали теми — кем хотели казаться.
Я прощаю всё. Кончай его, Сэмэн.
В аспирантуру не пошел. Нашествие толпы незнакомцев на мою квартиру — не беженцев, гастарбайтаров с Харьковщины — хипаны, но особые, украинские, — стало в этот раз тем камнем, склонившим весы — не камнем, попробуй разместить в одной комнате девять человек: свежим ветром, бури порывом, вздувшим обвислый парус. Повар у них заболел чуть не раком, надеюсь, что нет. Ушел в кювет. Я попробовал применить полученные в той ночлежке умения, мужиков варево удовлетворило. Стряпуха тощей не бывает. Но к окончанью филфака я уже обрел тот вес, что сейчас. Местные заработки бригаде не глянулись; отбыли на родину — и вместе с ними, прицепом, я. Едва успел вручить ключ от квартиры знакомым знакомых знакомых, чете с младенцем, — что жилью простаивать.
Год прошел, и два прошло, сколько-то прошло, я вернулся. Промышленным альпинистом не стал (мужики ремонтировали мосты), но нехитрые операции освоил. За отчетный период в бригаде произошли перемены, встретил я их равными (здесь называли их «политеховские», все закончили один тамошний институт. Такой постановки вопроса «шо там у хохлов» еще не было). По ходу из наиболее авторитетного вылупился свой «бригадир»; самый захудалый стал «менеджером» — для заработка удобнее. Видимо, мне это не понравилось. На зиму компания распадалась, отправлялись к бабам с подросшей детворой. Сколько можно по чужим хатам ошиваться — потянуло назад. Неприятно думать, что с той стороны, где я есть, к ним прилетает. А обратно? Скоро будет и здесь. Неприятно, что от них прилетало на Донецк.
Компьютер стоит; попробовал возобновить старые связи, редактура + переводы. Получалось не густо. Филология отступничества не прощает. Младенец возмужал, и чету я вышиб; сколько-то пытались сосуществовать: их это не устроило. Меня тоже. Наступил 2010 год, Москву заволокло дымом, а ко мне вселилась женщина с четырьмя детьми.
Это был последний поворот, крайняя точка скачкообразных метаний. Так я думал. Как будто сразу, одним моментом родить четырех: от 17 до 10 лет. Оказывается, можно махом наверстать всё упущенное. — Ошибся.
Вот вся моя жизнь.
. . .
— Что ты слушаешь? Пошлость…
— Кримсон — пошлость?
— Ту-ту-ду-дуууу… Соплежуй, еще, в пару, «Американ Прэйер» — Адажио Альбинони в двух четвертях.
— Что ты имеешь против «Американ Прэйер»?
— Таратайка, как у мажоров, — а слушать нечего, — он перебирал пластинки.
Музыкальный центр я купил на бабкины деньги после ее смерти. Проигрыватель + кассетник, + усилитель с колонками. Деньги кончились.
— Нету вкуса, так классику слушай.
— Я бы тебя послушал, — примирительно сказал я.
Он наконец выбрал, бережно вытряхнул, держа за края. Опустил иглу.
— Я видел такие пластинки, их десять выпустили. Этот — самый лучший. Откуда у тебя?
— У меня, ты думаешь, уже не может быть ничего по твоему вкусу.
Спиклед Рэд — черный — брякал на пианино, напевая, как будто разговаривая. Прямо здесь. Вот что значит качественная аппаратура.
— Всю жизнь так мечтал. У меня в параллельном классе был пацан, задрот такой. Учился в музыкалке. Я к нему приходил тыкать клавиши. Пока родители не выгнали, уже с его упражнений тошнило. Нас все боятся и ненавидят.
— Почему ты не занимаешься на гитаре? Сам говорил, шесть часов в день…
Он повернулся.
— Ты у меня видишь гитару?
— Я и говорю, почему…
— Ну и всё.
