Карандаш пусть пока побудет за ухом. Я придвигаюсь к зеркалу, держа развернутый к нему альбом сбоку от головы. Провожу ревизию своих черт на автопортрете. Ну что ж… Мне удалось передать овальную форму лица, изящный апулийский изгиб бровей и не самый плохой тосканский нос, выразительный, но не огромный. Поникшие уголки пухлых в середине губ. И наконец, глаза. Две темные планеты боли.

Пристраиваю альбом на столе почти вертикально и встаю, чтобы изучить рисунок с другого ракурса. Я разглядываю эту физиономию уже тридцать три года, так что удивляться, казалось бы, нечему. Чуть наклоняюсь и прищуриваюсь. Волосы не годятся. Прижимаю твердо-мягкий чернографитный карандаш к бумаге плашмя и оставляю череду отрывистых широких штрихов надо лбом. Растушевываю большим пальцем линию роста волос, смягчаю пушок на висках. Но никакие ухищрения не помогают мне придать рисунку легкости: сколько я ни вожусь, faccia[1] женщины на портрете выдает, что она несчастна.

Я делаю фото наброска.

Дядя Луи выезжает задом из гаража на своей желто-фисташковой «импале», чтобы подбросить меня на работу, стоп-сигналы машины вспыхивают красным. Дядя живет с тетей Лил в угловом доме на перекрестке с Сёрф-авеню, уходящей в сторону пляжа. Этот домик в стиле «кейп-код» резко выделяется на фоне белых разноуровневых коттеджей и голубеньких асимметричных домов-солонок[4], обрамляющих побережье озера Комо, как ожерелье из переливающихся опалов.

Ни у кого во всем Нью-Джерси двор не украшен так богато, за долгие годы дядя с тетей собрали на своем участке в пол-акра все элементы ландшафтного дизайна, какие только можно себе представить. Тут и пруд с карпами кои, и трехъярусный мраморный фонтан, и каменные плиты с золотым отливом, из-за которых извилистая тропинка к входной двери кажется той самой дорогой, вымощенной желтым кирпичом. На заднем дворе стоит скопированный в каррарском мраморе Парфенон, где Рыцари Колумба собираются каждый год на Четвертое июля жарить сосиски на гриле. «Мой дом — реклама моей фирмы, — любит повторять дядя Луи. — Ищете итальянское мастерство и американское изящество? Я вам помогу!»

Он помогает клиентам, а я ему: работаю под началом дяди Луи в семейной фирме «Мрамор и камень Каподимонте», основанной в 1924 году.

Дядя останавливается у тротуара. Холодный утренний воздух щекочет мне нос и леденит грудь. Я от всей души чихаю и начинаю рыться в сумочке в поисках платка.

— Джесс, ну что за дела?! — высунувшись подальше в свое окно, возмущается дядя Луи, пока я вытираю нос. Забравшись в машину, я пристегиваю ремень безопасности. Дядя грозит мне кулаком: — Не поднимай стекло, пусть заразу выдувает!

— Я не болею, это от холода!

— Ты врач, что ли? Это мы подхватываем простуду, а не она нас, как говаривала моя мать.

— У тебя всегда ипохондрия обостряется при смене времен года.

— Заметила, значит, — слегка улыбается дядя.

От меня ничего не ускользает, но хвастаться нет смысла. Неважно, сколько ты знаешь о мире, если жить приходится в маленьком городишке (хотя действующий паспорт может помочь). Что до городка Лейк-Комо в Нью-Джерси, семьи Каподимонте и Баратта заняли весь Северный бульвар. Бабушка и дед Монте жили через два дома от нас, бабушка и дед Баратта — через три дома в другом направлении. И тех и других уже нет в живых. Дом Баратта отошел кузине Кармине в 2019 году, а дом Каподимонте пустует с 2022-го, когда умерла старая хозяйка. Мы зовем его Музеем Лейк-Комо, потому что внутри все осталось таким же, как при ее жизни, никто не вынес ни единой ложечки. Остальные дома вдоль озера сплошь населены нашей родней.

Бывало, мы устраивали праздник на всю улицу, перекрывая ее целиком. Это напоминало акцию «ешь сколько хочешь» для всей семьи в ресторане «Вилла Капри» в Патерсоне. Или итало-американский диско-клуб, только без выступлений, бесплатных закусок и требования заказать два напитка. Из общего у моих родных не только веселье, но и улица, каноэ и любовь к Богородице. Статуя Девы Марии есть в каждом дворе на берегу озера. Может казаться, что в мире царит патриархат, но всем италоамериканцам известно, что главная в семье — мать. Пример тому — моя собственная Mama Mia Madonne, Филомена Каподимонте-Баратта.

— Не помню такой жакет, — говорит дядя Луи, бегло оглядев меня.

— Конни отдала.

— Все еще ходишь в сестриных обносках?

— Разве плохо смотрится? — парирую я, разглаживая пальцами темно-синюю льняную ткань.

Я не соответствую дядиным меркам элегантности. Не только сейчас, а по жизни. Луи Монте — последний представитель италоамериканцев, что выросли на «Битлз», но так и не забыли шик Луи Примы и других музыкантов былых времен. Дядя всегда одет с иголочки, не хуже любого из «крысиной стаи»[5]. Сорокового размера замшевые лоферы, как у Фрэнка Синатры, костюм-тройка в стиле Джерри Вейла, хорошо подогнанный по стройной фигуре. Дядя Луи не выходит из дома, не надев под пиджак жилет, тугой охват которого придает ему уверенности.

— Встречают по одежке, особенно женщин. А на тебя смотреть больно, ты будто из телешоу про депрессивных.

— Я работаю над этим. Записалась в «Тирами». Это такая дистанционная психотерапевтическая программа. Инстаграм просто завалил меня их рекламой, видать, распознал целевую аудиторию.

— Как-то настораживает. Я бы хотел отправиться на небеса, не установив больше ни одного приложения.

— Буду общаться в «Зуме» с доктором Шэрон.

— Она хоть правда доктор? — интересуется дядя Луи.

— Со всеми регалиями. Пока что попросила меня нарисовать автопортрет. И еще завести дневник. Записывать воспоминания, счастливые и болезненные. Говорит, прошлое — фундамент психического здоровья.

Я достаю альбом с рисунком, и дядя Луи мельком оглядывает его прямо на ходу.

— На тебя не похоже.

— По-моему, похоже.

— Я б на твоем месте переделал, — морщится дядя Луи.

— Поздно, я уже отправила.

— И сколько стоит эта твоя терапия?

— Примерно как абонемент в спортзал.

— М-да. Обдираловка какая-то. Зачем психотерапевт, когда есть я? Да я почти как священник. Такого старика уже никаким откровением не удивить.

— Есть вещи, о которых не расскажешь даже тебе.

— Но как же нежная женская сторона моей личности?

— Совсем не смешно.

У дяди Луи звонит телефон, и он включает громкую связь.

— Здорово, Гульо!

— У меня тут черный гранит завалялся, нужен?

Голос глухой, будто звонят из какой-то далекой страны.

— Как раз пол укладываю в Баскинг-Ридж. А много?

— Шесть плит десять на шесть. Там фойе? Небольшое?

Дядя смотрит на меня. Я подтверждаю кивком, что материал пригодится.

— Что до цены, Гульо, даже не думай меня дурить. Не до этого сейчас.

— Шли адрес и жди доставку!

На этом Гульо — Роландо Гульотти — отключается. Он сотрудничает с дядей Луи уже целую вечность, так что в его «крысиной стае» мог бы считаться Джои Бишопом[6]. Всегда вот так вдруг всплывает, решает вопросы и испаряется до тех пор, пока снова не понадобится или пока что-то не понадобится ему самому.

Опускаю глаза на экран своего телефона.

— Как ему удается звонить в самый нужный момент? Мистика какая-то.

— Вовсе нет. Деловое чутье. Создай заметку.

Я открываю заметки на телефоне и жду указаний.

— Ремонт у Альдо и Рены Ловизоне. Подвезут гранит. Договориться с клиентами, — диктует дядя Луи, сворачивая с Шестнадцатой авеню направо на Мейн-стрит, в деловой район. Сбросив скорость, дядя инспектирует здания по обеим сторонам. — Итало-американская Ривьера возрождается!

Он одобрительно присвистывает при виде нового многоквартирного дома рядом с бывшим складом, перестроенным в комплекс для аренды. По соседству стоят рестораны, винный магазин, радиостанция и жилые дома главной улицы. Дядя тормозит у заброшенной пожарной части и прищуривается, выглянув в окно.

— Тут скоро будет новый барбекю-ресторан «Пожар». Меткое название. Называть всегда надо с умом.

Это точно. К 2004 году, когда мне было тринадцать, наш Южный Белмар в Нью-Джерси выродился до жалкого захолустного пит-стопа между Белмаром и Спринг-Лейком. Из симпатичного поселения работяг он превратился в зону выгула тусовщиков. Земля обесценилась. Было решено, что единственный способ спасти город — начать с чистого листа. Взять новое название.

Жители сошлись во мнении, что чем скорее Южный Белмар останется в прошлом, тем лучше. Этот приозерный уголок у самого океана был заселен около ста лет назад ирландскими, голландско-немецкими и итальянскими иммигрантами, и три поколения спустя их потомки так и живут здесь. Местные итальянцы запустили кампанию по переименованию Южного Белмара в Лейк-Комо. Ирландцы и голландцы с немцами сперва заартачились и не хотели называть город в честь озера, но итальянцы напирали на то, что в слове «Комо» трудно сделать ошибку. Хороший довод. Тем более что альтернативы — Фюрстенфельдбрук и Лейк-Ноббер — никому особо и не нравились.

Дядя Луи возглавил агитацию и добился того, что вариант «Лейк-Комо» выиграл с перевесом аж в 167 голосов! Так Южный Белмар и исчез из Нью-Джерси. Новое название оказалось счастливым. Звучное имя привлекает красоту, будто круг золотого света на оперной сцене, в который выходит контральто.

Кому, как не мне, знать о важности имен, я из-за своего всю жизнь страдаю. Родители, решив с рождения окутать дочь семейной историей и духом Тосканы в мамином представлении, нарекли меня Джузеппиной Каподимонте-Бараттой. Брат не мог это выговорить и для краткости прозвал меня Джесс. Так и прилипло: кроме матери с ее принципиальностью все называют меня Джесс.

Машина неспешно катится по дороге и пристраивается в хвост пробки на Лейк-роуд.

— Неудачно мы попали, — ворчит дядя Луи.

— Да, как раз детей подвозят.

К крыльцу здания идет стайка девчонок в темно-синих джемперах. Как такое возможно, что ученицы школы Святой Розы носят ту же форму, что и я двадцать пять лет назад? Пока мы стоим в пробке, я снова открываю заметки. Все как просила доктор Шэрон. Пытаюсь излить чувства в слова, вспомнив, как когда-то ждала маму.

Это был один из тех октябрьских деньков, которые по духоте не уступают августовской парилке с ее высокой влажностью. Я вся взмокла, пока лавировала между машинами, так и пышущими жаром. Мамы не выключали двигатели, чтобы ожидать детей в комфорте кондиционированных салонов, и пробивали в озоновом слое над Нью-Джерси незатягивающуюся дыру. Не зря мы всей школой читали молитвы Розария в День Земли. Жить-то хотелось.

Я забралась в мамин «плимут». Сиденья минивэна были обтянуты полиэтиленом, и ноги отчаянно липли к нему. На дворе стоял 2000 год, мне было девять. Школьный джемпер с чужого плеча, лоферы, заказанные по каталогу… Моей сестре Конни уже стукнуло одиннадцать. Она ходила в такой же форме, только на размер больше. Конни была пристегнута на заднем сиденье за маминой спиной. Раньше сзади всегда сидела я, пока Конни не узнала, что пассажир рядом с водителем при аварии имеет больше всех шансов погибнуть первым, и не назначила место спереди моим.

Одноклассницы сняли форменные кардиганы и завязали рукава вокруг пояса, с такими «фартучками» они смотрелись как стайка лазурных птичек. От жары девчонки даже спустили белые гольфы от колен к лодыжкам, скатав их в плотные валики. Эта новомодная фишка как раз дошла до школы Святой Розы, и те, кто так не делал, умирали для общества мучительной смертью. Я не хотела спускать гольфы, пока мне не разрешат брить ноги.

— Мам, когда я уже смогу побрить ноги?

— Еще не скоро, — встряла Конни, — мне вот зеленый свет дали совсем недавно.

— Я не тебя спрашивала, а маму!

Если еще на три года оставить волоски нетронутыми, бриться придется дважды в день, как нашему кузену Бородачу Баратте, у которого полноценная борода уже к обеду отрастает.

— Посмотрим, Джузеппина.

— Джесс! — окликнула меня с тротуара Лиза Наталицио, улыбаясь во весь рот. Ее толстые соломенные косы распушились от влажности. Батончик «Баттерфингер» в поднятой руке напоминал указку сестры Джин, что вела музыку. — Не забудь пачку от молока!

— Мам, завтра надо принести упаковку от молока. Мы с Лизой сделаем из нее почтовый ящик для сбора открыток Папе Римскому. С пожеланиями выздоровления.

— Ох уж эти монахини. Вечно что-то затевают. Ну ладно, промою и просушу пачку вечером. Хорошо, что у вашего брата как раз скачок роста и молоко он так и хлещет. Пристегнись.

Мама приехала с занятия по зумбе и была в спортивном комбинезоне из спандекса. Оборка вокруг пояса делала ее похожей на ириску в ярко-розовом фантике. В усыпанном веснушками декольте прятался золотой крестик на тонкой цепочке. Мама чмокнула меня в щеку и открыла ланчбокс, который я держала на коленях:

— Умничка, все съела!

— Это Бобби Биланча стащил.

— Ты пожаловалась сестре Терезе?

— Ябед никто не любит, — напомнила я маме. — У Лизы Бобби тоже еду таскает, и она сдалась. Ее мать теперь кладет вторую упаковку сладких кексиков на случай, если он захочет поживиться.

— Я не собираюсь кормить весь четвертый класс.

С третьей попытки мама зажгла сигарету «Вирджиния Слимс» и высунула руку с ней в окно — в попытке уберечь нас от пассивного курения и рака.

— Как только доедем, я звоню в школу, — устало выдохнула она. — Джузеппина, нужно давать ему отпор.

— Я не могу, мам.

— Почему это?

Конни ответила за меня:

— Потому что все девочки класса и все монахини школы обожают Бобби Биланчу. Он и Джесс тоже нравится. Правда, Джесс?

— Мы можем взять мороженое по дороге?

Почему от упоминания Бобби в животе так и заурчало?

— Дома есть лазанья.

— Это слишком долго, я так в обморок упаду, — сказала я и облокотилась на дверь, подложив под щеку руку.

Вскоре на заднее сиденье забрался мой четырнадцатилетний брат Джо и захлопнул за собой дверь. Его баскетбольная форма была отглажена, темные волосы аккуратно расчесаны на пробор. Рюкзак, который Джо поставил рядом с собой, выглядел совершенно новым, как в тот день, когда мама купила его в «Таргете».

— Как ты сегодня, Джо? — участливо спросила мама.

— Ничего. Забросишь меня на стадион?

— Это мой материнский долг, — ответила она с улыбкой. — А как твой день, Конни?

— Так себе. Над именем Джесс опять смеялись.

Мама, смотревшая на Конни в зеркало заднего вида, перевела темные глаза на меня:

— Как смеялись?

— Ну, некоторые девчонки перевирают его.

— Зовут меня Джузеппина-колада.

— В честь коктейля? — нахмурилась мама.

— Это еще не худший вариант, мам, — сказала Конни. — Иногда ее обзывают Жопизиной.

— Вот дуры, — буркнул Джо.

Хотя формально Джо был еще ребенком, он давно перерос все эти детские шутейки. Можно сказать, я относилась к нему скорее как к отцу, чем как к брату.

— И кто тебя дразнил? — принялась допытываться мать. — Конни, ты вступилась за сестру?

— Ты предлагаешь мне выслеживать в школьных коридорах обидчиц Джесс и мстить им?

— А что такого? Сестра у тебя одна! — Мать повернулась ко мне: — Джузеппина, умей постоять за себя!

В горле встал ком. Схватившись руками за шею, я попыталась вдохнуть, но воздух не проходил. Такие панические атаки обычно случались после череды провалов, а в тот кошмарный день недостатка в них не было, вообще ничего не шло как надо. Дразнилки стали последней каплей.

— Конни! Пакет! — скомандовала мама. Привыкшая к такому Конни спокойно протянула ей сзади бумажный пакет. Мама быстро открыла его и дала мне: — Дыши в пакет, Джузеппина! Дыши в пакет!

Панические атаки начались еще в детском саду, и педиатр научил меня уловке с пакетом. Пакет сплющивался на вдохе и снова надувался на выдохе, приятно шурша. А потом мысли подстраивались под ритм дыхания. «Бобби Биланча без паники, Бобби Биланча без паники», — повторяла я про себя, пока сердце не переставало так сильно колотиться и дышать не становилось легче.

— Когда я уже перерасту эти приступы? — спросила я маму, смахивая слезинку.

— Врач сказал, у всех по-разному. Потерпи немного.

Мама высадила Джо у стадиона. Перед тем как выйти, он потянулся вперед и ободряюще сжал мне руку. Потом хлопнул дверью, понесся к товарищам по команде и вскоре растворился в море мальчишек в красно-белой полосатой форме, будто в вазочке с карамельными тросточками на кухне бабушки Монте.

Мама же поехала на поиски фургончика с мороженым «Мистер Твисти». Вгрызаясь в толстый слой шоколадной глазури поверх мягких ванильных завитушек, я сразу же почувствовала себя лучше.

Стоя в пробке, дядя Луи наблюдает, как ученики высаживаются из школьного автобуса. Они строятся в два ряда и синей рекой устремляются ко входу мимо статуи святой Розы Лимской.

— Неужели ты была такой же крохой?

— Коротышкой с самым длинным именем, — отвечаю я, закрывая приложение заметок.

— Я говорил сестре назвать тебя попроще. Но у нее не было выбора, никто больше из семьи не захотел награждать своего бедного ребенка имечком нашей незамужней тетки. Zia[7] Джузеппина, кстати, была верзилой, — дядя Луи задирает руку с вытянутым указательным пальцем, — выше всех в семье Каподимонте, даже мужчин.

Я не застала двоюродную бабушку в живых, но из чужих рассказов поняла, что zia Джузеппина слыла грозой Северного бульвара.

— Женщина-трактор, — продолжает дядя, — и такая громогласная! Краска со стен сыпалась, а слышно было с другого конца озера. От ее поступи все сотрясалось.

Мне для такого имени недостает и роста, и солидности. Оно с самого начала было мне велико. Это все равно что просить восьмилетку надеть в школу папины ботинки или поработать на бетономешалке.

— Почему она не вышла замуж?

— Была у нее любовь, да неугодная.

— Кому?

— Деду-итальянцу и его братьям. Как я слышал, в сорок девятом году в одну зимнюю ночь nonno[8] Монте с братьями устроили спасательную операцию, которую в наши дни, вероятно, назвали бы похищением.

— И откуда же ее похитили?

— Из «Мотеля Шесть» рядом с Одиннадцатой автострадой. Как раз из-за той истории я называю седьмые номера в мотелях грешильнями.

— Zia пришла туда за этим?

— За этим самым, да. Но в решающий момент подоспел nonno с братьями и вытащил дочь из объятий Пити Палмы, красавчика из Манаскуана. Было там что или не было, но Пити вернулся в Манаскуан один.

— Мне про это не рассказывали.

Ничего удивительного. Истории про секс у нас принято закапывать поглубже, как фигурку святого Иосифа во дворе дома на продажу.

— Zia после такого удара совсем отказалась от личной жизни. В ту ночь она и стала старой девой, которая до самого конца пережевывала свой позор, как горькую зелень одуванчика. Но, будучи убежденной католичкой, она искупала грех служением. Zia посвятила свою жизнь помощи бедным, а кроме того, заботилась о пожилых родителях и сидела с нами. Воскресный обед каждую неделю тоже был на ней.

— Вот это судьба…

— Счастливой ее не назвать.

— Оно и понятно. Жизнь моей тезки ей не принадлежала, — заключаю я, откидываясь на спинку сиденья.

— Одно имя еще не значит одна судьба, — успокаивает меня дядя Луи, проезжая мимо спортплощадок к границе города. — Ты не старая дева.

«Это только пока», — отвечаю я про себя. Мы с бабушкой Джузеппиной не встречались, но я ношу ее имя и тоже рискую прожить свою жизнь не так, как хотелось бы. Надо об этом поговорить с психотерапевтом.

На въезде в Спринг-Лейк дорога превращается в узкую полосу между бело-зелеными рядами ив. Лейк-Комо с его простенькими домиками в стиле ранчо и яркими пластмассовыми детскими горками остался позади, нас встречают роскошные особняки Спринг-Лейка, где на ухоженных газонах стоят бронзовые статуи. Дядя Луи прибавляет скорость, чтобы успеть на встречу, а я высовываюсь в окно и вдыхаю свежий запах высоких кедров и пихт.

Мы заезжаем на парковку у церкви Святой Екатерины. Собор в стиле «бозар» и молитвенный сад, достойный семейства Медичи, будто чудесным образом перенесли в Нью-Джерси из самой Флоренции. Полированный белый мрамор, резные шпили и величественно возвышающаяся над озером колокольня — итальянское Возрождение во всей красе. Уже десятки лет именно в этой церкви крестили, женили и хоронили представителей семейств Каподимонте и Баратта.

Выйдя из машины, я пытаюсь расшевелить затекшее тело. Дядя Луи тоже принимается вращать плечами.

— Ай!

— Если болит, не надо.

— Да скоро все заболит. Мне ведь семьдесят три.

— Каждое утро напоминаешь.

— Потому что сам не верю. Еще вчера я был молод и полон сил. Даже рубашку не приходилось надевать. Можно было выйти в одном подгузнике, и то прохожие восхищались.

— Остается только позавидовать.

— Без шуток, я был сложен как статуя Давида, только не такой высокий. А теперь что? Иссох весь.

— Ты еще не старый.

— Посмотрим правде в глаза: чтобы измерить остаток моей жизни, хватит таймера для варки яиц. А то и с запасом. Я мало что еще успею. Это вызывает два вида эмоций — либо парализующее отчаяние, либо побуждение скорее действовать. Вот я и думаю постоянно: что будет с нашим столетним семейным бизнесом? Что ждет «Мрамор и камень Каподимонте»?

У меня аж сердце сжимается. Ну вот. Работа — единственное, ради чего я встаю по утрам. Не знаю, как жить, если ее не будет.

— Ты решил продать фирму?

— Мое дело должно достаться тому, кто им живет. Я не продавать собираюсь, а позаботиться о будущем фирмы. Ты должна быть готова взять бразды правления в свои руки, когда я перестану справляться.

— Я?

Дядя Луи оглядывается по сторонам:

— А здесь есть кто-то еще? Ты, конечно же. Только ты. Но сперва нужно составить представление об общей картине. Увидеть каменоломни Италии. Разве можно управлять нашей фирмой, не зная ничего о добыче каррарского мрамора? Так что давай съездим. Согласна?

Дядя Луи приглашает меня в Италию так буднично, словно мы собираемся в Пассейик за мраморной раковиной.

У меня нет слов. Утром я и подумать не могла, что меня ждет такой разговор. Знала бы, оделась бы понаряднее.

И тут — illuminata! Оранжево-розовые лучи осеннего солнца заливают ступени церкви. Неужели мне и правда явилось чудо? Не иначе. Я всю жизнь стремилась попасть в Италию, но что-то постоянно мешало. На поездку по обмену не хватило денег, хоть я и изучала в университете итальянскую культуру и проходила по баллам. Медовый месяц на Амальфийском побережье забраковал Бобби под предлогом, что в Лас-Вегасе будет веселее. Я думала было поехать с группой, но ведь мне интересны деревни моих предков, а не туристические места. А в одиночку попросту боязно. Приключения героини Кэтрин Хепбёрн в фильме «Лето» или Джеймса Бонда в «Казино „Рояль“» не внушают оптимизма. Дядя Луи считывает мой страх.

— Подумай, Джесс. Я не жду ответа прямо сейчас.

Но теперь я боюсь только того, что поездка в Италию почему-нибудь сорвется.

— Я всеми руками за, дядя Луи! Едем! Едем! Едем!

— Хорошо, хорошо, понял. Съездим, освоишься, поработаешь с тамошними парнями и решишь, как дальше быть с фирмой. Пошли за это помолимся! — полушутливо добавляет дядя Луи, открывая бронзовую дверь церкви.

Мы входим в церковь Святой Екатерины, не как прихожане, а по деловому вопросу. Наша фирма обслуживает это здание — одну из немногих церквей в Америке, целиком построенных из каррарского мрамора. Итальянского в ней едва ли не больше, чем во мне.

Дорожка к алтарю купается в потоке света. В день моей свадьбы, 28 декабря 2019 года, божественный свет не почтил нас своим присутствием. Улицы заливало дождем, потом они обледенели, а там и вовсе разыгралась метель, из-за которой мы застряли в аэропорту Ньюарка на первые одиннадцать часов медового месяца. Тогда я не увидела в этом дурного знака. Списала буйство стихии на изменения климата.

Главное украшение церкви — фрески работы Гониппо Раджи из Рима и Томаса О’Шонесси из Чикаго. Не зря говорят, что ирландцы и итальянцы друг к другу simpatico. Это сооружение — торжество классицизма: лепные вставки с позолотой, изображения святых, кольцом парящие под сводом, от которого расходятся причудливые арки, и настолько высокие окна, что с некоторых ракурсов видны только облака и пробивающиеся сквозь них лучи солнца.

Мы с дядей Луи встаем на колени в переднем ряду безлюдной церкви и осеняем себя крестным знамением. Члены моей семьи молятся из страха. Нашу нерушимую веру питает ужас перед вечным горением в геенне огненной. Мы читаем молитвы так же часто, как ругаемся или смеемся, то есть постоянно.

— Опять плачешь, что ли? — с ноткой укора спрашивает дядя Луи.

Я спешно утираю слезы.

— Поверить не могу, что мы поедем в Италию.

Дядя Луи протягивает мне платок.

— Ты вроде говорила, что побеждаешь хандру.

— Так и есть. Просто рада новостям.

— Италия лечит все. — Дядя Луи смотрит на часы: — Отец Белейниш обещал уже быть здесь. Доктора и священники вечно опаздывают.

— Еще папа должен подойти. — Я оборачиваюсь на вход, вытягивая шею, но тут сбоку со скрипом открывается дверка исповедальни, и я вижу седую голову отца. Из-за огромного роста ему приходится пригибаться, и кажется, что он выбирается из кукольного домика. Папа сложен как лайнбекер, но бабуля Би не пускала его играть из опасений, что он получит мячом по голове и станет дурачком.

Папа преклоняет колено перед золотой дарохранительницей, а потом мы все садимся на скамью.

— Я приехал пораньше, — поясняет он, — решил исповедаться.

— Любопытно, — замечает дядя Луи, не сводя глаз с дарохранительницы. — И как прошло?

— На душе полегчало, — говорит отец, соединяя руки для молитвы.

— Думаешь, и мне сходить?

— Не помешает.

— Бедный парень запутается в моих грехах. Я не был на исповеди с восемьдесят шестого, когда отец Фуцигамо сбежал с церковной секретаршей, прихватив целевые пожертвования. Ох меня зацепило! Я ему самое страшное выкладывал, а он будто украл мои грехи вместе с теми деньгами. Тоже мне simpatico! А после Фуци итальянцев у нас в священниках не бывало, — с грустью отмечает дядя, — итальянцы закончились.

— Отец Белейниш по духу почти что итальянец, лучше не найти, — оптимистично возражает папа. — Он понимает наш народ. Ему можно раскрываться полностью и не бояться упреков. Я считаю, он наше балийское сокровище.

Отец Белейниш тоже покидает исповедальню и преклоняет колено перед алтарем, а затем поворачивается к нам. Молодой, стройный и свежевыбритый, он будто сошел с обложки брошюры миссионерского общества Мэринолл — такие оставляют на краю каждой скамьи в неделю молитв о призвании к священству. Святых отцов в Америке поубавилось, поэтому их стали выписывать из других краев, как невест во времена золотой лихорадки.

Дядя Луи поднимается со скамьи:

— Так что случилось, падре?

Широкая белозубая улыбка исчезает с лица священника.

— Купель протекает.

Я достаю из сумочки блокнот, и мы идем за отцом Белейнишем к приделу. Там я делаю набросок купели с указанием размеров, пока дядя Луи, стоя на коленях, изучает ее основание. После чего извлекает из кармана небольшой фонарик и включает.

— Да, небольшая трещина. Джесс, ты пишешь? На первое время заделаем герметиком и закажем из Италии замену.

— Точно такую же? — тревожится священник. Ему вовсе не хочется, чтобы его запомнили как человека, рискнувшего хоть в чем-то поменять облик церкви Святой Екатерины.

— Один в один. Джо, что по твоей части? — обращается дядя к моему отцу, которого мы привлекаем как страхового оценщика. Папа тоже опускается на колени и с фонариком осматривает трещину.

— Похоже, внешнее воздействие. Я попробую выжать побольше.

— Что не покроет страховка, то с меня, — заверяет дядя Луи.

Отец Белейниш лучится благодарностью.

— Епископ обрадуется.

— Все ради счастья епископа, — отвечает дядя.

Двери церкви резко распахиваются, и высокое полуденное солнце врывается внутрь огненным шаром, заставляя неф, алтарь и нишу за ним пылать. Сощурившись, я вглядываюсь в идущих в потоке света. Их четверо, все мужчины. Шагают дружно, будто музыканты к сцене. Когда глаза привыкают, я узнаю своего бывшего мужа Бобби и трех его работников в фирменных фартуках мясной лавки Биланчи. Ребята несут не гитары и микрофоны, а ящики вина, бокалы и тарелки — видимо, для какого-то мероприятия, потому что замыкает шествие ветеран мясной индустрии весельчак Пичи с огромным подносом.

— Прошу прощения, — подает голос папа, — сегодня у нас собрание «Рыцарей Колумба».

— Съестные негодники! — восклицает дядя Луи. — Вино как воду хлестать собрались.

Священник вознаграждает дядю слабой улыбкой. Папа встречается глазами с Бобби, тот переводит взгляд на дядю Луи, а потом все вдруг таращатся на меня. Обычная манера поведения в маленьком городе: оценить реакцию, перед тем как проявить вежливость по отношению к моему бывшему.

Бобби Биланча накачан и широкоплеч, ведь он ворочает говяжьи полутуши и филигранно разделывает их по схеме для весьма прибыльной продажи. Высоким ростом и рельефной мускулатурой мой бывший муж напоминает статую святого Михаила в нише придела, и не сказать даже, что после развода Бобби себя запустил — совсем наоборот. Могучие бицепсы так и выпирают из-под рукавов футболки, словно поддутые велосипедным насосом. Лицо не менее прекрасно, чем тело: у Бобби ярко-синие глаза, черные волосы, прямой ирландский нос и чувственные итальянские губы.

— Привет, Джесс.

Когда Бобби нервничает, он вытягивается и выпячивает грудь, становясь похожим на воздушный шарик в процессе скручивания в собачку.

— Привет, Бобби. Ничего себе поднос.

— Их вообще два. Много нарезки. Ты еще у родителей?

— Ага.

— А я купил дом, — говорит он полушепотом, будто исповедуется. — На старом месте все напоминало о тебе.

Любопытно, что мой бывший муж все-таки переехал из съемной односпальной квартиры в свое жилье. Пока мы были женаты, он не торопился приобретать недвижимость. «Заныкаем денежек, отложим на дом», — говорил Бобби. Видать, уже заныкал достаточно, чтобы хватило на первый взнос.

— Розочки из прошутто с инжиром и капиколой, твои любимые, — с улыбкой замечает Пичи. — Куда поставить мясные тарелки, падре?

— Я покажу.

Бобби уходит за священником, а я легонько машу рукой на прощанье и смотрю, как мясники хвостиком тянутся за ним через ризницу в зал для собраний.

Дядя Луи поворачивается на каблуках и смотрит на меня:

— Бобби мы не ждали.

— Я бы все равно столкнулась с ним рано или поздно.

— Но чтоб прямо на месте преступления?.. — Дядя Луи заглядывает в телефон. — Мне пора в Кейп-Мей на церемонию прощания. Извини, что бросаю. На сегодня ты свободна, займись своими делами. Джо, ты подвезешь Джесс?

— Конечно. А тебе не нужно домой переодеться?

— Колумбовские смокинг и меч у меня в багажнике. Мы все в таком возрасте, что постепенно уходим, как мыльная вода в раковине. Близок тот день, когда останется лишь один рыцарь Колумба в сияющих доспехах. Надеюсь, это буду я, — посмеивается дядя Луи, идя к выходу.

Я сажусь в машину, и папа заводит двигатель.

— Ты как, Джесс?

Встреча с Бобби Биланчей была неожиданной, но, живя в маленьком городе, к такому привыкаешь.

— Ничего. Спасибо, что подвозишь.

— Я ведь еду туда же, — пожимает плечами папа.

Мой отец — прагматик, но если уж что-то любит, то всем сердцем. Он такой родитель, к которому можно обратиться в трудной ситуации. Решив уйти от Бобби, я первым делом пошла к папе, чтобы он посоветовал, как быть с мамой.

— Свою-то машину починишь когда-нибудь? — интересуется он.

— Мне нравится ездить с дядей Луи. Мы почти все вопросы решаем в дороге. И обедаем вместе.

— Луи живет, чтобы есть, — посмеивается папа. — Однажды он увез меня аж в Пенсильванию ради пары хот-догов в «Поттс». Два часа в один конец, и даже не предупредил. До Чикаго быстрей бы доехали. Твоя мама до сих пор мне тот случай припоминает.

Именно в машине у нас с папой всегда случались самые задушевные разговоры. И раз уж теперь я прохожу психотерапию, пора задать ему пару непростых вопросов.

— А вы с мамой счастливы?

— Я в общении с ней выработал особую тактику — не усугублять. На том и держимся.

— То есть ты ей потакаешь.

— Да. Слишком крепко держась за веревку, рискуешь заработать мозоль. Или стереть руки до крови. Не всем выпадает безоблачная семейная жизнь, как у Чака и Джун Пиола. Эти двое как парочка ангелочков, за тридцать шесть лет ни одной ссоры. Я раньше думал, что странно это как-то, а теперь ногу отдал бы за подобную безмятежность.

От разговора меня отвлекает жужжание телефона. Пришло сообщение.

Продолжения нет. Я убираю телефон в карман.

— Ты очень похожа на мою мать, Джесс. Ты вдумчивая. Вы с ней понимали друг друга. Потому она и выбрала тебя в свидетельницы ее смерти.

Я откидываюсь на спинку кресла и уношусь мыслями в тот день, когда Бобби Биланча сделал мне предложение. На мне тогда, похоже, были розовые очки. Первым делом я отправилась к бабушке Монте хвастаться кольцом, потому что Монте больше любят пускать пыль в глаза и количество каратов для нее было важно. Получив одобрение, я пошла к бабуле Би.

— Бабуля, хочешь новость? — пропела я, впорхнув в кухню. Салатовые и оранжевые шкафчики сверкали чистотой. Свежевымытый деревянный пол пах лимонным маслом. Бабуля Би спала в кресле-качалке. После смерти дедушки она переставила его кресло в кухню. Еще заменила стол на более компактный и обустроила себе пекарню в качестве отдушины. Отвлекалась от горя делом. Пекла пироги, торты, печенье, лепила ньокки, месила тесто для домашней пасты. Когда-то бабуля заготавливала пасту в подвале, но потом у нее разболелись колени, так что все стало делаться в кухне наверху. Мне так хотелось скорей все рассказать. Сев за стол напротив бабули, я ждала, когда она проснется, как вдруг поняла, что она вовсе не спит. Я запаниковала, а дальше все расплывается. Помню только, как перехватило дыхание.

Папин голос врывается в мои мысли:

— Я был в гараже, и тут пришла ты. Можно было даже не говорить ничего. Я сразу все понял.

— Она была мудрой женщиной.

— Биланчи ей никогда не нравились.

— И ты только сейчас решил сказать мне об этом?

— А толку было говорить? Ты обожала Бобби.

— А тебе он нравился?

— Хороший парень.

— Это да. Я имею в виду, нравился ли как пара для меня?

— У тебя запросы невысокие. Вещи тебе не нужны, только музеи да книжки. Что я могу сказать? У Биланчей с этим проблема. Они красоту не видят, хоть их Моной Лизой по голове тресни. Кошелек важнее. Они как реликвию ценят первый доллар, что заработали в мясной лавке.

— Свое дело открывают ради прибыли, — напоминаю я папе.

— В ней у Биланчей недостатка нет, это уж точно. Мне отношение их не нравится, вот что. Они не раз намекали, что мы не потянем большую свадьбу без помощи. Но я у них ничего не взял. Хотел показать, что нас не купишь, а моя дочь — бесценное сокровище.

— Видать, мы не были созданы друг для друга.

— Ты сама сделала выбор.

Мы подъезжаем к дому. В окне я вижу маму, стоящую у плиты. Мы заходим в кухню, пропитанную ароматами масла, лимона и чеснока. Мама обваливает куриную отбивную в панировке и выкладывает ее на сковородку. Слышно тихое шипение оливкового масла.

— Бобби Биланча дом купил, — говорит мама, не поднимая глаз.

— Мы слышали, — отвечает папа и чмокает ее в щеку, — столкнулись с ним в церкви.

— Надо было на ужин пригласить, я как раз готовлю его любимые отбивные. — Мама взмахивает кухонной лопаткой, как волшебной палочкой. — Помнишь, как раньше было? Бобби так любил мои отбивные, что отнимал у нашей дочки обед.

— Филли! — обрывает ее папа.

— Шутки все еще неуместны? Нам бы полезно посмеяться, чтобы не плакать от сожаления. Джузеппина, а ты что думаешь о Бобби и его доме?

— Я рада за него.

Правда рада? Думаю, да.

— Почему он созрел купить жилье только после развода? Не понимаю я этого. Даже его мать озадачена. — Мама качает головой. — Разноуровневый дом на Оушен-авеню стоит недешево. Странно это все.

— Со стороны бульвара лучше, — подмигивает мне папа, — у нас озеро есть.

— Зато летом полно насекомых, — парирует мама, — а Биланча-ленд сплошь бетонный.

Папа смотрит на меня и прикладывает палец к губам, намекая не вестись. Он ненавидит ссоры еще больше, чем я. Ничего не замечая и будто вообще забыв о моем присутствии, мама продолжает:

— Бобби сказал Бейб, что всегда хотел купить Джузеппине дом. А теперь в этом доме будут только он и роскошный фарфоровый сервиз «Хэддон-холл»[9], что мы подарили на свадьбу. Зачем ему сервиз на двенадцать персон?!

Папа делает себе холодный чай с бурбоном.

— Не начинай, Филли. Это всего лишь тарелки.

— С тех пор как появился институт брака, женщины не уходили с одним чемоданом и мобильником. — Она оборачивается и сверлит меня взглядом: — Свадебные подарки заброшены, как сироты войны! Фоторамки от Майкла Арама! Пылесос «Шарк»! Модель «делюкс», у меня такой нет! Миксер «Китчен Эйд»! Самый последний!

— Ну хватит, Фил, — тихо говорит папа. — Много раз уже все обсуждали.

Самое время покинуть кухню до того, как мамин гнев накроет меня лавиной. Мне не быть погребенной под альпийским снегом — мама скорее обваляет меня в сухарях со специями и зажарит, как куриную отбивную.

Я ускользаю в свою подвальную комнатку. С каждой ступенькой узкой лестницы воздух становится холоднее. Порой ночью здесь так зябко, что я сворачиваюсь во сне, как колечко болонской колбасы. Подвал обустроили как жилой для бабушки Монте, но она умерла за две недели до того, как должна была перебраться сюда. Бабушка сказала мне по секрету, что лучше умереть, чем жить у нас в подвале, и так оно и вышло.

Спустившись в мрачный сырой подвал, я ношусь от выключателя к выключателю. Включаю все отопление и освещение, даже лампу на потолке, перевешенную из гаража. И пускай она уличная и такая яркая, что хоть сама себе аппендикс вырезай. Свет холодный и синеватый, как в башенной парковке в торговом центре. Лицо в зеркале кажется нездорово сизым, цвета варикозной вены.