— Да не всё. Давай тебе куплю. У меня деньги есть.
— Квартиру ты мне тоже купишь?
— Живи здесь.
— Хорошо, только ты уйдешь. Мне с женщинами трахаться надо.
— Ну это да. Не подумал.
После бабкиной смерти я начал копить. Жадный был до денег.
Он расхаживал по комнате, как будто примеряясь: по чему ударить. Трезвый был. Может, с похмелья. Я тогда такой вещи не знал, хотя с девками с курса мы весело нажирались. Никто столько не пьет, как филологи. Даже три фри к выпуску ко мне потеплели, спрашивали, пойду ли я в аспирантуру. Я отвечал «не знаю».
— Чаю дай.
— С собой? Или здесь попьешь?
Он медленно на меня посмотрел.
— У меня никого нет, кроме тебя, на всем белом свете. Ты это знаешь?
— Предполагаю. — Я постарался удержать лицо, хотя опешил до полного изумления. Правда, хоть с квартиры беги.
— И никогда не было. Никто ни разу за меня не вписался.
— Ты манипулятор.
— Что-что?
— Знаешь, такая сказка. Лежит лиса на дороге. Мужик ехал, увидел. Ой бедная лисичка, давай я себе воротник сделаю. Лиса ему всю рыбу с воза повыкидывала.
Он вроде бы вздрогнул. Мне его не было жалко.
— В чем смысл жизни?
— В справедливости.
— Это как?
— Ну, вот, видишь, в которую сторону корабль клонится? Встать на ту сторону.
— Это тогда будет равновесие.
— Можно и так сказать.
— И где в этом смысл?
— Как объяснить, если не чувствуешь? Я так чувствую.
Он подумал, потом наклонил голову. Сел. Как будто чуть-чуть успокоился.
— Ты, знаешь что, работал? Вот и иди работай.
— А ты?
— Мне, слышь, с календарем очень повезло — у бродяг всегда, представьте, красное число. Дай бумагу и карандаш.
— Письмо писать будешь?
— Ага. Тебе. Ответ на то, которое ты мне не написал.
Через полчаса хлопнула дверь. Я встал от компьютера. Вышел в кухню — чаю заварить, бумажка валяется на столе, полюбопытствовал — может про космос чего. Нет, пусто. И с обратной стороны — пусто.
. . .
Высокая, в рваных колготках. Один раз ко мне приперлись, пьяные оба. И он ее у меня побрил налысо. Моей старой бритвой, лет пять лежала. Не припомню, чтобы она — Кира, вспомнил, — произвела хоть одно слово, хихикала невменяемо. Самое место ей было в дурдоме. Через несколько лет встретил одноклассника с бабой — цивильная, при косметике, стрижка форсовая, сразу не узнал. Город у нас маленький: все компании наперечет.
. . .
— Всегда на стороне проигравших?
— Да.
— Если проигравшие начнут выигрывать? Что тогда?
— Пока не выигрывают.
— И на сколько тебя так хватит?
— Если не бухать, то надолго. — Я был самоуверен.
. . .
— Ты в детстве не хотел иметь брата-близнеца?
— Как-то нет. Я бы его удавил. Или он меня. Мне и так…
. . .
ждло длофх ждл чжу у1142-2гув сжж…………...\\\\\\\\\
\
зуг
— Людвиг Бетховен. Тысяча семьсот семидесятый — тысяча восемьсот двадцать семь. Соната номер 16. Опус 31. Эмиль Гилельс.
Он лежал поперек кровати, подушка в головах, ноги свешены. Я на стуле, возле проигрывателя, спина прямая, конферансье, причастный славе. По мне, Бетховен был длинноват. Я отвлекся. На левую руку его: он шевелил пальцами.
— Я думаю…
Он швырнул в меня подушкой, шлепнулась на пол. Пришлось конферансье наклониться. Спасибо, Гилельса не освистал. Обычная непринужденность в манерах; понятно, почему его все время бьют.