Подвалы у нас служат двум целям. Если там не ютится пожилой или недавно разведенный родственник, подвал — это дополнительная кухня и кладовка. Ни один италоамериканец не станет арендовать помещение для хранения. Считается, что это пустая трата денег, поскольку все можно сложить внизу. В нашей семье берегут любые мелочи, ведь все когда-нибудь обязательно пригодится, будь то вощеная бумага из пачек хлопьев (идеальный размер, чтобы остужать блинчики для маникотти[10]), полиэтиленовые пакеты (лежащие под раковиной в огромном мешке размером с глобус Всемирной выставки 1964 года) или квадратики фольги (которую мы в последний раз покупали в 2009-м). Италоамериканцы не верят в переработку мусора, потому что ничего не выбрасывают. Мама до сих пор надеется, что мы с Бобби сойдемся обратно. Людей мы тоже не выбрасываем.

Я сажусь на кровать и подкладываю под ноутбук подушку. Открываю его и захожу в «Тирами». Хочется поскорее рассказать доктору Шэрон про свой насыщенный день. Перед тем как ввести пароль, я на секунду задумываюсь. Незнакомке, которая неизвестно где, я готова сообщить, что еду в Италию, а родителям — нет. Почему же?

В этом пусть доктор разбирается, хотя я уже знаю ответ. Страшно, что родители отговорят меня. Побоятся отпустить в другую страну. Да они меня в соседний округ отпускать боятся. Скорее убьют еще до приезда в аэропорт. Но жизнь в их подвале меня тоже понемногу убивает. Мне нужно с кем-то поделиться, чтобы поверить в эту поездку, я давно уже не радовалась ничему так сильно. Так что ввожу пароль. Выговориться незнакомке с медицинским образованием — лучше, чем молчать.

Подтверждаю отправку.

Мне приходит картиночка с мозгом, внутри которого коротенькое сообщение:

Я захлопываю крышку ноутбука. Доктор Шэрон не предупреждала, что скинет меня на доктора Рэймонда. Ее предательство толкает меня на вредительство себе. Я беру телефон и захожу в Инстаграм Бобби. Закончив оформление развода, я отключила показ его обновлений в ленте. На странице Бобби все еще висят наши свадебные фотографии.

Я придирчиво изучаю сообщение, будто оцениваю, на сколько карат тянет бриллиант, и дописываю:

Кухню дома Баратт наполняет запах воскресного обеда a la Puglia[11]. Подливка бурлит на плите несколько часов и порождает симфонию ароматов: нотки сливочного масла, нежного базилика и свежего чеснока оттеняют насыщенную томатную основу. Маринару мы заготавливаем всей семьей из свежих помидоров, выращенных собственноручно. Каждый год в августе кузины стекаются в наш дом с урожаем и стеклянными банками и варят соус на плите в подвале. У каждой семьи на берегу озера особый рецепт. Подливка сразу покажет своих.

В сотейнике томятся аккуратные тефтельки ручной работы, свиные ребрышки, куриные бедра с хрустящей корочкой и острые колбаски. Мясо на ребрышках уже такое нежное, что отстает от кости при помешивании. Perfetto! Бабуля Би любила погрызть косточку, оставляя мясо для других, — быть может, сегодня я тоже так сделаю в память о ней. На задней конфорке высокая металлическая кастрюля с кипящей подсоленной водой ждет равиоли. На медленном огне под крышкой в оливковом масле тушится рапини[12]. В духовке стоит противень фаршированных артишоков, приготовленных утром на пару и укрытых слоем промасленных хлебных крошек со свежими травами и стружкой пармиджано реджано — половина круга привезена из самой Пармы и занимает в холодильнике как раз половину полки. Я фотографирую все это изобилие и выкладываю с тэгом #моремаринары. Глядишь, получи дзиа Джузеппина возможность постить свои воскресные обеды в Инсту, она бы не была такой угрюмой.

— Мам, а мы сколько гостей ждем?

Мама гладит бабушкину итальянскую кружевную скатерть на обеденном столе в соседней комнате. Серия «Аббатства Даунтон», где слуги утюжили полотно прямо на столе, стала для нас настоящим откровением. С тех пор мы тоже обходимся в этом случае без гладильной доски.

— А сколько у нас равиоли? — раздается в ответ громкий выкрик.

— Сначала ты ответь.

— Я накрываю на четырнадцать персон.

Утюг отправляется остывать на тумбочку. Взяв стопку парадных фарфоровых тарелок («Леди Карлайл» с розово-золотой каймой), мама расставляет их на столе. Она прибавляет звук и, пританцовывая под хиты Джима Кроче, выкладывает полотняные салфетки и серебряные приборы ровненько, как на картинке. Предчувствует ли она, что это мой последний воскресный обед с ними? Пока рапини доходит, я присаживаюсь рядом, беру телефон и описываю момент, когда решилась на глобальные изменения.

На набережной реки Гудзон в Хобокене стояли высокие деревья с густыми зелеными кронами. Их листья трепетали на ветру как перышки, а позади на том берегу серебрились небоскребы Манхэттена. Комья облаков на сером небе были такими же белыми, как невысокие пенные гребни реки, несущейся к океану.

— Этот вид никогда не надоест. — Облокотясь на ограждение, дядя Луи любовался очертаниями Нью-Йорка, будто давней возлюбленной, по-прежнему сохранившей и красоту, и чувства. — Только красивее становится. Города как женщины. Если представить Нью-Йорк женщиной, то осенью это Софи Лорен. Летом — Клаудия Кардинале. Весной — Джульетта Мазина. А зимой — Кэй Баллард, повязавшая платок.

— Встретимся после обеда.

— Куда идешь?

— Хочу прогуляться, подышать.

Но это ложь. Я впервые вру дяде Луи.

— А я схожу в «Рокко» за кальцоне[13]. Тебе взять?

— Не откажусь.

— Ты отлично поработала. До встречи через час.

Мы с дядей только что сдали мраморный стенной фонтан во дворе жилого комплекса «Ривервью». Заканчивать работу было грустно, потому что я прикипела душой к этому району.

Приехавшие в 1920 году из Италии мужчины Каподимонте сперва жили именно в Хобокене, это уже потом они продвинулись дальше по побережью и основали семейное дело. Женщины — прабабушка и бабушка (которая была тогда совсем малышкой) — переселились в США в 1936-м, когда прадед выслал деньги на дорогу. Они бросили все в Карраре и отплыли в спешке, спасаясь от надвигающейся войны. Быть может, образ Хобокена как убежища у меня в крови. Здесь на сияющем фоне Манхэттена жили наши мечты.

Швейцар крутанул дверь, будто колесо Фортуны. Риелтор, Маргарита Картенья, была в черном брючном костюме, на ее шее на золотой цепочке висели очки.

— Мисс Баратта? Я могу показать вам две студии. Предпочтительнее вид на двор или на реку?

— Лучше бы на реку.

Миссис Картенья явно удивилась:

— Я думала, вы захотите любоваться фонтаном.

Сделав эскиз, подобрав материалы, обсудив все с каменщиком, сантехником и электриком и проследив за реализацией проекта, я двигаюсь дальше. Фонтан во дворе комплекса великолепен, но смотреть на него каждый день мне ни к чему.

Мы вышли из лифта на 17-м этаже. Миссис Картенья открыла дверь квартиры номер 17C и пропустила меня вперед. Квартира в форме буквы «L» стояла совершенно пустой — ничего, кроме окон и света. Мы были так высоко, что до облаков, казалось, можно дотянуться рукой.

— Свободных квартир с одной спальней сейчас нет, но, по-моему, студии просторнее. И если честно, стенные шкафы в них даже больше…

Она говорила без передышки, но я различала ее слова все хуже, пока осматривала квартиру, цокая каблуками по паркету. Миссис Картенья как могла расхваливала кухонный уголок и туалет, но мне было все равно. Я распахнула дверь балкончика и вышла. Небо! Воздух! Свет! Осенний холод пустил по телу дрожь. Но я стояла и зачарованно смотрела, как белый сухогруз медленно движется по зеленой реке к морю.

Сзади подошла миссис Картенья:

— Это еще листья не пожелтели! Отсюда они будто лоскутки золотистого бархата. — Она оперлась на перила, окинула взглядом реку Гудзон и тяжело вздохнула. — Сейчас самое время вселяться в квартиру мечты, потому что после рождения детей с балконом придется попрощаться в первую очередь. Только одиночки снимают жилье, где есть балкон.

Здорово, что миссис Картенья сама догадалась, что я одиночка. Не пришлось объясняться, землистый цвет лица меня выдал. Наверное, я так долго жила в полутьме, что на свету просто расцвела, и это не укрылось от ее глаз. И я еще верила, что могу принимать взвешенные решения, а сама охотно спряталась в подвале, будто сломанный прибор, ни на что больше не годный? Я напомнила себе, что вернулась домой не просто так: родителям нужна была помощь. Пока шел развод и я разваливалась, родители разваливались физически. Маме заменили коленный сустав, папе сделали операцию на плечевом. Я должна была служить им опорой. Они даже верили, что уход за ними отвлечет меня от «неурядиц». Ах, если бы…

По примеру риелторши я тоже облокотилась на перила и высунулась подальше.

— У меня есть карта желаний. Я взяла вырезки из самых разных журналов про дизайн интерьера и сделала коллаж. Тут все совсем как там. Я видела себя близко к небу, высоко над деревьями. Как здесь. Разве что у меня на картинке была роскошная ванна, но и без ванной ничего.

— Она есть. — Миссис Картенья помахала пальцем перед моим лицом, хитро улыбаясь, а потом указала вверх: — На крыше джакузи и бассейн. Я покажу. Все удобства. И парковка. Вы водите машину?

— Она сломалась.

— Не страшно. Станция вниз по улице. Электричка домчит куда угодно.

— Куда угодно я как раз и хочу.

Мы вернулись в комнату. С улицы не доносилось ни звука. Я смогу спать не под свист дренажного насоса, гул осушителя воздуха и топот родителей наверху. У меня будет много книг и диван с узором «пейсли» в сочетании кораллового, павлиново-зеленого и индиго. А стены? Оттенок яичной скорлупы с добавлением пары капель кобальта синего для легкого намека на небо Италии.

— Можно попросить управляющего перекрасить стены в любой цвет. — Риелторша будто прочитала мои мысли.

Впервые в жизни выбор за мной. Конфетно-лиловый для стен нашей общей детской заказала Конни. Сделать потолок подвала желточно-желтым, никого не спрашивая, решил отец. Наверное, у него просто осталась краска с того лета в 80-х, когда он разметил бордюр у дома, чтобы слетающиеся на пляж бездельники думали, что там нельзя парковаться. И даже в браке я уступила право выбора цветовой гаммы Бобби, согласившись на его любимые белый с бежевым, серебристый и черный. Я притворялась, что мне нравится эта мужская палитра, но на деле квартира казалась мне коробкой бритвенных лезвий.

— Прямо в любой цвет? — переспросила я с недоверием. — Правда, что ли?

— Надеюсь, равиоли хватит на всех, — говорит мама, заглядывая на кухню.

Я аж подпрыгиваю.

— Ох, прости, что напугала. Ты будто мыслями где-то далеко.

— Да нет. Ответственный по подливке на месте, — уверяю я ее, откладывая телефон и возвращаясь к плите. Но это ложь. Я и правда перенеслась в Хобокен, в ту высотную новостройку, и медленно размешивала мартини для себя одной. Нужно всего лишь внести залог — и прощай, подвал.

— Газ-то укрути, — с улыбкой советует она. — Не зря говорят, что подгоревшую подливку не спасешь. Можно только выкинуть и начать заново.

Вряд ли мама когда-либо говорила мне что-то более мудрое. Так и есть. Испортишь — придется начинать с нуля, будь то маринара или собственная жизнь.

— Если равиоли мало, есть запас на экстренный случай. Я в «Петрини» брала.

В небольшой сковородке на сливочном масле обжариваются чесночные стрелки. Я помешиваю и смотрю, как они приобретают глянец.

— Следи внимательней. — Мать заглядывает через мое плечо, перед тем как взять с кухонного стола хрустальную вазу с подсолнухами и унести в столовую. — Нет ничего хуже горелого чеснока.

— Пара вещей найдется, — бормочу я себе под нос. Выключив конфорку и отставив чеснок в сторону, я отправляюсь в гараж. Там стоит промышленный холодильник, и когда я открываю верхнюю створку, в лицо мне бьет холодное облако. Белая дымка рассеивается, и я сразу вижу фамилию бывшего мужа. «Мясная лавка Биланчи» — написано на пакетах мороженой говядины. Любопытно (а то и немного странно?), что родители остались его постоянными клиентами даже после нашего развода. Я не рассчитывала, конечно, что они ради меня станут вегетарианцами, но можно было мясо и в супермаркете покупать.

Равиоли лежат, где и положено экстренному запасу. Гелевая подушечка для коленного ортеза из Центра специализированной хирургической помощи в Нью-Йорке покоится рядом на пакете с двумя дюжинами куриных грудок. Будто у нас убежище на случай вторжения канадцев. Надеюсь, захватчики из Торонто придут со своей маринарой. Ведь там живут в том числе и папины кузены из Апулии.

— Можешь разлить напитки? — еле слышно говорит мама, когда я вхожу в столовую с пачкой равиоли. — Папа в душе, а тут дядя с тетей уже заявились. — На ее лице появляется недовольная гримаса.

— Ну и ничего страшного, — успокаивающе шепчу я в ответ.

Когда что-то идет не по-маминому, разыгрывается буря и кому-то в семье приходится брать на себя роль героя, который подавит ее в зачатке. Приготовление обеда для большой компании нервирует маму вплоть до паники, но она все равно зовет гостей. Зачем, я не понимаю, я вообще плохо ее понимаю. Она рисует себе сценарии катастроф, с которыми не сможет справиться, и психует. Вместо того чтобы учесть пределы своих возможностей, она притворяется, что может все. Мы худо-бедно научились жить с ее завышенными ожиданиями. Успокаивать маму надо сразу, до того, как она сама себе выдернет чеку и взорвется, как граната, а нам придется подавать с крекерами паштет из ее гнева в качестве закуски.

— Мам. Не нагнетай. Сходи подкрась губы. Я всем налью.

— Что бы я делала без своей Джузеппиночки! — восклицает она и отправляется наверх.

— Давно не виделись, — встречает меня шуткой дядя Луи, сидящий на диванчике за кухонным столом.

— С начальником проблем нет?

Дядя Луи переводит взгляд на жену:

— Что скажешь, Лил? У нас с тобой нет проблем?

Тетя Лил уютно устроилась рядом на том же диванчике. Я целую ее в щеку. На тетином лице ни единой морщинки, хоть ей и семьдесят шесть. «Бездетных видно сразу, — любит говорить мама, — как и женщин, желающих скрыть, что они на пару лет старше мужа». Но я о тете Лил так не думаю. Она очень сильная. Как раз хорошо знает границы своих возможностей и не лезет из кожи вон, лишь бы кому-то угодить. Тетя Лил себя ценит даже в общении с семьей мужа.

— От тебя, как всегда, чудесно пахнет! — говорю я тете.

— Этот парфюм называется «Втридорога», — язвит дядя Луи.

— Это «Уайт даймондс» от Элизабет Тейлор, — поправляет его тетя Лил.

Одета она просто: темно-синий велюровый спортивный костюм и кроссовки на платформе, помогающие ей пересечь отметку в 150 сантиметров. Зато короткая стрижка со светлым мелированием совсем свежая. Руки, шея и уши сплошь в бриллиантах, как у Бейонсе. Самых настоящих. И ради них тете даже не пришлось прыгать в толпу зрителей в ковбойской шляпе и расшитом кристаллами боди, ей вообще не пришлось выходить из дома.

— Ну что, ребятки, по «Хайболу Баратт»? — предлагаю я, смешиваю в двух высоких стаканах джин, имбирный эль и немного «Дюбонне», добавляю в изобилии лед и украшаю бортики лимонной кожурой.

— Хорошо, что вы пришли пораньше! — притворно радуется мама. — Давайте, что ли, в гостиной выпьем? Культурно чтоб.

— В другой раз, сестричка. Все самое интересное творится в кухне.

Дядя Луи высоко поднимает стакан, а потом делает глоток. Мама ставит на стол поднос с пармезаном, салями и таралли[14] и берет с верха стопки две тисненые салфетки с надписью «Не пей много — дурачком станешь».

— Присядь, Филли. Чувствуй себя как дома. А выпечка чья?

— Я сама пекла таралли, — отвечает мама, разглаживая руками скатерть в красную клетку. — Ничего?

Вместо ответа дядя Луи здоровается с отцом:

— А вот и ты!

Папа вплывает в кухню в облаке одеколона «Аква Велва», волосы его зализаны назад, будто у школьника в первый день учебного года.

— Как поживаешь, Лил?

— Потихоньку, Джо.

— Тебе налить, пап?

— Не откажусь.

Папа опускается в полукресло во главе стола. Он всегда там сидит: на диване ему неудобно, а от обычных стульев стреляет в бедро.

— Какие новости?

Дядя Луи бросает взгляд на меня и, прежде чем я успеваю его остановить, объявляет:

— Мы с Джесс едем в Италию. В командировку. Лил остается. Она без своих сериалов не проживет, а я не знаю, ловит ли там спутниковое телевидение.

— Сериалы и записать можно, — вставляет тетя Лил. — Просто настроения нет. Осенью хочется залечь в берлогу.

Тетя обхватывает себя руками, словно мерзнет даже в кухонной жаре, я же горю, будто тифозная.

Мама хлопает в ладоши:

— Мы с папой тоже поедем! Берлога не для нас!

— Мы едем по делу и… — начинает было дядя Луи, но мама перебивает его:

— Позовем Конни и Джо! И детей пусть берут, пока они маленькие и могут пропускать учебу без последствий. Будем останавливаться в мини-гостиничках. А можно поехать в круиз по Средиземноморью! Я видела предложения для всей семьи. Хочешь сидеть на корабле — сиди! Хочешь сойти на берег и все осмотреть — сходи! Семейное возвращение к итальянским корням! Я всегда об этом мечтала. Даже кинозвезды стекаются на родину! Лоррейн Бракко купила дом в Сицилии. Стэнли Туччи устроил кулинарное путешествие по всей стране. Италия в тренде! На что еще тратить соцпособие? Жизнь коротка.

— Вас никто не звал.

Со всех сторон на меня устремляются подозрительные взгляды. Может, родные думают, что я пьяна (женщинам Монте и Баратта случалось выпивать в процессе приготовления воскресного обеда)? Да и пусть! Эта поездка — мое итальянское приключение и ничье больше! Уж слишком она важна. Если выбирать самое пугающее словосочетание, это будет не «внезапная турбулентность», «несчастный случай» или «обвисшая кожа». Это будет «семейная поездка».

— Вот, значит, как, — бормочет мать, кладя руки на колени.

— Я не шучу.

В кухне воцаряется мертвая тишина. Единственные звуки — бульканье подливки.

— Мы никого не берем. Я еду в Италию впервые. Она только моя.

В одной руке у меня шумовка, в другой — сервировочная вилка, я воинственно сжимаю их.

— Господи, да это страна, она общая! — уязвленно протестует мать.

— В другой раз. Мы едем в командировку. Слоняться по магазинам и туристическим местам будет некогда. Правда, дядя Луи?

Голос дрожит. Мне нужно подкрепление. Дядя дает знак опустить мое кухонное оружие и приходит на помощь:

— Переговоры с поставщиками — страшное дело. Лучше нам с Джесс поехать пока одним. Это все только ради фирмы, много с чем нужно разобраться.

— Хорошо, хорошо, не поедем мы, — отмахивается мама. — Настолько в лоб мне еще не отказывали. Я думала, с семьей веселее будет.

Филомена Каподимонте-Баратта — черная стрела. Ее густые темные брови ничуть не менее выразительны, чем прямой нос и полные губы. Она не поддалась моде в 70-х, не выщипала их в ниточку, и теперь, в пожилом возрасте, это играет ей на руку. С ними мама выглядит молодо, даже когда забывает вовремя сходить в салон «Мона Лиза» закрасить седину и ее волосы начинают напоминать мрамор «неро маркина», черный с белыми прожилками.

— Филли, мы с Джесс там все разведаем, а потом можно будет уже и всей семьей ехать. Увидишь ты Италию, обещаю. Но пока что у нас миссия на двоих.

К счастью, в этот момент в дом входят Конни, ее муж и три дочки, отвлекая на себя всеобщее внимание.

— А вот и Домингесы! Давайте разувайтесь! — кричит мама им из кухни, а потом тихо цедит в мою сторону: — Думаешь, обрадуется твоя сестра, что ты собралась в Италию без них? Что-то я сомневаюсь.

Я бросаю на дядю Луи взгляд, полный отчаяния. Он делает движение пальцами, будто разглаживает пласт теста. «Не глотай наживку, Джесс. Не надо».

— Боже, как трудно собрать трех девчонок на воскресный обед! — возвещает Конни, впархивая в кухню в простых, но элегантных бежевых брюках и шелковой блузке; даже после трех родов живот у сестры впалый, как ямка, которую мы делаем в горке муки на мраморной разделочной доске, когда готовим тесто на пасту. — Мам, ты святая. Не знаю, как ты справилась.

— Через силу, врать не буду.

Мама отхлебывает коктейль. Конни по очереди целует всех в щеку. Ее идеально выпрямленные темно-русые волосы ниспадают на плечи, и ни одна прядь не выбивается. Диего жмет руку отцу и целует мать. Муж Конни высок и строен. У него небольшой нос и кустистые брови, а очки такие, что в них он кажется профессором, хотя на самом деле работает в сфере финансов.

— Спасибо за приглашение! — говорит он. — Девочки, поздоровайтесь с nonna и nonno, zio Луи и zia Лил.

Алекса, Алисия и Эбби могли бы сойти за тройняшек, хотя на самом деле погодки, младшей восемь. У них карие глаза и буйные темные кудряшки, как у меня.

— И тетю Джесс не забудьте, — напоминает Диего дочерям.

— Только к плите не подходите, я сама подойду!

— Это в нее у вас такие волосы, — добавляет он.

— Простите уж, — ласково говорю я и, присев, обнимаю всех трех девчонок сразу.

Конни зыркает на меня.

— Да мы обожаем кудряшки, ведь правда? Это Господь, посылая мне с небес дочек, наградил их завитушками, как у лент на подарках. Вы мои подарочки!

— Я не хотела обидеть. Люблю своих племяшек-кудряшек! — говорю я, прижимая их к себе.

Папа подносит тарелку:

— Берите таралли!

— Подсолить бы немного, — жуя, тактично замечает Диего, — а текстура идеальна.

— Диего, ты почти что итальянец, — заключает мама.

— Почему не говорят, что итальянцы почти что колумбийцы? Послушать итальянцев, они лучше всех, — смеется Диего.

— Так и есть, — отвечает с улыбкой дядя Луи.

Пока пикировка не продолжилась, я вручаю Диего коктейль. Пусть сгладит острые углы — отношениям большой семьи шлифовки и полировки нужно не меньше, чем мрамору. Конни и Диего женаты уже двенадцать лет, а он все еще будто на испытательном сроке. Так уж в нашей семье обстоят дела с новой родней. Породнился — будь готов, что примут тебя не скоро, если ты, конечно, не Бобби Биланча, самый завидный жених Лейк-Комо.

Диего поднимает бокал:

— За итальянцев!

Диего управляет небольшим хедж-фондом и когда-нибудь обязательно разбогатеет, вот тогда-то его слова в этом доме будут иметь вес.

— Мы на месте, мам! — слышится от входной двери голос моего брата. Уж его мнение всегда на вес золота. Брат не снимает лакированных туфель фирмы «Тод», пусть дома так не принято, но ему можно. Его жена Кэти, дизайнер интерьеров с большой буквы, и их двое детей чинно разуваются и выстраивают обувь в рядок под банкеткой.

— Начинай варить равиоли, — распоряжается мама. — Твой брат уже здесь.

Открой НАСА звезду жарче и ярче солнца, об этом вряд ли объявили бы так же торжественно, как она возвещает о прибытии Джозефа Баратты-младшего.

Джо, как всегда, в пиджаке и галстуке, в последний раз он носил что-то другое, когда играл за бейсбольную команду школы Святой Розы. Внешностью брат пошел в Монте: большой прямой нос, пухлые губы и холодные карие глаза. У его невысокой подтянутой жены Кэти глаза ярко-голубые, на носу россыпь веснушек, волосы огненно-рыжие. Их сын и дочь — парочка горящих спичек. Эти рыжеволосые голубоглазки ничуть не похожи ни на брата, ни на кого из нашей семьи.

— Тебя как звать? Вроде Раттиган? — спрашивает дядя Луи залезшего на диванчик рядом с ним сына Джо.

— Рафферти, — хихикает мой семилетний племяш.

— Ну а ты кто? — указывает дядя Луи на выглядывающую из-за спины Кэти шестилетнюю девочку.

— Это моя сестра! — кричит Рафферти. — Она боится.

— Зовут ее, кажись, Макдугал? — серьезным голосом спрашивает дядя Луи.

— Маккензи! — хором отвечают дети.

— В семье Кэти это традиционное имя, — сердито поясняет Джо.

— Да шучу я, Джоуи, не кипятись. Просто ищу итальянские корни. Но с твоими ребятами, пока найдешь, вилкой до некрополя этрусков докопаться можно.

Кэти спешит на помощь мужу:

— Зачем копать, дядя Луи? Наши дети — Баратты, итальянские корни читаются в фамилии.

— И то верно, — добродушно соглашается дядя. — Вы уж простите. В мои времена итальянских детей называли в честь давно умерших родственников. Такая была традиция. А вы даете имена в честь ирландских пабов. Прогресс налицо.

Я ставлю на стол поднос кростини[15]. Со всех сторон сразу тянутся руки, будто мы играем в блэкджек в Вегасе и наступило время делать ставки. Вскоре дети всей кучей несутся к двери подвала, распахивают ее и бегут вниз.

— Не трогайте ничего! — кричит мама им вслед. — Там полно электроприборов и провода торчат!

— Да нормально все будет, — успокаиваю я маму. Значит, детям играть небезопасно, а мне жить в помещении с повышенным риском удара током вполне можно?

— Ладно, отставим шутки. Кэти, Джо, у вас славные дети. После обеда я их позабавлю, — говорит дядя Луи. — Монеток захватил.

— Сейчас детям монетки не интересны, Лу, — укоряет его тетя Лил. — У них есть видеоигры и айфоны.

— Смартфон фокусы не покажет! — И дядя Луи достает блестящий четвертак из уха тети Лил.

Дети поднимаются обратно. В руках Алексы, высоко поднятых над головой, моя карта желаний.

— Тетя Джесс, что это такое?

Вся семья оборачивается посмотреть на мою доску с журнальными вырезками и воодушевляющими словами. Мама прищуривается.

— Что там за сапог?

— Уже Италию не узнаешь, сестра? — говорит дядя Луи.

— Это карта желаний, — срывающимся голосом отвечаю я. Для человека, который зарабатывает рисованием, эта попытка осмыслить свою жизнь в коллаже выглядит жалко. Я раскрыта. Я у всех на виду.

— Алекса, копаться в тетиных вещах некрасиво. Положи где взяла, — отчитывает дочку Конни. Девочка чуть не плачет.

— Ничего страшного, Алекса. Потом научу, как такую сделать.

Я выуживаю равиоли из кипятка и выкладываю их на блюдо.

— Что за карта такая? — любопытствует мама.

Раз уж все вопреки моим желаниям увидели карту, можно и признаться, что я ищу просветления, хотя это дело личное.

— Задание на визуализацию. От психотерапевта.

— От кого?! — вскрикивает мать.

— Мама, психотерапевты полезны, — говорит Кэти.

Диего кивает:

— Смотря какой специалист, конечно. Но если он коллажи задает, значит, подходит творчески.

— Она. Мой врач — женщина. Общаемся по Сети.

Я поливаю равиоли маринарой. Мама промокает лоб салфеткой.

— Ты изливаешь свои проблемы незнакомцам в Сети? Почему не отцу Белейнишу? Он рядом. Почему бы с ним не поговорить?

— Не пойду я к священнику!

— Каких только печалей они не выслушивали, — встревает папа.

— Мою не выслушивали.

— Священник хотя бы денег не берет.

— Вряд ли дело в деньгах. Все совсем плохо, Джесс? — заботливо спрашивает брат.

На помощь мне приходит сестра:

— А что, хорошая затея. Джесс нелегко пришлось. Иногда как раз полезнее взгляд со стороны, от незнакомца, который не опознает тебя среди подозреваемых, если что.

— Спасибо, Конни.

Сестра всегда за сохранение душевного здоровья. После рождения Алексы она ходила в камеру сенсорной депривации. Но мои проблемы никакими солевыми ваннами не решишь. Семья ничего обо мне не знает.

— Доска доской, а Джесс собирается в Италию с Луи и никого больше не берет, — объявляет мама.

— Съездим еще. Италия никуда не денется.

— Не понимаю, чем мы провинились.

Я взглядом умоляю Конни переключить маму, пока я не вышла из себя.

— А я полностью за, — вставляет сестра. — Джесс никогда не была в Италии. И всю жизнь о ней мечтала. Когда мы делили комнату в детстве, над кроватью Джесс висела карта Италии, а на шкафу — постер итальянской сборной по футболу. Ты хоть раз футбол-то смотрела?

Я мотаю головой:

— Просто футболисты были красавчиками.

— Постеры по разным причинам вешают, — дипломатично заключает дядя Луи. — У меня в кабинете раньше висел портрет актрисы Лони Андерсон.

— Но я заставила его снять, — подмигивает тетя Лил.

Конни продолжает:

— Джесс отучилась на специалиста по итальянской культуре. Но даже по обмену не выезжала. Пора уже. Пусть летит.

Я остервенело натираю пармиджано реджано сверху на равиоли.

— Обед готов! Прошу к столу.

Вся семья рассаживается. Кроме меня, конечно, ведь я не только повариха, но и официантка. Отец занимает место во главе стола. Я ставлю равиоли в центр и кладу сервировочную ложку рядом с Конни. Беру с бокового столика блюдо рапини, чтобы тоже предложить гостям. Мама поднимается со стула:

— Чем помочь?

— Ничем, я справлюсь.

У дальнего конца стола забираются на сиденья дети.

— Разве не здорово, что дети уже выросли и сидят со всеми? — восторгается мама. — Малыши, конечно, сладкие, но эти высокие стульчики… Как же я была счастлива, когда выставила наши на распродажу старья в школе Святой Розы.

— Думаю, вы поторопились, — подает голос Диего.

— У тебя новости, Конни? — с надеждой спрашивает мама.

— Нет. Можно даже не ждать.

— От нас тоже новостей не будет. Больше никогда, — машет рукой Кэти, сидящая напротив.

— А вдруг ребенок появится у Джесс? — высказывает предположение Диего. — Так что всю эту пластиковую фигню лучше оставить. Пригодится еще.

Тетя Лил спешит выручить меня:

— Джесс, тебе помочь на кухне?

— Даже не думай, Лил. Сиди, — улыбается мама. — Сегодня бенефис Джузеппины.

Я выдавливаю улыбку.

— Рада отвечать за воскресный обед, как zia Джузеппина.

Дядя Луи вилкой разделяет нежную подушечку равиоли пополам. Прикрыв глаза, пробует кусочек.

— Джесс, ты похожа на zia Джузеппину лишь в одном. Всегда вкусно готовишь подливку.

— Уметь готовить неплохо. Но есть вещи поважнее. Надеюсь, все мои дети и внуки унаследуют хотя бы каплю истовой тетиной веры. У нее были строгие нравственные принципы.

С этими словами мама выпрямляется, как акробаты в основании пирамиды, удерживающие над собой на стульях всю свою семью.

— Носить ее имя и готовить по ее рецептам — большая честь. Нет ничего важнее семьи, — говорю я, раскладывая детям еду.

— Что-то нас я на твоей карте желаний не видела, — еле слышно бормочет мама.

Папа бросается мне на помощь:

— Артишоки просто восторг! Хлебных крошек ровно сколько нужно.

— Спасибо, пап.

— Ты столько сил вложила. Я это ценю. У тебя ведь работа есть и свои дела.

— Вношу посильный вклад. Вы ведь с меня за проживание не берете.

— С родной-то дочери? — встревает мама.

— Не переживайте, скоро подвал можно будет сдать. Я ищу квартиру.

Мама опускает вилку:

— Квартиру? Где?

— В Хобокене.

— В Хобокене?! Монте сбежали из этой дыры, как только хоть немного встали на ноги. Зачем туда возвращаться?

— Филли, это всего в часе езды, — вступается за меня папа.

— Выбор остается за Джесс. Ей уже за тридцать, — добавляет Конни.

— Не труби только об этом на всю округу. Часики-то тикают.

— А мне Хобокен нравится, — подмигивает дядя Луи.

— Хобокен — это не выбор! Это приговор! — беснуется мама.

Отец переглядывается с дядей Луи и тетей Лил. Как бы я ни старалась спасти положение, чека выдернута. Секреты вырвались наружу. Пусть и только три. Италия, Хобокен и занятия с психотерапевтом поданы к столу горячими, как мясное ассорти. Мои решения рассмотрят, наколют и сожрут, как тефтели, ребрышки и куриные бедра.

— Уезжаешь, значит, доча? — говорит папа с грустью.

Я никогда не рассказываю семье заранее ничего важного, потому что мой выбор, как правило, осуждают. Но всего за один сеанс доктор Шэрон преподала мне важный урок: ну и пусть. Утаивать необязательно. Можно отпустить свои тайны, как связку красных шариков к солнцу, и пусть себе летят, ведь главное высказать правду, а куда ее занесет — не наша забота. Скорей бы первое ноября.

— Выходит, уже все решила. И когда переезд? — интересуется мама дрожащим голосом.

— При первой же возможности.

— Ты многое не учла. В Северном Джерси вечно пробки, — брюзжит мама.

Я смотрю ей прямо в глаза и стараюсь говорить как можно тверже:

— Хобокен очень изменился. Там красиво.

— И супермаркеты, говорят, хорошие, — поддерживает меня сестра. — Очень даже приятный город.

— Спасибо, Конни. Пора мне вылететь из гнезда. Правда, не могу припомнить птиц, которые жили бы в подвалах.

Я иду на кухню и возвращаюсь с серебряным подносом, на котором стоят кофейные чашки, блюдца, два графина с кофе разной крепости, сливочник и сахарница. Выходим на финишную прямую воскресного обеда. Тирамису в прямоугольной форме напоминает маленькое футбольное поле, присыпанное какао-порошком. Я помещаю его в центр стола под бурные восторги. Кэти забирает у меня поднос и подает кофе. Я ставлю с обоих концов стола по большой деревянной миске с разными орехами в скорлупе и раскладываю веером щипцы для орехов и лопаточки для извлечения ядер.

— Зови детей, милая, — просит мама.

— Я уже дала каждому по мороженому. Они на заднем дворе, вне себя от счастья.

— Расскажите про поездку-то. — Кэти раскалывает грецкий орех. — Что на повестке дня, дядя Луи?

— Сперва поедем на каменоломню в Каррару. Туда, где я работал. В каком году это было, Лил?

— Не знаю, это было до нашей встречи.

— Значит, в семьдесят первом или семьдесят втором.

— Не позже, мы познакомились в семьдесят третьем.

— Уж я-то не забуду. Когда на городском празднике я увидел тебя в том сарафане, жизнь перевернулась навсегда.

— Да ты одержим, дядя Луи, — улыбается Конни, передавая мужу сливки. — Видишь, как бывает? Всю жизнь женаты и все так же влюблены.

— Это прекрасно, — закатывает глаза Диего. — Думаю, все дело в том, что у них нет детей.

В столовой воцаряется тишина, слышен только хруст крепкого ореха, с которым борется мой отец.

— Мы бы порадовались, будь у нас малыш, — раздается тихий голос тети Лил, — но небеса не послали нам его.

— Я не хотел обидеть. Мне жаль, — искренне извиняется Диего.

— Ну так вот, — возвращается к своему рассказу дядя Луи, — когда я жил в Италии, то чего только в карьере не делал. Сначала транспортировкой занимался. Потом обучили пилить камень. Горнорабочие ничего не боятся. Они всегда на высоте. Буквально. Висят в воздухе на тросах, как акробаты.

— Еще в беготне за юбками попрактиковался, — язвительно добавляет тетя Лил, — цеплял девушек своим ломаным итальянским.

— Вообще-то он и правда серьезно работал, Лил. Ты ведь чуть не умер там, правда, Лу? — спрашивает мама.

— Да, но обошлось. Ради Италии я готов и не такие опасности переживать, — подмигивает мне дядя Луи.

— Мы с Кэти помоем посуду за тебя, — с улыбкой обещает Конни и осушает свой бокал.

— Спасибо вам.

Почему «за меня», если мы все из этой посуды ели, а я еще и готовила? Ну да ладно. Я беру форму с тирамису, отрезаю внушительный кусок и кладу его на тарелку. Интересно, как родные справятся в следующее воскресенье, когда вся готовка, подача и уборка лягут на их плечи. Но это не моя проблема. Я пересаживаюсь поближе к тете Лил и дяде Луи.

— Ты сама готовила? — спрашивает дядя Луи, съев кусочек. — Амаретто ровно сколько нужно — пропитался, но не размок. — Он откладывает вилку и обращается к Конни: — Зови детей! Пришло время волшебства!

— Только чур не учить их итальянским ругательствам! — оборачивается Конни по пути во двор.

— Конни, ты моя племянница, и я тебя люблю. Но ты своими правилами лишаешь жизнь всех красок. Будь проще. Одним из моих самых счастливых дней стал тот, когда дядюшка Майк научил меня слову fongool[16]. Всякий раз, произнося это, я чту его память.

— Нашел способ! — возмущается мать. — Чтил бы лучше его память, разбирая и собирая моторы, как он умел!

— Лу, сделай как просит Конни, — уговаривает мужа тетя Лил. — Это ее дети.

Дядя Луи отодвигает стул подальше от стола. Когда сбегается малышня, он снова садится.

— Кому четвертак? — С этими словами дядя Луи вытаскивает из уха Алексы сияющую новенькую монетку и протягивает ее девочке. Дети визжат от восторга.

— И мне, и мне! — нетерпеливо подпрыгивает Рафферти.

Дядя Луи по очереди щекочет каждому уши и как по волшебству достает оттуда четвертаки. Я собираюсь взять графин на кухню и снова наполнить его кофе, как вдруг Маккензи спрашивает:

— Дядя Луи заболел?

Оборачиваюсь. Дядя свесил голову на грудь. Монетки высыпаются из разжавшегося кулака и катятся по полу.

Отец резко встает и задвигает стул.

— Что с тобой, Лу? — верещит тетя Лил. — Лу!

— Мам, проводи тетю Лил в гостиную, — без тени волнения распоряжается Джо. — Срочно все на выход. В гостиную.

Диего подталкивает к дверям Конни, Кэти и детей. Впервые за весь вечер племянники притихли. Зато тетя Лил отчаянно рыдает и выкрикивает имя мужа. Наконец маме удается вывести ее из комнаты. Джо тыкает пальцем в экран телефона:

— Я звоню в «скорую».

— Лу, ты как? — спрашивает папа, пытаясь вернуть дядю Луи в нормальное положение.

Ответа нет. Дядя Луи смотрит в пустоту стеклянными глазами.

Довольно скоро прибывают парамедики. Конни провожает их в столовую. Двое, совсем молодые, чуть за двадцать. Встав на колени, они проверяют пульс и дыхание дяди Луи. Входят еще два человека с разным оборудованием и в считаные секунды поднимают дядю на каталку. Один из них спокойным голосом объясняет пациенту, что происходит, но вряд ли тот что-то слышит. Лицо дяди Луи приобрело такой же серый цвет, как пестрый терраццо, который он положил в столовой в 1992 году.

Страшно взволнованная мама подталкивает меня к входной двери, вслед за каталкой.

— Будь с ним, — велит она. — Я поеду за вами вместе с Лил. Она в истерике.

Дядя Луи лежит на спине на больничной койке, накрытый тонким одеялом цвета лаймового сорбета. Я радуюсь его похрапыванию, ритмичному, как тихий писк аппаратуры сверху. Врач обещал, что результаты анализов будут готовы к утру. Жду не дождусь восхода солнца.

О чем только думала моя мать, когда привезла нам еду? Ее брат перенес сердечный приступ. Тефтели, колбаски и свинина с подливкой человеку с закупоренными артериями не очень годятся. Весь подоконник заставлен квадратными пластиковыми контейнерами с остатками воскресного обеда, и я переставляю их, будто десятилетняя девочка, играющая в лего. Мне вспоминаются кран и грузоподъемные тали в порту, где мы в последний раз принимали мрамор из Италии. Сон не идет, так что я открываю заметки и начинаю набирать текст. Хочется запечатлеть каждую деталь моих дней с Луи Монте.

На берегу широкого залива Атлантического океана стоит крохотный городок Перт-Эмбой, где расположен один из самых оживленных грузовых портов Нью-Джерси. Дважды в год сюда прибывает судно из Италии с каррарским мрамором и тосканским гранитом. Присутствие на разгрузке — семейная традиция Каподимонте, начало которой положил мой прадед. По подсчетам дяди Луи, весной 2024 года он приехал сюда уже в девяносто шестой раз.

Стоя на безопасном расстоянии, дядя наблюдал, как слэб «каррара боргини» закрепляют с помощью крюков и тросов и тянут с палубы ввысь. Белый мрамор с серыми и золотистыми прожилками медленно плыл по воздуху по воле работников дока, управлявших подъемным механизмом. Плита была так велика (двадцать футов в высоту и почти столько же в ширину), что погрузила док в тень.

Рабочие в перчатках сбежались к грузу. Отсоединив тросы, они осторожно задвинули плиту в ящик, где она должна была вертикально стоять в полной безопасности, пока материал не развезут по всему Нью-Джерси. Один за одним слэбы взмывали в воздух, и вскоре дощатый причал уже скрипел под весом выгруженного мрамора. Все было как в сцене постройки небоскреба в фильме «Источник», который бабушка Монте любила больше всего остального старого кино с канала Ти-си-эм. Не хватало только Гэри Купера с дрелью.

Дядя Луи всегда оставался комком нервов до самого конца транспортировки. Мрамор долговечен, но хрупок. Ударишь в уязвимое место — расколется и останутся одни обломки. В этом он совсем как люди.

В конце дока появился черный кроссовер «кадиллак» и аккуратно проскользнул на место рядом с дядиной «импалой».

— Гульо! — помахала я рукой, завидев знакомый силуэт. — Мы здесь!

Периодически активизирующийся деловой партнер дяди Луи двинулся к нам. На нем были белая рубашка, ярко-розовый галстук и темно-синий костюм в тонкую полоску. Седые волосы он зачесал назад при помощи геля. Брыли делали его похожим на итальянского бульдога.

— Ну как тут все? — Прищурившись, Гульо смотрел, как плывет по воздуху в док последняя мраморная плита.

— Вроде ничего, проблем нет.

— Пока нет, — буркнул Гульо.

Он двинулся на причал к дяде Луи, я пошла следом.

— Где тебя черти носили? — поприветствовал дядя партнера.

— Бумагами занимался, Лу. Их просто море.

— А ты в нем акула, — сказал дядя Луи, не сводя глаз с мраморной плиты у себя над головой. — Какая же в этом «неро адзурро» бесподобная золотая прожилка. Идеальный срез, как на торте. Тут всего половина от оговоренного, но с итальянцами всегда так. Шлют что вздумается, каким бы ни был заказ.

— Я все улажу, не волнуйся. Керриган — парень нормальный. Если недогрузили — он там поправит.

Дядя Луи почмокал губами, как обычно делал, когда в процессе размышлений приходил к неутешительному выводу. Заложив большие пальцы в карманы жилета, он пошел в конец причала, где стоял главный такелажник в рабочем комбинезоне. Тали поскрипывали, опуская плиту все ниже. Наблюдая за окончанием разгрузки, дядя Луи покачивался с пятки на носок. Гульо прошмыгнул за ним и остановился совсем рядом, стараясь краем уха уловить разговор между дядей и такелажником.

Дядя Луи гнался за эксклюзивностью. Он уверял клиентов, что такого каррарского мрамора они ни у кого больше не найдут. Иногда нам привозили слишком много. Мы старались рассчитывать потребность и не допускать излишков, но как ни считай, мрамор часто оставался. В каждом туалете в каждом доме на озере стоит раковина из «арабескато», розового мрамора с бежевыми узорами, избыток которого дядя Луи не стал выставлять на продажу.

Дядя Луи договорился провести полную инвентаризацию вместе с Гульо, и тот кивнул.

Решив все вопросы, дядя и Гульо пошли к рабочим, выстроившимся перед ящиками с мрамором. Правой рукой дядя Луи пожал руку бригадира, а левой вытащил из нагрудного кармана пиджака белый конверт. Бригадир взял конверт и убрал его в задний карман, чтобы потом разделить деньги. Даже Удивительный Крескин[18] со своими фокусами не смог бы обращаться с конвертом ловчее.

Внутри были чаевые — хрустящие купюры, такие же чистенькие, как в тот день, когда сошли с печатного станка. Я-то знаю, я сама занималась пересчетом денег и запечатыванием конвертов. Дядя пожал руку всем рабочим без исключения и лично поблагодарил каждого за работу. Гульо двигался вдоль шеренги вместе с дядей и кивал, стоя за его спиной. В такие моменты в дяде проглядывало благородство минувших времен, когда было принято заботиться о работниках и выражать благодарность так, чтобы это правда имело значение.

— Не пообедать ли нам? — спросила я, когда оба вернулись.

— А есть чем пообедать? Умираю с голоду. — Дядя Луи хлопнул в ладоши и потер руки, будто обрабатывая их невидимым санитайзером.

— Мама дала нам еду с собой.

— Тогда уговаривать не придется. Моя сестра отлично готовит. Поедим на воздухе? — кивнул дядя Луи на столики у причала. — Ты с нами, Гульо?

— Спасибо за приглашение, но у меня дела в Бриэле.

— Вопрос какой категории предпочтет наш участник? Животные, растения, женщины? — подколол приятеля дядя Луи.

— Гравий, — улыбнулся Гульо, отдал честь и пошел к машине.

— Гульо никогда не ест с нами, — заметила я, доставая термосумку с заднего сиденья «импалы».

— Он голоден только до женщин. «Гравий», так я и поверил…

— Вроде его прибыли это не вредит.

— Он хороший бизнесмен.

О бизнесменах дядя Луи говорил так: «Если кто-то называет себя хорошим человеком, обычно верно обратное». В «Мраморе и камне Каподимонте» сделками заведовал он, а я отвечала за дизайн, работу с клиентами и иногда за обед.

Дядя Луи сел за старый стол для пикника, весь растрескавшийся и потемневший.

— Хлипкий, конечно, но сойдет.

Вдруг раздался звонок его телефона.

— Надо ответить. Италия.

Дядя включил видеосвязь с нашим поставщиком Конором Керриганом.

— Да, Конор. Ничего, да. «Боргини» как-то маловато. Уладь по возможности. Мне есть куда пристроить четыре тонны, если столько найдется. Ясно. Va bene[19]. Поздоровайся с моей племянницей, — сказал дядя и развернул экран ко мне.

— Ciao, Джузеппина.

Тридцатипятилетний Конор Керриган — просто красавчик. Его отец начал сотрудничать с нашей компанией примерно в те времена, когда дядя Луи возглавил ее вместо деда. Конор стал заведовать импортом пару лет назад, после смерти отца. Мрамор — семейное дело, и не только у итальянцев.

— Мы когда-нибудь встретимся лично? — спросила я.

— Конечно. Я сообщу, если буду в Джерси, — добродушно ответил он.

Пока дядя Луи и Конор обсуждали поставки, я доставала разносолы. Завернутые в вощеную бумагу свежие булочки, щедро сдобренные маслом и укрытые тончайшими ломтиками пряной капиколы. Баночку консервированного красного перца, термос лимонада и по сахарному печенью каждому на сладкое. Наконец дядя Луи завершил видеозвонок. Он аккуратно развернул булочку и внимательно ее рассмотрел. Откусил, принялся жевать и вдруг подозрительно сощурился:

— Это мой любимый сэндвич. Чего же хочет моя сестра? Она явно что-то задумала.

— Думаю, просто решила порадовать брата. Ты считаешь, тут есть тайный умысел?

— У нее он всегда есть.

Дядя Луи отхлебнул лимонад.

— Все такое вкусное, но наступает период в жизни, когда как раньше вкусно уже не будет.

— Звучит печально.

— Пожалуй. Но не будем унывать. — С этими словами дядя Луи выудил пластиковой вилкой ломтик красного перца и отправил в рот. — Филли сама их закрывала? — спросил он, одобрительно кивнув. — Моей сестре нужно было открыть ресторан. Я предлагал с этим помочь, но она так и не простила, что я не дал ей работать в мраморном бизнесе.

— А что было не так?

— Итальянские семейные фирмы долго не живут.

— Ты ведь шутишь? Как же «Феррагамо»? «Прада»? «Дому Гуччи» сто лет.

— Думаешь, все эти люди работают с кожей и шьют обувь? Mannaggia[20]. Думаешь, горбатятся, как мы с тобой? Да ничуть! Все производится на фабриках, а они только лепят свое имя. А сами сидят на террасе где-нибудь на Капри, попивают вино и прохлаждаются, любуясь на плывущие мимо яхты олигархов. Работают они, как же. Денежки считают, вот и вся их работа. Потому мне и нравится иметь дело с этим Керриганом. Он мои глаза и уши в Италии, на него можно положиться, как когда-то на его отца. Нет ничего полезнее для бизнеса, чем взять в партнеры хорошего ирландца.

— А с мамой у вас что случилось?

— Работа с клиентурой — это не ее. — Дядя Луи выбирал слова так осторожно, будто должен был взять лишь одно печенье из горы сладостей. — Филли не умеет налаживать контакт. Вместо того чтобы уговаривать людей, она их отговаривала. Работай она в «Мраморе и камне Монте», компания превратилась бы в пыль. Ну нет у нее хватки.

— Мы спрашивали, почему она ушла. Ответ был всегда разный.

— Я ее уволил.

— Мы думали, она уволилась сама. После ухода она сказала только: «В жизни больше не заговорю со своим братом».

— Ну вот и это тоже. Филли не умела конфликтовать. Точнее, разрешать конфликты. Затеять спор-то могла, но никогда не знала, ради чего. Все принимала близко к сердцу и обижалась. А в бизнесе надо уметь договариваться. Слышала, как я беседовал с Конором? Мы обсуждаем, планируем, договариваемся. А моя сестра так не может. Стоило нам разойтись во мнениях, как Филли взрывалась, отгораживалась и отправляла меня на Остров без обратного билета.

Остров в семье Монте — это воображаемое место, куда отправляют тех, с кем не хотят больше разговаривать. В некоторых семьях такое поведение называют бойкотом или игрой в молчанку. Иногда ты сам не понимаешь, почему оказался на Острове. А когда обстоятельства меняются и с тобой снова заговаривают — не знаешь, как так вышло, да и не спрашиваешь, потому что не хочешь обратно на Остров.

Я задумчиво жевала сэндвич. Моя мама отослала на Остров столько людей, будто посезонно арендовала там домик.

— Она говорила, изгнание из семейного дела было предопределено. Будто бы дедушка всегда любил тебя больше, чем ее.

— Тут не поспоришь. Наш отец был хорошим человеком, но при этом типичным иммигрантом. Уезжая, он взял Италию с собой в чемодане. А у итальянцев сын-первенец непогрешим. Так что во всех грехах всегда винили твою мать. Так уж повелось. А еще папа говорил, что с сыном переживаешь из-за одного членоносца, а с дочерью — из-за всех членоносцев в городе. У него были и сын и дочь, так что уж он-то знал, — усмехнулся дядя Луи.

Он высвободил из вощеной бумаги печенье и разломил его пополам.

— Пекла тоже Филли?

— Каролина Джованнини.

— У нее лучшее печенье в Лейк-Комо, — похвалил дядя, стряхивая крошки с рук бумажной салфеткой. — Но хватит о бискотти. Пришло время Джесс. И я это искренне, пора уже починиться. Пересобрать себя заново. Выдам тебе на этой неделе небольшую премию. Купи себе не черную одежду. Развод не повод для траура.

— Я строго одеваюсь для работы.

— Как будто ты монашка. Надо уже за себя взяться. Мы с Лил всегда говорим, что ты в семье Баратта самая хорошенькая. Лицом уж вышла точно. Теперь бы только наряд к лицу.

Я бросила взгляд на свои простецкие черные брюки на резинке и удобную обувь — не портить же лучшие туфли на объекте. Дядя прав. Я одеваюсь, как девушка на раздаче лекарств в психиатрической больнице.

Я прибралась на столе и вернула термос в сумку.

— В выходные иду стричься. Может, челку забабахаю.

Прозвучало довольно жалко.

— Хватит уже накручивать косичку вокруг головы. Альпийский стиль — это для нюнь, ну или чтоб на лыжах кататься.

Я слегка обиженно погладила длинную каштановую косу, спускающуюся мне на плечо, как ручная змейка.

— Это коса-водопад, — пояснила я. — Привыкла к ней уже.

— Пора меняться. Упускаешь лучшие годы. Придет время, и тебе совсем не будет дела до сумочек и туфель. Плюнешь на все, начнешь хранить купюры в лифчике и носить резиновые сандалии на липучках.

— Пока до такого не дошло.

Он нарисовал в воздухе пальцем букву «О».

— Вода уже крутится у слива.

Я начинаю осознавать важность ведения дневника. Записи помогают мне вспомнить, какие слова подбирал дядя, как их произносил и что в них вкладывал.

Дядя Луи храпит на больничной койке так громко, что рано или поздно сам себя разбудит. Большие ноздри раздуваются и снова сдуваются. Выглядит он совсем болезненно. Может быть, все из-за сероватого света ламп и желтизны стен. В голову так и лезет наихудший вариант развития событий. Не могу представить себе жизнь без дяди Луи. Знать бы заранее, чтобы подготовиться, но у нас в семье люди не борются подолгу — вздохнут да умрут.

Слышу жужжание телефона с вершины башни из пластиковых контейнеров на подоконнике. Захожу в сообщения.

Заняться в больнице совершенно нечем, только изводить себя. Неожиданно мне становится жаль, что у нас с Бобби не сложилось, ведь нет ничего хуже, чем бояться в одиночестве. И вот я уже снова открываю заметки и вспоминаю день, когда впервые поняла, что люблю Бобби Биланчу.

Я стояла на возвышении в правой части сцены с кучкой девчонок, обладавших, как и я, красивыми певческими голосами. Нам предстояло петь в хоре в ежегодном школьном спектакле, в 2004 году это был мюзикл «Красавица и чудовище». Никто из хористок не пробовался на роли со словами, потому что конкуренция слишком пугала. Но все же нам было по тринадцать, и мы не могли упустить возможность наштукатуриться по полной наперекор матерям — под предлогом, что это для сцены. Я так густо накрасила ресницы, что веки чуть ли не опускались. Розовые румяна и блеск для губ клюквенного цвета делали меня похожей на глазастое яблоко в карамели, но я хотела, чтобы лицо можно было различить с задних рядов.

Девочки из хора изображали горожанок и нарядились в платья подружек невесты, выпрошенные у мам. Бабушка Монте снабдила всех передниками из своих запасов, придавшими нам вид кухонной прислуги стародавних времен. Я собиралась выступать в платье из тафты мятного цвета с рукавами-крылышками и глубоким вырезом сзади. Чтобы я не сверкала голой спиной, меня заставили надеть под платье футболку, без шуток. На переднике волнистой тесьмой был вышит контур Италии, а на месте Каррары краснела одинокая фетровая звездочка.

Сестра Тереза замахала мне рукой:

— Джесс, почитаешь по ролям с Бобби Биланчей?

Девчонки ошарашенно уставились на меня.

— Тебе посчастливилось репетировать с самим Бобби?! — Ханна Мальпьедо едва не задыхалась от восторга.

— Я ему с домашкой по математике помогаю, — объяснила я. Примерно в то время, когда Бобби перестал таскать у меня еду, он начал отставать по математике, а поскольку мы жили через две улицы, меня назначили ему в помощь. Мы занимались то у меня на кухне, то у него. Обе мамы подкармливали нас тефтельками в булочках, бульоном с мелкой пастой или полосками куриных отбивных с соусом маринара.

— Математика — это не мое, — вздохнула Пьера Кашано. — Но я могу помочь Бобби с английским! — крикнула она мне вслед, пока я спускалась в зал за сестрой Терезой.

Бобби в костюме Гастона[21] сидел в коридоре перед залом прямо на полу. На нем была старая отцовская белая рубашка с обрезанными рукавами. Штанины Бобби закатал до колен и подпоясался веревкой. «Помпадур», в который зачесали его черные волосы, был такой высокий, что смахивал на шапку. За ухом торчал простой карандаш.

Монахиня отдала мне свой экземпляр сценария, где были все реплики, а не только страницы для хора, как в моем.

— Бобби, Джесс прогонит с тобой текст. К субботе чтобы от зубов отлетало!

— Да, сестра.

Бросив на меня выразительный взгляд, сестра Тереза вернулась в зал. Толстый сценарий с ее пометками придавал мне вес. Наделял авторитетом. Мне поручили работать с исполнителем одной из главных ролей. Уверенность так и наполняла меня. Я села рядом с Бобби.

— Я не могу запомнить слова, — с грустью признался он.

— Все получится. Не унывай. Вместе справимся.

Он улыбнулся:

— С тобой всегда спокойнее, Джесс.

Глаза Бобби были такого же цвета, как глянцевая небесно-голубая масляная краска на школьных стенах. Правду говорили девчонки из хора. Бобби Биланча в школе Святой Розы первый красавчик. Он побарабанил карандашом по листам сценария. Потом посмотрел на меня, протянул руку с карандашом и продел его в кудряшку, выбившуюся у меня из-под косынки.

— Я слишком кудрявая.

— Мне нравится, — сказал он с улыбкой. — У меня дурацкий костюм?

— Рубашку не помешало бы вымочить в чае, состарить.

— Я скажу маме. — Бобби посмотрел мне прямо в глаза, и от этого вдруг стало не по себе. — Ты бы не сказала, будь он дурацким. Ты ни о ком плохого не говоришь.

— А ты бы сказал, смотрись я глупо в этом платье?

— Не глупо ты смотришься.

Кровь так и прилила к моим щекам.

— Мама надевала это платье на чью-то свадьбу в конце восьмидесятых. На плечах столько поролона, будто там грудь растет.

Бобби рассмеялся:

— Ну ты шутница!

Я открыла сценарий.

— Давай с первой сцены, — сказала я и подала реплику.

Некоторые из итальянцев, эмигрировавших в Америку на рубеже двадцатого века, в конце концов отправились обратно в Италию. Они работали, копили и вернулись на родину, приумножив свое благосостояние. Этим перелетным птицам американская мечта не заслонила любовь к Италии. Монте и Баратты остались, выбрав для себя новый дом. У нас верят, что души умерших летят к своему Создателю. Получается, в каком-то смысле все мы перелетные птицы, даже дядя Луи. Имел ли он представление, какой след оставил в жизни людей, которым посчастливилось его знать? Он был из тех, кого всегда рады видеть.

Каждый, кто был рядом с дядей, когда ему стало плохо, сохранит в памяти что-то свое, особенное. Дети будут помнить монетки и волшебство. Конни не забудет, как дядя Луи сказал, что любит ее, а для Джо важнее всего, что он подхватил дядю и уложил его на пол, чтобы тот не разбил голову. Диего не перестанет жалеть, что зря ляпнул про бездетность дяди Луи и тети Лил. Отец будет сокрушаться, что не смог помочь своему шурину. Мать затаит обиду на брата, который не позвал ее в Италию и помер, прежде чем успел восстановить справедливость. Для тети Лил этот день станет датой окончания ее счастливого брака. Я же буду вспоминать наш воскресный обед как последнюю трапезу, ознаменовавшую конец прежней жизни на озере Комо. Этой ночью вместе с единственным человеком, который всегда стоял за меня горой, умерла моя мечта об Италии.

— Что делаем? — наклоняется ко мне Лиза Наталицио. В ярко подсвеченном зеркале я вижу ее лицо совсем рядом с моим. Она со своими сине-зелеными глазами и стратегически высветленными прядками так и сияет, я же вся бледная и линялая, будто грязная тряпка на дне ведра после мытья машины. После бессонной ночи даже не хочется на себя смотреть.

— Спасибо, что задерживаешься ради меня. Хочу прихорошиться для дяди Луи. Он просил меня об этом перед смертью.

— Рада помочь, — отвечает она, увеличивая высоту стула, пока моя голова не оказывается на уровне ее ножниц. Салон «Мона Лиза» в белмарском торговом центре пользуется большой популярностью. «Классические образы для современных женщин!» — гласит надпись на двери. Лиза очень заботится о семье и друзьях. Салон носит имя ее матери, Моны (ну и самой владелицы, конечно). Я не единственная выпускница школы Святой Розы, ушедшая в семейный бизнес.

Рабочий день уже закончился, но Лиза осталась принять меня. Подготовка к прощанию и похоронам отнимает все силы. Хорошие парикмахеры знают, что их искусство больше всего нужно в те дни, когда мысли женщины заняты совсем не заботой о внешнем виде. С Лизой мы дружим с детского сада, я стригусь у нее с тех пор, как в двадцать один год она получила лицензию парикмахера. Даже Лиза училась далеко от дома, в нью-йоркском салоне «Бамбл энд Бамбл».

— Можем преобразить тебя как угодно. Хотя в трауре лучше без радикальных перемен. Что ты наденешь?

— Даже не думала об этом.

— У меня есть маленькое черное. Просто шик. Заброшу его к вам.

— Отпад, — подхватываю я Лизину краткость.

— Я в нем хожу на все поминки, похороны и на ежегодный визит к бухгалтеру, — продолжает Лиза. — Поделиться им — честь для меня. Дядя у тебя был что надо. Всегда находил повод пошутить, делал жизнь светлее, — добавляет она, щурясь на меня в зеркало. — Подумать только, я знала его так же долго, как и тебя. Давай в память о нем и тебя высветлим. Выделим прядки у лица. Садись к раковине, будем красить.

— Крась как хочешь. Главное, не сделай мне фирменную стрижку «первоклашка из школы Святой Розы».

— У меня были ужасные инструменты, — оправдывается Лиза. — Теми тупыми ножницами только мохнатую проволоку для поделок резать.

— Но ты справилась. Покромсала от души. Я была похожа на девочку из фильма «Убить пересмешника».

— Ты простишь меня когда-нибудь?

— Давно простила. Но моя мать не простит.

— Отросло же.

— Как сорная трава. — Впервые после смерти дяди Луи я улыбаюсь. — Ты еще встречаешься с тем электриком?

Лиза корчит гримасу:

— Перегорело.

— Встретишь еще кого-нибудь.

— Сходила вот на два свидания с владельцем пекарни «Кифл Китчен». Но со второго курса в Мэривуде никакие чужеземные завоеватели не вторгались в мои итальянские недра.

Клочья волос летят на пол. Я напрягаюсь.

— Хочу укоротить до плеч. Придать легкость, — успокаивает меня Лиза, щелкая ножницами. — Тут такие дела. Бобби Биланча снова живет на Оушен-авеню.

— Да, слышала.

— Дом купил.

— Я в курсе.

— После вашего развода все надежды вдребезги. Если даже у вас не получилось, на что надеяться остальным?

— Надеяться в отношениях нужно на себя, не глядя на других.

— И то верно. Но я стараюсь. Не прячусь. Не сдаюсь. Сижу во всех этих дурацких приложениях. Не сосчитать, сколько я выпила остывшего кофе в компании постылых мужчин. Ты уже завела аккаунт?

— Не-а.

Я еще не готова ходить на свидания. Даже думать о них не готова, но не хочу расстраивать единственную одинокую ровесницу во всем округе Монмут, так что молчу об этом.

— Может, стоит забыть прежние обиды и еще раз попробовать с Бобби?

— Кто знает, все возможно.

Я не решусь разрушить Лизину мечту, особенно пока у нее в руках ножницы.

Похоронное бюро Фрэнка Р. Кортезе в Белмаре — величественное белое кирпичное здание в колониальном стиле с черными ставнями — подсвечено мощными прожекторами, как на премьере фильма в золотой век Голливуда. По обеим сторонам от входа стоят большие, украшенные белыми лентами глиняные горшки, из которых торчат розовые гладиолусы. Уже несколько поколений нашей семьи провожают почивших в последний путь с помощью Кортезе. И Монте, и Баратты предпочитают оплачивать свои похороны еще до того, как купят машину или дом. Отложи, пока жив.

Фойе в похоронном бюро — младший брат Вестминстерского аббатства, мраморный пол в черно-белый ромбик уложен дядей Луи в 1984 году. Тут снова гладиолусы в матовых золотых урнах и жардиньерка с цветами лилейника.

В рамке на мольберте перед входом объявление о прощании с дядей Луи, выбитое белыми буквами на черном бархате. На столике с книгой записи гостей мятные конфетки в хрустальной вазочке и стойка поминальных молитвенных карточек с датами рождения и смерти дяди Луи и словами святого Иуды Фаддея. Скоро усилиями вереницы гостей эти карточки сменятся на конверты. Деньги родственникам усопшего — традиция сродни подъемным на свадьбу. Родные и близкие раскошеливаются, чтобы возместить затраты на похороны и заупокойную мессу. За вознесение бессмертной души дяди Луи в рай будет молиться столько людей, что он должен пронестись через чистилище, как автобус по полосе для общественного транспорта платной автомагистрали Нью-Джерси в пятничный час пик.

Комнаты для прощания от пола до потолка выкрашены в нежно-розовый. И ковролин в цвет стен. Дядя Луи лежит в гробу красного дерева под таким же розовым светом, как у ламп, под которыми подогревают говядину на кости на пасхальных обедах «Сынов Италии»[25].

Маленькое черное платье Лизы Наталицио — самое то. Немного тесновато, если честно, но кто будет приглядываться? Я одергиваю подол и принимаюсь читать карточки на цветах. Профсоюз прислал арку из белых гвоздик, напоминающую мрамор. Рядом с ней циферблат, выложенный красными гвоздиками, а стрелки из желтых показывают время смерти дяди Луи. Карточка подписана Гульо: «Вспомним славные времена». Дядя Луи уже не с нами, чтобы вспомнить. Но я помню все. Никакой больше пиццы, когда под вечер ему хочется заморить червячка. Никаких пончиков с джемом в автоокне «Данкин донатс», когда у него падает сахар. Его пищевые причуды и повторяющиеся истории не были в тягость. А теперь никто не расскажет, как столкнулся в лифте в Вегасе со Стивом и Эйди[26] в 1982 году, никто не назовет всех членов семьи на старых фотографиях, никто не споет песню American Pie без единой ошибки, никто не покажет фокусы. Луи Монте больше нет.

Тетя Лил в черном костюме из букле кажется совсем Дюймовочкой, Джо приобнимает ее за талию, они у открытого гроба. Конни берет тетю за руку. Мама и папа стоят чуть позади. В черной лаковой сумочке у мамы припасен нашатырь на случай, если тете Лил станет плохо.

Когда тетя отходит от гроба, мои брат с сестрой усаживают ее в первый ряд принимать соболезнования. Мы втроем садимся во втором ряду, но тут я чувствую тычок под ребра.

Я смотрю на Конни и Джо. Мы уже не дети, всем за тридцать, но в этот момент будто снова девять, одиннадцать и четырнадцать.

— Все должно быть как на похоронах принцессы Грейс. Очень изысканно, — шепчет мама. Мы вытягиваемся в струнку, как члены королевской семьи Монако на балконе перед пушечными залпами. Мама с папой занимают места у прохода в нашем ряду.

Первой подходит Лиза Наталицио.

— На мне это платье никогда так хорошо не смотрелось, как на тебе, — говорит она, убирая поминальную карточку в сумку. Я провожаю ее к скамеечке для коленопреклонения перед гробом. — Выглядит Луи великолепно, — шепчет она.

Из уст сертифицированного косметолога эта похвала не пустой звук.

— Ему уже можно молиться о помощи? Я иду на третье свидание с Блейном Гундерсеном из «Кифл Китчен».

— Дядя Луи поможет тебе с небес, — обещаю я. — Новое приходит, только если освободить место.

Вот, значит, как я буду проживать горе. Повторяя цитаты дяди Луи, похожие на мотивирующие фразы с магнитов на холодильнике.

— Уже выплакала все слезы? — приглядывается Лиза к моему лицу.

— Пока слез нет.

— Поплачь. Полегчает, правда, — уверяет она, сжимая мою руку. — Пойду распишусь в книге.

Лиза спешно крестится и возвращается в фойе. У входа в зал появляется Почетный отряд Рыцарей Колумба в черных смокингах с бело-красными шелковыми лентами, мантиях, лаковых туфлях и треуголках времен Наполеона, украшенных белыми страусиными перьями[27]. Кто-то возраста дяди Луи, другие старше. Опечаленные Рыцари четвертой степени маршируют к гробу и выстраиваются за ним полукругом. Заняв позицию, они поднимают свои мечи, будто римские центурионы четвертого века, ждущие команды атаковать Авеллино.

Я наконец чувствую подступающие слезы, но тут сестра толкает меня в бок.

— Бобби пришел! — шепчет она.

Мой бывший муж возвышается над всеми гостями, и я не преувеличиваю, ведь большинство из них — сгорбленные старички за восемьдесят. При здешнем освещении его загар отливает золотом. Бобби Биланча свеж и отутюжен, на нем темно-синий костюм, белая рубашка и галстук в бело-синюю полоску. Он почтительно не сводит глаз с гроба, но все женщины смотрят только на Бобби.

Конни могла даже не возвещать о приходе моего бывшего, еще раньше его выдал восхитительный аромат. Этот мужчина от природы благоухает мятой и лесом после дождя, и хоть я и не думаю, что уходить было ошибкой, мне жаль, что нельзя было забрать с собой волшебный запах Бобби Биланчи. К сожалению, он шел только в комплекте с нашими проблемами.

Как хорошо, что я надела замшевые туфли на шпильках вместо балеток. Позже надо будет обдумать, почему в трауре я забочусь о своей привлекательности для бывшего. Бобби проталкивается от тети Лил ко мне, не забывая выражать всем соболезнования. По тому, какие взгляды бросают гости на меня и Бобби, я понимаю, что пересудами о моем разводе провонял весь Нью-Джерси, совсем как из-за выбросов нью-аркского клеевого завода. Все считают, что я дура, раз ушла от него.

— Солнце, ты как, держишься? — шепчет Бобби мне на ухо, укутывая меня в объятия, как в теплое одеяло.

— Спасибо, что пришел.

— Как я мог не прийти.

— Никак, — едва слышно отвечаю я.

Бобби не мастер писать сообщения и не особый любитель книг, но он стал важной частью моей жизни — ее первой трети, случись мне дожить до девяноста. Я клялась любить этого мужчину до конца своих дней, и в каком-то смысле так и будет. Бобби Биланча не затаивает обиды.

— Луи Монте был хорошим человеком, — говорит Бобби. — Он любил тебя, Джесс.

После чего выпускает меня и легонько гладит по щеке, прежде чем опуститься на колени перед гробом. Плечи у моего бывшего такие широкие, что на спине хоть ужин на восьмерых подавай. Бобби поднимает правую руку, чтобы перекреститься. От лба к поясу. От дальнего плеча (еще попробуй дотянись!) к ближнему. Прикладывает пальцы к губам. Крестное знамение выходит у него так ловко, будто он квотербек «Джайентс» и подает тайный сигнал игрокам линии нападения.

Мама смотрит на меня сощурившись и кивает на Бобби. У нее на лице написано, что она до сих пор скорбит о потере своего хорошо сложенного зятя. Она умудряется без единого слова дать мне понять, что упустить такого прекрасного человека в мире, где подобных ему не найдешь, было величайшей ошибкой в моей жизни. Я вдруг вспоминаю, как она танцевала с Бобби на нашей свадьбе. От этого грустно, но не настолько, чтобы заплакать. Похоже, носовой платок вернется к матери в первозданном виде.

Женщины из Сестринства святой Розы плывут друг за другом по центральному проходу похоронного зала и встают в две линии по обе стороны от гроба. Мама поднимается и идет к ним. Шуршание сумочек и постукивание четок сменяются гулом «Аве Мария». Под руководством Бейб Биланчи мы вспоминаем тайны Розария.

Моя бывшая свекровь просто красавица. Кругленькая и аккуратно припудренная, ни дать ни взять пончик-цепполе. В молодости она была изящна как скрипка, теперь же больше напоминает контрабас. Иссиня-черные волосы не знали другой прически, кроме прямого каре до подбородка, сколько я ее помню. В ярко-синих глазах затаилась хитринка, она там еще с наших школьных лет, когда Бейб была самой активной из мам и приносила в школу тридцать шесть капкейков с изображением Бобби даже не в его день рождения.

После окончания молитв папа и тетя Лил встают. Вслед за Сестринством и Рыцарями Колумба тетя Лил в сопровождении моих родителей покидает траурный зал и выходит через фойе на парковку. Вскоре внутри остаемся только я и дядя Луи.

Воздух наполняется запахом роз: либо к нам спустился с небес святой падре Пио[28], либо мистер Кортезе заменил картридж в аромадиффузоре (но я сторонница первой версии). Разъезжая по объектам, дядя Луи порой выражал свое трепетное отношение к святому. «Падре Пио исцелял страждущих одним прикосновением, но не мог исцелить себя, — рассказывал дядя. — Бедняга. Так страдал. Стигматы и все такое. Бывало, сидит ест макароны — и тут кровоточить начинает». Мы надеялись когда-нибудь посетить келью падре Пио в монастыре в Апулии, посидеть на его постели и примерить его перчатку. А теперь я никогда не сделаю всего этого, потому что без дяди Луи будет уже не то и вообще бессмысленно.

Я опускаюсь на колени перед гробом. На дяде Луи его лучший костюм, темно-зеленый из шерсти с шелком в тонкую полоску, белоснежная рубашка и лиловый галстук. Я разглаживаю ленту Рыцарей Колумба на дядиной груди и глажу его холодную руку. Хорошо, что про жилет не забыли. Дядя не хотел бы отправиться в вечную жизнь без его придающего уверенность охвата. Руки сложены на груди, между пальцами черные бусины четок. По счастью, за пару дней до попадания дяди Луи в больницу мы с ним зашли на маникюр в обеденный перерыв, так что ногти у него подстрижены, подпилены и отполированы. Он бы порадовался, что так удачно сошлось.

— Ты бы остался доволен прощанием, — тихонько обращаюсь я к нему. — Много людей пришло. В книге записи гостей не осталось места.

«Воспоминания — драгоценные артефакты», — сказал как-то дядя Луи, когда по просьбе Кристи Ронки мы заменили пол в ее доме точь-в-точь на такой же, какой положил много лет назад дедушка Монте. Я пыталась предложить что-то более современное и интересное, но клиентка хотела, чтобы все выглядело как прежде. Дядя Луи велел мне не наседать. «Воспоминания помогают людям держаться».

— Помоги мне держаться, — прошу я дядю Луи и, перекрестясь, поднимаюсь со скамеечки.

Забегаю в гардероб за сумкой. Есть-то как хочется. Слюнки текут при мысли о сладких подношениях, ждущих меня на маминой кухне. Когда умерла бабуля Би, я съела целый противень техасского шоколадного пирога в одиночку, пусть на это и ушла целая неделя. После пары порций я уже даже не брала тарелку и вилку, просто держала на противне нож и то и дело отрезала по куску, пока не остались только крошки и брешь в моей самооценке.

Когда я добираюсь домой, родители уже в постели. Кухня сплошь заставлена противнями, формами для выпечки и пластиковыми контейнерами. Подносы завалены лимонными полосками, семислойными печеньями и канноли. Тортов на тортовницах столько, что можно устроить с ними торжественную процессию. Два кекса-кольца с ромовой пропиткой наполняют кухню запахом бара во Фрихолде.

Я копаюсь в этом изобилии, пока не нахожу техасский пирог Женевьевы Белькастро. Беру нож для стейка и отрезаю приличный квадратный кусок шоколадно-кокосового лакомства. Потом открываю холодильник, чтобы налить стакан молока. Внутри полно мясных тарелок с капиколой, говядиной и индейкой. Формы для запеканок наставлены друг на друга, в огромной пластмассовой миске гора макаронного салата. Мама готова угощать скорбящих после возвращения с кладбища. Я обычно плачу при виде такой картины, но сейчас слезы не идут.

Взяв молоко и пирог, я спускаюсь в подвал. Ставлю еду на стол, с усилием стягиваю платье и переодеваюсь в пижаму. Пока чищу зубы, разглядываю свое лицо. Для человека, который еще не проронил не слезинки, выгляжу я паршиво.

Забравшись в кровать, пристраиваю ноутбук на коленях. Захожу в «Тирами» и вижу ответ на мою просьбу остаться с доктором Шэрон.

Ну вот…

Я бросаю взгляд на пирог и решаю оставить его на завтрак. Перед тем как выключить свет, натягиваю одеяло до самого подбородка. Миссис Картенья обещала придержать для меня квартиру в Хобокене с условием внести залог до конца следующей недели.

Я принимаюсь было читать молитву, но тут снаружи поднимается буйный ветер, от его порывов дребезжат окошки над газоном. Сетчатая дверь резко распахивается, я приподнимаюсь на кровати и вижу, как в комнату несется вихрь опавших листьев. В дверном проеме чей-то силуэт. Мне так знакомы эта голова и широкие мускулистые плечи. Бобби Биланча не говорит ни слова. Он идет к кровати. Как по мановению волшебной палочки я преображаюсь. Волосы гладкие и блестящие, будто по ним ледозаливочная машина проехалась, на веках дымчатые тени, кожа сияет, губы таят соблазн. Я ежусь от холода, и Бобби забирается на кровать, чтобы согреть меня в своих объятьях и унять озноб. Я вдруг начинаю обливаться потом, будто прорубаю себе дорогу в густых жарких джунглях. Красная жидкость в термометре на стене поднимается до самого верха. Стены дрожат, кровать трясется, словно весь дом болтается в блендере на импульсном режиме. Слышен шум волн, хотя мы в полумиле от океана. Комнату заливает свет полной луны, придающий коже бледно-голубой оттенок, как у каррарского мрамора.

Вот я в крепких руках Бобби, а в следующую секунду мы уже стоим у кровати. Налетает ветер, лампочки гаснут, и только луна сияет в небе, а мы на каком-то танцполе под навесом, последние два человека на вечеринке, кроме диджея. Весь мир исчез, но нам плевать, мы по нему не тоскуем.

Придерживая меня за бедра, Бобби принимается целовать мою шею, постепенно продвигаясь все выше. И вот наши губы соприкасаются. Я закрываю глаза и растворяюсь, полностью принадлежа ему. Лучшее чувство в нашей супружеской жизни. Он откидывает с моего лба идеально гладкую и ровную новую челку. Стрижка ему нравится! Верх пижамы соскальзывает, а я даже не почувствовала возни с пуговицами, потому что на мне вовсе и не пижама, а легкое розовое платьице, в котором я ходила на выступление «Цирка дю Солей» в наш медовый месяц в Лас-Вегасе. Бобби опускается на колени, снимает с моих ног пушистые закрытые тапочки и кидает их через плечо. Я снова в пижаме. Она расшита пальмовыми листьями и напоминает диковинные обои в туалете у тети Лил. Бобби раздевает меня, его руки гуляют по всему моему телу. Тепло прикосновений вызывает желание поскорее принять его. Когда сетчатая дверь успела слететь с петель? Почему все трясется? Почему гремит гром и сверкают молнии, а дождя нет?

Я снимаю с Бобби галстук и расстегиваю его рубашку. Осыпая поцелуями грудь, вожусь с ремнем. Бобби крепко прижимает меня к себе, а потом укладывает на кровать. Вдруг он теряет равновесие и накрывает меня всем телом. Мы смеемся, но ничего не говорим. Я не могу произнести ни слова.

Становится чуть темнее. Видимо, луна зашла за облака, но я все равно вижу его глаза, жадно пожирающие меня. Бобби нетерпеливо целует меня и отворачивает покрывало, под которое я и забираюсь. Чувствую прохладу простыней. Бобби притягивает меня к себе, и мы сливаемся в объятиях. Он знает мое тело не хуже своего собственного, знает, как сделать мне приятно. Вот бы снова обрести дар речи. Столько всего хочется ему сказать.

Бобби переворачивается на спину, оказываясь подо мной, и целует меня с такой страстью, будто пытается наверстать упущенное за время разлуки. Кровать начинает подниматься над полом, как тесто в духовке, вылезающее из формы. Я бросаю взгляд на удаляющийся пол. Бобби не прекращает своих ласк, а кровать взмывает все выше и выше к потолку, но останавливается прямо под ним. Я соскальзываю с Бобби на матрас и стараюсь держаться крепче. Пол ужасно далеко. Дыхание перехватывает. Бобби обвивает меня рукой, как мягкой веревкой. Его тело прижато к моему. Матрас под нами скачет вверх-вниз. Я накрываю Бобби покрывалом и обнимаю его посильнее.

— Джузеппина!

Я открываю глаза:

— Мама?

Спросонья я совершенно ничего не понимаю.

— Тебе, видать, сон приснился. Так и металась по кровати.