. . .
Пластинка еще шипела, он потянулся, как кот. Соскользнул, как кот, двинулся в кухню. Кот привыкает к квартире. Не к хозяину.
— Твоя квартира… — подтвердил он. Такое то и дело случалось. У дураков и мысли сходятся. Я привык.
— Наиболее похоже на то, как бы я жил.
— Моего тут проигрыватель да компьютер. Да проигрыватель на ее деньгах. Если б не бабка, жил бы ты под забором.
— Вместе с тобой, — не задумываясь. — Почему ты не перевезешь проигрыватель в дом? Если б я мог выбирать себя, я выбрал бы дом в лесу.
Это цитата из Гребенщикова. Гребенщиков, конечно же, был «пошлость».
— Если б я мог выбирать себя, я был бы Гребенщиков. — Это цитата из Летова. — Там сейчас строят. Может, уже и никакого дома нет.
Я там не был год.
— И потом что — продадут?
— Не моё, не жалко. — Дома было жалко, да не то слово, если б я мог выбирать, я сделал бы музей деда с бабкой. Нельзя привязываться, то и дело напоминал. Ни о чем не жалей, это будет только веселей, тоже из кого-то цитата.
Он кружил по кухне, чайник кипел, он на него не глядел. Я знал, чего он хочет. Он знал, что я ему этого не дам. Вопрос закрыт. На своей территории я твердо держал сухой закон; с такими гостями — моментом притон. Его пожелания вообще учитываются в последнюю очередь: встречу на улице — отвернусь. Когда он приходил, я сразу включал музыку. Музыкой его можно было утихомирить. Только ненадолго.
. . .
— Если срешь с кровью — это что?
— Не знаю. Я не врач. К врачу надо сходить. Ты срешь с кровью?
— Отродясь не ходил к врачу. Кроме зубного.
— Ну сходи.
— Тебе прописку показать?
— При чем тут прописка? Это тебе не Израиль. У тебя паспорт здешний. Полис только надо получить. Надо сходить…
— Всё, проехали.
Передо мной рюмка с водкой, перед ним — чай. Он смотрел на меня, как на мокрое место. Язык у меня заплетается, ну так что. Пусть смотрит.
— Еще проще. — Я выпрямился, показывая, что водка мне — что. — Сходи за меня.
— За тебя?
— Ну да. Я это ты. То есть наоборот. У меня есть полис.
Он не сводил с меня глаз.
— Если б я мог выбирать себя, я стал бы Щукин Матвей.
— Зря.
— Махнемся.
— Ну попробуй. — Я пихнул к нему рюмку. — Давай сюда.
Он пригубил, скривился.
Я выпил его чай, залпом. Язык ошпарил.
— Помнишь, ты сказал, что смысл жизни — положить жизнь за друзей.
— Ну, и что. …Ст…ранно, что ты помнишь.
— Я думал. И потом думал. И потом понял, что своей жизни у тебя и не было.
— Ты давай, если закончил, я спать пойду. Ты меня утомил.
— Водка тебя утомила. Ты бы кота завел.
Ну, опять двадцать пять. С опозданием на тридцать лет.
— Кот бы сдох. И тогда что — нового кота заводить? Стар я уже нового кота заводить.
— …Но я помню, подумал, что я бы не смог. Хотя это хорошо. Для меня хорошо. Я сдохну, а ты останешься. Кто-то останется.
— Я тоже помню, ты все соревноваться хотел. Кто первый сдохнет.
— Вспоминалочки… — Он отодвинул мою рюмку. — Прекращай.
— Ага, вот допью и прекращу. — Я потянулся за рюмкой, он — к себе. Рюмка упала на бок.
— Ты победил, а я — спать.
— Очухайся. Ты таким не был.
— Чаю налей. Что скажу…
Он плеснул из заварочного полстакана. Водка мне ништо. Чаю глоток — и погнали.