Мама в халате, но при макияже. Она берет со столика молоко и нетронутый пирог:

— Отнесу наверх, а то еще мыши заведутся.

Моя пижама на месте, какое счастье. Но я все равно закутываюсь в покрывало.

— Сегодня последнее прощание перед мессой, — деловито сообщает Конни, спускаясь по лестнице в черном костюме из букле и винтажных туфлях без каблуков.

— Ты здесь откуда? — удивляюсь я, вылезая из постели.

— Мы с мамой решили дать тебе поспать, да чуть и не забыли вовсе. Что ты наденешь на похороны?

— Я вас наверху подожду, — бросает мама, удаляясь.

Конни копается в моей одежде:

— Выбор большой. Тут все черное.

— Ну и кошмар у меня на голове, — говорю я, увидев себя в зеркале. Волосы торчат во все стороны, как золотые лучи монстранции[29]. Быть может, светлые, будто выгоревшие на солнце прядки просто тянутся к свету. Я приглаживаю челку и обрызгиваю ее спреем для вьющихся волос, который оказывается средством от насекомых.

— Сделай хвостик, — советует Конни. — С каких это пор у тебя челка?

Кто-то из родных вообще смотрит на меня? Вчера я уже была с челкой.

Конни берет в одну руку костюм, а в другую — платье, что дала мне Лиза.

— В чем пойдешь? В платье?

— Я вчера уже его надевала. — Еще одно доказательство, что меня никто не замечает. — В нем дышать невозможно. Лучше уж костюм.

— Маму не порадует, что ты в брюках.

— Да ну? В брюках оплакивать лучшего друга запрещено?

Присев на край кровати, Конни с грустью спрашивает:

— Дядя Луи был твоим лучшим другом?

Я киваю.

— Теперь я буду твоей подругой, — проникновенно говорит Конни.

— Ты моя сестра. Тебе и так забот хватает.

— Скорее, девочки! — кричит папа из кухни. — Тете Лил нельзя опаздывать.

С помощью Конни я быстро заканчиваю сборы. Мы взбегаем наверх и выскакиваем на крыльцо. Машины кортежем стоят перед домом. Папа усаживает тетю Лил в дядину «импалу», за рулем Диего. Конни помогает дочкам забраться в минивэн Джо и Кэти. Дети теснятся внутри и сидят чуть ли не друг на друге, как пластмассовые стаканчики в стопке.

Мама опускает стекло своей машины и высовывается в окно:

— Джузеппина! Садись ко мне.

Бросив на меня напоследок сочувственный взгляд, моя новая лучшая подруга Конни устраивается в «импале». Я опускаюсь на сиденье рядом с мамой, и она заводит машину.

Мама с ног до головы в черном: на ней квадратные солнцезащитные очки, льняное платье на пуговицах, замшевые сапоги и перчатки. Самый подходящий наряд, чтобы убить кого-то, не оставив следов. Мама выезжает на дорогу, следуя за отцом и Джо.

— Не люблю я брюки на похоронах, — хмурит брови она.

— А я не люблю, когда близкие умирают.

— Ты ничего рассказать не хочешь? — Не дожидаясь ответа, она тараторит дальше: — Бейб Биланча звонила мне утром и сказала, что вы с Бобби переписывались, пока Луи был в больнице. Это явно неспроста. Он еще и такой нарядный вчера пришел. У вас какие-то подвижки?

— Бейб зря сует нос не в свое дело. Я уже перестала думать о Бобби, — вру я. Хотя сознательно-то перестала.

— Тетя Лил хочет, чтобы ты сказала пару слов на службе.

— Я не смогу.

Перспектива затопить с трибуны всю церковь, рыдая на глазах у прихожан, ужасает меня меньше, чем риск так и не проронить ни слезинки. Мама не заметила мою почти безэмоциональную реакцию на смерть дяди Луи. Такова судьба заброшенной дочери-терпилы — важно только, что я не в юбке. Как будто в такой печальный день внешний вид имеет значение.

— Может, все-таки выступишь совсем кратенько? Или почитаешь из Писания? Или поучаствуешь как-нибудь без слов — например, поднесешь к алтарю вино и хлеб. Все-таки в платье было бы лучше.

— Но я не в платье. И ты меня с кем-то путаешь, мам. Я ни на что из перечисленного не способна. Никаких чтений. Никаких панегириков. Никаких заверений, что все мысли и молитвы только об одном. — Мысли мои в полном беспорядке, а молитвы остались без ответа, так что я непреклонна: — Пусть лучше Джо что-то скажет.

— Ладно, — соглашается мама, на мгновение растопыривая пальцы в черных замшевых перчатках и снова вцепляясь в руль. — Ты никогда не любила выступать, — понимающе кивает она. — Если и стояла на сцене, то только в хоре. Ну и ничего страшного. Не всех радует свет софитов.

— Ради дяди Луи я была готова на все — он знает это, где бы ни был сейчас.

Входя в церковь, я чувствую на себе взгляды, все ждут от меня безутешных рыданий, будто ради них и пришли. Но мне не плачется. Слишком уж злюсь.

Стол ломился от еды, принесенной женщинами из Сестринства. Теперь осталось лишь несколько тарелок, пара задержавшихся знакомых и члены семьи. Разговор крутился вокруг одних и тех же тем: как чудесно прошла заупокойная месса, как ветрено было на похоронах и как вкусны мини-сэндвичи с говядиной из мясной лавки Биланчи.

Я собираю грязную посуду и уношу ее на кухню. Руки у меня по локоть в пене, когда я вдруг слышу:

— Давай помогу!

Повернувшись, я вижу улыбающегося Бобби.

— Теперь я, — говорит он.

— Ты всегда отлично справлялся с посудой, — замечаю я, вынимая руки из воды.

Бобби протягивает мне кухонное полотенце и легонько подталкивает в бок бедром:

— А ты вытирай. Мне мытье лучше дается.

— Совсем как в старые времена! — восклицает с порога Бейб Биланча. — Не обращайте на меня внимания, я за своей тарой.

Она осматривает кухню и быстро находит квадратный контейнер с ручкой.

— Все, ухожу! — машет нам Бейб и исчезает.

Мы с Бобби смеемся.

— Прогуляемся вместе? — предлагает он. — Хочется на воздух.

Бобби ведет меня через улицу к дорожке вокруг озера Комо. Закатное солнце сверкает, как медная пуговица на отрезе сиреневой фланели, в окнах домов появляются первые огоньки. Тишину прорезает только крик черно-белой бонапартовой чайки, спикировавшей вниз, как снаряд из мрамора «калакатта», и теперь скользящей над водой. Я беру Бобби под руку.

Под ногами хрустят недавно опавшие листья. Тропинка сужается, и Бобби пропускает меня вперед. Когда не нужно смотреть в глаза, говорить ему гораздо легче.

— Мы с тобой росли бок о бок, Джесс. Это останется с нами навсегда. Единственное различие — у тебя был чудесный вид на озеро Комо, не то что у нашей братии с Оушен-авеню, — улыбается он.

— Зато у тебя бассейн во дворе!

— Мы бы остались вместе, будь у нас бассейн?

— Это бассейн твоих родителей, не наш.

— Ты же знаешь семью Биланча. Рано или поздно все бы стало твоим. Но ты никогда не давала понять, что чего-то хочешь или что тебе чего-то не хватает.

— Кто не просит о желанном, заслуживает того, что получает.

— Что будет с «Мрамором и камнем Монте»?

— Работенка предстоит нелегкая.

— Ты могла бы устроиться в одну из крупных фирм по установке мраморных изделий.

— Я подумаю.

— Что бы ты ни выбрала, все получится, — заверяет меня Бобби. — И я всегда буду рядом.

— Но на сообщения мои ты не отвечаешь.

— Да я просто не знал, что написать, — оправдывается Бобби, пряча руки в карманы и обгоняя меня.

Уйдя от Бобби, я не думала, что он перестанет быть частью моей жизни. Лейк-Комо — маленький город, мы бы сталкивались так или иначе. Я надеялась, что общее прошлое позволит нам со временем общаться по-дружески. На самом деле самая важная клятва — та, что дается при решении расстаться. Она навсегда. У прощальной клятвы нет свидетелей в лице священника, адвоката или родственников, она касается лишь тех двоих, кому надо учиться дальше жить порознь. Это самая трудная задача.

Становится все темнее. Водная гладь, будто старинное зеркало, вся испещрена зеленым и коричневым.

— Пора возвращаться, — говорю я.

Он оборачивается:

— Не сердишься?

Я обнимаю его, прижимаясь покрепче. Чувствую прикосновение его губ к моей щеке. Бобби берет меня за руку и ведет обратно к дому. Мы медленно шагаем, не говоря больше ни слова. Он садится за руль, а я машу ему с крыльца. В памяти всплывают времена, когда хотелось, чтобы совместные прогулки длились вечно, и, приходя с одной, я жила в нетерпеливом ожидании следующей.

Я сажусь прямо на ступени и смотрю, как его машина заворачивает в Биланча-ленд на Оушен-авеню. Прогулка навевает воспоминания о дне нашего расставания. Я открываю заметки и начинаю набирать:

В последний раз я обошла нашу квартиру 18 марта 2023 года. Я пыталась сделать из нее уютное семейное гнездышко. Но, сколько я ни просила, Бобби так и не убрал велосипед и доску для серфинга в хранилище на нижнем этаже, и в узком коридоре всегда приходилось протискиваться мимо его барахла. Гостиная в черно-серебристых тонах была обставлена низкой мебелью в стиле модерн. В большом зеркальном шкафу хранились свадебные подарки, распакованные, но так и не пошедшие в дело. Бобби пропадал в мясной лавке, я — в «Мраморе Монте», и нам было совершенно некогда расставить вещи по местам, где им вроде и положено быть. В конце концов я решила вернуть все в коробки, чтобы облегчить переезд в дом, когда он у нас будет.

Над диваном в раме с паспарту висела наша черно-белая свадебная фотография. Платье-футляр от Кельвина Кляйна мне очень шло, хоть и было подделкой, пошитой Бетти Клайн из Парсиппани. Высокую прическу украшали серебряные звездочки на невидимках, и когда я смотрела на Бобби, мои глаза сверкали так же.

Чемодан с моими вещами стоял у двери. Бобби ушел на работу еще до рассвета, как всегда чмокнув меня в щеку. Я притворилась спящей, но на самом деле уснуть так и не смогла, потому что в это утро собиралась уйти от него насовсем. Специально продумала дату, чтобы не ущемить никого из семьи — точнее, из обеих семей. До дня рождения матери Бобби оставалась еще пара недель, а папин мы недавно отпраздновали. Уйти абы когда я не могла, не хотелось совпадения с чьим-то праздником или годовщиной. Поднявшись с постели, я выпила кофе и позвонила дяде Луи попросить отгул.

Почти перед самым выходом я услышала поворот ключа в замочной скважине. Меня захлестнула паника. Зачем Бобби понадобилось вернуться домой в разгар утра?

Вошедшая свекровь так и застыла от удивления при виде меня. Ключи болтались у нее на пластиковом браслете-пружинке, словно подвески-шармы. По комплекту от дома каждого из ее детей. Как у управляющего, разве что она не чинила водопровод, когда приходила.

— Я просто гостинцы занесла. Не обращай внимания. На минутку только. Ничего не вижу, ничего не слышу.

Не считав обстановку, Бейб зашагала через гостиную на кухню. В руках она несла башенку из контейнеров с едой.

— Все ярлыками помечено, все готовое и совсем свежее. До четверга можно есть. И сырный шар с портвейном сделала. Бобби говорил, что позвал ребят в выходные на баскетбол, сыр доживет. Крекеры в пакете. А что до струффоли[30] — я не собиралась доставать фритюрницу, но потом сказала себе: «Бейб, у тебя только один сын и одна невестка, так что давай постарайся». Дочки себе сами нажарят…

Продолжая тараторить, Бейб пошла мимо меня к выходу. Увидев чемодан, она резко замолкла. Оглядела мое наглухо застегнутое пальто. На мне и шарф был, потому что март не радовал теплом. А в руке ключи от машины.

— Поездка с ночевкой? — удивленно наклонила голову Бейб.

— Да, — ответила я тоном, намекающим на нежелательность дальнейших расспросов.

— Вот как, — хмыкнула она, будто обидевшись, что ее не известили. — Ну здорово. Куда собираешься?

— К матери.

Улыбка мигом сползла с лица Бейб.

— Я думала, вы с Бобби разобрались. Он сказал, все хорошо.

— Мы пытались, мама.

В тот день я обращалась к ней как к свекрови в последний раз. Она сделала глубокий вдох, шагнула ко мне и перешла на приглушенный рык.

— Послушай, я уже давно замужем. Думаешь, у меня в семейной жизни сплошь розовые лепестки и просекко? Ничего подобного. Тем более в избытке они вредят, от одного аллергия, от другого газы. В браке нужно иметь прицел на будущее, учитывать перспективу. Брак — это не счастливые моменты. Это вложенные годы. И вообще я не понимаю, что не так-то? Проблемы всегда есть, отрицать нечего, но вы с Бобби отлично подходите друг другу.

— Мама!

— Я правду говорю. У вас общее прошлое. Одна вера. Красивые зубы. У моих внуков был бы идеальный прикус без всяких ортодонтов и брекетов. Сэкономили бы много тысяч!

Бейб огляделась и изумленно прикрыла рот ладонью:

— Он даже не знает, что ты уходишь, да?

— Сообщу в его обеденный перерыв.

— Я сейчас заварю кофе, съедим по печенью, поболтаем, и ко времени возвращения Бобби с работы ты будешь готова начать все заново!

— Не могу, извините.

Я еле выдавила эти слова. Все боялась, что разрыдаюсь, а она неправильно поймет мои слезы. Что Бейб Биланча говорила потом, я не помню. Уже не слушала. Тогда я ощущала себя сильной. Я постояла за себя, не прогнулась. Не стала поддаваться на уговоры, снимать пальто, прятать ключи и ставить кофе, чтобы угодить свекрови и развеять ее страхи. Меня трясло, но я не предала себя ради ее спокойствия, а использовала страх как топливо, чтобы сбежать. Кроме того, отстаивая себя и свое решение, я кое-что поняла. Я поняла, что не смогу составить счастье мужа, пока не стану счастливой сама по себе. Я твердо решила начать новую жизнь, но так уж устроено, что сперва предстояло вернуться к прошлой и выяснить, куда двигаться дальше.

Я запихиваю телефон в карман и иду в дом. В прихожей снимаю обувь.

— Как погуляли с Бобби? — встречает меня вопросом мама.

— Дружелюбно пообщались. И не додумывай большего.

Мама, папа, Джо и Конни сидят в гостиной. Идеально отглаженные наряды, что они утром надели на похороны, изрядно помялись. Джо даже ослабил галстук. Передо мной будто комплект спущенных шин, отправляющихся на свалку.

— Гости ушли? — Я оглядываюсь по сторонам.

— Наша кузина Диана Палермо повезла тетю Лил и ее родню по домам, — отвечает Джо.

— Кофе будешь? — спрашивает меня Конни, собираясь идти на кухню, и тут в дверь звонят.

— Кто бы там ни был, проводи на кухню, — устало распоряжается мама. — Всю посуду мы отмыли, можно возвращать. Стоит кому-то умереть под праздники, так даже до следующего дня со своими корытами подождать не могут.

Я открываю дверь и вижу двух незнакомых хорошо одетых людей примерно моего возраста.

— Добрый вечер! Я детектив Камповилья. Мне нужна Джузеппина Баратта из «Мрамора и камня Каподимонте».

Я не в состоянии сказать ни слова. Мысли путаются. Что они от меня хотят? Думать о делах было совершенно некогда.

— Джузеппина! — Мать оттесняет меня в сторону. — Луи Каподимонте умер. Я сестра покойного. Камповилья? Вы итальянец?

— Филиппинец, — поясняет детектив.

— Джузеппина Баратта — это я.

— А я агент Трент, — показывая свой значок, представляется напарница детектива, симпатичная афроамериканка, которой наверняка нет и сорока.

За моей спиной вырастают папа, Конни и Джо.

— Входите, пожалуйста, — приглашает мама и подталкивает Джо вперед: — Наш сын Джо, адвокат.

Камповилья бросает взгляд на Джо, а потом на меня.

— Хорошо, пусть будет адвокат. Мы не смогли до вас дозвониться.

— Так это вы звонили? Я думала, это ребята из Трентона опять пытаются уговорить меня застраховать у них машину. Извините. Я совсем забегалась с похоронами и всем прочим.

Меня пробирает дрожь. Раньше мне не приходилось иметь дело с законом, и это пугает. А может, просто сахар в крови со времени пожирания большущего куска техасского шоколадного пирога резко упал.

— Нам надо поговорить с вами о Луи Каподимонте, — говорит Камповилья.

— Перед тем как моя сестра начнет отвечать на вопросы, я бы хотел понять, какая вообще информация вас интересует. — Джо говорит медленно, чеканя слова, будто получает плату за каждое.

Брат приглашает агентов на кухню. Папа, мама и Конни идут за нами следом. На пороге кухни Джо оборачивается к ним, говорит, что дальше справится сам, и закрывает дверь.

— Присаживайтесь, — указывает Джо на места вокруг стола.

На следующий день после работы Джо заходит за мной в родительский дом. Оттуда мы в ногу шагаем к дому дяди Луи, не говоря ни слова. Яркое осеннее солнце все ниже над горизонтом. Прекрасный вечер для пробежки вокруг озера, прогулки по пляжу или сбора доказательств для ФБР.

Пустая холщовая спортивная сумка у меня на плече болтается и хлопает, как парус на лодочке ловцов моллюсков. Я собираюсь набить ее чековыми книжками, папками и документами, которые помогут ФБР разобраться в делах Луи Каподимонте.

— Спасибо, что помогаешь, Джо.

Отношения с братом вошли в новую фазу. Мне нужна его профессиональная помощь.

— Ты знала, что дядя Луи темнит?

— Даже и не думала.

Я вру брату, потому что не хочу предавать дядю Луи, который никогда не предавал меня. Но совсем скрыть правду не могу.

— Дядя Луи только перед смертью рассказал кое-что.

— Джесс, федеральному бюро врать нельзя. Ты вела бухгалтерию фирмы?

— Нет.

Я ответила на все вопросы детектива Камповильи честно. У дяди Луи, конечно, был бухгалтер, но в конечном счете все цифры дядя держал у себя в голове и знал о них только сам. Агентам я так и сказала: дядя Луи вел дела по-своему и меня в них не посвящал.

— И ты не ходила в банк по его поручению?

— Нет.

— В это сложно поверить, — сочувственно говорит Джо. Брат явно беспокоится за меня.

— Осталась бы я жить в родительском подвале, проверни мы грандиозную аферу? Дядя Луи любил деньги. И зарабатывать их любил. Как все американские бизнесмены.

— Ты знала его лучше, чем я.

— Дядя Луи обожал мрамор. Связь с Италией.

— Как с ним работалось? — спрашивает Джо. — Что скажешь о ваших буднях?

— Мы с дядей Луи были как несуразная парочка детективов из телесериала девяностых на грани закрытия. Разница поколений не мешала нашей дружбе. Он вспоминал, как «Битлз» выступали в шоу Эда Салливана, я вспоминала, как Тейлор Свифт встречалась с Гарри Стайлсом. Я проездила на переднем сиденье «импалы» шестнадцать лет, но наравне мы никогда не были. «Мрамор и камень Монте» — его детище. Не бывало такого, чтобы он уехал на пару недель и оставил меня за главную. Во время его поездок во Флориду фирма не работала. Но перед самым концом, в больнице, он четко высказал желание, чтобы я заняла его место.

Джо замирает на месте:

— А ты хочешь управлять фирмой?

— Сейчас я просто тоскую по дяде Луи.

Мы подходим к дому тети Лил по дорожке из желтого кирпича.

— Я займу тетю Лил, а ты делай свое дело, — говорит Джо, перед тем как нажать на ручку двери. Та оказывается незапертой. — Тетя Лил! — кричит он.

Тетя высовывается из кухни в конце коридора:

— Я тут!

Кухня выложена белой прямоугольной плиткой с черным фризом, но все равно веселенькая. Техника яблочно-красного цвета. Стол на четверых сделан из вишни. На тете Лил темно-бирюзовый халат и тапочки в тон.

— Жаль, что курить я бросила. Ненавижу утра после похорон. Кофе будете?

— Не откажусь, — отвечает Джо.

— Мне не надо, — говорю я и вешаю сумку на спинку стула. — А вот в уборную надо.

Тетя машет рукой на дверку неподалеку.

Маленький туалет рядом с кухней оклеен броскими обоями с зелеными пальмовыми листьями на белом фоне. В память о Майами. Италоамериканцы любят декорировать интерьер по мотивам мест, где отдыхают. Поэтому в наших домах часто можно встретить цвета оберток соленых ирисок и зонтиков от коктейля «Май Тай»[31].

Я сдвигаю дверку аптечки в сторону. Дядя Луи не шутил. У тети Лил обширная коллекция винтажа «Эйвон». Узкие полочки плотно уставлены флакончиками размером с палец: изящное матовое стекло, молочное стекло, вычурный фарфор. Еще не вскрытые коробки духов. Я нажимаю на ручку смыва, чтобы приглушить звуки. В спешке открываю коробки одну за другой в поисках жесткого диска. «Летняя роса», «Где-то там», «Возьми мое сердце», «Цветочное поле». Мой личный ад, в котором можно целый день прокопаться. Не помню, назвал мне дядя Луи «Брызги солнца» или «Поездку в сене», но это неважно — диска нет нигде. И я вожусь уже слишком долго. Тянусь к коробке с надписью «Сладкая честность», открываю и заглядываю внутрь. Победа, накопитель! Какая ирония.

— У тебя все хорошо? — спрашивает тетя Лил через дверь.

— Сейчас выйду!

Коробка отправляется обратно на полку, накопитель — ко мне в карман, а дверца аптечки — на свое место.

— Подвигай ручку из стороны в сторону, тогда перестанет течь, — подсказывает тетя Лил.

— Попробую, — отвечаю я, мою руки и выхожу на кухню. — Джо, займись сливом.

— Все сломанное в доме чинил Луи, — всхлипывает тетя Лил. — Не знаю, что я буду делать. Так и жду, что он вот-вот войдет в дом. Я совсем одна. Не представляете, как это страшно.

— Бояться нечего, — успокаивает ее Джо. — Есть охранная сигнализация и наши мама с папой по соседству.

— Не забывай про кузину Кармину. Сотрудница полиции штата всего через шесть домов, — подхватываю я.

— Внешний мир меня не пугает, пугает одиночество внутри.

Я заключаю тетю Лил в объятия:

— Дядя Луи очень сильно тебя любил. Говорил, что ему повезло больше всех в мире, потому что ты за него вышла.

— Правда?

Я киваю.

— Если он не говорил о мраморе, то хвастался своей Лил.

— Он ведь знал, как сильно я его люблю?

— Да! — отвечаем мы с Джо хором.

— Он ушел первым, потому что мысль о том, чтобы потерять тебя, была невыносима, — утешаю я тетю.

— Спасибо, Джесс, — вытирает слезы тетя Лил. — Он любил тебя, как родную дочь.

— Джесс, сходи пока в кабинет дяди Луи за документами, которые тебе нужны, а я посижу с тетей Лил.

— Хотела бы я помочь. Но я в дела Луи никогда не лезла. — Тетя Лил поднимает перед собой руки, будто сопротивляется аресту.

— Я быстро.

— Забирай все, что нужно.

Я вешаю пустую сумку на плечо и поднимаюсь в домашний кабинет дяди Луи по устланной ковром лестнице. Наверху в мягко освещенной нише стоит мраморная скульптура «Рождение Венеры». Справа от нее кабинет дяди Луи. Слева — их с тетей спальня.

На цыпочках пробираюсь в спальню. Хрустальная люстра на потолке горит приглушенным светом. На огромной кровати изумрудно-зеленое атласное покрывало, под ногами пушистый ковролин такого же цвета, на окнах роскошные шелковые шторы в зелено-белую полоску, перехваченные белыми шнурами с кисточками. Популярность символики Дня святого Патрика и мода на ковры с длинным ворсом пришли сюда слиться и умереть.

Я открываю дверцу стенного шкафа, подняв декоративную ручку в виде львиной морды. В нос бьет аромат «Уайт даймондс». Не тот шкаф. Закрываю дверцу и поднимаю львиную морду на соседней. Как метеорит, на меня обрушивается запах одеколона «Вудхью». Включаю свет и захожу внутрь. Дядины костюмы-тройки 42-го размера развешены аккуратно, как на распродаже в шоуруме. Туфли дяди Луи, итальянские лоферы с золотыми цепочками, выстроены на полках до самого потолка, а в самом низу ютятся кроссовки и шлепанцы. На полке для аксессуаров виднеется фото тети Лил в соблазнительной блузке, чуть ниже фотография дядиных родителей в 50-е годы. Они стоят на площадке для бочче[32] в Патерсоне с суровым видом. Наверное, проиграли.

Начинаю выдвигать полки. Отглаженные носовые платки. Носки. Трусы-брифы. Трусы-слипы. Такое мне видеть было необязательно. Майки. Ноута нигде нет. Открываю шифоньер. Вращающаяся стойка заполнена шелковыми галстуками. На полках шляпы. На лето — стопка панам из рафии, на зиму — темно-синяя федора «Борсалино». Я чувствую, как накатывает паника, и спрашиваю себя, куда дядя Луи мог спрятать ноутбук.

Встав на колени, смотрю под костюмами. Внутри стенного шкафа тоже ковровое покрытие. Провожу пальцами вдоль края ковра возле шифоньера. Как-то раз мы останавливались пообедать в Оушен-Сити и дядя Луи велел мне спрятать деньги под коврик в «импале». Клиенты часто платили наличными, так что я не насторожилась. Обшаривая углы, я чувствую что-то твердое под полками с обувью. Отворачиваю ковер — ага, нашла! Ноутбук отправляется в сумку, а я быстро проверяю, все ли осталось как было.

К выходу из комнаты я пячусь задом, то и дело наклоняясь взъерошить свободной рукой примятый ворс ковролина, ведь тетя Лил всегда замечает, что кто-то топтался по ковру после того, как она пропылесосила.

Переходя в кабинет дяди Луи, я слышу снизу отзвуки голосов Джо и тети Лил. Шторы в кабинете задернуты. Стол из ореха отполирован до блеска. Позади него висит картина в духе импрессионизма: дощатая дорожка у озера Комо. В зеркальной витрине со стеклянными полками стоят в рамочках еще фото тети Лил. На самом верху черно-белый снимок восемь на десять: дядя Луи в лас-вегасском «Плейбой клабе» в 1975 году. Улыбка на грани похабства, в зубах наполовину выкуренная тонкая сигара.

Я сажусь за дядин письменный стол и открываю один из ящиков. Шариковые ручки. В отделении с папками полно накладных, писем и контрактов. Вынимаю все и пристраиваю рядом с ноутбуком. Потом до предела выдвигаю неглубокий ящичек сверху. Внутри открытый с боков кожаный футляр, в котором дядя Луи хранил «плиточки» — образцы каррарского мрамора для клиентов. Когда я была маленькой, он всегда разрешал нам играть с плиточками. Больше всего я любила «калакатта голд», похожий на ванильное мороженое с золотистой прослойкой. Полупрозрачная плиточка так и сверкает, если взглянуть на просвет.

Дядя Луи рассказывал мне, что великие итальянские скульпторы выбирали «калакатта голд» за пористость, обрабатывать его было легко, как глину. Он описывал тосканские каменоломни, и я представляла себе эти выдолбленные в Апуанских Альпах белоснежные комнаты со стенами из мрамора «калакатта», уходящими в самые небеса. Мысль о том, что дядя уже не сможет показать мне те горы, снова погружает меня в печаль. Для отказа от мечты не бывает подходящих моментов, так что я буду хранить надежду на поездку в Италию сколько меня хватит.

Вот и дядина записная книжка. Подрядчики в основном указаны без фамилий. Омар. Дасти. Хирам. Отдельная страничка с заголовком «Каррара». Я нахожу драгоценные залежи контактов с пометками. Некоторые фамилии я слышала раз или два, но не вспомнила бы. Таска, Челлини, Тромбетта, Милани, Апульетта… Книжка тоже отправляется в сумку.

В том же ящичке стоят вертикально толстые конверты с фотографиями, которые отдавались на проявку в ателье. В кармашках лежат негативы. Я беру стопку черно-белых фотокарточек с белым узорным краем.

Молодой, холостой и живший в Италии сам по себе дядя Луи был очень симпатичным. Он особо не распространялся об изнурительной работе в карьере, а вместо этого вспоминал еду, родных, дух товарищества, старый мотоцикл, на котором разъезжал, и, конечно, красивых женщин. Я не видела дядю Луи несчастным, но на этих фотографиях он на вершине блаженства. На одном из снимков рядом с дядей незнакомая мне девушка. У нее копна черных кудряшек и яркая помада, и она не тетя Лил. Фотографии я тоже прячу в сумку. Ни к чему тете видеть мужа с какой-то там красоткой.

Самый большой ящик остался напоследок. Там чековые книжки и учетные журналы в кожаном переплете. Из одной папки на кольцах выпадает несколько бумажек, это конверты. Я сгребаю их с пола и вдруг вижу на одном надпись рукой дяди Луи. Италия.

Осторожно вскрываю запечатанный конверт, зная, что дядя Луи был последним представителем того поколения италоамериканцев, что еще хранили деньги в конвертах. Но внутри ни денег, ни записки, только два авиабилета из Ньюарка в Милан и обратно с открытой датой. Один на имя дяди Луи, один на мое. Я прижимаю билеты к сердцу. Это был не сон, мы правда должны были лететь в Италию.

— Джесс! — кричит Джо снизу. — Нам пора!

Я подхватываю сумку, раздувшуюся от папок, счетов, чеков и выписок, словно младенца, которого должна вынести из зоны боевых действий.

— Джесс? — настойчиво зовет Джо.

— Иду!

«Никому не верь», — учил меня дядя Луи. А сам при этом к каждому новому знакомому относился как к лучшему другу. Не отталкивал белых ворон, изгоев и сомнительных личностей. Секреты есть у всех, но я надеюсь, что дядя Луи скрывал ото всех только сделанную в 2010-м подтяжку век и семнадцать детей со всего мира, над которыми он взял шефство в рамках программы «Спасем детей» еще в 1987 году. Вообще, он не был человеком чувствительным, но не стеснялся рыдать, ежегодно получая от них письма. Не знаю, известно ли ФБР об этой стороне Луи Монте, да мне и все равно. Я держу в руках то, что поможет опровергнуть обвинения и восстановить дядино доброе имя. Когда-нибудь мы встретимся в другой жизни, и я скажу ему, что думаю на самом деле. Я очень злюсь, что он поставил меня в такое положение, но во много раз сильнее грущу, что потеряла его.

Перерыв весь кабинет дяди Луи с разрешения тети Лил, я возвращаюсь на мамину кухню в компании Джо. Мы приготовили тете чай и помогли ей отправиться наверх спать. Она была очень измотана. А теперь и меня покинули силы. Я ставлю тяжеленную сумку у лестницы в подвал.

Мама хлопает в ладоши:

— Вы вернулись! Заварю кофе.

— Не надо, спасибо. Тетя Лил угостила, — отказывается Джо.

— А я попью, — подает голос Конни, устраиваясь на диванчике у стола рядом с папой, сидящим в своем полукресле.

— Будь я алкоголичкой, я бы подумала, что у нас семейный совет, где меня будут убеждать лечиться.

— Просто хотим знать, как все прошло, — вкрадчиво говорит мама.

— Давайте завтра. Страшно хочу спать.

На самом деле я хочу порыскать в дядином ноутбуке.

— Надо поговорить, — останавливает меня отец.

— Зачем, мы так отлично избегали друг друга, не стоит все портить, — шучу я.

Никто не издает ни звука. Мои родные явно нервничают. Джо присаживается рядом с Конни и указывает мне на стул напротив.

— Мам, почему ты плачешь? — спрашивает Конни.

Я оборачиваюсь взглянуть на мать.

— С соленой водой хороший кофе не сваришь, — мягко говорю я.

Мама качает головой. Это нервирует. Что вообще происходит?

— Мы любим тебя, Джесс, — говорит отец.

— За что меня любить, что во мне такого? — спрашиваю я, так и не сев и внимательно смотря на них.

Все молчат, пока мама сосредоточенно зачерпывает мерной ложкой молотый кофе из металлической банки и засыпает его в фильтр.

— Папа, может, ты хочешь ответить?

Отец упирается взглядом в стол.

— Джо? Нет? Конни? Мама? Что ж, сама отвечу. Я самый неудачный ребенок. В свои почти тридцать четыре я не могу предъявить никаких достижений за первую треть драгоценной жизни. Ни семьи, ни имущества. Машина разве что. Но даже когда я оставила ключи внутри с запиской «можете забирать», желающих не нашлось. Единственное место, где я работала за свою непримечательную карьеру, оказалось лишь фасадом для темных дел на Каймановых островах под руководством того, кого я любила и кому доверяла. Он скоропостижно умер и не оставил инструкций, зато оставил обе фирмы. Так что поправлюсь: кое-какое имущество у меня есть. И теперь из-за него меня прижмут либо ФБР и налоговая, либо мутные типы, с которыми Луи Монте вел дела. Я всегда была тревожной, но ужас, который я испытываю сейчас, с прошлым ни в какое сравнение не идет!

В кухне на какое-то время повисает тишина, которую нарушает Конни:

— Психотерапия явно работает.

Откуда ей знать? Какая вообще разница? В третьем упражнении доктор Мохаммед рассказал мне про позу силы. Ее я и принимаю. Сажусь, слегка наклоняюсь вперед и кладу руки на стол.

— Давайте говорить начистоту.

Мама ставит передо мной тарелку с оставшимися сфольятелле[33]:

— Вот, поешь.

— Черствые ведь уже.

— Они не черствеют, — возражает мама. — Начинка не твердеет и сохраняет влагу внутри.

— Мам, если я говорю, что черствые, значит, таково мое мнение и есть я это не буду. Не хочу я твою стряпню трехдневной давности! — выкрикиваю я и отпихиваю тарелку ближе к отцу.

— Теперь и я не хочу. После такой-то рекламы, — бурчит он и пододвигает сфольятелле в центр стола.

— Ну хватит, — мягко уговаривает Конни.

— Хватит? Что, у тебя был плохой день? — с ноткой сарказма спрашиваю я.

— Да, у меня был плохой день, — обороняется Конни. — Голова раскалывается. Я приехала только потому, что папа объявил экстренный семейный совет, а так бы лучше укладывала детей спать. Но ради тебя я здесь. — Конни гладит меня по руке.

Из носика кофеварки вырывается пар — кофе готов. Мама смущенно убирает черствую выпечку со стола, будто это и правда истинная причина моего гнева. Разливая кофе, она старается сгладить неловкую тишину замечанием:

— Луи Монте был сложным человеком.

— Да вообще довольно-таки простым, — говорит отец, когда мама останавливается возле него.

— Там все очень непросто, — заверяю я родителей. — Фэбээровцы мне кое-как объяснили. Джо, если захочешь поправить меня, не стесняйся. В общем, дядя Луи получил идентификационный номер работодателя и зарегистрировал на мое имя вторую компанию, чтобы наживаться на сбыте остатков мрамора.

— Двойной навар, получается? — спрашивает Конни.

— Выходит, так. Но почему в документах мое имя?

— Потому что оно заковыристое, — тихим голосом отвечает мама. — А главное, это не его имя.

— Вы знали про «Стильного гангстера»? — Сердце стучит, голос срывается. — А что дядя не платил налоги с доходов, знали?!

Мама с папой отводят глаза, будто чувствуют за собой вину, но точно не знают, в чем она, а если бы и знали, то не стали бы говорить. Вместо того чтобы начать задыхаться, я ору:

— Ну давайте, выкладывайте все! Мне не нужен бумажный пакет, мне нужна только правда!

Мама всплескивает руками:

— Да не знаю я ничего.

Я ей не верю.

— То есть он слал деньги на Каймановы острова, и все?

— Луи говорил, это диверсификация. Я поверила. Мне-то откуда знать. Я и не подозревала, что он использует твое имя для каких-то темных делишек. Будь мы причастны, жили бы мы вот так? Я бы бассейн во дворе построила. И маляра наняла.

— Эй! — возмущается отец.

Мама продолжает свою речь:

— У Луи уже были твои данные для зарплатной ведомости, и он пояснил, что хочет назначить тебя единственной наследницей их с Лил состояния. Вот я и позволила ему вписать твое имя и наш адрес, не думала, что это как-то навредит. Все ради твоего блага.

— Почему мне никто ничего не сказал?

— Луи попросил данные, когда ты ушла от Бобби и еле держалась. Не хотелось дополнительно нагружать.

— Да это и есть основной груз!

— Фэбээровцы показывали регистрационные документы с твоей проштампованной подписью, — говорит Джо. — Как дядя Луи это провернул?

— Я ставлю штамп с подписью на свои эскизы, — объясняю я. — Он хранился в «импале», в бардачке.

— Луи сказал, что создает трастовый фонд и ты будешь бенефициаром, — встревает отец. — Я ему поверил.

— И ты туда же? Значит, ты знал?

Я всю жизнь доверяла отцу. Может, он не всегда говорил то, что я хотела услышать, но никогда не врал. Я просто в шоке.

Отец размахивает руками, словно захлебывается в озере Комо и пытается привлечь внимание спасателя.

— Я был его страховым агентом. Деловым партнером. Что я мог сделать?

— Остановить его?

— Разве создание трастового фонда для обеспечения будущего племянницы — преступление? — Папа качает головой.

— Состав преступления еще не установлен, — напоминает Джо, будто мы в его кабинете на бесплатной консультации. Бесплатной и довольно бесполезной.

— Мы думали, что Луи проявляет щедрость. Они с Лил всегда хорошо к тебе относились, — объясняется мама.

— Как к родной дочери, — добавляет Конни. — Джесс была их любимицей.

— При поверхностном рассмотрении идея показалась нам хорошей, — оправдывается отец. — Мы с мамой переживали, что тебе еще понадобятся деньги. Все ради твоего блага. Ради будущего.

— Особенно в свете развода. Ты ушла от Бобби с пустыми руками, — напоминает мама.

— Мне ничего и не было нужно! Я перестала быть женой, а в вашем доме меня уже ждала роль одинокой тетушки. Я принялась готовить, убирать и делать перевязки. Каждая семья нуждается в одинокой тетушке, которая пожертвует собственной жизнью ради порядка в жизни близких.

Я беру тарелку со сфольятелле и ссыпаю их в мусорку.

— Они еще хорошие! — вопит мама.

— Уже нет! — ору я.

— Ну перестань, Джесс. Мы знаем, что у тебя своя жизнь, и относимся к этому с большим уважением, — спокойно говорит Конни.

— Правда? Где же вы были, когда я сидела в подвале и рыдала? — гневно вопрошаю я, а затем переключаюсь на родителей: — Конни и Джо не так беспокоятся о вашем здоровье, поскольку знают, что я никуда не денусь и позабочусь о вас. Как в случае с маминой заменой коленного сустава и папиной операцией на плече.

— Мы не лежачие! — отрывисто выкрикивает отец.

— От меня ждут внимания ко всем, кроме меня самой. Не верю я вашим заверениям, что все ради моего блага, — продолжаю я уже тише. — Вы меня используете, а я еще и благодарна должна быть.

— Ты так говоришь, будто мы во всем виноваты, — обижается мать. — А обвинять надо Луи. Оставил после себя такую неразбериху. Будь он жив, отправила бы его на Остров.

— Куда ж еще, мам. Он видел тебя насквозь.

— Я ведь его сестра.

— Ну да, хрупкая несчастная сестренка.

— Хрупкая? Да я женат на дорожном катке, — бормочет папа себе под нос. — Ребята на работе зовут меня Расплющенным Джо.

— Вот так у нас все устроено. Уж роли-то каждому в нашей семье назначают мастерски. Чего тогда отрицать: я одинокая тетушка. Я стала zia Джузеппиной.

— Не перегибай палку, — говорит папа.

— Разве не так задумано? — Я сверлю взглядом брата и сестру. — Чтобы я озлобилась, привыкла к одиночеству и приросла к бетонным стенам подвала, будто морской желудь?

— Я же обшил стены гипсокартоном, — робко напоминает отец.

— Не кипятись, Джесс. Мы тоже в будущем планируем участвовать в уходе за родителями, — спокойным голосом сообщает Джо.

— Да ну? Что-то никто не пришел на помощь, когда Лиза Наталицио позвала меня провести вместе выходные на Бермудах. Конни нужно было на гимнастику, а у тебя были билеты на баскетбольный матч в Нотр-Даме. Подменить меня было некому, и я осталась.

— Могла бы и поехать, — ворчит мама.

— Чтобы я вернулась, а вы тут в собственных нечистотах?

— Мы давно поправились, — говорит отец.

— Давайте рассмотрим ситуацию без прикрас, — обращаюсь я к брату и сестре. — Вы оба живете в часе езды, по пробкам даже дольше. Через десять лет, когда маме будет под восемьдесят, а папе и того больше, детям придет пора заканчивать школу и поступать в университет. Вам будет совсем не до заботы о родителях.

— Ой, да скиньте нас в богадельню, всего и делов-то! — причитает мама.

— Мам, об этом речь не идет, — успокаиваю я ее.

Мы с Джо и Конни переглядываемся. Мы разные, но росли у одних родителей. У нас схожие чувства. Мы будто трое прохожих, ставшие свидетелями одной аварии и согласные между собой, кто ее виновник. Без ссор не обходится, но на Остров никто еще никого не посылал. Мы умеем договариваться и не горячимся так, как наши родители-бумеры.

— Ты в чем-то права, Джесс, — вздыхает Конни. — Мы действительно не думаем наперед.

— Мы вообще не думаем. Будущее застанет нас врасплох. А я даже не знаю, что останется от наследства дяди Луи, когда ФБР и налоговая взыщут свое, так что, может, и помочь не смогу. У меня такое предчувствие, что еще и в минусе окажусь.

Чувствую, как подступают слезы, но не хочется тратить на них силы. Я никогда не распоряжалась своей жизнью в полной мере, однако сегодня она выходит из-под контроля еще больше. Миссис Картенья ждет, когда я внесу залог за квартиру в Хобокене, но пока ФБР расследует дела компании, жить отдельно мне вряд ли по карману. Я не признаюсь в этом прямо, а говорю так:

— У меня есть кое-какие сбережения, но не советую вам пока искать жильца в подвальную комнату.

— Чувство юмора у тебя прежнее, — грустно качает головой папа.

— Скоро и оно пропадет, — заверяю я. — Вообще, дядя Луи сказал перед смертью, что они с тетей Лил назвали меня единственной наследницей…

— Так чего ты так взъелась, что мы об этом знали? — перебивает озадаченная мама.

— Вы держали все в секрете и принимали за меня решения без моего ведома. Так ведут себя с малолеткой или с человеком, который может сам себе навредить. Джо, Конни, вы согласны?

Оба кивают.

— Я скажу, в чем вся проблема. Вы не обращаете на меня внимания.

— Джесс, сейчас я внимательно смотрю и слушаю. — Папины слова звучат очень жалко. — Что не так?

Я перевожу взгляд на Джо и Конни:

— Ваши персональные данные родители что-то не обменяли тайком на необозначенную сумму денег когда-нибудь в будущем.

— Ты шестнадцать лет отдала «Мрамору Монте»! Это достойно вознаграждения.

— Прожила бы и так, пап.

— Расскажи ей все, Филли, — сдается отец. — Все равно узнает. Она притащила из дома Луи целый мешок документов. Скрывать нет смысла.

Я присаживаюсь, боясь не устоять на ногах.

— Мы изменили завещание, — раздается голос мамы. — Наследство всегда делилось на троих поровну. — Она перегибается через стол и берет меня за руки. — Но мы с папой обсудили все с Конни и Джо и решили оставить дом тебе одной.

— Чем же я заслужила дом?

— Тем, что твои деньги на учебу ушли на оплату юридического для Джо, — признается мама.

Я цепенею. Джо резко встает.

— Что?! — орет мой брат, который никогда не повышает голос. — Вы сказали, что даете мне взаймы свои сбережения. Я все вернул! Куда ушли деньги?

— На починку крыши. На ремонт подвала. У Филли машина сломалась. Родителей хоронили. Всех четверых. Потом свадьба Конни. Свадьба Джесс. Что тут скажешь? Деньги таяли очень быстро. Незапланированные траты накрыли нас с головой, а потом мне исполнилось шестьдесят пять, и вместо прибавки я получил предложение работать дальше за половину зарплаты. Пришлось соглашаться. — Папа краснеет от стыда, но продолжает: — Мы планировали отдать Джесс ее накопления после выпуска из школы, чтобы она могла уехать в Ратгерс. Но ты сумел пробиться на юридический, Джо, и надо было выбирать.

Я не верю своим ушам, но вслушиваюсь изо всех сил, пытаясь понять, как родители могли так поступить со мной.

— Но ненастье сменилось радугой, — мама поднимает глаза к небесам, — ты стала ездить в Монтклерский университет и выглядела счастливой. А вскоре сблизилась с Бобби Биланчей, и мы подумали, что ситуация обернулась всем на благо, ведь ты бы все равно захотела остаться и проводить побольше времени с Бобби.

Я зажимаю ладонью рот, чтобы не закричать.

— Это же наш общий семейный котел. Беру сам и другим дам.

Папа замолкает, чтобы прокашляться, и слово опять берет мама:

— Тогда мы и придумали оставить тебе дом. Не возвращать деньги после твоего развода, а погасить закладную остатком того, что выплатил нам Джо, и нашей долей от продажи дома бабули Би кузине Кармине. И решили договориться с Конни и Джо, что дом перейдет тебе. Так что когда-нибудь он весь будет твоим. Если только мы не проживем слишком долго и не возьмем обратную закладную.

— Не будем мы так делать, Филли.

— Но мне правда хотелось учиться подальше от дома! Мне это было нужно.

Неверие покидает меня, уступая место гневу.

— Уехала бы в университет с совместным обучением, спала бы в общаге, мало ли что бы случилось. Ты не создана для такого, — настаивает мама. — Ты же тревожная вся! Сколько бумажных пакетов у нас ушло за годы?

— Может, самостоятельная жизнь помогла бы мне справиться с тревожностью. Да я, кроме окрестностей, в жизни ничего и не видела, а так хотелось. Узнай я мир получше, я, может, за Бобби и не вышла бы.

— Не говори так. Ты с ума по нему сходила.

— Что-то мы ушли от темы. Те деньги были мои! Я работала каждое лето! Сидела с жуткими детишками! Один укусил меня так, что шрам остался! И газоны с двенадцати лет косила. Стоило мне получить деньги в подарок на день рождения, конфирмацию или другой праздник, ты тут же их забирала — дескать, отложить на учебу. Обещала, что все останется на месте. А когда пришла просить взаймы, ты сказала, что папе нужно положить мои накопления на ваш счет, чтобы взять кредит на починку крыши и отопления.

— В первый раз об этом слышу. — Джо поглядывает на родителей. Он ошарашен не меньше моего.

— Вы думали и дальше держать меня в подвале, как держат на чердаке Марину Бустагранде! — кричу я.

— Марина патологически застенчива, — объясняет мама. — У нее абсолютно другой случай.

— Вы обращались со мной так, будто я нуждаюсь в опеке, а я нуждалась во впечатлениях! Я закончила Монтклер с отличием, при этом работая полный день, а вы думали, что Ратгерс мне не по зубам? Я способная!

Мне становится трудно дышать. Мама тут же вскакивает, достает из шкафчика бумажный пакет для завтраков и протягивает мне.

— Дыши в пакет! — командует она.

Закрыв глаза, я сижу с пакетом в руках. Но не раскрываю его. Медленно вдыхаю сама по себе. Нельзя сейчас показывать слабость.

— Прости нас. Мы понимали, что у нашего решения есть недостатки, — признает мама, обхватив голову руками. — Но мы заботились о фамильной чести.

— Фамильной? — В гневе я отбрасываю пакет. — Хватит задирать нос. Фамилию Каподимонте можно найти разве что на борту самосвала. Она не стоит на Великой хартии вольностей. Носители твоей девичьей фамилии не жертвовали на строительство собора Святого Патрика или моста Верраццано[34]. Никто нашу фамилию не вспомнит и не выговорит с первого раза, разве что какой-нибудь коллекционер винтажных фарфоровых ламп с лепными цветочками[35]. Много лет Каподимонте долбили камень в Италии, потом приехали сюда и долбили сланец, пока не занялись продажей мрамора. Мы работящие италоамериканцы, сумевшие зажить неплохо. Раньше этого «неплохо» хватало, потому что все друг друга поддерживали. Не думаю, что нас скрепляли деньги в банке или жажда их приумножения, мне казалось, у нас есть миссия. Вроде как… любить друг друга.

Я смотрю на родных. Их лица будто застыли. И тут мама разражается криком:

— Господи! И что? Ну помогли мы твоему брату! — Мамин голос все громче, в нем все больше раздражения. Веры в свою правоту. — Это был наш шанс подняться. Наконец заиметь в семье высококлассного специалиста. Разве это не пригодилось, когда агенты ФБР явились к нам на порог?

— Что же тогда получается? Вы все наврали про обвал рынка. Он поднялся, я знаю. Мои деньги не пропали, это вы их присвоили.

— Джесс, тебе достанется даже больше прежнего, когда ты продашь дом после нашей смерти, — убеждает меня отец.

— Вы забрали то, что мне причиталось. Отняли мое будущее и подарили его своему сыну, потому что он важнее меня! Сексисты чертовы!

— Ну хватит, — предостерегает папа.

— Сыну — все, дочкам — ничего!

— Мне оплатили свадьбу, — вставляет Конни спокойным голосом. — Я очень благодарна.

— Мне тоже, но только половину. Мама поддалась на уговоры и позволила семье Биланча оплатить установку ледяной скульптуры в форме сердца на столике, где подавали моллюсков, и теперь я до второго пришествия у них в долгу за ненужное излишество, которое нам было не по карману.

— Я думал, что стол с моллюсками оплатил я. — Папа сердито смотрит на маму. — Это для меня новость, — говорит он, откидываясь на спинку полукресла.

— Да неважно, кто там еще где схитрил. Главное, что вы вложили в сына мои ресурсы, которыми не имели права распоряжаться! А я безропотно сижу в этой подвальной каморке.

— Бесплатно, — бормочет мама. — Мы с тебя ни цента не взяли.

— А ты сама там поживи. И ночи не выдержишь. Мне за это еще доплачивать должны. Бабушка Монте умерла, лишь бы только в подвал не селиться.

— Да как ты смеешь! — По лицу матери текут слезы.

— Я пытался обустроить подвал получше к ее приезду, и для тебя тоже старался, — с грустью замечает отец.

Вот уже и сердце за него болит. Я встряхиваю головой. Так они и ловят тебя, Джесс. Берут на жалость.

— Пап, я знаю, что ты вложил много сил. А вот мама — не очень. Ты всегда напоминаешь, сколько вы сделали для меня, а сколько сделала я — забываешь. Не вы одни готовы разрезать пирог на всех.

— Пока что это меня ты без ножа режешь. Проще и правда воткнуть нож мне прямо в сердце.

— А тетя Лилиан знала? — спрашивает Конни. — Ну, про дела дяди Луи?

— Лил было все равно, чем он там занят, лишь бы снимал обувь при входе, — устало отвечает мама. — Их пушистый ковролин «Карастан делюкс» за тридцать восемь лет ничуть не истерся.

— У тети Лил свои деньги есть, — добавляет Джо. — Она сказала, что не доверяла дядиной «манере вести дела». Поэтому много лет откладывала и в деньгах не нуждается.

— В семьдесят седьмом году ее признали лучшей распространительницей «Эйвон» в Нью-Джерси, — вспоминает мама. — Лил — сама себе хозяйка. Этого у нее не отнять. У моего брата хватало закидонов, приходилось как-то с ними бороться. Бывало непросто. Так что не надо меня осуждать за то, что порой отправляла его на Остров на недельку-другую.

— На пять с половиной лет, мам, — поправляю я.

— Давай смотреть правде в глаза. Луи взял тебя под крыло, — воодушевленно начинает папа, сложив пальцы щепоткой. — Ну правда, Джесс. Что бы ты делала со своим дипломом специалиста по Италии?

— По итальянской культуре, папа! Мрамор! Дизайн! Предметы старины! Искусство! Семейное дело! Благодаря учебе я смогла проектировать объекты для клиентов. Я не сидела сложа руки.

— Допустим. Но Луи пришел на помощь, когда ты пустила ко дну собственный брак, — опять укоряет мама. — Не забывай об этом. Все из-за твоего развода. Отказалась от своей жизни непонятно ради чего.

— Не отказывалась я от своей жизни, я начала с чистого листа. Доктор Шэрон сказала, что все к лучшему — развод был для меня единственным вариантом спасти себя. И я поступила правильно. Мне плохо вовсе не от разрушившегося брака. А от всего этого! — восклицаю я, размахивая руками.

После чего встаю из-за стола и ухожу вниз вместе со своей раздутой сумкой. Провалявшись на постели неизвестно сколько, открываю глаза и вижу над собой лица Джо и Конни.

— Джесс, я не знал, что деньги были твоими, — ласково говорит брат.

— Верю.

— На тебя столько всего навалилось, — сочувствует сестра.

— Конни, твое имя сегодня даже не упомянули ни разу. Родители относятся к нам совсем иначе, чем к Джо.

— Джо их сын-первенец, что тут скажешь. Я мечтала работать в розничной торговле и завести семью. Все сбылось. Ты тоже заслуживаешь воплощения своих мечт. Как тебе можно помочь?

Слышится скрип — это родители спускаются к нам по узкой лестнице. Папа чуть не ударяется головой о низкий потолок, хотя сам его и устанавливал. Оба молча замирают в ожидании удобного момента, чтобы вступить в беседу. Отцу семьдесят два, маме шестьдесят девять, и слишком яркий верхний свет их отнюдь не молодит.

— Можно нам кое-что сказать? — не выдерживает мама.

Но начинает папа, потупив глаза в линолеум на полу:

— Прости нас, Джесс. Теперь я вижу, что ты и без нас разобралась бы в своих делах — прошлых, настоящих и будущих. Нам надо было спросить тебя насчет денег на учебу, но мы тогда заполняли пустоты в обеспечении детей как могли. Это немного похоже на оформление карты желаний. В одном месте что-то налепишь, потом в другом. Бывали времена, когда наша семья держалась только на склеивании и молитвах. Иногда родители вынуждены вот так жонглировать, закрывать потребности одного ребенка за счет другого. Как бы то ни было, мы тебя недооценили. Непозволительная ошибка для человека, работающего оценщиком.

— Да, папа, ответственность на тебе. И на тебе, мама.

— Прости нас, — почти умоляет Конни. — Мы не относились к тебе с должным уважением.

— Кошмар! — Мама прижимает руки к груди.

Раскрытие правды способно моментально изменить расстановку сил в семье. Мне сразу дышится легче.

— Когда уважаешь кого-то, то веришь, что этот человек выбирает лучший из вариантов, насколько позволяют обстоятельства. Когда мне пришла пора уезжать учиться, понадобились деньги на оплату юридической специализации Джо. Знай вы меня хорошо, вы бы поняли, что стоило только объяснить мне ситуацию и попросить, я бы отдала все до последнего цента. Без вопросов. Но вы не сочли нужным попросить. Все эти годы я думала, что недостойна исполнения своих мечт, раз они никогда не сбывались. Теперь я знаю, в чем причина.

Тишину в комнате нарушает мама:

— Джузеппина, спи наверху.

— И так нормально.

— Не знаю, надолго ли. — Мама поворачивается к папе: — Она права. Тут ужасно, еще и воняет чем-то.

Папа принюхивается.

— Я мотор от газонокосилки тут в кладовке хранил. Это маслом пахнет. Ничего опасного.

Родители вместе поднимаются в кухню. Я смотрю им вслед и понимаю, что должна сделать.

— Не давайте им искать жильцов на мое место. Нельзя тут никого селить. Некоторые подвалы должны оставаться просто подвалами.

Джо присаживается на край кровати, Конни придвигает поближе садовый стул. Брат и сестра не сводят с меня глаз.

— Где ты будешь жить? — спрашивает Джо.

— Сообщу, когда доберусь.

Я откидываюсь на подушку и вдыхаю слабый запах моторного масла, ставшего для меня топливом, чтобы вырваться из подвала в новую жизнь.

Несколько недель после смерти дяди Луи прошли в постоянных хлопотах. Как единственная наследница, я исполняла его распоряжение позаботиться о клиентах «Мрамора и камня Монте». Заменила основание купели в церкви Святой Екатерины, довела до конца заказы, встретилась с бухгалтером, оплатила все счета от поставщиков и рабочих. Работа «Мрамора и камня» пока приостановлена, а «Стильный гангстер» под лупой у ФБР и налоговой. Я передала агентам все деловые бумаги, но с разрешения детектива Камповильи оставила себе дядины фотографии из Италии.

Еще я решила освежить подзабытый с университетских времен итальянский с помощью курса по методу Пимслера, пообщалась с Конором Керриганом и попыталась дозвониться Гульо, но он так и не взял трубку. Я наведалась к Лизе подровнять челку и сделать маникюр, а также прилежно вела дневниковые записи в приложении заметок. И продвинулась до упражнения 4 с доктором Памелой.

Кроме того, я помогла тете Лил разобраться с делами и, помимо прочего, разослала благодарности пришедшим на похороны. Расчистила подвал и избавилась от всей старой одежды (девушек сорок шестого размера, обожающих все черное, в секонд-хенде ждет праздник). Купила пару новых вещей в гипермаркетах и пожертвовала машину в «Карс фор кидс» (своей бесячей песенкой они ее заслужили). Навещать на прощание родню не пришлось, ведь мы только что виделись на поминках. Бобби после той нашей прогулки у озера Комо будто растворился в тумане над водой, но забот навалилось столько, что думать о Бобби было совершенно некогда.

Подвальные окошки покрылись ледяными узорами, какие бывают на шейкерах для коктейлей. На часах 4:10 утра. Я застегиваю чемодан и вешаю сумочку на плечо. Не оглядываясь на аккуратно заправленную кровать, где я спала десятую часть своей жизни, поднимаюсь наверх. По пути запихиваю в карман письмо для тети Лил, уже в конверте с марками. Отправлю из аэропорта.

Сложив руки на коленях, я сижу на месте 32E на борту рейса 987 в Милан авиакомпании ИТА. Связываясь с сотрудниками насчет бронирования даты, я заодно сдала билет дяди Луи и вернула деньги за него тете Лил. Она согласилась держать мой план в секрете. Я изо всех сил стараюсь храбриться. Дядя Луи хотел, чтобы я слетала, и это придает мне решимости.

В экономклассе с обеих сторон от прохода по три кресла. Я на среднем месте последнего ряда справа. Сзади доносятся запахи кофе и тушеной говядины, на удивление успокаивающие, как на церковном обеде, куда приносят угощение все прихожане. Лампочки индивидуального освещения включены только над некоторыми креслами, и кажется, будто через салон тянется полуперегоревшая рождественская гирлянда.

Слева от меня, у прохода, сидит вертлявый мужчина, в кресло справа втиснута потная женщина. В ногах она пристроила немаленькую дамскую сумку, большущий саквояж и бумажный пакет, набитый тем, что не влезло.

Неожиданно оказавшись одна достаточно далеко от родного города, я чувствую себя свободной. По лицу текут слезы. Они неприятно холодные от ледяного кондиционированного воздуха, и кожа начинает чесаться, но мне плевать: я наконец-то плачу! В памяти всплывают слова доктора Рэймонда с нашего сеанса в Зуме. «Вы слишком разъярены, чтобы плакать. Облегчение придет только с осознанием тяжести утрат, а смерть дяди — лишь одна из них». Так и вышло.

Я смахиваю слезы, но они все текут и текут. Сквозь их пелену я пытаюсь рассмотреть других пассажиров. Может, кого-то еще в экономклассе настиг катарсис? Долгий полет как посещение церкви, когда ты заперт в ряду незнакомцев. Среди моря пристегнутых в креслах людей я двигаюсь к духовному просветлению. У меня есть семь часов в одном положении, чтобы провести испытание совести, — я не просто в самолете, а в исповедальне, несущейся со скоростью звука.

Где-то в карманах должна быть салфетка. Но ее нет, так что я беру маску для сна из пассажирского набора и вытираю глаза ею. Завтра мне стукнет тридцать четыре. Такая старая, что, будь я ископаемым, археологи могли бы датировать меня с помощью радиоуглеродного анализа. Юность ушла, и я отчаянно хватаю ртом воздух, не переставая рыдать. Я не могу дышать, я древняя развалина, и моя жизнь лежит в руинах! Я стараюсь сидеть спокойно, не занимать много места, никому не мешать, уступаю соседям подлокотники и вообще мечтаю просто слиться с креслом. На экранчике, встроенном в спинку кресла спереди, можно проверить, сколько осталось лететь. Все еще несколько часов. Сейчас я рыдаю над Гренландией. До полета я даже не знала, где она на карте. Обливаясь слезами, обвожу пальцем контур на экране и вдруг чувствую на плече чью-то руку.

— Идите за мной, — обращается ко мне стюард.

— Что-то не так?

Сейчас они катапультируют меня над океаном? Развернут самолет?

— Все хорошо. Вы клали что-то на верхнюю полку?

Я мотаю головой — нет, не клала. Мне стыдно, что перестать плакать не выходит.

— Это ваша сумка? — показывает стюард на темно-синюю кожаную сумку под передним сиденьем, купленную мной неделю назад.

Я отвечаю кивком.

— Возьмите ее с собой.

Я отстегиваю ремень безопасности. Суетливый пассажир на месте у прохода встает, чтобы пропустить меня. Иду по проходу вслед за стюардом. Он приоткрывает шторки на входе в буфет, задернутые его коллегами, впускает меня и снова поправляет их. Царство бортпроводников освещено так ярко, что опухшим от слез глазам больно.

Стюард разворачивает салфетку и протягивает ее мне. На его блестящем металлическом бейдже выбито: «Л. Анджелини». Из наших, получается.

— Вы болеете? — спрашивает он.

— Нет. Просто я все потеряла.

Он участливо улыбается.

— Придется вас пересадить. Но свободное место только одно, в первом классе.

— Мне это не по карману.

Он переглядывается с другими бортпроводниками, занятыми раскладкой еды по тележкам. У всех на лицах написано удивление.

— Вы редко летаете, да?

— Это мой первый выезд за границу.

— После взлета мы всем распоряжаемся сами.

— Может, кто-то другой хотел бы пересесть?

Салфетка уже вся промокла. Мистер Анджелини протягивает мне еще одну.

— Ни разу не встречал пассажира, не желающего пересаживаться с места посередине.

— Уникальный случай, — подмигивает мне светловолосая стюардесса с теплой белоснежной улыбкой. — Соглашайся, милая.

— Мне и посередке нормально, правда.

— В первом классе поддаваться унынию куда приятнее. Можно лить слезы, пока не кончатся.

— Тем более нам поступали жалобы, — шепчет мистер Анджелини. — Поэтому я и вынужден вас пересадить. Следуйте за мной.

Сгорая от стыда, я прохожу за мистером Анджелини еще через одни шторки. В первом классе даже пахнет иначе, лилиями и шампанским. Стюард ведет меня к самой передней кабинке. Внутри наклонное кресло в стиле хайтек, обитое мягкой кожей. На сиденье лежат подушка и белый плед. Я убираю их в сторону и устраиваюсь в своем ретро-футуристичном коконе. Вжикнув молнией, достаю из сумки книгу. «Комната с видом». Мистер Анджелини убирает мою сумку в спрятанное в коконе отделение.

— Э. М. Форстер? А где Кристин Ханна? — подкалывает меня стюард.

Он рассказывает, какие блюда есть в меню. Из кучи вариантов я запоминаю филе-миньон, тортеллини, салат капрезе и томленые груши. Потом мистер Анджелини показывает мне список доступных фильмов и учит подключать наушники. А напоследок объясняет, как с помощью пульта превратить кресло в кровать, и задергивает ширму.

— Отдыхайте, — заботливо говорит он.

Обычно я все списываю на случайности, но тут дело другое. Il destino[37]. Я сажусь поудобнее и кнопкой приподнимаю нижнюю часть кресла. Убираю шторку иллюминатора и вглядываюсь в свет оранжевого солнца. Вокруг насколько хватает глаз простираются розовые облака. Я будто любуюсь фреской Тьеполо. В душе воцаряется покой. Может быть, если улететь достаточно далеко от Нью-Джерси, прошлое меня больше не догонит?

— Вы точно хотите оставить место мне? — спрашиваю я, ведь балуют меня нечасто.

— Я рад помочь. — Он наклоняется ближе, чтобы никто больше не слышал его слов: — Тому, кто все потерял, вселенная должна компенсировать это хотя бы местом в первом классе.

Стюард собирается уходить.

— Мистер Анджелини, спасибо вам.

Меня и правда переполняет благодарность этому доброму незнакомцу.

— Можно просто Луи.

— Ну и совпадение! — удивленно восклицаю я.

— Дайте угадаю, это имя вашего отца?

— Нет. Лучшего друга.

Луи Анджелини расплывается в улыбке.

— Знакомый Луи есть у каждого. Вы первый раз летите в Италию?

— Это так заметно?

— Вас ждет полное преображение, — посмеиваясь, обещает Луи перед уходом.

Хорошо бы. Не слишком ли большие надежды я возлагаю на Италию? Оставшись без дома, я мечтаю обрести его там — явный перебор ожиданий, конечно. Но до меня ведь были мои предки. Монте и Баратты справлялись с любыми сложностями. Эти люди были сделаны из чего-то несокрушимого, вдруг и в себе я обнаружу нечто подобное?

Та стюардесса с белоснежной улыбкой подходит ко мне с бокалом шампанского, цвет которого напоминает о шелковых чулках. Поблагодарив ее, я заворачиваюсь в плед и откидываюсь на спинку кресла.

— Cent’anni[38], — произношу я тост для себя самой и подношу бокал к губам. Наверное, за мной приглядывает ангел-хранитель, ну или так сложилось, что все добросердечные нарушители правил в этом мире носят имя Луи.

Мы с Конором Керриганом едем через холмы Тосканы и во все горло орем песню Flowers, не заботясь о том, что из-за опущенных стекол кому-то может быть слышно. Майли Сайрус попадает в наши ноты (точнее, мы попадаем в ее), что нас невероятно радует. Какое многообещающее начало моего путешествия! Я отодвинула пассажирское кресло в компактном нежно-голубом «фиате» Конора как можно дальше назад, чтобы сидеть с ним вровень. Мой спутник выше шести футов, так что места для ног ему нужно много.

Конор Керриган — американский ирландец могучего телосложения. У него густые волосы песочного цвета (стрижку уже пора освежить), все замечающие ореховые глаза и добродушная улыбка. Прямой нос гармонично сочетается с волевым подбородком, любой италоамериканец позавидует (именно такой нос просят у доктора Сальгадо мои кузены из семьи Спедини, обращаясь за коррекцией). Никакая видеосвязь не отражает масштабов Конора. В этом он немного похож на Италию: оценить все его великолепие можно только лично.

Как только я ступила на итальянскую землю, все изменилось. Свет, воздух и мое настроение мне в новинку. Дорога в Каррару вьется меж тосканских лесов, то тут то там стоят усыпанные плодами кряжистые каштаны. Ряды деревьев окаймляют подножия холмов, как зеленые оборки на бальных платьях из тафты. В воздухе пахнет свежестью кедра, сладостью лимона, землей и надеждой на лучшее.

— Ты уже влюбляешься, Джесс.

— Думаешь?

— Я рад, что стал поручителем для оформления тебе рабочей визы на два года. Думаю, мы поладим.

— Останови машину! — кричу я.

Конор съезжает на обочину, тормозит и поворачивается ко мне:

— Ты не обязана прямо на два года оставаться, только если захочешь.

— Да я не из-за визы, хотя безмерно за нее благодарна. Там каштанов нападало! — восклицаю я, доставая из сумочки зип-пакет. — Я быстро!

Мама была права. Всегда надо брать с собой пустые пакеты — кто знает, когда пригодятся.

— Ты что, серьезно?

— Скоро вернусь!

Я вылезаю и иду по тропинке. Конор выбирается из машины вслед за мной.

— Одну я тебя в лес не отпущу. Не хочу потерять в первый же день.

Земля в тени деревьев вся усеяна спелыми каштанами, их темная скорлупа поблескивает в лучах солнца, пробивающихся сквозь кроны. Я осторожно ступаю по листьям и веткам, стараясь не раздавить свою добычу, а потом опускаюсь на колени.

Перед тем как положить в пакет очередной кругленький каштан, я легонько его трясу, чтобы убедиться в сохранности питательного ядра.

— Сокровище! — восторгаюсь я, поднимая глаза на Конора.

— Я думал, ты шутишь.

Конор скрещивает руки на груди и молча наблюдает.

— Видишь упавший каштан — подними его. Урок выживания от бабушки Монте.

Набив пакет доверху, я вслед за Конором возвращаюсь к машине.

— Уж ты в Италии не пропадешь, — замечает Конор, выруливая на дорогу и отъезжая от мрачноватого леса.

Первой местной ниточкой, связывающей меня с прошлым, стали простые каштаны. Бабушка Монте готовила пюре из вареных или печеных каштанов, чтобы потом лепить ньокки. Хочется видеть в добытых плодах знак, что мои бабушки здесь, со мной в Италии.

Узкая дорога ведет нас дальше, а лес редеет. Оранжевое закатное солнце заливает сельскую Тоскану мягким золотистым светом. Сбоку виднеется утоптанная тропинка, впечатавшаяся в землю, как гравировка на мраморе. Она расходится ветвями высоко на лесистом склоне — интересно, что там? Жизнь будто испытывает меня. Ответы сами собой не отыщутся, за ними надо карабкаться.

Конор сворачивает на последний отрезок пути, прямой и широкий. Я понимаю, что мы уже близко, когда впервые вижу белую горную вершину.

— Это мрамор?

— Ты не подумала, что снег? Я вот в первый раз перепутал.

Конор сбрасывает скорость и указывает на окаймляющую небо полоску горизонта:

— Там каменоломни.

Белые вершины сверкают, будто усыпанные мельчайшими бриллиантами. Высунувшись в окно, я впитываю красоту спускающихся к автостраде сине-зеленых склонов.

— Как из такого места можно уехать?

— Это надо было спрашивать у бабушек и дедушек.

— Им было нечего есть, — отвечаю я.

— Чем скорее отыщешь то, что тебя насытит, тем лучше. Я понял, что нашел свое место, в день прилета в Италию. Приехал ненадолго после смерти отца решать деловые вопросы. Думал было продать его фирму, но влюбился. Сначала в страну, потом в свою половинку.

— И без нее ты уже не уедешь.

— Ага, — улыбается Конор.

— Sei bello da impazzire[39].

Конор заливается смехом.

— Ты легко отыщешь себе отличного парня. Для людей Италия в первую очередь — родина «феррари», и справедливо, но эта страна славится не только быстрыми машинами. Ты сейчас в поиске?

— Не знаю. Мне не доводилось никого искать. Я вышла замуж за человека, с которым была знакома с детского сада. Он был вплетен в саму ткань моей жизни, как и семья, где мне выпало родиться. Я и не сомневалась, что так надо.

— Вот в чем твоя беда. Во всем надо сомневаться.

— Меня воспитывали иначе. Учили подчиняться и угождать. Я думала, что если делать счастливыми других, я и сама буду счастлива. Теперь разбираюсь со всем этим на психотерапии. Онлайн.

— И что, помогает?

— Ну я ведь решилась улететь, — весело отвечаю я.

— Луи Монте верил в тебя. Он говорил, что ты справишься с делами фирмы и без него.

— Вот как? А дядя Луи рассказывал про свой второй бизнес, перепродажу оставшегося от заказов мрамора с переправкой прибыли на Каймановы острова?

— Луи не был большим любителем платить налоги, — признает Конор. — Но разве такие вообще существуют?

— Он платил их, просто не в двойном размере. По крайней мере, так сказали фэбээровцы. По их словам, та вторая компания, «Стильный гангстер», должна рассчитаться с налоговой.

— О какой сумме идет речь? — спрашивает Конор.

— Достаточно большой, чтобы стать поводом для расследования.

Хочется оставить позади не только свой брак, но и проблемы фирмы. Обычно одна лишь мысль о грядущих разбирательствах вызывает панику, но сейчас это не так. На пути в Каррару я чувствую умиротворение. Дядя Луи много рассказывал о том, какую безмятежность обрел в Италии, давшей ему утешение и опору. Если поездка подарит мне хоть что-то одно из этого, кто знает, может, я даже пойму, в чем мое счастье.

Конор сворачивает с автострады. Каррара спрятана в синевато-зеленых бархатных складках Апуанских Альп, как драгоценный сапфир. Она точно такая, как рассказывала бабушка, но видеть вживую ее родной городок в первый раз куда ошеломительнее, чем слушать истории.

Считав мой восторженный интерес, Конор заезжает в узкий переулок, пестрая поблескивающая брусчатка которого еще не просохла после дождя. Я выскакиваю из машины и несусь на площадь. Солнце почти село, его последние лучи подсвечивают янтарные, горчичные и коралловые оштукатуренные домики. Яркие цвета заключены в глянцевые черные рамочки, будто произведения искусства.

— Не хочу, чтобы солнце садилось.

— Утром оно снова взойдет, — заверяет меня Конор.

В последние мгновения светового дня Пьяцца Альберика уходит в серо-голубой. Я замираю и вдыхаю сладость воздуха.

— Понюхай.

Конор втягивает воздух.

— И что?

— Петрихор. Запах камня после дождя. Дядя Луи любил наблюдать, как каменщики режут мрамор, потому что его в процессе орошают водой. Пахнет при этом точно так же. Дядя Луи прикрывал глаза и говорил, что словно перенесся в Каррару.

Дождь — это знак, думаю я про себя.

Мы идем по безлюдной площади, и каблуки, будто барабанные палочки, выстукивают ритм по мраморным плиткам. Я поднимаю глаза и смотрю ввысь, на кольцо пушистых облаков, нимбом окруживших вершину горы.

С центра площади на городок взирает царственная статуя былой правительницы Массы и Каррары.

— Поприветствуй герцогиню Марию Беатриче д’Эсте, — говорит мне Конор.

— Красавица.

— Ее больше ценили за богатство.

Глаза герцогини глядят из-под нависших век на белые горы, где был добыт мрамор, из которого ее изваяли. Ниспадающее складками белоснежное одеяние и венец в волнистых волосах служат свидетельством ее положения и богатства, доставшегося ей по наследству благодаря прибыльности семейного дела. У подножия пьедестала стоит на страже лев. В одной руке статуи свиток, в другой — жезл. Грозная птица у ее ног готова броситься на защиту хозяйки, хотя вовсе не похоже, что та в ней нуждается.

Конор ведет меня через площадь к белому кирпичному зданию за черной кованой решеткой.

— Это место, о котором я тебе писал, — говорит он, пока мы пересекаем палисадник. — Если не подойдет, есть еще варианты, — добавляет он и стучит в дверь квартиры один дома номер девятнадцать.

Дверь открывает моложавая женщина лет за пятьдесят, каштановые волосы собраны в низкий хвост, в ушах золотые серьги-кольца.

— Конор! Заходи, заходи, — приглашает синьора Лаура Страцца.

На ней брюки цвета хаки с ремнем на талии, белая, наполовину заправленная рубашка и бледно-голубые лоферы.

Я прохожу следом в небольшую прихожую и дальше в гостиную. Синьора Страцца оформила помещение в сочных синих тонах картин Франческо Альбани и без всяких излишеств. В этой современной и незахламленной обстановке совсем не видно непрактичных вещей.

Раздается смех. В саду, за распахнутыми застекленными дверями, красивая женщина болтает с симпатичным мужчиной, которого стрижет (оба примерно моего возраста). Она очень хороша, черная копна до пояса так и блестит на солнце, а он сидит, укрытый пляжным полотенцем, и ждет, пока она подровняет его густые каштановые волосы. На диванчике в бело-зеленую полоску устроилась, скрестив ноги, девочка шести-семи лет. Она раскрашивает что-то восковыми мелками, не обращая никакого внимания на родителей.

Женщина приподнимает прядку и щелкает ножницами, завиток падает на землю. Я ощущаю прилив желания. Конор не врал: в стране «феррари» этот парень — «ламборгини». Я вижу его впервые, но кажется, будто мы знакомы очень давно. Меня тянет к нему, но тут мужчина поднимает глаза и смотрит сквозь меня, будто я привидение.

Синьора Страцца нас знакомит:

— Questo è mio figlio Angelo. Dalia si sta tagliando i capelli e quella è Alice[40].

Анджело кивает. Далия улыбается, а Аличе легонько машет рукой, оторвавшись от раскраски.

Синьора Страцца прикрывает застекленные двери.

— Обычно в моем саду не устраивают парикмахерскую.

— Это синьорина Баратта из Нью-Джерси, — представляет меня Конор. — Синьора Страцца сдает квартиру.

— Раз я была замужем, я ведь синьора?

— Формально да, — отвечает Конор, косясь на меня. Похоже, старомодные нравы итальянского городка предполагают такое же предвзятое отношение к разведенкам, как и в Нью-Джерси.

— Можно и синьорина, я не против.

— Синьорина Баратта. Из Америки, значит. — Она рассматривает меня, подбоченившись.

— Да.

Я что, на допросе?

— Ваш род из Апулии, с юга, — вздергивает нос синьора Страцца.

— У меня есть и тосканская родня.

— Со стороны матери, — добавляет Конор.

— Каподимонте. Может, слышали.

Я преподношу мамину фамилию, как наличку в конверте, что суют управляющим в Нью-Джерси, чтобы застолбить себе квартиру получше. Но синьоре Страцце все равно. Она ведет нас с Конором по лестнице на третий этаж. Отыскивает нужный ключ в связке на запястье, похожей на браслет с подвесками. Открывает дверь седьмой квартиры.

Это большая меблированная студия в мансарде с интерьером во вкусе синьоры Страццы. Стены бледно-бледно-голубые, почти белые. В алькове стоит аккуратно застеленная белым покрывалом двуспальная кровать. Есть балкон-терраса с видом на площадь, застекленные двери подперты, чтобы не закрывались. Шторы из органзы трепещут от ветерка, будто крылья. Я раздвигаю их и выхожу. Передо мной, как роскошный обюссонский ковер, разворачивается вид на город в последних лучах заходящего солнца. Прохожих на площади совсем нет, что позволяет в деталях рассмотреть причудливые узоры брусчатки по краю.

— Lei piace?[41] — слышу я из-за спины голос хозяйки. — Пойдет?

Я киваю:

— Grazie mille, signora[42].

Когда я возвращаюсь в студию, синьора Страцца показывает мне зону для готовки, альков и ванную, что-то рассказывая про удобства, но я не слушаю. Все мое внимание приковал балкон. Свет. Воздух. Вид на площадь с местным колоритом. Со всем этим я в два счета забуду свою подвальную каморку! Что до высотки в Хобокене — кому нужны река Гудзон и небоскребы Манхэттена, когда у меня тут горы, море и архитектура эпохи Возрождения?

— Ho un appartamento più grande da offrire nella porta accanto[43], — сообщает синьора Страцца.

— Синьора Страцца говорит, есть и другая квартира, с отдельной комнатой. Хочешь посмотреть? — спрашивает Конор.

— Нет, не надо. Эта просто чудесная! Я ее беру. Хочу жить здесь, — заверяю я его и обрашаюсь к синьоре Страцце, чтобы выразить свой восторг. — Perfetto!

Она пожимает плечами и кладет ключи от седьмой квартиры — моего нового дома — на обеденный стол. На прощание я протягиваю ей пакет каштанов:

— Castagne. Per Lei[44].

Она с улыбкой принимает пакет.

— Grazie, signorina[45].

— Prego[46].

Конор закрывает за хозяйкой дверь.

— Это ты хорошо придумала с каштанами.

— А что за семья была в саду?

— Ее сын. А Далию и Аличе я тоже впервые вижу.

— Женатый, значит? Жаль. Красавчик. А еще я умираю с голоду.

— Я тоже. Есть тут одно местечко. Ты пока устраивайся. Я сделаю пару звонков, и встретимся внизу.

Первым делом я прячу паспорт в шкафчик на кухне. Но сначала раскрываю его и любуюсь круглым красным штампом, которым меня удостоили при въезде в Италию. Я прибыла в место назначения.

Взвалив чемодан на кровать, я расстегиваю молнию. Вешаю в шифоньер жакет поприличнее, платье и пальто. Раскладываю в ванной туалетные принадлежности. Повезло, удалось ухватить что получше на осенней распродаже в «Нордстроме». Новая жизнь начинается с ухода за собой (спасибо, доктор Рода). В последний раз я покупала столько средств для ухода, когда собиралась в Ратгерс. Стеклянная полочка над раковиной теперь похожа на витрину шикарного бутика. Я открываю кран. Обжигающе горячая вода начинает заполнять белую мраморную ванну на четырех ножках.