— Я подумал, что всё, чем ты мог быть, ты был в промежуток между 20 и 23 годами. Что-то… не, про детство не заливать, — я поднял руку. — Психоанализ не в фавóре. …И потом — вс (икнул)ё. Ты сдох уже тогда. Чаю дай… а, вот.
Он улыбнулся, как тогда. Водка обостряет зрение.
— Я думал — что-что, а ты останешься. Я тебя утомил?
— Н… (икнул)ет. Можешь оставаться. Я спать.
— И теперь — что?
Он стремительно встал — я икнуть не успел — налил стакан из-под крана и вылил мне на голову.
Я вскочил, с разбегу ударил его головой в лицо. Он распластался по стене. Всё улыбался, хотя из носа капало.
— Я тебя...
Я засадил ему под ребра. Он повернулся боком — прикрылся. Мои удары ему об стенку горох. Ослабел от водки. В сумке у меня был шокер, на стройке много собак. Я метнулся к сумке, зацепил стул, ушиб ногу, вытряхнул шокер, назад.
Убийство по бытовухе. Покачал шокер и сунул в карман.
Он стоял, вжавшись в стену, зорко следил за моими руками. Таким я его помнил.
— Извини.
Где чайник… Пиздец юмор.
Он отлип от стены, наклонился за стулом, который я уронил. Поднял руку, потрогал лицо. Это движение я помнил. Точно такое тогда, в обезьяннике.
— И не спрашиваешь, за что, — спросил я с любопытством.
— Что спрашивать. Трупу не больно.
Растер тыльной стороной кровь, посмотрел, улыбнулся.
— И ты б серьезно на меня… с шокером?
— Мог бы не удержаться. И ты бы — что делал?
— Что-нибудь делал. Постарался выбить у тебя.
— Ты бы не смог. Трясся бы, как лягушка у Базарова.
— Откуда ты знаешь, пробовал?
— Один раз только, на себе. Хотел проверить, с чем иду. Не знал, как и отпустить…
Я нашарил шокер в кармане, ниже ключи.
— Раз ты мне спать не даешь, марш за водкой. — Толкнул ему через стол. Запоздало сообразил, что не надо было. Пока он уйдет, я, может, засну. Он бы стучался, а я спал. Водку хоть выпьет, хоть выльет. Завтра... Водка снимает любое завтра.
Он перебросил ключи мне обратно.
— Сначала договорим.
— Ох… Говори.
— Что ты там думал?
— Я?.. Да я не помню уже. …Про музыку думал. Что-то длинно: октава с позиции звуковых колебаний. Бьется ровно в два раза. Квинта полтора, дальше четыре к трем, и так далее. На самом деле не так… хорошо темперированный клавир… Я потом нарисую формулу, если интересно. Это всё понятно. Непонятно, почему так действует. Как будто… кто-то… гладит нас этими интервалами…
Он свистел, сначала тихонько, но потом громче, чище, собрать эту низкую колеблющуюся ноту, шепот свиста. Проснулся рано утром, моя постель мокра. Да, проснулся — моя постель мокра от дождя. Знаешь ли ты, что моя крыша дырявая и дождь протекает мне на голову, текст он взял в книге, а книга — моя, Олег Феофанов, «Музыка бунта», тонкая, вся потертая, на обложке что-то вроде Елоу Субмарин, 1975 года издания, нас еще тогда не было, то есть не было, в смысле — нас.
— Ну вот. Иди теперь.
— Куда мне идти?
— Я это ты.
— А ты?
— Я здесь останусь.
— Так здесь нет ничего. Нет этой квартиры. Я ее подарил пацану, а он… продал. Я теперь дедом стану… эээ… гражданским? У него девка, мне не нравится, но что ж, дело молодое… — Я так спешил договорить. — Подожди, так нельзя. Куда мне идти? У меня все волосы мокрые!