Рядом на стуле лежит стопка чистых белых полотенец. Я возвращаюсь в комнату доразобрать вещи. Обувь — на полку внизу шифоньера. Недавно купленное белье и пижаму — в комод. Моя новая жизнь в Италии будет основываться на простоте.

Еду для перекуса я убираю в кухонный шкафчик. Телефон беру с собой в ванную. Нужно следить за временем. Рука автоматически тянется набрать номер матери и сообщить, что я долетела без проблем. Но, вспомнив, что родители на Острове, я вместо этого отправляю сообщение брату и сестре.

Кладу телефон на полку, раздеваюсь и опускаюсь в горячую воду. Каждая мышца в теле наконец расслабляется после долгого перелета и дороги из Милана на машине. Наношу шампунь, смываю его и пропускаю чистые волосы через пальцы. Аллилуйя. Итальянская вода подходит моим кудряшкам. Она мягкая и приятная. А ванна такая большая, что я чуть ли не плаваю в пузырьках.

Я всю жизнь мечтала о такой вот мраморной ванне. Запись в дневник придется сделать позже, но, лежа в воде, я вспоминаю, как Бобби Биланча нашел нашу первую квартиру.

— Я уверен, тебе понравится!

Бобби заехал за мной 9 января 2020 года, на руках перенес через порог квартиры номер три и осторожно поставил на пол.

— Все как раз для нас, правда?

От восторга он даже покружился. Комплекс «Шор драйв» предназначался для начинающих семейную жизнь или заканчивающих жизнь земную.

В пустой квартире пахло краской. Входная дверь открывалась прямо в гостиную, что лично мне было не по нраву. Кухонная зона в правой части комнаты была совсем маленькой и будто обустроенной наспех в последний момент. Бобби уже внес залог: не иначе, все молодожены на побережье Джерси знали про эту квартиру и готовились перебивать цену.

— Давай осмотрим спальню, — предложила я, и Бобби повел меня в дальнюю часть помещения.

— Самую важную комнату в доме, — игриво приобнял меня он.

— Это не дом, а квартира, — сказала я тоном своей матери, вечно всем недовольной даже в мелочах.

Но Бобби это не смутило:

— Надо с чего-то начинать. Дом мы еще купим. Подкопим только немного.

— Но сейчас отличные процентные ставки. И я посмотрела онлайн, в Белмаре есть вполне недорогие дома.

— Я хочу, чтобы наши дети ходили в школу Святой Розы, как мы когда-то. Аренда нам по карману, разумнее подкопить, — твердо сказал Бобби. — У моих родителей сработало, сработает и у нас.

— Но инвестировать в дом выгоднее, чем снимать.

— Деньги уходят на многое, — вздохнул Бобби. — А эта квартира близко к мясной лавке, я мог бы добираться на работу на велосипеде. Экономить на бензине. Давать машину тебе.

Я закусила губу. Ну да, машина бы мне пригодилась.

— Хорошо, — сдалась я, потому что спорить смысла не было. Бобби готовился принять на себя управление мясной лавкой, а я оставалась помощницей и проектировщицей при дяде Луи. Заработок мужа был куда выше моего. Но мне почему-то казалось, что дело вовсе не в дороге на работу. Бобби хотел жить поближе к родителям — вот прямо в двух шагах.

Бобби открыл дверь в примыкающую к спальне ванную. Половину пространства занимала гигантская душевая кабина вровень с полом с раздвижными стеклянными дверями и всякими шведскими наворотами на стене. Рядом располагались двойная раковина и унитаз за стенкой из стеклоблоков.

— Крутой душ, а? — гордо поинтересовался Бобби.

— Зато ванны нет.

— В ванне лежать — только время тратить, — отмахнулся Бобби. — А ты хочешь ванну? — спросил он, поняв, что я расстроена, но явно надеясь на отрицательный ответ.

— Я люблю полежать в пене.

— С каких это пор?

В голосе мужа сквозило раздражение, и я пошла на попятную. Совсем не хотелось его огорчать, пусть и ценой отказа от ванны.

— Не знаю. Просто приятно об этом думать. Но и душ пойдет.

— Суперсовременный! По последнему слову техники! Еще бы он не пошел. Тебе понравится!

Бобби шагнул внутрь и принялся возиться с лейкой душа.

— Внизу подогрев. Надо только нажать кнопку вот на этой панели.

— Замечательно, — отозвалась я, с трудом выдавливая улыбку. Какой бы новой ни была ванная, она оказалась самой невыразительной комнатой в этой безликой квартире.

— Тогда берем? — нетерпеливо спросил Бобби. — Теперь это квартира Биланчей?

— Теперь это квартира Биланчей.

Бобби принялся целовать меня. Эта квартира должна была стать нашим первым семейным гнездышком. Если муж счастлив, так ли важно, где именно жить? Я верила, что у меня получится создать тепло и уют где угодно, а если нет — можно спать на теплом полу в душе.

Я вылезаю из ванны своей мечты, заворачиваюсь в полотенце и направляюсь к шкафу. Обновки, которые я привезла с собой, всех цветов, кроме черного, — неосознанное свидетельство тяги к новой жизни, к свету, прочь из подвала. Одеваясь, я вспоминаю, как мы с дядей Луи слушали «Уолдена». «Я советую вам остерегаться всех дел, требующих нового платья»[47], — писал в этой книге Генри Дэвид Торо. Дядя Луи считал, что Торо перегнул палку («Кто откажется от симпатичной вещички?» — недоумевал он), но мне эти слова показались мудрыми. Теперь же я взяла с собой только новую одежду и предвкушаю дела, для которых она понадобится, начиная с моего первого ужина в Италии в компании Конора. В конце концов, в новой жизни все должно быть новым, а не только мой настрой.

Конор стоит на площади и беседует с Анджело.

— Ты совсем не похожа на ту женщину, которую я оставил здесь час назад, — удивляется Конор.

Сын синьоры Страццы разглядывает меня, и выражение его лица немного смягчается.

— Мне надо было смыть с себя душок доставшегося даром первого класса.

— Новый жакет?

— Откуда ты знаешь?

Конор отрывает распродажный ценник на моем рукаве и вручает мне. Я прячу улику в карман. Плакал мой ореол изысканности! Теперь Конор в курсе, что я охотница за скидками.

Я протягиваю ладонь, чтобы представиться Анджело.

— Ciao, — приветствует он меня, не вынимая рук из карманов.

Неловко убрав свою отвергнутую ладонь, я стискиваю пальцами ремешок сумки.

Анджело не ниже Конора. У него темно-каштановые волосы (короткие после недавней стрижки), выразительный нос и приятный рот. Насчет зубов не знаю, потому что губы постоянно сжаты, как заевшая молния. Одет Анджело в накрахмаленную белую рубашку и джинсы с отворотами. Ботинки, разумеется, «тимберленд» — национальная обувь итальянцев. Уж я-то знаю, как-то раз мы с Гульо и дядей Луи весьма прибыльно отправили партию в Милан.

— Вы все же сняли квартиру у моей матери.

Произношение у Анджело безупречное, было бы еще его отношение к людям столь же хорошим.

— Ваша мать оставила мне ключ, я приняла крещение в ванне, так что да, сделка состоялась.

— Va bene, — отвечает Анджело, внимательно рассматривая меня. Я нервничаю под его взглядом и пытаюсь как-то заполнить неловкую паузу:

— Вы очень похожи на мать.

— Вы просто не встречали моего papà.

— Наверняка мы еще познакомимся, — с улыбкой отвечаю я.

— Он умер семь недель назад.

— Мои соболезнования.

Анджело кивает и уходит.

— Прости, — говорит Конор, — я как-то не подумал рассказать тебе про его отца. Не рассчитывал, что ты влюбишься в первую же увиденную квартиру.

— Этот парень только что испортил мой день рождения.

Конор берет меня за руку:

— С днем рождения! Что же ты раньше не сказала? Нам нужно спасать этот вечер. Но, думаю, я справлюсь. Мы пойдем в отличный ресторан на виа Мафальда Спольти.

Я оглядываюсь через плечо.

— Надеюсь, я не оскорбила синьору Страццу и ее сына.

— Ты не сделала ничего плохого. Анджело просто не хотел, чтобы мать сдавала квартиру.

Внутри все обрывается. Я так и знала, что квартира семь слишком хороша, чтобы обошлось без подвоха. Такого везения не бывает.

— Он хочет ее себе?

— Нет, Анджело живет в другом месте. Синьора Страцца с мужем разделили дом на помещения под сдачу пару лет назад. С жильцами договаривался Анджело, последние оказались не очень порядочными. Но я сказал, что в тебе можно не сомневаться. И в подтверждение внес арендную плату за первые три месяца. А потом и долгосрочная рабочая виза подоспеет. Но если решишь уехать раньше, ничего страшного.

— А вдруг я полюблю Италию? — спрашиваю я, думая о том, что ждет меня на родине.

— Тогда останешься и попробуешь получить двойное гражданство или встретишь кого-нибудь из местных, выйдешь замуж и будешь себе жить счастливо.

— На это рассчитывать не стоит. Я планирую найти работу и оплачивать свою комнату с видом самостоятельно. Я переведу тебе деньги.

— Э. М. Форстер. Хорошая книга, — широко улыбается Конор. — А фильм еще лучше. Готова к первой работенке в Карраре?

— Еще как.

— Моему клиенту из Бергамо нужен рисунок Пьяцца Альберика. С твоего балкона ее видно лучше всего.

— Я возьмусь. Спасибо.

— Не очень-то подходящий подарок на день рождения.

— Ты шутишь? Самый лучший. Прямо с места в карьер, — говорю я, беря Конора под руку. — А чем занимается Анджело Страцца?

— Он позолотчик. Специализируется на золочении мрамора.

Как притягательно, думаю я про себя. Мужчина, работающий руками. Творящий красоту.

— Мне случалось с ним работать, — продолжает Конор, — тот еще перфекционист.

— Похоже, он из той породы мужчин, что представляли бы опасность, будь у них хороший характер.

Ну вот я и встретила первого итальянца с другого берега океана. Теперь я понимаю, почему бабушка Монте меня насчет них предупреждала.

Утреннее солнце укутывает Пьяцца Альберика в бархатное насыщенно-оранжевое покрывало. Небо окрашивается в новый цвет каждое утро с самого дня моего прибытия, а может, это я стала смотреть на мир иначе. Я сижу за маленьким столиком на террасе и рисую площадь, пока Каррара постепенно оживает.

Отложив карандаш, я подношу к губам чашку горячего кофе. Закрываю глаза и делаю глоток. Почему в Италии утренний кофе вкуснее? Итальянцы, будь то новые знакомые или те, с кем рядом прожил всю жизнь, знают ему цену. На площади есть местечко, где продают тонко смолотые зерна. А свежайшие сливки — с фермы неподалеку.

Откуда-то сверху прилетает коричневый воробушек. Опустившись на столик, он внимательно смотрит на меня.

— Прости, мне нечем тебя угостить.

Воробей наклоняет головку вбок, а потом улетает. «Хочешь удержать мужчину — корми его», — любила приговаривать по-итальянски бабушка Монте. В памяти всплывает день, когда улетела ее птица, Оскар Хаммерстайн. Заложив карандаш за ухо, я беру телефон и начинаю писать.

— Бабушка! — позвала я.

Из кухни доносился аромат свежесваренного кофе.

— Я хлеб принесла! — возвестила я, идя через гостиную к кухне. — Булочки из пекарни «Колерс».

На кухонном столе ждала на блюдечке полная чашка кофе. Он совсем остыл. Я вылила его в раковину. Под кофеваркой на плите трепыхался язычок голубого пламени. Я выключила газ и сдвинула кофеварку на остывшую конфорку. От содержимого осталась только гуща на дне. Видимо, кофе простоял на плите немало времени.

— Бабушка! — снова выкрикнула я, двигаясь в сторону ее спальни в глубине дома. — Это я!

Бабушка спала на своей кровати, застеленной розовым синелевым покрывалом. Она заснула прямо в одежде — отутюженной белой блузке и темно-синих брюках с узким красным ремешком из лакированной кожи. Не сняла даже лоферы в цвет брюк. Окно в комнате было открыто, и белый тюль трепетал на ветру. Я подошла и закрыла окно, чтобы бабушка не простудилась. Звук, вероятно, разбудил ее:

— Джесс?

— Я булочки принесла.

Обойдя кровать, я пододвинула ближе розовый пуфик из букле и села рядом с бабушкой.

— Grazie, — сказала она.

В детстве из всей мебели я больше всего любила этот пуфик.

— Оскар Хаммерстайн выбрался из клетки, — поведала мне бабушка.

— Наверняка где-то в занавесках запутался. Я поищу.

— В доме его нет. Я открыла входную дверь, чтобы взять почту, и он улетел.

— Тогда посмотрю во дворе.

— Поздно уже. — Она улыбнулась. — Он рванул так, будто ждал шанса улизнуть на свободу с тех самых пор, как Луи его принес.

Я не стала поправлять бабушку. Последний Оскар Хаммерстайн был уже пятым (или шестым?) по счету попугаем, которые жили поочередно в клетке у нее на кухне. Это самого первого дядя Луи выиграл бросанием колец на ярмарке, а беглеца бабушка купила в зоомагазине в Белмаре. Я взяла ее руку в свою.

— Оскар жил здесь счастливо.

— Думаешь?

— А то. Мы его отыщем, и он переедет вместе с тобой. Папа почти закончил с подвалом.

Бабушка поморщилась.

— Я не хочу переезжать к твоим родителям. Подвалы не предназначены для житья.

Я пыталась доказать родителям, что бабушке Монте будет лучше в своем доме, но мама хотела, чтобы она была под боком, хотя бабушка Монте и так жила в двух шагах. Я не рассказала маме и половины того, что видела в бабушкином доме. Например, что бабушка Монте забывает выключать плиту. Папе-то я призналась, чтобы он мог перекрыть газ.

— Как там Бобби? — спросила бабушка Монте.

— Да ничего, — соврала я.

— Он очень славный молодой человек, — сказала она. — Но тебе не подходит.

Откуда бабушка знала, что я собираюсь уйти от Бобби? Я еще никому об этом не говорила, даже ему самому.

С легкой улыбкой на изящных розовых губах бабушка Монте закрыла глаза. Сделала три спокойных неглубоких вдоха и просто перестала дышать. Душа ее покинула тело, краски сошли с лица. Я не ощущала паники, только благодарность, что была с ней в этот момент. Такой я и надеялась увидеть ее смерть — никого, кроме нас двоих.

— Храни тебя Господь, бабушка.

Я вслух прочла «Аве Марию», чтобы Пресвятая Богородица встретила бабушку на небесах. Неспроста Оскар улетел, он выполнил свою задачу. Итальянцы верят, что птицы провожают людские души в рай.

Свет за окном переменился. Мрачный дождливый день стал еще темнее из-за нависших над озером тяжелых серых туч. Мне даже пришлось включить лампу на прикроватной тумбочке. С крыльца послышался голос матери — не только Оскара настигло предчувствие. Я уложила бабушкину руку поперек тела.

С мамой мы встретились в прихожей. На ней был мокрый плащ.

— Мам, ее больше нет.

— В каком смысле? — ошарашенно спросила мама, бросив быстрый взгляд на распахнутую дверь спальни.

— Я держала ее за руку.

Оттолкнув меня, мама метнулась к кровати. Она упала на колени и обвила тело своей матери руками. А я побежала на улицу, под дождь, чтобы разыскать отца.

Я убираю телефон и вытираю глаза. Мне очень не хватает бабушек, но в Карраре я будто ближе к ним, даже в своих воспоминаниях. На психотерапии меня учили не поддаваться потоку чувств и жить настоящим, но прошлое обладает огромной силой и не отпускает меня.

Площадь пересекают несколько спешащих на работу элегантно одетых людей. Молодая мать с мокрыми волосами катит коляску с плачущим младенцем. Продавщица откидывает навес-маркизу над входом. Настанет день, когда я буду знать имена всех этих людей, как знаю поименно жителей Лейк-Комо. По крытой галерее несется стайка девчонок, их рюкзаки так и подпрыгивают на бегу. Курьер везет тележку с коробками с «Амазона» (Et tu, Italia?), а двое пожилых мужчин у него на пути оживленно беседуют возле статуи Марии Беатриче. Продавщица метет галерею и подслушивает их разговор. До моего балкона доносится аромат свежеиспеченного хлеба. У пекарни уже собирается очередь. Наши люди. Я возвращаюсь в квартиру и быстро одеваюсь.

Теперь и я стою в очереди у пекарни. Я тут совсем недавно, так что ловлю лишь пару взглядов, подтверждающих мой статус una sconosciuta[48]. Мне в новинку быть чужой, жить там, где я никого не знаю и никто не знает меня. Даже когда летом побережье Джерси наводняли туристы, я всегда могла высмотреть в толпе местных, а они меня. «Насладись анонимностью, — говорю я себе, — ты всегда о ней мечтала и вот получила».

Заказ я делаю по-итальянски, чем вызываю одобрение сотрудников пекарни. В школе я изучала классический итальянский, произошедший от латыни, как и другие романские языки, но в Италии более тридцати местных диалектов. Проживи я тут хоть целую жизнь, все не изучить.

Я несу домой cornetto, еще горячий. Свежий, как все в Италии. Я не спала на свежем воздухе уже и не припомню сколько и не пробуждалась от солнечных лучей с девяти лет, когда ездила с герлскаутами в поход в горы Поконо.

В Каррару вот-вот придет зима, надо будет не забывать закрывать перед уходом двери балкона. Я запираю их на щеколду и задергиваю занавески. Это мой первый опыт проживания в одиночку. Из дома своего детства я переехала к мужу, а когда брак распался, осела в родительском подвале. До того, как умер дядя Луи, я собиралась переехать в Хобокен, но позднее изменила свои планы. Решила рискнуть — и мир не рухнул, чему я, наверное, удивилась больше всех. Спасибо дяде Луи, что оставил мне билет в новую жизнь.

Как выяснилось, я совершенно зря так страшилась оказаться одна: уединение — великий дар и оплот творчества. «Гений — это вечное терпение», — говорил Микеланджело. Наверное, он имел в виду, что создание шедевров требует времени, но вот мое терпение больше всего испытывали родственники, не разделявшие моей потребности в уединении. Сколько себя помню, я сбегала поработать в туалет или кладовку. В глубине души я знала, что могу творить только в одиночестве, но никогда не осмеливалась о нем просить. Получается, не только дядя Луи вел двойную жизнь.

Даже в свитере меня пробирает дрожь. Я ставлю кофейник на плиту и сажусь за стол. Пока вода закипает, листаю на ноутбуке сканы черно-белых фотографий из письменного стола дяди Луи.

Наткнувшись на изображение дяди Луи в горах перед карьером, я увеличиваю масштаб. Густые брови, выразительный нос, поблескивающие в улыбке крепкие зубы Каподимонте — все очень знакомое, но не такое, как я помню. Вот каким был дядя задолго до моего рождения. Мне не довелось увидеть его с копной кудрей и юношеским задором в глазах. Луи с фотографии только начал свою жизнь, и в его теплой улыбке и свободной позе сквозят большие надежды.

Жалко, что я не расспросила дядю как следует о его поездке в Италию. Быть может, он пытался поделиться впечатлениями, но я переводила разговор на очередную книгу, что мы читали, или на рабочие моменты, или на собственные тревоги, которых в последние годы у меня было немало. Я думала, время еще есть, времени еще много.

Звук уведомления побуждает меня зайти в электронную почту.

Детектив Камповилья похож на членов моей семьи: заботливый, но в то же время бесит. Иногда я жутко злюсь на дядю Луи за то, что он поставил меня в такое положение. Но потом вспоминаю, что это он предложил вместе съездить в Каррару. Чтобы обрести спасение, нужно уметь прощать. Я пока учусь. Даже не знаю, пришла эта мысль от одного из вереницы докторов «Тирами» или от сестры Терезы при подготовке к исповеди во время Великого поста в школе Святой Розы. Меня воспитали в семье, где проблемы зачастую игнорировали в надежде, что они решатся сами, а то и вовсе отрицали их существование. Отрицание сходило с рук многим поколениям Монте и Баратт. Но я усвоила, что время не лечит — это под силу только людям.

В мире, где никто не верил в мою способность делать что-то самостоятельно, даже дышать, а каждое мое решение оспаривали как ошибочное, дядя Луи поставил на меня. Может, не все, но достаточно. Он верил, что я могу сделать невозможное. И вот я это делаю. В одиночку. Без него.

Палаццо Чибо-Маласпина — каменный замок двенадцатого века, построенный для богатого тосканского семейства, наполнившего свое роскошное обиталище предметами искусства, музыкой и детьми. На засаженных участках прекрасно ухоженного сада растут розы, ночной жасмин и гардении. Изящные лимонные деревца украшены ароматными бутонами, обещающими к лету урожай. Я определяю растения с помощью телефона, фотографируя их листья. В наши дни кто угодно может почувствовать себя ботаником, даже я и даже в Италии. Сняв спящие растения на видео, я выкладываю ролик с подписью: «Весной быть розам».

Садовая арка ведет в крытую мраморную галерею. На скамьях отдыхают студенты: одни делают зарисовки, другие сидят в телефонах, в этом академия ничуть не отличается от любого американского учебного заведения. По лабиринту галерей можно пройти внутрь палаццо, вмещающего в том числе амфитеатр, бальный зал и часовню. Упразднение монархии в Италии сыграло на руку contadini. Порой и крестьянам улыбается удача.

Я открываю блокнот и делаю быструю зарисовку инкрустированного мраморного пола фойе. Золотистые треугольники и темно-синие звезды собираются в гармоничный узор, зовущий посетителя идти дальше, будто сквозь облака в звездную ночь. Тяжелые резные двери из местной древесины украшены позолотой. На стене фамильный герб рода Маласпина: расходящиеся от общего ствола веточки с шипами. Такое изображение подошло бы для любого итальянского семейства с непростыми отношениями, включая мое. Мауро Лафортецца поручил мне создать серию эскизов напольных узоров для одной частной фирмы из Рима. Так что я на работе.

Главный коридор и широкая лестница выполнены из каррарского мрамора двух цветов — черного и кораллового. Внутри прохладно, gliè diaccio marmaho[57], но цветовая гамма этого памятника старины дарит ощущение тепла, caldo come l’oro[58]. Камень потускнел от времени и покрылся матово-золотистой патиной, будто его окунули в мед. В нишах стоят, как стражи, скульптуры работы Бартоломе Ордоньеса, а фоном им служат побуждающие к размышлениям картины Ипполито Скарселлы.

Бальный зал академии подготовили к лекции: за трибуной с микрофоном развернут белый экран, а напротив ровными рядами стоят белые складные стулья. Даже не знаю, сможет ли лекция отвлечь меня от великолепия здешней архитектуры. Прийти в академию на обзорную лекцию по истории добычи и обработки мрамора в этих местах мне предложил Мауро. Заодно можно и общей истории поучиться — на стенках фрески с сюжетами на темы греческих мифов и римских завоеваний. Своды золотого зеркального потолка визуально увеличивают зал вдвое. Стены тоже частично отделаны зеркалами, отражающими выполненные в насыщенных цветах изображения.

Прохладный ветерок колышет бледно-васильковые шелковые шторы, подвязанные атласными шнурами. На столике, накрытом белой полотняной скатертью, желающим предложены кофе в серебряном кофейнике и вода с лимоном в стеклянных кувшинах. Я наливаю себе кофе.

— Чувствуй себя как дома, — весело приветствует меня подошедший Конор.

— Мне бы такой дом, — отвечаю я, отдаю ему свою чашку и наливаю еще одну. — Когда мы снова поедем на гору? Проект фонтана для Мауро идет по плану.

— Он будет очень рад. И в следующий раз с нами поедет профессор Адиль. Она знает о мраморе Масса-Каррары больше, чем сам Микеланджело.

— Наш человек, значит.

Мы занимаем места в аудитории. Конор кивает на стол с напитками, у которого стоит не кто иной, как Анджело Страцца:

— Может, пригласим его сесть с нами?

У меня невольно вырывается раздраженный вздох.

— Понял, не будем.

Как невежливо с моей стороны.

— Выход раскаивающейся католички, — говорю я Конору.

Отдав ему на время свой напиток, я встаю, машу Анджело и указываю на свободный стул рядом с нами. Анджело выпивает кофе залпом и, оставив пустую чашку, направляется к нам. От пронзительного взгляда его темных внимательных глаз не укрывается ничего. Возьмите героев моих любимых романов — мистера Рочестера, мистера Дарси и Изи Роулинса[59], — поместите их в тело угрюмого великана, вот и получится Анджело Страцца.

Я стараюсь выпрямиться, потому что хорошая осанка свидетельствует о том, что к пациенту возвращаются силы. Оказывается, потеря внутреннего стержня ведет к сгорбленности в буквальном смысле. Доктор Синтия предложила мне быть более прямой в общении с другими. Пригласить Анджело сесть с нами — неплохой первый шаг.

Местный преподаватель истории искусств представляет приглашенного лектора, профессора Фарру Адиль из Лондона, эксперта по добыче мрамора со времен итальянского Возрождения и до наших дней. Список ее регалий длинный, как виа Гранде. Профессор — миловидная женщина лет пятидесяти в коричневой плиссированной юбке и сиренево-голубом свитере, подчеркивающем ее темные глаза и золотистую кожу.

Профессор Адиль знакомит нас с историей каменоломен Масса-Каррары, для наглядности сопровождая свой рассказ демонстрацией фотографий.

На экране появляется черно-белый снимок. Это вид с воздуха на мраморный карьер в горах Каррары. Горнорабочие висят вдоль склона в страховочных поясах, прикрепленных к толстым пеньковым канатам.

— Как бы ни были сильны люди, они во власти природы, — говорит professoressa. И хоть на смену технологиям прошлого приходит автоматизация, добыча мрамора остается интимным взаимодействием человека и горы. Машинам подвластно далеко не все.

Далее профессор Адиль описывает распорядок дня горнорабочих. На экране мелькают фотографии молодых добытчиков мрамора из разных эпох, и я не могу не думать о дяде Луи.

Дядя прибыл в Италию по приглашению кузена своего отца, чтобы работать в горах. Его родителям понравилась идея сделать из своего кутилы-сына продолжателя семейного дела. Я пытаюсь представить, как он — щупленький двадцатилетний парнишка — работал бок о бок с матерыми горнорабочими, и от падения с отвесной скалы навстречу верной смерти его защищал только страховочный пояс. Неудивительно, что из Италии дядя Луи вернулся бесстрашным. Он рисковал жизнью ради мрамора — может, это и помогло ему стать самым успешным продавцом камня в Нью-Джерси. Мухлевать с бухгалтерской отчетностью уж точно не так страшно, как пытаться обогнать несущийся с горы блок мрамора.

Закончив выступление, la professoressa получает шквал аплодисментов. Конор ведет меня и Анджело к трибуне, чтобы представить.

— А вот и те трое, что не спали во время моей лекции! — улыбается профессор Адиль, пожимая мне руку.

— Было очень интересно, — искренне говорю я.

— Вы из Америки?

— Совсем недавно приехала в Каррару, — отвечает за меня Конор. — Обе наши семьи занимаются мрамором.

— Чудесно, — ласково говорит профессор Адиль. Затем поворачивается к Анджело и приобнимает его: — Come stai[60], Анджело?

— Bene, bene[61].

— Вы знакомы? — любопытствую я.

— Немного. Общались по электронной почте по поводу работы Анджело. Мне сказали, он лучший позолотчик в Тоскане.

— Мне тоже интересно золочение.

— La professoressa хочет посмотреть мою мастерскую, — говорит Анджело. — Можете присоединиться, — небрежно бросает он Конору и мне.

Дома, в Нью-Джерси, со мной бы такого никогда не случилось. Человек искусства в компании заслуженного профессора вот так запросто обычным вечером приглашает нас с приятелем узнать побольше про золочение. Mia dolce vita уже кружит мне голову. В такие дни кажется, что я не просто начала с чистого листа. В Италии я будто переродилась.

Виа Реджина — узкая улочка неподалеку от площади, тянущаяся вдоль берега реки Каррионе. В Джерси эту речку наверняка назвали бы ручьем, она такая мелкая, что в некоторых местах ее можно перейти, не замочив ног.

Мастерская занимает большое помещение, когда-то служившее конюшней. Анджело отпирает амбарные двери и впускает нас. Он включает свет, и перед нами предстает уголок, пропитанный запахами скипидара и воска, где творится волшебство. Рисунки. Схемы. Инструменты.

— Просто мечта, — невольно вырывается у меня.

Стены сложены из булыжника, в потолочных балках торчат крючки, оставшиеся с тех времен, когда здесь еще держали животных. Рядом с полками, ломящимися от книг, стоят три длинных стола на козлах. На столах кисточки в консервных банках и аккуратные ряды мраморных блоков.

— Brava, — комментирует обстановку профессор Адиль.

Конор разглядывает заголовки на корешках книг, а я любуюсь блоками каррарского мрамора, на каждом из которых высечена геральдическая лилия. Анджело встает за моей спиной.

— Это для музея во Флоренции, — поясняет он. — Я работаю небыстро, но они готовы ждать.

— Ваши работы очень хороши. — Профессор Адиль склоняется над резными блоками.

Анджело проводит кистью по щеке, а потом по камню. Когда он во второй раз касается кисточкой щеки, я интересуюсь, зачем он это делает.

— Современные грунтовочные и защитные покрытия ускоряют процесс, но даже с новыми клеевыми составами я мажу себе щеку после нанесения их на камень. Так я проверяю на отлип, чтобы наложить золото в подходящий момент. Кожей чувствую. Золото пристает к мрамору не только из-за притирки, но и потому что я вкладываю всего себя.

— Вы не против? — спрашиваю я, перед тем как открыть скетчбук.

Я зарисовываю, как Анджело наносит золото на поверхность. В руках он держит тоненький молоточек с крючком на втором конце. Анджело прижимает лист золота к рельефу. Вот уже засверкали вершины лепестков, и кисточка проходит по каждой детали изображения, заполняя их золотом.

Анджело делает шаг назад.

— Я запечатываю золото иначе, чем другие. Каждый позолотчик работает по-своему.

— Интересно посмотреть. — Профессор Адиль подсаживается к столу.

Анджело берет нож и с его помощью забивает золото в мельчайшие бороздки узора, а сверху наносит кистью слой эпоксидной смолы. Под ней мрамор выглядит ярче, а осевшая в углублениях позолота красиво подчеркивает резное изображение. Каждый элемент узора обогащает и усиливает остальные — в этом и есть суть понятия simpatico. Наблюдая за действиями Анджело, я вспоминаю, как ловко управлялась с маленьким кухонным ножом бабуля Би.

Спустившись в подвальную кухню бабули Би, я сразу услышала стук ножа по разделочной доске. На улице была парилка, а подвал все равно оставался прохладным без всяких вентиляторов и кондиционеров. В воздухе стояли запахи сырой земли и муки. На ламинированном столе с серебристыми ножками высился над разделочной доской ком теста размером со сдувшийся баскетбольный мяч.

Рослая бабуля Би собрала седые волосы в низкий хвост, а поверх платья без рукавов надела фартук. Он застегивался спереди на пуговицы и напоминал слишком длинный жилет. Карманы были набиты прищепками и топорщились. Иногда она отыскивала там пачку жвачки «Джуси фрут» и угощала меня.

— А где Конни и Джо? — спросила бабушка.

— В бассейне.

Я принялась мыть руки. Металлический кран с годами покрылся рытвинами, белая раковина облупилась. Однако сантехника была хоть и старая, зато тщательно начищенная. Я взяла белое накрахмаленное полотенце, но ткань была жесткая, как картон, и воду почти не впитывала. Вытерев руки о футболку, я села рядом с бабушкой на металлический стул с красной виниловой обивкой.

— А ты почему не пошла купаться?

— Я же пообещала помочь тебе налепить кавателли.

— Жалко, что ты упускаешь возможность остудиться. Необязательно было приходить.

— Но иначе нам не хватит макарон к воскресному обеду.

Бабуля Би расплылась в улыбке и покачала головой.

Она отрезала часть тестяного кома и тонко раскатала. Потом отложила скалку, взяла маленький нож и разделила тесто на полосы, а те — на одинаковые небольшие кусочки. Бабушка делала это все так аккуратно, что казалось, будто она пишет письмо, только вместо ручки у нее нож. Зачерпнув горсть кукурузной муки, она припорошила доску.

Я расплющивала и скатывала кусочки теста в нужную форму двумя пальцами, а затем отправляла их в круг кукурузной муки в центре стола. Бабуля Би делала то же самое с помощью ножа, приумножая количество готовых макарон. Я придумала для себя игру и пыталась обогнать бабулю Би. Вскоре нам понадобилось еще тесто, и, отхватив от кома новый кусок, бабуля превратила и его в тонкий пласт. А когда поделила полосы на фрагменты, мы снова стали катать. Казалось, что чем больше она отрезает и чем выше становится гора кавателли, тем сильнее раздувается ком теста. У меня был и личный интерес. Хотелось поскорей со всем разделаться, чтобы мы смогли пойти наверх пить сладкий чай с анисовым печеньем и смотреть Ти-си-эм.

Мамина и папина семьи жили недалеко друг от друга, но были очень-очень разными. У бабушки Монте и бабули Би было мало общего, а вот старые фильмы любили обе и привили интерес к ним и мне. Мы договаривались смотреть вместе все фильмы, как-то связанные с Италией. Мне особенно нравились «Римские каникулы», «Это началось в Неаполе» и «Плавучий дом», и вполне может быть, что полюбила я их в основном вслед за бабушками.

Бабуля Би посмотрела на меня и улыбнулась. Я была простой одиннадцатилетней девчонкой в ее глазах, но себе самой казалась взрослой, ведь мы с бабушкой занимались приготовлением пасты как настоящие напарники. На равных. Но в тот же момент, когда закончилось тесто, исчезло и ощущение равенства. У нас в семье была четкая иерархия, и еще в детстве я усвоила, что надо держать язык за зубами и не лезть не в свое дело.

У меня были свои соображения о том, кто на озере как живет, но я не торопилась делиться ими с бабулей Би, бабушкой Монте или кем-то еще. Как самая младшая в семье, я понимала меньше, чем брат с сестрой, но старалась все подмечать и запоминать, чтобы был шанс разобраться позже. Этому я научилась у матери, способной припоминать мельчайшие детали давних событий и швыряться ими в ссорах с папой, как гранатами. Предугадать атаки было легко, и меня очень удивляло, почему папа не уворачивается.

— Джузеппина, ты всегда на нервах, — заметила бабуля Би, продолжая мастерски сворачивать макароны ножом; она могла лепить chicadades хоть с закрытыми глазами. — Что тебя тревожит?

Хотя тревоги радости не приносят, на моем лице сама собой появилась улыбка. Ответить мне было нечего: то, что я могла сказать, ей не захотелось бы слушать. Уместнее был бы вопрос, что меня не тревожит. Родители постоянно препирались из-за денег. Их вечно не хватало. Мама работала под началом дяди Луи, но ее многое не устраивало. А папе сообщили на работе неприятные новости, оттого и разыгралась ссора. Рано или поздно они обычно мирились и жили без стычек, пока снова не сталкивались с нехваткой денег. Я мечтала, чтобы мы разбогатели и родители больше не ругались. Будь у нас куча денег, все ссоры бы прекратились. Это уж точно.

— Можешь мне полностью довериться, — сказала бабуля Би.

— Я переживаю, что папина фирма переехала в Буффало. Он говорит, нам придется переезжать туда, где найдется работа.

И чего такого они нашли на севере штата Нью-Йорк, чего не было в Южном Белмаре в Нью-Джерси?

— Вот как? — Бабуля Би оставалась совершенно невозмутимой, и это меня успокоило. — В Нью-Джерси полно страховых компаний. Еще и получше работу найдет. Все хорошо, не волнуйся так.

Бабуля Би катала макароны так быстро, что я не успевала следить за движениями ножа.

— Можно и мне попробовать ножом?

— Когда-нибудь обязательно. Пока твои пальцы еще достаточно малы, чтобы катать без него. Вот когда станут слишком большими, научу ножом. Не так и долго осталось.

Кавателли — это маленькие ракушки теста, почти что трубочки, но не замкнутые до конца. На ложку помещается сразу несколько, и это меня всегда огорчало, потому что съедали их гораздо быстрее, чем мы их готовили. Плоды нескольких часов работы заглатывались за десять минут.

— Мои предки с юга Италии, — с гордостью произнесла бабуля Би.

Она родилась в США, и Апулия была для нее краем грез, далекой страной, где не существовало всех тех удобств, что есть в Америке. Бабушка любила рассказывать о своих корнях и дорожила южноитальянскими традициями, но возвращаться в Италию совершенно не стремилась.

— В нашей семье такую пасту не называют кавателли, — продолжала бабушка, — мы говорим chicadades.

— А почему Каподимонте не используют это слово?

— Потому что они зовут ее кавателли, — улыбнулась бабушка, — а мне нет дела до наших различий, лишь бы все собирались вместе на воскресный обед.

— И тебе не хочется ссориться.

— А зачем? Можно неплохо уживаться, даже будучи непохожими. Баратты и Кашоле — фермеры, а Монте — шахтеры.

— Вы выращиваете продукты, а они их съедают.

Бабуля Би рассмеялась.

— Тебя и это тревожит?

— Со стороны Монте немного тревожит. Мраморную купальню для птиц съесть не получится.

— Это уж точно. Зато можно сидеть на крыльце и любоваться ею. Наблюдать, как там плещутся птички. Окружать себя красотой так же важно, как есть. Порой красота дает больше сил, чем пища.

Студия Анджело напоминает мне о подвале бабули Би. Все инструменты чисты и готовы к использованию. Материалы аккуратно лежат на полках. Везде порядок. Конор и профессор Адиль отступили чуть назад, будто любуясь музейным экспонатом. Анджело берет чистую ветошь и осторожно водит ею по золоченому мрамору, а потом отходит, чтобы мы могли рассмотреть его работу, золото на каменном рельефе.

— Bella? — спрашивает Анджело.

— Si, — отвечаю я.

Анджело Страцца явно черпает силы в красоте.

Конор предлагает подвезти профессора Адиль до Лукки, где она живет при университете, когда приезжает в Италию, и мы с Анджело остаемся в мастерской одни.

Анджело показывает мне тончайшие листы золота, которые он использует при работе с камнем. Они похожи на странички рассыпавшейся книги, разве что слой золота прекраснее любых слов.

— Сицилийское, — уточняет Анджело.

— На Сицилии я бы тоже хотела побывать.

— Могу свозить.

Он со мной заигрывает? А мне бы этого хотелось? Но не успеваю я ответить, как беседа возвращается в деловое русло.

— Позвольте посмотреть ваши рисунки, — говорит Анджело, вытирая руки о тряпку.

Я покорно отдаю альбом и жалею об этом, как только Анджело его раскрывает. Он внимательно изучает эскиз одного из фонтанов, что я проектирую для Мауро, одобрительно хмыкает и переворачивает страницу. На ней мой автопортрет.

— Кто это?

— Я.

— Не похоже.

— Такой я себя вижу.

— Вы гораздо красивее, чем эта несчастная женщина, — замечает он и листает дальше.

Не могу решить, то ли обижаться на низкую оценку моих художественных способностей, то ли радоваться высокой оценке внешности.

— Я просто экспериментирую, — говорю я в свою защиту, забираю альбом и зажимаю его под мышкой. — Потому это и называется альбом для набросков. Пробую разные задумки.

— Я лишь хотел сказать, что если бы такой автопортрет висел на стене академии, его сочли бы не отражающим реальность, — произносит Анджело, тщательно подбирая каждое слово.

То ли он считает, что мой итальянский недостаточно хорош, то ли рад возможности попрактиковаться в иностранном языке, но я в любом случае чувствую себя невежественной иностранкой. Бездна сомнения в себе поглощает меня. После Бобби я не общалась с мужчинами наедине, и это очень заметно.

— Мне уже пора, — бормочу я.

— В ответ на комплимент положено говорить grazie.

— Grazie.

— Как-то неискренне, — укоряет он, придвигаясь.

— Но я правда… Спасибо! — Когда я нервничаю, то начинаю тараторить. Звучит по-дурацки, даже на итальянском во всем его великолепии: — Grazie, grazie mille.

— Теперь уже перебор, — смеется он.

Я впервые слышу смех Анджело Страццы, и это пробуждает во мне желание. Он наконец начал раскрывать себя подлинного, от чего интерес только разгорается.

— Можно один вопрос?

Анджело складывает руки на груди:

— Отвечу на любой.

— Где вы живете?

— Могу показывать, — говорит он не совсем правильно, но поправлять я не тороплюсь, просто иду за ним следом.

Анджело пересекает мастерскую и открывает дверь, за которой обнаруживается спальня. Я заглядываю внутрь. В скромной белой комнатке лишь простая мебель. Почти что монашеская келья.

— А где живут ваши жена и дочь?

— Я не женат.

Надо слушать внимательнее, когда со мной говорят по-итальянски. Со слов синьоры Страццы я поняла, что Далия — жена Анджело, а Аличе — его дочь.

— Далия со своей дочерью и родителями живет в Серавецце.

— Это далеко отсюда?

— Ну не совсем близко.

— Я думала, вы женаты.

— Нет. Это заветная мечта ее матери, — улыбается он, — да и моей тоже.

— Любой матери, должно быть.

По крайней мере, из тех, кого я знаю. Наверное, самым счастливым днем Филли Баратты был день моей свадьбы, потому что самым грустным она называет тот, когда мы с Бобби окончательно оформили развод.

— А вы замужем? — спрашивает Анджело.

— Разведена.

— Вот как. Значит, вы из этих. Всем желаете счастливого брака, но для себя выбрали другое.

— У вашей мамы отличный дом, только и всего. Там бы хватило места и для вас, и для Далии с дочерью, живи вы там в браке или без.

— А вы бы хотели жить со своей мамой? — спрашивает он.

Я заливаюсь смехом.

— Ну да, не хотела бы. Хотя что это я. Мне ведь пришлось жить с родителями. После развода.

— А дети есть?

— Пока нет, — отвечаю я и тут же ругаю себя. Могла бы сказать и просто «нет».

— Будут еще. И муж будет.

— Вы предсказатель судеб?

— Простой позолотчик, — пожимает плечами Анджело. — Я живу один, потому что женат на своей работе. И мне пора к ней вернуться. — Он помогает мне надеть жакет. — А где именно в США вы жили?

— В Нью-Джерси.

— А где теперь ваш муж?

— Живет у озера Комо. Американского, не итальянского. Тоже в Нью-Джерси, в городке Лейк-Комо. Там красиво. Есть и озеро, и океан. Большая редкость. Мы называем это место Итало-американской Ривьерой.

— Как можно уехать из такого особенного места?

— Не знаю, насколько оно особенное само по себе, но для меня точно. Все мои воспоминания связаны с ним.

— Так почему вы оставили город, который вам дорог?

— Сложно сказать.

Я вовсе не собираюсь вываливать на едва знакомого человека подробности, которыми делюсь с целой армией едва знакомых докторов «Тирами».

— В Италию либо направляются с четкой целью, либо сбегают. Так повелось еще со времен перехода Ганнибала через Альпы.

— Ни то ни другое. Помнится, когда я изучала рисунок в университете, на первом занятии профессор велел нам разглядывать пустой лист бумаги. Брать карандаш не разрешалось. Надо было просто смотреть. Рисовать позволено было лишь тогда, когда поймешь, куда хочешь двигаться.

— А ты знаешь, куда хочешь двигаться? — внезапно переходит на «ты» Анджело.

— Я вгрызаюсь в камень, как cavatori и scarpellini — горнорабочие и каменотесы. Пока не углубишься, не знаешь, что найдешь. А можно никуда не лезть и остаться в безопасности. Наверное, меня такая безопасность не устраивает.

— Как муж мог отпустить тебя?

— Еще вопрос, отпустил ли.

— Забавная ты. Можно тебя проводить? — спрашивает Анджело, открывая дверь.

— Не стоит. Сам же знаешь, где я живу. Только площадь перейти. Если зайти за угол, будет виден мой балкон.

— Знаю, — говорит он, опираясь о потертый дверной косяк. — Видел, как ты делаешь зарисовки на восходе.

Анджело тянет ко мне руку, и я беру ее. Его большая ладонь охватывает мою и легонько сжимает запястье, притягивая ближе. Я поддаюсь. От его прикосновений по коже бегут мурашки. Давно меня так не пробирало. Я придвигаюсь ближе. Анджело пахнет кедром, лимоном и морской солью, как теплый день в Тоскане.

— Когда мы познакомились, ты не пожал мне руку. Почему?

— Сам не понимаю, — отвечает он. — Может, боялся, что понравится.

Анджело притягивает меня к себе и обнимает. После ухода от мужа я скучала по объятиям, но чем ближе Анджело, тем дальше образ Бобби. Анджело скользит носом по моей щеке, пока наши губы не соприкасаются. Он начинает целовать меня. А я растворяюсь в нем.

Но ненадолго.

— Нам не надо этого делать, — говорю я срывающимся голосом, прервав поцелуй.

— Только если я тебе не нравлюсь.

— У тебя есть девушка. Мне пора.

Я выскальзываю на улицу. Лицо обдувает прохладный вечерний ветерок. Я иду к площади так быстро, что со стороны может показаться, будто бегу. Может, и побежала бы, но не хочется выглядеть так, словно я покидаю место преступления, хотя именно это я и делаю. Как же сильно колотится сердце при мысли о тепле Анджело, о его взъерошенных каштановых волосах, о бархатных глазах цвета ночного неба и о настолько сильных и выразительных руках, что позавидовал бы Адам с фрески Микеланджело. Сколько раз я срисовывала руки Адама на занятиях по искусству Возрождения в Монтклерском университете. Как так выходит, что натруженные руки — самые красивые? Приходится напоминать себе, что Анджело несвободен, а для женщин, зарящихся на чужих мужчин, в чистилище приготовлен отдельный котел. Мне должно быть от себя тошно, но я слишком изголодалась.

Вместо того чтобы сразу идти домой, я заглядываю в кофейню «Леон д’Оро» за эспрессо и сдобным печеньем (кого я обманываю, возьму два печенья). Синьорина Ледонне замечает меня и сразу начинает готовить эспрессо. Ого! Я постоянный клиент! Маленькое, но важное достижение в заграничной жизни. Отпраздную его тем, что буду неспешно тянуть кофе из крошечной керамической чашечки, а не заглочу его впопыхах. Все очень культурно. Я поднимаю руку, сложив пальцы в рогатку, в Америке это знак мира, а в Италии так можно попросить два печенья вместо одного.

В кафе забегает пушистая серая кошечка, еще маленькая. Наверное, кого-то из детей с площади. Кошечка ухожена и совсем не боится людей. Из-за черной вертикальной полоски ее мордочка напоминает венецианскую маску. Может, перед нами беглянка с неурочного карнавала? Она трется о барные стулья, а потом быстро исчезает. Явно хорошо тут ориентируется — видимо, тоже постоянная клиентка.

— Il gatto, — качает головой синьорина Ледонне.

— Ваша?

— Нет. Со склона спустилась. Наверное, потеряла мать.

— Какой ужас.

Синьорина лишь пожимает плечами:

— Все приходят сюда в поисках любви.

— Только не я! — вырывается у меня.

— Может, вы ее уже нашли? — подмигивает она.

Я иду по галерее в сторону дома, дожевывая второе печенье. Кошка, что была в кафе, выскакивает откуда-то из-за чаши фонтанчика у подножия статуи Марии Беатриче и увязывается за мной. Я бреду медленно, вся в мыслях о первом поцелуе с Анджело и последнем поцелуе с Бобби. В последний раз Бобби поцеловал меня на парковке у «Томпсона, Томпсона и Томпсона». Может, не хотел заканчивать семейную жизнь на грустной ноте, а может, надеялся переубедить меня страстным поцелуем. Не вышло.

— Иди домой, — говорю я кошке.

Она трется о мою ногу. Я присаживаюсь на корточки.

— Где-то кто-то очень скучает по тебе, — настаиваю я, но кошка только тыкается мордочкой мне в ладонь. — Голодная, да? Фермер сболтнул тебе, что я купила сливки?

Я беру кошку на руки, и она вжимается мне в шею. Мы проходим мимо синьора Пароло, который заведует пекарней.

— Questo gattino di appartiene?[62]

— No, no. Quel gattino giovaga qui fuori da una settimana[63].

Я оглядываюсь по сторонам — хозяев не видно.

— La stavo portando nel bosco[64], — продолжает синьор Пароло.

— Никакого леса!

Перевод на итальянский оказывается не нужен. Синьор прекрасно понимает меня и уходит обратно в пекарню. А кошка впивается когтями в мой свитер, будто бы знает, о чем речь.

— Ладно, малютка, пойдешь со мной.

Взять котенка с улицы — не такое уж судьбоносное решение, но для меня оно значит очень многое. Я всегда хотела завести кошку — думала, что с питомцем стану лучше, добрее. Но у Бобби аллергия, поэтому о животных я даже не заговаривала. А мама была категорически против. Но я не обязана следовать ее правилам, иначе жила бы и дальше в Лейк-Комо вместе с Бобби и уже ждала бы третьего ребенка. Я прижимаюсь к кошке щекой. От нее пахнет тальком.

Магазины и кафе начинают закрываться, и освещение на уровне улицы тускнеет, зато загораются окна верхних этажей. Синьор Пароло поднимается в квартиру над пекарней. Наступает заветный час, когда люди собираются на семейный ужин прямо над заведениями, которые обеспечивают им пропитание.

Я возвращаюсь к себе вместе с кошкой. Назову ее Смоки, как раз подойдет под дымчато-серую шерстку. Открыв банку tonno all’olio[65], даю кошке немного. Смоки жадно ест, а потом сворачивается рядом, когда я сажусь проверять почту. Сообщение от доктора Альберта. «Привыкая к новой обстановке, не подгоняйте себя. Чтобы освоиться и завести друзей, нужно время. Не надо сразу рваться туда, где неуютно и чуждо, но все же ставьте себе цель каждый день заговаривать с кем-то новым. Это поможет завязывать знакомства и обретать новых друзей».

Я беру Смоки на руки:

— Ну привет, друг.

Погуглив «кошачий лоток», я выясняю, что при необходимости можно использовать газету. Так что я рву «Эко ди Бергамо» в пластмассовый тазик и ставлю туда свою котейку. Она сразу же понимает, зачем он. Фантастика. Завтра схожу в магазин и куплю для Смоки все нужное.

Начинать жизнь с чистого листа непросто. Появление Смоки радует меня, потому что я ей нужна. Мне нравится это чувство, и благодаря доктору Роде (или доктору Элейн?) я больше не считаю, что, становясь кому-то нужной, я более уязвима. Кажется, я наполняю свою новую жизнь всем тем, чего не было в старой. Или все ответы лежат в принятии болезненных воспоминаний?

Когда в середине августа закрылась городская ярмарка, туристы начали покидать Лейк-Комо вслед за аттракционами, которые вывозили на грузовиках в разобранном виде. Последним, как огромный розовый обруч, выкатили на дорогу чертово колесо. В прибрежном городке конец августа ощущается как распродажа остатков: уходит все. Даже я готовилась отбыть на учебу в Ратгерс.

Мама ждала меня у эркерного окна гостиной.

— Не нравятся мне эти пробежки по ночам.

— Солнце еще не село.

— Но скоро сядет. Вот подкараулят тебя, запихнут в багажник, и пропадешь навсегда! Кофе на плите.

Родители почти закончили ремонт кухни. Тянулся он целую вечность, потому что папа делал все сам, при этом работая на полную ставку, так что ремонтом мог заниматься в основном в выходные. Будущая кухня обещала быть светлой и просторной, с кучей рабочих поверхностей, белыми шкафчиками, столом из синего мрамора и фартуком из голубой прямоугольной плитки. Мама заново обила диван и стулья итальянским ситцем с ярко-желтыми сицилийскими лимонами на бело-синем фоне. Но они стояли под пленкой, пока папа все не докрасит.

— Тебе письмо, — объявила мама, протягивая мне конверт.

— Они с тетей Лил могли бы и сами зайти. Сэкономили бы на марке.

Осторожно вскрыв конверт, я обнаружила там открытку в честь моего выпуска. «Любимой племяннице». На картинке маленькая девочка идет по пляжу, держа дядю и тетю за руки.

— Очень мило, — сказала мама неискренним тоном.

— Мам, тут чек на тысячу долларов.

— Что?!

Я отдала маме чек:

— В фонд на мою учебу.

— Ишь какой, пытается купить прощение!

— Знаешь что, мам? Достал меня твой дурацкий Остров! Не втягивай меня в свою вражду! Я люблю дядю Луи и тетю Лил. Они всегда были ко мне добры. И прислали вот этот чек, и теперь я смогу купить книг и отложить остаток на оплату обучения. Я им всей душой благодарна.

— Я и учила тебя быть благодарной. А еще думать, кто и зачем что делает.

Тут вошел отец. В волосах у него виднелись капли желтой краски, которой он красил кухонный потолок.

— Джо, ну ты опять! Говорила я тебе, надень шапочку для душа хотя бы.

— Сказала бы лучше: «Джо, ну ты даешь! Потолок просто шикарный!» Потому что вышло круто.

Мама задрала голову и выдала скупую похвалу:

— Спасибо, Джо. Отлично смотрится.

— Ну-ну, пожалуйста.

Папа взял из холодильника бутылку пива.

— Джузеппина, мы с папой хотели с тобой поговорить.

— Отвозить меня не нужно, Джо пообещал. Конни тоже вызвалась поехать.

Родители переглянулись.

— Детка, есть одна проблема, — пробормотала мама.

Пульс моментально участился.

— У кого обнаружили рак? — спросила я, глядя на них по очереди.

— Ни у кого, Джесс. Дело в другом, — тихо начал отец. — Денег, отложенных на твою учебу, больше нет.

— Это как? — запинаясь, выдавила я. Тело напряглось, а сердце заколотилось еще сильнее. — Куда делись мои деньги?

Мама посмотрела на папу, а потом на меня.

— Котировки обрушились, и мы все потеряли.

— Надо придумать, как вернуть. Я ведь… Все вещи собраны. Скоро ехать.

Мамины глаза наполнились слезами.

— Денег нет, золотко. Мы не специально, так уж вышло. Ничего тут не поделаешь.

— В голове не укладывается. Как такое случилось?

Ответа не было.

— В начале октября я выйду на новую работу, — сообщил отец. — До той поры мы на мели. Просто неудачное стечение обстоятельств. Пойдешь нам навстречу, отложишь свой отъезд?

Отец никогда меня ни о чем не просил, стало ясно, что дело серьезное.

— Как я его отложу?!

Я уже познакомилась с соседками по общежитию: Джин, милой кореянкой из Сеула, и Изабеллой, приятной итальянской девушкой из Квинса. Мы выбрали себе на сайте «Таргета» одинаковые покрывала. Мое лежало наверху в полиэтиленовой упаковке.

Я выхватила у матери чек:

— Дядя Луи с тетей Лил подарили мне тысячу долларов. Я могу попросить у них взаймы!

— Это исключено, — сказала мать. — Нельзя бежать к ним каждый раз, когда что-нибудь понадобится.

— Это не «что-нибудь»! Я не спущенная шина, потекшая крыша, сломавшийся зуб или какой-то еще форс-мажор! Мы все планировали!

Я остолбенела, будто потрясенный прохожий, ставший свидетелем преступления. Меня ограбили, только сделали это не уличные воришки, а мои собственные родные. В горле пересохло.

— На кону мое будущее!

— Давай так… — начал было отец, опершись на стол.

Сложно воспринимать кого-то серьезно, когда у него в волосах краска. Но мне не смешно. Подстава какая-то.

— Поучись пока в Монтклерском государственном. Всего годик. Живи дома, а не в общаге. Сэкономим немного. А там мы с мамой придумаем, как переправить тебя в Ратгерс.

— Можно взять образовательный кредит. Срок подачи заявок прошел, но вдруг сделают исключение.

— Мы думали об этом, золотко. Нам не дадут, — грустно вздохнул отец. — Мы еще не расплатились за учебу Конни. А чтобы отправить тебя, нужно девятнадцать тысяч долларов. Плюс расходы на проживание.

— Умоляю, пап. Найди какой-нибудь способ. Уговори маму помириться с дядей Луи. Он бы помог, обязательно помог.

— Не могу я, — ответил папа, вытирая глаза. А потом сел и обхватил голову руками. Этот великан, одевавшийся в магазинах для великанов, стал вдруг совсем маленьким.

— Я что-нибудь придумаю. Раздобуду деньги сама.

Я исступленно жевала нижнюю губу. По правде говоря, теперь, когда я поняла всю серьезность ситуации, что делать и куда бежать, было непонятно.

Я стыдилась того, что родители совершенно не умели обращаться с деньгами. Папа заляпывался в краске, потому что нанять маляра, как и сантехника или электрика, нам было не по карману. Вся наша жизнь держалась на изоленте и молитвах. Я была ужасно зла на мать, которая, лелея обиды на брата, отрезала мне путь к будущему. Родители прекрасно знали, что помощи мне искать не у кого.

Мама начала было отстаивать свою правоту, но отец ее оборвал:

— И слышать ничего не хочу. Луи Монте всегда был добр к моим детям.

— Значит, я теперь злодейка? — Мама опустила голову на стол и зарыдала.

— Не строй из себя жертву, Филли. Я предупреждал тебя, не плюй в колодец — пригодится.

Под крики родителей я поднялась в спальню, еле переставляя отяжелевшие ноги. Толкнула дверь, закрыла ее за собой и заперла. Я собиралась взять с собой кучу вещей. Папа дал мне свой кожаный чемодан с выгравированными на застежке инициалами. Чемодан этот ему подарили родители на окончание школы. Я положила туда постельное белье в больших пакетах, туалетные принадлежности в пакете поменьше, кастрюльку и фен. Все, что было помечено в буклете для первокурсников как необходимое. Но без денег на учебу какой толк от запасов рамена быстрого приготовления?

Рухнув на постель, я долго плакала в подушку, и она промокла до такой степени, будто ее вынесло на берег из океана. За что мне все это? Я хотела учиться. Старалась, копила, получала хорошие оценки. И все впустую. В семье всегда было туго с деньгами, и вот они опять закончились, причем в самый неподходящий момент, когда от этого зависела моя жизнь.

Хозяйки каррарского ресторанчика «Ла Камелия», две сестры, готовят местные блюда из своих продуктов, с грядки прямо на la tavola[66]. Делают домашнее вино, домашнюю пасту, даже домашний сыр из молока их собственной козы. В ресторане пахнет мукой и ванилью, как на кухне бабушки Монте, где мы развешивали полосы пасты на деревянных сушилках. Сестры-повара подали на стол бесподобные тортеллини в нежном сливочном соусе и цветки тыквы, фаршированные уткой и сладким перцем.

Профессор Фарра Адиль наливает мне и себе по стакану вина и внимательно рассматривает этикетку.

— Ничего себе, это вино на двадцать лет моложе меня. Мне пятьдесят три. Ходячая окаменелость.

— Моя мама говорит, нельзя называть свой возраст, иначе люди будут думать, что ты на него и выглядишь. Так уж принято в моей семье. Мы не стравливаем женщин друг с другом, зато приучены нападать на самих себя. По крайней мере, всегда знаем, кого винить в своих неудачах.

— В нашей культуре то же самое. Я мусульманка.

— Католичка, — поднимаю я руку, будто нас проверяют по списку.

Мы обе смеемся.

— Мусульманам тоже положено комбо из вины и стыда с собой? Выпускникам католических школ его выдают вместе с аттестатом.

— Да уж, есть у меня такое комбо, — улыбается Фарра. — Католики и к моему образованию руку приложили. В нашей школе в Пакистане работали сестры общества Мэринолл. У нас была своя религия, у них своя, но всему остальному нас учили они.

— Монахини учили меня стремиться к совершенству. Хоть оно и недостижимо, стараться нужно было обязательно. Теперь, рисуя для проектов, утром я первым делом пересматриваю эскизы в лучах восходящего солнца. Есть в них что-то особенное, они будто подсвечивают недостатки.

— На вершине горы все то же самое, — говорит Фарра. — Каменоломни не зря так близко к солнцу. Бог творил при хорошем свете.

— Вы не могли бы мне их показать? Конор сказал, вы часто бываете в карьерах, хотелось бы как-нибудь пойти с вами.

— С удовольствием. Эти карьеры — единственный в мире семейный бизнес, продержавшийся много веков. Почти все они принадлежали местным, и только лет десять назад ситуация начала меняться. Раньше большую часть мрамора скупал Ватикан. Великие скульпторы лично прибывали сюда выбирать себе материал, эти истории у всех на слуху. В наши дни здешний мрамор используют так же активно, как и в эпоху Возрождения, только вместо соборов строят мечети. Некоторые карьеры теперь принадлежат мусульманам с Ближнего Востока, — рассказывает Фарра. — Но давайте лучше про вашу работу.

— Я продолжаю семейное дело. Только его судьба сейчас под вопросом.

— Мне было любопытно, что привело вас в Италию.

— Сказать по правде, мне было некуда деваться. В Нью-Джерси за каждым поворотом ждал тупик.

— И что вы надеетесь здесь отыскать?

— Все.

На лице Фарры появляется улыбка.

— Вы говорили, что снимаете квартиру.

— На площади, у синьоры Страццы. Матери Анджело.

— Вы от него узнали про мою лекцию?

— Нет, вас расхваливал Конор.

— Он хороший человек. Таких немного.

Профессор Адиль лучится спокойствием и невозмутимостью, какие дарит только глубокое понимание себя и вера в свое место в мире. Она неспешно рассказывает о себе, о своем полном разрыве с семьей, о том, как она изменилась, выбрав свой путь, из-за которого ее патриархальный клан жестко отверг ее.

— Простите. Никогда бы не догадалась, что вы через такое прошли.

— В какой-то момент я осознала, кто я. Сражаться против своей сути бесполезно. Некоторые пытаются, и да поможет им Господь, но я не смогла. Моей душе нужно было время привыкнуть, но я верила, что ее мудрость выведет меня куда нужно. И вот однажды, спустя несколько лет, я поймала себя на том, что наконец-то живу своей, а не навязанной кем-то жизнью. Как раз к тому моменту, как подошел средний возраст, в котором женщины перестают существовать для мужчин.

На закате мы идем пешком до кафедрального собора. Он был построен в XI веке и на исходную примитивную архитектуру легли романские, а затем готические наслоения. Воздух в полностью мраморном сооружении прохладен, как сам камень, тепло излучают только полированные деревянные скамьи, красные лампады и свечи, зажженные кающимися грешниками.

Алтарь Святого Причастия облицован белым и сероватым мрамором. Сверху танцуют ангелочки-путти, чуть пониже другие ангелы возвещают о сошествии Святого Духа. Голубь, высеченный в центре мраморной монстранции, парит над Пресвятой Девой Марией, держащей на руках младенца Иисуса. В нишах расположены уравновешивающие композицию фигуры святых, выполненные, как и все остальные, из добытого на горе мрамора «калакатта». При свечах статуи отбрасывают глубокие тени, а свет луны, льющийся откуда-то из-под свода, придает эмали с позолотой персиковое свечение.

— Хочу поставить свечу, — шепчу я Фарре.

— И за меня, пожалуйста, — просит она, садясь на скамью в заднем ряду.

Я встаю на колени в приделе Девы Марии и зажигаю длинную спичку, а от нее две свечи — за свою семью и семью Фарры. Потом прикрываю глаза и читаю молитву. Сладкий запах пчелиного воска и вьющийся от потухшей спички дымок напоминают о воскресной мессе в Спринг-Лейке. Накатывает волна грусти. Я проскальзываю в ряд, где сидит Фарра, и устраиваюсь рядом с ней.

— Я попросила и за вашу семью.

— Спасибо. Но боюсь, что тут свечки не хватит. Все связи разорваны. Каждый день, просыпаясь и ложась спать, я думаю о маме. Ведь она верила в меня, когда другие не верили. Поддерживала стремление учиться. Мама еще до меня поняла, что я переросла нашу деревню. Предугадала это. Велела мне расправить крылья и улетать. Дома я бы не смогла жить счастливо. Я послушалась. Уехала в Лондон и до сих пор там живу. Ну и здесь временами.

— Вы отлично устроили свою жизнь.

Она кивает:

— В ней есть все, о чем я мечтала. Замечательные друзья. Путешествия. Я сижу в церкви одиннадцатого века, выстроенной умельцами из мрамора этих мест. Я читала о ней в книгах, а теперь вижу наяву. По мне, это настоящее чудо, — произносит она, поднимая взгляд на деревянные балки. — В окружении истории мне уютнее всего. На ее фоне я лишь песчинка. Как и мои желания и невзгоды.

— Выходит, одобрение вашей консервативной семьи вам не так уж и нужно.

— Мне его хотелось. В моей семье дают образование только сыновьям, не дочерям. Мой поступок в семье восприняли как бунт. Я часто думаю, что подчинись я тогда, никогда не стала бы той, кем стала. Но я очень скучаю, особенно по маме.

— Может, стоит сесть в самолет и слетать повидаться с матерью?

— Я порой об этом думаю, — признается Фарра.

— Надо ехать.

— Вы не представляете тех деревенских нравов, в моих краях свободолюбие женщине не прощают.

— Я знаю, каково это, когда весь родной городок против тебя. И никто из знакомых с детства людей не верит в правильность твоего выбора. Чувствуешь себя ужасно одиноко.

— И как вы справляетесь с одиночеством?

— Кошку завела.

— Кошки — ответ на все, — улыбается Фарра. — Разрывать связи с семьей болезненно. Но есть боль похуже.

— Какая же?

— Жить в подчинении.

Фарра определенно права. Самая страшная ложь — это ложь самому себе. Она удерживает нас на ненавистной работе, в браке, больше похожем на клетку, или в обстановке, где мы чахнем. Решиться на изменения непросто. Италия многому учит, и мой урок в том, что случайностей не бывает. Профессор Фарра Адиль появилась в моей жизни неспроста — помимо добычи мрамора, она знает толк и в зеркальном деле. Я вижу в ней свое отражение.

Когда Фарра выходит, чтобы поговорить по телефону, я открываю заметки и начинаю писать.

Мы ждали в гости дядю Луи и тетю Лил — впервые за много месяцев, если верить маме (хотя все остальные прекрасно помнили, что счет пошел на годы). Больше всего на свете я хотела, чтобы эта размолвка навсегда осталась в прошлом. На дворе стоял 2009 год, и дядю Луи давно пора было вернуть с Острова.

По выходным, когда не было занятий, я работала на дядю Луи. Случалось, он сталкивался с мамой, заезжая за мной по утрам, и это было неловко. Мне тогда стукнуло девятнадцать, я жила с родителями и той осенью перешла на второй курс Монтклерского университета. Я надеялась перевестись в Ратгерс и переехать в общежитие, но учебу в Монтклере удобно было совмещать с работой в «Мраморе и камне Монте», бросать которую мне совсем не хотелось.

Мама понятия не имела, что в периоды заключения дяди Луи на Острове я порой тайком его навещала. Тетя ставила на стол латте и кусочек чизкейка, и мы болтали. Иногда я оставалась подольше, смотрела «Главную больницу» с тетей Лил и играла в карты с дядей Луи. Навеселившись, я выскальзывала через кухню, через Парфенон на заднем дворе выходила на дорожку к дому бабушки Монте, заскакивала к ней, убеждалась, что она мирно смотрит телевикторину, и спокойно шла домой, как раз успевая к ужину. И, разумеется, не забывала рассказать матери, что навещала ее мать, ведь это и правда было так.

Мама возилась с примирительным обедом в одиночку, потому что на меня навалилась гора домашки. Но мы договорились, что я помогу накрывать стол и мыть посуду.

— Еда на подогреве? — спросила мама.

— Ага.

Я вернулась на кухню, вытащила из духовки форму с фаршированными артишоками и понесла в столовую.

— Конни, налей воды в стаканы, пожалуйста.

— Сейчас.

Конни заканчивала последний курс Университета Святой Елизаветы, маминой альма-матер. Пребывание там наложило неизгладимый отпечаток на манеру сестры одеваться, она стала носить вместе лаймовый и ярко-розовый, напоминая фруктовый салат, и отказывалась выходить из дома, если замечала в прическе хоть одну волнистую прядь.

— Джузеппина, зови брата к столу.

Я направилась в гостиную, где занимался брат. В этой полностью белой комнате мама нам обычно сидеть не разрешала, но для Джо сделала исключение, потому что в разгар второго года обучения на юриста ему нужно было тихое место для занятий. Считалось, что будущее семьи Баратта и ее репутация целиком в руках Джо. Родители очень им гордились, но создавалось впечатление, что на кону нечто большее, чем фамильная честь. Мы с Конни тоже гордились братом, хотя и не понимали, почему с момента поступления он все время такой измотанный и несчастный. Ведь он мечтал стать юристом. Разве движение к своей цели не должно дарить радость и окрылять? Я застала Джо склонившимся над учебником, он делал заметки в блокноте большого формата.

— Джо, мама просила сказать, что ужин готов.

Он был так увлечен, что не обратил на меня никакого внимания. Я сказала то же самое еще раз, погромче. Джо поднял на меня усталые глаза:

— Спасибо, Джесс.

Брат вошел вслед за мной в столовую и сел рядом с дядей Луи.

— Где ты брала артишоки? — спросил дядя Луи.

— У Билли с побережья, — ответила мама.

Для людей, которые еще вчера не согласились бы находиться в одной комнате, они болтали слишком уж весело. То ли избыточно старались наверстать упущенное, то ли мне просто казалось. Бабушка Монте тоже была на седьмом небе из-за примирения своих детей.

— Выпьем за моего племянника Джо, вписывающего новую страницу в историю семьи. Монте добывали гранит, а теперь грызут гранит науки! А Конни я поздравляю с местом стажера в магазине «Лейн Брайант» на Пятой авеню. Так держать, племяшка!

— Спасибо! — зарделась Конни. — Не такой уж это и большой плюс к моим достижениям.

— Зато в плюсе будут девушки плюс-сайз, которые там одеваются, — хлопнул по столу дядя Луи.

— За папу! — провозгласила я, подняв бокал. — И его новую работу в страховой компании «Нейшнуайд».

— Прошу отметить, я всегда был на твоей стороне! — сказал папа дяде Луи и сделал глоток.

— Я вами очень горжусь, — опять взял слово дядя Луи. — У всех сплошь достижения. Джесс и учиться успевает, и работать. Она будущее «Мрамора и камня Монте».

— Да ладно тебе, дядя.

Слушать комплименты в мамином присутствии было неловко, ведь она в семейной фирме не удержалась. Я надеялась, что тема работы не всплывет, ведь никогда не угадаешь, что спровоцирует маму снова отправить дядю Луи на Остров. Неосторожное слово или неудачная шутка — и плакали наши усилия.

— Спасибо, но я всего лишь девочка на побегушках, — добавила я.

— Вовсе нет. Ты по-настоящему талантлива, — стоял на своем дядя Луи. — Вы видели ее эскизы?

— Как же я рада! — подала голос бабушка Монте. — Семейный бизнес должен оставаться в руках семьи.

— Еще век да продержимся, мам, — заверил ее дядя Луи.

Она сложила ладони в молитвенном жесте:

— Как бы было чудесно! Преемственность поколений! Сразу вспоминаю свои детские годы в Карраре. Мужчины поднимались на гору работать в карьере, а мама вела хозяйство и доила коз. Семья Монтини снабжала молоком и сыром всю деревню. Мама работала не меньше мужчин. Мы были бедны, но гордились своим трудом. Смотря на ту гору, я знала, что из мрамора, добытого отцом и его братьями, построят много церквей. Хочу выпить за моих детей, Филомену и Луи. Я горжусь, что ради семьи вы смогли забыть свои обиды.

— За мир и процветание! — воскликнул дядя Луи.

— За всех вас, мои дорогие! — поднял бокал папа.

— Говоришь как дальний родственник, — поддела его мама. — Cent’anni.

— За самых близких! — подмигнула мне тетя Лил.

Я служила двойным агентом и передавала сведения воюющим сторонам в надежде на установление мира. Теперь их черед его поддерживать, думала я. Моя миссия окончена. Пора взрослеть — и не только мне, а маме и дяде Луи в первую очередь.

В прачечной, в подвале квартиры 19 в доме синьоры Страццы, есть складной столик, где можно пристроить ноутбук. Я в последний раз просматриваю графику для Мауро Лафортеццы и уже готовлюсь нажать кнопку отправки, как вдруг старая полуавтоматическая стиралка начинает трястись. Я отключаю ее, лезу рукой в барабан и проворачиваю его, как учила синьора Страцца.

Стиралка такая старая, что ей наверняка пользовалась еще Элизабет Барретт Браунинг[67] в период Рисорджименто, но я не против попробовать, потому что, по словам хозяйки, такие машинки меньше вредят окружающей среде. Пропуская вещи по одной через отжимные валики, я отмечаю, что отстирывает эта старушка просто отлично, — это я свидетельствую как человек, насмотревшийся в подвале на тихую ультрасовременную стиралку с фронтальной загрузкой от фирмы «Мэйтаг». Я складываю мокрые вещи в таз, чтобы развесить их на веревке тут же, как вдруг дверь резко распахивается и на пороге появляется синьора Страцца.

— Signorina?

— Ваш совет насчет барабана сработал! Когда заело, я выключила мотор, покрутила вручную и все наладилось!

— Вы что, кошку завели? — Хозяйка сердито скрещивает руки на груди.

— Да. Perdonami, per favore! — Но по ее взгляду ясно, что поздно просить прощения. — Я собиралась рассказать вам о Смоки, — робко оправдываюсь я.

— У меня запрещено держать животных.

— Она за мной на улице увязалась.

— Nessun gatto![68] — Синьора Страцца краснеет от гнева.

— Но ей некуда деваться.

— Signorina. Кошки в Карраре живут повсюду. Под моей крышей их быть не должно.

— Она же еще котенок, маленькая и тихая. С ней не будет хлопот, обещаю.

— Избавьтесь от кошки. А не то можете приниматься за поиск нового жилья! — И хозяйка хлопает дверью.

Ну вот, выселили.

Смоки гоняет по полу маленький резиновый мячик. Я встаю, поднимаю его и бросаю в другую сторону. Смоки бежит за мячиком, хватает его и терзает, перевернувшись на спину.

Я пишу Конору про выселение. Как бы я ни любила эту квартиру, вид с балкона и здешние целительные воздух и свет, котейку я люблю больше. А если это кажется безумием, я обращусь за вторым мнением к доктору из «Тирами».

Я поднимаюсь с пола и иду на кухню сварить кофе. Меня выселили как раз к моменту выдачи рабочей визы на два года. А вот зарплату, как водится в нашей семье, я еще не получила. Очевидно, что от папы я унаследовала не только непослушные волосы, но и невезение в вопросах денег.

В дверь настойчиво стучат. Голос Анджело зовет меня по имени. Перекинув кухонное полотенце через плечо, я иду открывать.

Анджело белый, как стена за его спиной.

— Спустись, пожалуйста. Там маме плохо.

Я бегу по лестнице вслед за ним. Влетев в квартиру синьоры Страццы, мы находим ее сидящей за обеденным столом и хватающей ртом воздух.

— Бумажный пакет есть? — спрашиваю я у Анджело.

— Что?

— Бумажный пакет. Ну, знаешь, как в аптеках. Небольшой такой, — объясняю я, рисуя руками в воздухе прямоугольник.

Но Анджело в ступоре, так что я велю ему оставаться с матерью, а сама бросаюсь на кухню рыться в ящичках. Еще со времен осады Рима этрусками все итальянские женщины хранят пакеты, так что у синьоры Страццы должны быть запасы. Я заглядываю под раковину. Вот они! Взяв один бумажный пакет, я дую в него, чтобы раскрыть.

— Qui. Soffia nel borso[69].

Я показываю, что нужно делать, вдыхая, раздувая пакет и выдыхая снова.

— Te[70].

Синьора Страцца берет пакет, делает вдох и выдох. Глаза у нее испуганные, но дыхание уже через несколько секунд становится ритмичным. Я сажусь рядом.

— Лучше?

Она кивает.

— Паническая атака — всего лишь временное торжество страха над нами. Давайте дышать вместе.

Она кивает в знак согласия и прижимает пакет ко рту.

— Закройте глаза. Неглубоко вдохните. Вот так. По чуть-чуть. Выдыхайте. Глаза открывать пока не надо. Теперь еще разок, чуть поглубже.

Синьора Страцца послушно следует командам.

— А теперь выдох, плавно. Ваши легкие мягки, как две губки. Воздух проникает в них. Вдооох. Медленно. Спокойно. А теперь выдох, выдуйте всю тревогу к морю. Замечательно. Представьте, что вы на вершине горы. Пусть выдох идет над кронами деревьев до самого Лигурийского моря. Над гребнями волн, все дальше от берега.

Синьора Страцца дышит, и напряжение понемногу сходит с ее лица.

— Не открывайте глаза. Повторяйте про себя… Ripetti: «Бобби Биланча без паники, Бобби Биланча без паники».

Забавно, как прошлое вдруг пронзило настоящее серебряной стрелой Бобби Биланчи.

— Chi è Bobby Bilancia?

— Non è importante. Fidati di me[71].

Эта женщина подозрительна по натуре, а я тут прошу довериться мне. И моей кошке.

Синьора Страцца сосредоточенно хмурит брови, и пакет надувается, будто порывом сильного ветра. Бледность постепенно исчезает. Хозяйка преображается прямо на глазах.

Анджело прислоняется к стене и упирает руки в бедра.

— Мне отвезти ее к врачу?

— Медпомощь не нужна. Это паническая атака. Приступ тревоги, только и всего. У вас часто такое бывает? — спрашиваю я синьору Страццу, осторожно накрывая ее ладони своими.

— Время от времени.

— Пугает, наверное?

Она молча кивает.

— И у меня такое случается. Все будет хорошо. Расслабьтесь. Полежите с поднятыми ногами.

Погладив ее руку, я обращаюсь к Анджело:

— Отведи маму в сад, пусть отдохнет на солнышке, пока погода хорошая.

Уже несколько дней в Карраре то и дело льет дождь. Может, это усугубило состояние синьоры. Ей приходилось подолгу сидеть в четырех стенах, хоть она и выходила прогуляться туда-сюда по крытой галерее, чтобы размяться. Анджело помогает матери встать.

— Вот, возьми, — протягиваю я ему бумажный пакет. — На всякий случай.

Приобняв мать за талию, Анджело сопровождает ее в сад. В дверях он оборачивается:

— Grazie, Джузеппина.

Я беру с дивана плед и несу его синьоре, читая про себя молитву, которой научила меня сестра Евгения, монахиня из школы Святой Розы:

Сестры знали молитвы на все случаи жизни. Впервые паническая атака накрыла меня в детском саду — по крайней мере, насколько я помню. У монахинь всегда был наготове запас бумажных пакетов: некоторых детей иной раз тошнило, а другие, как я, от страха забывали дышать и синели, как одеяние Пресвятой Богородицы. Нервные люди обычно сразу опознают собратьев-тревожников, но я у синьоры Страццы никаких предвестников не заметила. Вообще-то, я сама ее боялась. Надо поднять эту тему в «Тирами». Меня пугают люди, похожие на меня, или только те, кто имеет надо мной власть?

Я увидела синьору Страццу на пике уязвимости, без масок. И хотя я ей сопереживаю, у меня и свои тревоги есть, в том числе спровоцированные ею. Я осталась без жилья, но почему-то мне самой бумажный пакет не понадобился. Это прогресс? Я расту над собой? Настал тот самый момент, когда мои психотерапевтические усилия принесли плоды и перестроили нейронные связи? Вот оно, исцеление? Пора идти к себе, звонить по поводу интересующих меня квартир в Карраре. Я больше никого не боюсь, даже синьору Страццу. Новообретенная кошечка дороже вида с балкона. Приоритеты! Спасибо вам, доктор Джин, где бы вы ни были.

Анджело помогает матери устроиться в шезлонге. Потом пододвигает деревянный стул и садится рядом. Сокровенное единение матери и сына вдохновляет и поражает не меньше, чем картины Тьеполо или скульптуры Брунеллески. Откуда красота в страдании, почему я ее так явно вижу? Любовь хорошей матери — возможно, высшая форма искусства, она очерчивает контур жизни, сообщает ей объем и наполняет смыслом. Туча, нависавшая над Пьяцца Альберика, отступила, и ее лавандово-сизые клубы больше не заслоняют солнце. Я тихо скрываюсь за дверью. Мамы не дают нам расклеиться или же разваливаются сами. Я заношу в заметки пару мыслей о синьоре Страцце, а потом, в надежде разобраться, ухожу мыслями в тот день, который часто всплывает в моей памяти.

Мама прислала мне сообщение со списком покупок. Почти все ингредиенты для воскресного обеда я уже купила, оставался последний магазин, «Кроче». Колокольчики на двери весело зазвенели. Мне представлялось, что в Италии пахнет так же, сдобным тестом и сыром, и не терпелось поскорее проверить это. Уже скоро мы с дядей Луи должны были отправиться на историческую родину. Я шла по узким проходам между рядами и складывала продукты в корзинку. Уже на пути к кассе я захватила маленькие, но совсем не дешевые баночки тапенады, вяленых помидоров и пасты из оливок. Crostini per tutti![72]2

— Джесс! Я тебя даже не сразу узнала.

Я похолодела от ужаса.

— Миссис Биланча!

— Можешь звать меня мамой. Что бы ни случилось. Ну или Бейб, если «мама» — это перебор. Ты так похудела! — подивилась Бейб, оглядев меня с головы до ног.

Мистер Кроче поставил у кассы поднос с кусочками фокаччи, чтобы покупатели могли бесплатно попробовать масло «Олио делла Донна». Ни для кого не было секретом, что миссис Би большую часть своих шестидесяти семи лет просидела на диете, но, как и я, пройти мимо мучного не могла. Мы окунули мягкий хлеб в оливковое масло, и я поблагодарила Бога за него, потому что пока мы жевали, не надо было разговаривать.

Не могу припомнить ни единого разговора с Бейб Биланчей, в котором она не затронула бы тему веса. Своего. Моего. Чьего-нибудь еще. На церемонии выбора Королевы мая в шестом классе она зажала в уголке меня, Лизу Наталицио и Дебби Мартинелли и убеждала нас, что переходный возраст уберет пухлость.

Взяв салфетку из стопки на подносе, миссис Би аккуратно вытерла руки.

— Я рада, что мы встретились. Случайностей не бывает. Это судьба.

— Миссис Биланча, мы живем в маленьком городке в двух кварталах друг от друга.

— Джесс, мой сын — парень что надо. Но сейчас Бобби просто надломленный мальчишка. Без тебя в нем будто чего-то не хватает. Я не знаю причин вашего разлада и не лезу с расспросами, потому что не хочу портить ему настроение и добавлять хлопот, когда он и так загружен в лавке, с тех пор как муж отошел от дел. Но будет здорово, если вы помиритесь. Документы на развод — просто бумажки. Их можно изрезать, сжечь, смыть в унитаз или использовать как подстилку в птичьей клетке. Съезжайтесь обратно, а все остальное забудем.

— Мне жаль, что я причиняю вам боль. Вы были отличной свекровью.

Ее голубые глаза наполнились слезами, и Бейб выглядела так, будто нырнула под воду.

— Приятно слышать. Я старалась. У нас с твоей мамой за вас сердце болит. Мы молимся. Плетем интриги. Придумываем, как помочь вам, ребятки, выбраться из ямы и двигаться дальше.

Ноги подкосились, и пришлось опереться на прилавок, чтобы не упасть прямо в бочку с соленьями.

— С моей мамой?

— Так хорошо, что мы с ней поддерживаем друг друга. Есть с кем разделить боль. Для нас ведь это настоящая утрата. Я даже дала ей ссылку на подкаст про горевание. Андерсона Купера. Просто бальзам на душу.

У меня будто отняли что-то личное — оказывается, я слушала тот же подкаст, что и бывшая свекровь с моей матерью.

— Что-то еще? — поинтересовалась кассирша.

— Нет, спасибо. Только равиоли. Заказ на имя Баратта.

Девушка ушла в подсобное помещение. Я смотрела ей вслед, привстав на цыпочки. Постой. Не уходи. Меня же тут сожрут заживо.

— Нам не хотелось лезть в ваши дела. Мы ведь не безумные мамашки, всюду сующие нос. Просто любим вас обоих и желаем добра. А твоя мама говорит, что в подвале тебе не нравится, и она жутко боится, что ты съедешь, поселишься одна и станешь вроде тех женщин, которые вступают в кучу книжных клубов сразу и выкладывают глубокой ночью в Тикток видео с котиками.

— У меня нет котиков.

Голова просто раскалывалась. Хоть бы на этом все.

Но Бейб не замолкала:

— Филли тоже мечтает, что вы с Бобби перестанете дурить и воссоединитесь.

Кассирша вернулась и принялась складывать равиоли в бумажный пакет.

— А вам точно хватит? Я меньше десяти пачек никогда не беру, — сказала Бейб и отвела взгляд. — Воскресный обед теперь не тот, что раньше. Возвращайся, родная. Бобби без тебя совсем потерянный, как мячик, залетевший в высокую траву. Возвращайся в любое время. Примем без сомнений.

— У меня тоже сомнений нет, — едва слышно пробормотала я.

— Что ж. Я сказала все, что хотела, раскрыла тебе всю душу. Твоя мама очень добра к Бобби. Носит ему куриные отбивные. Мы обе молимся за ваше примирение.

Я смогла только кивнуть — боялась, что если открою рот, меня стошнит.

Оплатив покупки кредиткой, я прошептала «спасибо», схватила пакеты и бросилась за дверь так быстро, будто спасалась от пожара. Мигом заскочила в машину, положила равиоли на переднее сиденье и принялась щупать пульс на сонной артерии. Наверное, так бывает при инсульте — казалось, что сосуды вот-вот взорвутся. Я смотрела в окошко и все пыталась вспомнить, где находится новый пункт неотложной помощи, недавно открытый в Лейк-Комо. Но тут зазвонил телефон, и пришлось убрать пальцы с шеи, чтобы ответить.

— Ты забрала равиоли? — добродушно поинтересовалась мама.

— Да, — еле выдавила я.

— Тебя почти не слышно. Все хорошо?

— Нет. Мам, как ты могла?

— Что я теперь сделала не так?

— Ты носишь отбивные Бобби Биланче?

— Он любит курочку, — ответила мама изменившимся голосом. В нем угадывался страх. — В детстве он таскал у тебя обеды, а теперь я решаю проблему заранее. — И она делано засмеялась.

— Хватит с меня! — прокричала я. — Слышишь? Идите все к черту!

Подходит время сеанса «Тирами». Я быстренько подкрашиваю губы и захожу в Зум.

— Рада знакомству, доктор Нора, — здороваюсь я.

Приходится регулировать наклон экрана, чтобы лучше рассмотреть доктора. Она примерно моего возраста.

— Я ознакомилась с вашими материалами, давайте сразу к делу. Как вы там обживаетесь?

— Все шло неплохо.

— А теперь нет?

— То и дело сосет под ложечкой.

— В смысле, с животом что-то не то?

— Может и так проявляться. Просто тревожно, когда думаю о семье, хоть я с ними и не общаюсь. А вдруг в этом как раз и причина? Чувствую вину за то, что отгородилась, оттого и мучаюсь.

— Если отношения вредят, порой их стоит разорвать.

Я резко выпрямляюсь:

— Вы советуете отправить их на Остров?

— О чем это вы?

— Ну, в смысле, услать их на воображаемый остров и никак не взаимодействовать.

— Да, это я и предлагаю. Людей, которые знают, как сделать больнее всего, иногда лучше держать подальше. Убрать их из своего окружения.

— Я не хочу разрывать отношения навсегда. Мне бы научиться справляться с этими чувствами, оставаясь частью семьи.

— Наверное, стоит пока набираться сил и выжидать.

— Это слишком расплывчато. Посоветуйте мне способы наладить ситуацию.

— Вы должны найти их сами.

— Как же так. Это ведь вы должны научить меня обращаться с людьми. Чтобы я могла выруливать в нужную сторону, а не пускать отношения ко дну. Находиться в одной комнате с родными без ненависти к ним. Любить их, не испытывая гнева.

Телефон на тумбочке начинает жужжать.

— Доктор Нора, мне пора идти.

— Но у нас еще одиннадцать минут.

— Что поделать. Мне из ФБР звонят. Перекиньте мою историю другому доктору, и мы с ним пообщаемся позже.

— До встречи! — говорит доктор Нора и отключается.

Я беру трубку:

— Детектив Камповилья?

— Мисс Баратта, я хотел задать вам пару вопросов про Роландо Гульотти.

— Гульо?

— Да. Вам удобно говорить?

Я выхожу с телефоном на балкон. На площади царит безмятежность. На Апуанские Альпы опустилась темнота. Когда яркая луна выглядывает из-за туч, белые вершины так и зажигаются на горизонте.

— Чем могу помочь?

— Мы пока затрудняемся документально подтвердить операции «Стильного гангстера», и нам нужна помощь в обнаружении мистера Гульотти.

Я прокручиваю список контактов.

— Сейчас перешлю его номер. Но он не ответил ни на один звонок после смерти дяди Луи. Сложно сказать, что у него на уме. Загадочный человек.

— Понял. А когда вы в последний раз виделись?

— Весной вроде, на причале в Перт-Эмбое. Дядя Луи тоже там был.

— У нас есть распечатки звонков мистера Каподимонте, но, похоже, мистер Гульотти постоянно менял номера. Дядя вам что-то о нем рассказывал?

— Он говорил, что Гульо много чем занимается. Он выступал как посредник и за годы с какими только импортными товарами не работал. Мрамор, само собой. Оливковое масло. Вино. Китчевые безделушки. Фартуки. Фейерверки. Ах да, ботинки «Тимберленд». Как-то раз он открыл багажник с товарами, и я купила бусы для мамы.

— Вы нам сообщите, если он выйдет на связь?

— Разумеется.

— И если соберетесь вернуться в США, тоже известите.

От федералов не убежишь. Они знают, где ты живешь, и в любой момент могут появиться на пороге. Даже в Италии. Я поступала правильно и рассказывала ФБР все честно, но гарантирована ли мне свобода? У дяди Луи, втянувшего меня во все это, между прочим, была поговорка «Не ври — не сядешь».

Что до дела, будь дядя Луи жив, я бы попробовала убедить его вывести «Стильного гангстера» из тени. В успехе не уверена, но мне нравится представлять, что дядя уважал меня достаточно, чтобы прислушаться. Шестнадцать лет на одной работе с одним начальником — это немало, а я была наблюдательной. Я знала дядю получше многих, кроме разве что тети Лил. А вот его деловых партнеров совсем не знала. То ли племянниц в такое не посвящают, то ли достаточно принадлежности к женскому полу, чтобы тебя не пускали в мужские дела. Это останется загадкой. Отношения дяди с этими людьми были не особо близкими, но теплыми. Дела делались как надо и в срок без всяких письменных договоренностей. Похоже, что устная форма была всем только на руку.

Джо отвечает на звонок на первом же гудке.

— Джесс! — перекрикивает он шум на фоне. — Подожди, я выйду. Как ты?

— Ничего. — Голос брата успокаивает меня. — Джо, почему федералы расспрашивают меня про Гульо?

— Могу только строить догадки, но думаю, что у них трудности с выуживанием денег с офшорных счетов.

— Я даже не знаю, что там! — восклицаю я.

— А вот от них ничего не скроется.

— Зачем тогда они просят помощи у меня?

— Хотят убедиться, что ничего не упустили.

— Джо, а сколько там, на этих счетах? Как ты считаешь?

— Не знаю. Пара миллионов, наверное.

Я беспомощно опускаюсь на стул. Я и представить не могла, что рядом с дядей Луи когда-либо вращались настолько огромные деньги.

— В «Мраморе Монте» таких денег никогда не водилось.

— Потому что дядя Луи платил налоги, зарплаты и прочее.

— А в «Стильном гангстере» не платил, да? — Сердце начинает колотиться. — Что это значит? Меня могут обвинить?

— Увы, по завещанию дяди ты унаследовала все активы «Мрамора Монте», но вместе с ним все долги и обязательства. Других наследников нет, и разбираться с недоделанными делами, кроме тебя, некому. ФБР и налоговая относятся к «Стильному гангстеру» как к законному бизнесу. Потому и раскручивают ниточки банковских операций и пытаются подвести под налогообложение. Вот что им нужно.

— Хотят получить свое. Могла бы и догадаться. — Я вытираю лоб рукавом пижамы. Только бы не зарыдать. — Джо, мне очень нужна твоя помощь. Я просто хочу… чтобы все это осталось позади.

— Понял тебя. Мы можем заявить, что дядя Луи держал деньги на счетах временно и собирался в дальнейшем уплатить налоги.

— А сработает?

— Попробуем, — отвечает Джо и тяжело вздыхает. — Можешь сделать мне одолжение?

— Конечно.

— Мама с папой волнуются за тебя. И скучают.

Чем дольше я в Италии, тем меньше мыслей о Лейк-Комо.

— Можешь написать им письмо, послать сообщение, хоть что-нибудь?

— Я подумаю.

Поблагодарив брата, я вешаю трубку. Прохлада навевает воспоминания о прошлой осени в Нью-Джерси. Об одном дне с мамой и дядей Луи, который хочется занести в заметки.

Мы с мамой и дядей Луи стояли на влажной земле перед участком Каподимонте на кладбище Святой Екатерины. На семейном памятнике из полированного «калакатта неро» сверкали золоченые буквы. Сам памятник был выполнен в виде двери — в детстве мне говорили, что она ведет прямо на небеса.

— Поступай правильно — и попадешь в рай, — любила повторять бабушка Монте.

Здесь покоились мои предки со стороны Каподимонте: Филомена, Луиджи, Мария Луиза и zia Джузеппина. Дядя Луи и тетя Лил позаботились о своих могильных плитах заблаговременно. А газон на нашем последнем пристанище был не хуже, чем на поле для гольфа в элитном загородном клубе.

— Даже после смерти все должно быть красиво, — произнес дядя Луи.

Они с мамой стояли у недавно установленного надгробия бабушки Монте. Матовые золотые буквы отлично смотрелись на черном мраморном ониксе. Дядя Луи смахнул с могильной плиты пару опавших листьев.

— Ну как вам? — спросил он.

— Прекрасно, дядя Луи.

— А тебе нравится, Филли? — осторожно поинтересовался дядя.

— Она была святой, — только и сказала мама, промокнув глаза.

Стоило кому-то из Монте или Баратт умереть, сразу после мессы покойного спешили причислить к лику святых, отбросив некоторые факты и полностью переписав биографию. Злодеи становились героями, герои — святыми, а святым потом возносили молитвы, чтобы похлопотали там за нас в раю. Каждому была уготована своя роль как в жизни, так и после смерти.

Дядя Луи отступил чуть назад и, прищурившись, еще раз оглядел памятник.

— Думаю, маме бы понравилось.

От этой мысли глаза его наполнились слезами. Тут же разыгрался ветер. Он подхватил с земли сухие листья и закрутил их, как шары с номерами выигрышных билетов в лототроне. Дядя Луи с его претензией на суровость мог бы сказать, что глаза заслезились из-за ветра. Но оправдания были ни к чему. Приближался День благодарения, а с ним и мысли о всех, кого мы потеряли, в том числе о бабушках и дедушках. Неважно, Баратта или Монте, отпускать любимых было почти так же тяжело, как отпускать гнев.

— Миритесь сейчас же, — внезапно выпалил дядя Луи, будто мысль свалилась на него с лавандового неба, как бумажная звездочка. — Все эти ссоры уже надоели. Жизнь так коротка. Давайте. Прямо здесь, под открытым небом, в этом священном месте, где нас никто не слышит, кроме мамы. Поговорите же.

Мама начала первой:

— Как ты можешь все еще злиться на меня, когда я оплакиваю свою мать?

— Ну а я оплакиваю свою бабушку.

— Соболезнования нам всем, — тихо проговорила мама.

— Бабушка Монте хотя бы не сговаривалась с бабулей Би за твоей спиной, когда вы с папой ссорились. Она оставалась на твоей стороне. На стороне своей дочери.

Мама повернулась ко мне:

— Не спорю, у нас с папой тоже было не все гладко. У меня даже нервный срыв случился вскоре после свадьбы.

— Что?

Неприятно узнавать, что у твоих родственников были проблемы с психикой, хотя чему я удивляюсь.

Дядя Луи поднял ладони параллельно земле и сделал такой жест, будто месит тесто, этим он призывал меня не горячиться и слушать спокойно.

Мама кивнула и полезла под пальто, чтобы вытянуть из-под бретельки лифчика чистый платочек.

— Я тогда пошла к отцу Раушу, и он пообещал организовать признание брака недействительным. А ты уже подала на аннулирование? — сверкнула она на меня черными глазами.

— Я не собираюсь тратить на это пять тысяч долларов, когда у меня машина не на ходу.

— Мы с папой все-таки остались вместе, как можно догадаться. После того срыва, пережив очень сложное время, мы полюбили друг друга еще сильнее. Родился Джо, потом Конни, а потом ты, наш нежданчик.

— Я думала, ты всегда мечтала иметь троих детей.

— Хотелось, чтобы ты считала себя частью плана, однако на самом деле третьего ребенка мы не планировали. Но ты появилась и принесла нам только радость — по крайней мере, когда задышала самостоятельно и отпала необходимость в реанимации.

— В какой реанимации?! — Я вытаращилась на дядю Луи, но он потупил глаза. — Меня держали в кювезе?

— Целый месяц.

— Семь недель, Филли, — поправил маму дядя Луи.

— Ты приходил каждый день, Лу. Этого не отнять.

— Каждый день? Почему же ты мне не рассказал?

— Не мне такое рассказывать.

— Мам! Ну ты-то почему мне не рассказала?

— Мне так посоветовали. Возможно, твои проблемы с тревожностью проистекают из того времени в инкубаторе, но это лишь предположение, — ответила мама.

— А почему сейчас рассказываешь?

— Ну мы тут вроде откровенничать пытаемся! — возмущенно всплеснула она руками. — Я всю жизнь за тебя тряслась, понимаешь? Не вини меня, я хотела когда-нибудь рассказать, но после первой твоей панической атаки педиатр меня отговорил. Сказал, что тебя это только еще больше растревожит. К другим врачам я тоже обращалась, уж поверь. Стольких объездила. Курсировала до Белмара и обратно чаще, чем фургон с пивом. Много ли я знала о тревожности? Да в этом толком никто не разбирался. Один врач мне сказал, что можно не обращать внимания, мол, перерастешь. Не переросла. И куда мне было бежать?

— Мне очень жаль.

Почему я так сказала? Точно не с позиции слабости. Скорее, от облегчения. Теперь-то, после ее признания, я поняла, почему она меня удерживала, просила не рисковать и отговаривала учиться в университете с общежитием. Просто боялась, что я умру.

— Я желаю тебе счастья, — сказала она.

— Правда? Тогда хватит подталкивать меня к примирению с Бобби.

Мама тяжело вздохнула:

— Да, это не мое дело, но вот такие дела и волнуют материнское сердце больше всего.

— Мам. Прошу тебя. Хватит шушукаться с Бейб Биланчей.

Одобряя мой тон, дядя Луи показал мне «окей» из-за маминой спины.

— Не понимаю, о каких ты шушуканьях. После вашей свадьбы мы стали одной семьей.

— Нет, не одной. Они не кровные родственники. Бывшие свекры, и только.

— К чему ты ведешь? — Мама раздраженно растопыривает пальцы. — Чего ты хочешь? Как мне себя вести? Скажи, что делать, и я сделаю.

— Перестань таскать Бобби куриные отбивные.

Мама подняла глаза к небу и скосила их, будто читая надпись на летящем в вышине дирижабле.

— Клянусь, что больше не зажарю ни единой отбивной для Бобби Биланчи.

— Спасибо.

— Только мне ведь еще жить в нашем городе. И как тогда? Мы с Бейб дружим с детского сада. Нам казалось, что после вашего развода мы повели себя очень по-взрослому. Не позволили ему расколоть нашу многолетнюю дружбу. Это же не кран, который захотел — выключил.

— Общайтесь себе сколько влезет, просто меня не трогайте! Мам, послушай внимательно. Я не хочу дарить людям ложные надежды. Не хочу ранить Бобби. У меня нет никаких сомнений. Возвращаться я не собираюсь. Я собираюсь двигаться дальше. И всем людям со стороны ты должна нести посыл «Я поддерживаю свою дочь».

— Справедливая просьба, Филли, — замечает дядя Луи, втаптывая в землю соломинку носком коричневой замшевой туфли от «Гуччи».

— Конечно, я тебя поддерживаю. Ты нашла приют в нашем доме! — выкрикивает мама так, что ее голос разносится по всему кладбищу. — А меня кто поддержит? Я получаю одни упреки. И как так жить?

Мне в голову пришел один пост, которым я поделилась в Инстаграме. Он гласил: «Если вас затягивает вихрем хаоса, не паникуйте, а вспомните, кто вы и в чем ваша цель». Я решила попробовать.

— Мам, ты просишь прощения?

— От всего сердца, — ответила она, топнув ногой по прикрытой соломой глине.

— Я тебя прощаю, — проговорила я. Совершенно искренне.

— А теперь обнимитесь, девочки. Давайте, — проворковал дядя Луи, разводя руки так, словно сам хотел обнять весь мир.

Я прижалась к матери. Хотелось оставить все ссоры позади. Я уткнулась лицом ей в шею, как в пять лет, когда мне было непонятно, где заканчивается облако духов «Шалимар» и начинается она. Только теперь это я утешала ее. Место, где мы стояли, служило напоминанием, что свою мать она больше не увидит никогда в жизни. Все секреты, все незаданные вопросы, все несказанные слова ушли в могилу вместе с бабушкой Монте. Исчезли безвозвратно. Но моя мать еще жива, и, пока это так, шанс наладить общение остается.

Закрыв приложение заметок, я возвращаюсь в квартиру. Запираю стеклянные двери на щеколду и задергиваю шторы. Потом ложусь на кровать и укрываюсь одеялом. Смоки запрыгивает на него сверху и, как обычно, пробирается к моему лицу, утопая лапками в складках стеганых квадратиков.

Я дико устала, и глаза сами закрываются, но тут экран телефона вспыхивает в темноте. Сообщение от Анджело:

Улыбаясь, я набираю ответ:

Я всю жизнь извинялась за свою мать, так что чувства Анджело мне понятны. Но для меня бальзамом на душу было общество дяди Луи.

Повезло Анджело, у него маленькая семья. Наверное, так проще. Неужели мы с родными слишком близки? Все дело в том, что мы любим совать нос куда нас не просили? И верим, что тайное не станет явным и никому не навредит, даже если не сообщить собственной дочери, что малюткой она лежала в кювезе? Стоит ли вообще предъявлять претензии родителям, не рассказавшим, что ты чуть не умерла сразу после рождения? Какой толк тебе от этой информации?

Кажется, ни мне, ни хозяйке квартиры с ее сыном в этих делах не разобраться. А психотерапевт тем временем советует обрубить все связи, пока я все для себя не проясню. Могу поспорить, доктор Нора не итальянка. Ей не понять, что я временами ненавижу, но все же люблю своих родных. На следующей встрече я объясню, что хоть Монте и Баратты — в каждой бочке затычка, бочки эти хранят что-то очень ценное.

Желто-оранжевое, цвета бархатцев, солнце пробивается сквозь облака и заливает светом мраморный архитектурный ансамбль: собор, баптистерий и, il più famoso[73], падающую Пизанскую башню. Я делаю снимок и выкладываю его в Инсту с подписью: «Как же Инста без этого #ЕщеОдноФотоБашни».

Башня похожа на неустойчивую стопку фарфоровых тарелок на кухне дорогого отеля — кажется, задень ее слегка, и все рухнет. Слои желтовато-белого мрамора перемежаются свободно пропускающими свет арочными конструкциями. Газон вокруг бежево-коричневый, как гобелен, краски которого от времени поблекли, и только несколько золотистых нитей посверкивают на свету. Мы с Конором прогуливаемся мимо статуй святых и затейливо украшенных мраморных урн на постаментах, сокровищ эпохи Возрождения.

— Prato dei miracoli, — произносит Конор.

— Целое поле чудес мне ни к чему. Хватит и одного. Ключей от новой квартиры, где позволено держать животных.

— Я помогу тебе с поисками.

— Ты и так много сделал для меня. Квартира в доме синьоры Страццы просто прекрасна. Но Смоки я не брошу. «Ох уж эти кошатницы», знаю. Но теперь я одна из них. В детстве у меня не было питомцев, мама животных терпеть не могла. Вот ведь повезло поселиться у хозяйки с таким же отношением.

— Одни и те же проблемы преследуют нас, пока с ними не разберешься, — замечает Конор.

— Меня по жизни изводят, тебе не кажется? Вот и от ФБР никак не отделаюсь.

— Почему бы просто не закрыть «Мрамор Монте», не начать все заново? — предлагает Конор.

— Потому что не хочу быть злодейкой, оборвавшей столетнюю историю семейного дела.

— Вот на это они нас и ловят. Слово на букву «П».

— Привязанность.

— Память, — поправляет меня Конор.

Я беру его под руку.

— Ты ведь справился с управлением отцовской фирмой, может, и у меня получится.

— После смерти отца я выбрал стратегию расширения. Папа был очень крут, но слишком осторожен. Я говорил ему: «Пап, я тут. Я хорошо знаю Италию. Пользуйся этим. Давай попробуем!» — но он идею не поддержал. Когда он умер, я подумал: мы экспортируем мрамор из Каррары, почему не расширить ассортимент товаров? Теперь фирма возит еще камень из Шотландии и вино из Апулии.

— Превращаешься в Гульо. Я так не хочу. Мне нравится то, что есть. Мрамора и камня достаточно. И рисовать я люблю. Благодаря тебе этим и занимаюсь. У меня с самого прибытия в Италию не возникало нужды в бумажном пакете.

Конор, прищурившись, разглядывает башню.

— Хочешь забраться наверх?

— Не особо.

— Боишься высоты, что ли? Она не обрушится, правда.

— С моим-то везением вполне может.

— Люди, которые ее возводили, не знали, что грунт здесь такой мягкий. Но что-то делать с ним было поздно, поэтому, наращивая высоту клонящейся башни, они придумывали способы удержать ее на месте. Например, утяжелить одну из сторон. Но башня продолжала падать несмотря ни на что.

Я склоняю голову набок, подлаживаясь под башню.

— Зачем было продолжать бессмысленную работу?

— Строители не считали ее бессмысленной. Недостатки сооружения стали для них достоинствами.

— Знал бы ты меня в пору нестойкости. Мама тоже чего только ни делала, чтобы меня исправить. В детстве она повела нас с сестрой на концерт Синди Лопер в «Радио-сити». Хотела, чтоб мы увидели вживую бесстрашную итальянскую девушку. Выходя замуж пять лет назад, я готова была спустить все деньги на торт от Сильвии Вайншток, потому что мечтала о сладкой Пизанской башне, как на свадьбе у Синди Лопер. Когда мы с женихом пошли обсуждать меню и черед дошел до десерта, я предложила торт в форме Пизанской башни. Подготовилась, картинку из интернета распечатала. Но Бобби хотел кремовые розочки и фигурки жениха и невесты наверху. Как было у его родителей.

— И что ты сделала?

— Прогнулась, — грустно вздыхаю я. — Сказать по правде, тогда я и поняла, что долго мы не протянем. Лежала в постели и думала: это всего лишь торт. Как можно из-за такого спорить?

— Отказалась от мечты, значит.

— Побоялась отстаивать свои желания.

— Ох уж эти матримониальные проблемы, — качает головой Конор. — Будешь в следующий раз выходить замуж — возьми да и закажи торт по своему выбору.

— Может, возьмем да и заберемся на башню?

— Ты вроде боялась высоты.

— Я выбираю быть храброй.

Зимнее солнце жемчужиной поблескивает в белом небе Каррары. Я любуюсь на гору, держа Смоки на руках.

— Не будет больше красивого вида, Смоки. Мы не можем остаться там, где нам не рады.

Чмокнув котейку, я укладываю ее подремать в корзинку.

— Не переживай, не пропадем. Куда я, туда и ты.

Синьор Фабрини сдает квартиру на первом этаже в здании рядом с кофейней «Леон д’Оро». Сообщила мне об этом, еще и бесплатно налив эспрессо, синьорина Ледонне, большая любительница кошек. Квартира без вида, зато кофе всегда под рукой.

Я беру сумочку, жакет и ключи. Запихиваю телефон в задний карман и открываю дверь. На коврике конверт, подписанный синьорой Страццей. Хочет поторопить, наверное. Ладно, вскрою сразу. Умение принимать плохие новости — настоящая суперсила. Что мне какое-то выселение, когда под меня ФБР копает.

Хвала тебе, святая Димфна! Мантра «Бобби Биланча без паники» мне больше не нужна, теперь будет «Джесс Баратта останется», потому что письмо извещает как раз об этом! Я откладываю жакет, сажусь за стол и открываю ноутбук. Нужно кое-что дописать в дневниковый раздел «Тирами».

Конор со своим другом и помощником Гаэтано и мы с Фаррой ранним утром садимся на поезд на станции Каррара-Авенца, чтобы ехать в Сиену. Вагоны покачиваются и дребезжат в такт стуку колес. Холмы Тосканы, окрасившиеся в соломенный цвет под золотистыми лучами утреннего солнца, от контурной вспашки похожи на лоскутное одеяло с редкими крапинками домиков, выкрашенных в цвет пончиков с сахарной глазурью.

Будь у меня сейчас возможность любоваться видом откуда угодно, хоть с луны, я бы все равно выбрала смотреть на Италию из этого поезда. Он будто мчится сквозь прошлое, когда провинции, разделенные непохожими диалектами, горными хребтами, серебристыми озерами и серо-зелеными реками, были сами по себе. Я снимаю пролетающие за окном пейзажи на видео. Открываю Инстаграм и отправляю ролик. «Идем за грибами, но сначала поездом».

Листаю ленту. Конни выложила семейное фото с ужина в День благодарения. Надо же. Они позвали Кармелу и Марину, сестру и племянницу тети Лил. Увеличив изображение, я разглядываю лица племянников и племянниц, надевших фетровые шляпы, как у первых поселенцев. Тоска по дому накатывает волной: дети так быстро растут, а я все пропускаю. Передвигая изображение, я натыкаюсь на лицо мамы, которой некому было напомнить освежить помаду. Остался лишь тонкий ярко-красный контур, как на присосках осьминога.

Я очень далеко от дома, но принять необходимость отъезда так и не смогла. В Америке День благодарения (впервые без дяди Луи), а в Тоскане последние недели сезона сбора трюфелей. Конни замечает, что я онлайн, и шлет сообщение: «Люблю!» Я отвечаю тем же.

Подозреваю, что Конор и Гаэтано решили взять меня в поход именно сейчас, чтобы отвлечь от праздников. Я идею всецело поддержала. Купила по случаю темно-синие шерстяные брюки с подтяжками. А еще на мне короткий оранжевый стеганый жилет и туристические ботинки в цвет. В жизни не носила оранжевое, но нам предстоит день в лесу, и если вдруг я потеряюсь, в таком наряде есть шанс быть обнаруженной до Рождества.

— Поедим? — спрашивает Конор.

В коричневых вельветовых брюках он словно Аберкромби, а Гаэтано — его Фитч в черном свитере и джинсах. Пара деревенских сквайров и их спутницы в шерстяной одежде отнеслись к походу за трюфелями, ну или хотя бы к подбору костюмов, со всей серьезностью.

— Что у нас есть?

— Я взял столько еды, что хватило бы на поездку в Восточном экспрессе, — смеется Гаэтано. Он высок, строен, черноволос, кареглаз и изящными южноитальянскими чертами напоминает мужчин Баратта. — Вино тоже захватил, — добавляет Гаэтано, показывая две бутылки.

— Чего же ты ждешь? Наливай! Per favore. — Фарра подставляет пластиковый стаканчик.

На ней шерстяная юбка в шотландскую клетку и красный кожаный бомбер. Из-под черной бейсболки выбивается сзади нетугой хвост. Теперь и Фарра в нашей компании. Друзей у меня все больше. Я закрываю Инстаграм. В своей новой жизни я хочу быть здесь и сейчас.

Конор подсаживается на соседнее место. Гаэтано и Фарра уснули под мерное покачивание вагона.

— Со мной связались клиенты из Джерси. Те, что работают и с Гульо. Волнуются. Говорят, Гульо пытается раздобыть деньги на адвоката. Федералы взяли его в Бриэле.

— Ничего себе. Скоро и мой черед придет, — вполголоса отвечаю я.

— Будь у них что-то на тебя, из страны бы ты не выехала.

— Я рассказала все, что знала.

Нерешенные деловые вопросы — как супружеские проблемы: чем дольше откладываешь, тем сложнее разбираться. Если вообще осмелишься. Конор откидывается в кресле и закрывает глаза. А я не сплю, я пишу. Вспоминаю нашу с Бобби последнюю встречу в «Томпсон, Томпсон и Томпсон».

Стоя у длинного стола в офисе адвоката по разводам в Спринг-Лейке, я взяла графин с серебряного подноса и налила себе стакан ледяной воды. За стеклянной перегородкой показался Бобби, и я помахала ему.

— Привет, Джесс! — чмокнул он меня в щеку, перед тем как сесть.

Я налила стакан воды и ему.

— Неужели мы правда разводимся? — произнес Бобби, сделав глоток.

Было больно видеть его таким грустным. Бобби Биланча никогда не унывал, а теперь вся его жизнь — уныние.

Но сдаваться было нельзя, и я утвердительно кивнула. Когда молчишь, меньше вероятность расплакаться.

— Безумие какое-то. Я ведь по-прежнему люблю тебя. Мы можем купить дом. Знаю, ты душевую кабину терпеть не можешь. Давай переедем. Будет тебе ванна размером с озеро Комо. Все что пожелаешь.

Я села рядом с Бобби и взяла его за руку.

— Дело не в доме. И не в ванне. Не думаю, что я хоть где-то смогу стать счастливой. По крайней мере, пока.

— Что было не так? Наша семейная жизнь только началась. Проблемы есть у всех, но мы справлялись. Да, к нам пришла беда, но…

— Не просто беда, а знак.

— Послушать твои речи о нашей совместной жизни, так это какая-то strega[74] на улице навела на нас порчу. — Бобби откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— Не на тебе лежит ответственность за мое счастье.

— Вот тут не соглашусь. Как муж я должен делать тебя счастливой. Я в том числе ради того и женился.

— А если ты не можешь сделать меня счастливой?

Впервые за все годы брака Бобби отвернулся от меня.

— Тогда надо разводиться, — согласился он.

Сиена мирно покоится на холмах Тосканы, а тонкий слой облаков окутывает крыши домов, будто вуаль из прозрачной органзы. Сложенный из янтарного кирпича исторический центр города начали строить еще в XII веке. Прямо на наших глазах поток розово-оранжевого света прорезает серое небо, заливая светом веерообразную площадь, похожую на оперную сцену после поднятия занавеса. Это та самая Италия, какую описывал Шекспир, — с карнавальными шествиями, цветастыми гербами, яркими флагами, народной музыкой и танцами прямо на улицах.

На вокзале нас встречает наш проводник, Рафаэль, trifolau — специалист по сбору трюфелей, а с ним жизнерадостный бигль по кличке Форца. Рафаэль — крепкий итальянец из Сан-Миниато, коренастый и ловкий, с искоркой в глазах и жесткой щеткой усов. Вместе с ним и собакой мы грузимся в пикап и отправляемся вверх по склону. Я собираюсь искать трюфели, позабыв о ФБР, Гульо и всех моих печалях.

На грунтовой дороге к месту произрастания трюфелей машину отчаянно трясет.

— Главное напоминать себе, — говорит Конор, — как вкусны будут найденные трюфели. Любые неудобства того стоят!

— Повторяй это чаще, пожалуйста, — просит его Фарра.

Рафаэль идет за Форцей, а вслед за ними и мы углубляемся в лес по узкой тропке. На пути небольшой ручей, мужчины перепрыгивают его, а мы с Фаррой медленно перебираемся на другую сторону по камням.

Мы проходим около полумили, как вдруг Форца принимается лаять и кружить вокруг дерева в паре метров от тропинки. Рафаэль делает нам знак пока стоять на месте. Вскоре собака начинает откидывать лапами ветки и листья у подножия дерева, обнажая голую черную землю. Будто могильщик, она роет глубже, формируя ямку. Рафаэль опускается на колени, достает из кармана лопатку и осторожно скользит ею по стенкам ямки. Вскоре ему удается добыть черный округлый гриб с белыми прожилками.

— Brava, Форца! — хвалит собаку Рафаэль и показывает нам добычу. — Tartufo! Splendida![75] — восклицает он и убирает трюфель в полотняный мешочек на поясе. — D’oro. Я приезжал месяц назад. Ничего не было. Отличный день мы выбрали! Кто хочет покопать?

Я вызываюсь, надеваю перчатки и встаю на колени рядом с Рафаэлем. Форца снова лает.

— Наверное, тут еще есть, — поясняет Рафаэль.

Я роюсь в земле руками, пытаясь нащупать гриб.

— Нет, надо копать! — велит мне он.

Я пытаюсь делать как Форца, но проводник все равно недоволен.

— Покажите как, — прошу я.

Рафаэль копает руками вглубь ямки. Закрыв глаза, он пробирается к корням дерева.

— Se non scavi in profondità avrai sempre fame.

Урок очень прост: кто не копает, всегда голодает. Не знаю, что на меня находит, но я тут же вонзаюсь руками в холодную землю. Продравшись сквозь переплетение корней, утопаю пальцами в рыхлом слое.

— Сейчас-сейчас! — кричу я и ковыряю дальше, пролезаю все глубже, пока не нащупываю гладкий камень. Нет, не камень — гриб. Вцепляюсь в него обеими руками и высвобождаю из земли. Форца лает. Я поднимаюсь и протягиваю трюфель Рафаэлю: — Non voglio avere fame![76]

Рафаэль стряхивает землю с трюфеля и возвращает его мне. Я убираю гриб в поясной мешочек.

Форца и Рафаэль уводят нас глубже в лес. Собака бежит то к одному дереву, то к другому. Мы выбираем такое, корни которого выступают над землей и оплетают ее, как паутина. Наш проводник показывает, где копать, и все очень стараются. Фарра проявляет особую настойчивость и с помощью Рафаэля тоже выуживает из-под корней небольшой трюфель. Она ликует, но сил у нас почти не осталось. Мы решаем спуститься с горы пешком. По пути нас встречают удивительные сюрпризы: серебряный ручеек, голубое озерцо и лиловое закатное небо, уходящее на горизонте в лавандовый.

В поезде на обратном пути Конор, Гаэтано и Фарра играют в карты. Я сижу с книгой, но вдруг слышу жужжание телефона в рюкзаке. Еще сообщение от детектива Камповильи:

Я отпираю входную дверь. Смоки несется встречать меня. Почему никто не рассказывал мне, как приятно возвращаться домой, когда там ждет любящий питомец? Я кладу рюкзак на диван, включаю свет, открываю двери на балкон. Расшнуровав туристические ботинки, наконец выпускаю ноги на свободу. Потом стягиваю носки и бросаю их на пол. Уже по пути к ванной замечаю на кухонной тумбе букет подсолнухов.

Не успеваю я выложить фото букета с подписью «Любимые цветы Паваротти», как раздается стук в дверь.

— Мама приглашает тебя на ужин, — объявляет Анджело с порога. Он с любопытством разглядывает мою походную одежду.

— Ходила за трюфелями, — объясняю я.

— Понятно. Так что насчет ужина?

— Очень мило со стороны твоей матери пригласить меня. Она и так много сделала. Позволила мне оставить кошку. Что может быть лучше? Джейк Джилленхол поселится этажом ниже и влюбится в меня? Мне снизят арендную плату? — шучу я, потирая руки.

— На последнее вряд ли можно рассчитывать, — улыбается Анджело, облокотившись на дверной косяк. — Тебе нравятся такие, как Джилленхол?

— Наверное.

Хоть у Анджело и есть девушка, флиртовать с ним приятно.

На одежде Анджело пятна от скипидара и оставшиеся после шлифовки полоски каменной пыли. Обувь заляпана каплями краски и напоминает картины в стиле пуантилизма. Анджело Страцца потихоньку начинает мне нравиться.

— С удовольствием принимаю приглашение.

— Мама будет очень рада.

— А ты? — вырывается у меня.

— Я всегда тебе рад, — удивленно отвечает он.

— Хорошо. Во сколько встречаемся?

— Через час сможешь?

— Perfetto.

Анджело стоит и смотрит на меня. Уровень воды в ванне наверняка поднялся уже высоко. Пора прощаться, но сын хозяйки не двигается с места.

— Va bene. Увидимся через час, — говорю я, чуть подталкивая входную дверь.

— Va bene, — вторит он и закрывает дверь за собой.

Я сбрасываю запачканную землей одежду и забираюсь в ванну. Смоки запрыгивает на раковину и смотрит на меня.

— Чего ты? Я на ужин собралась.

Смоки не отводит глаз. Наоборот, глядит слишком пристально.

— Анджело уже занят, ясно? У него есть девушка. Так что не вариант. Ну поцеловались мы разок, ничего такого. То было на прощание. А сейчас просто визит вежливости. Обычный ужин.

Но Смоки не верит. Соскочив с раковины, она удаляется в гостиную. А я до подбородка опускаюсь в горячую воду с пеной. В пузырьках тело ощущается невесомым. В Карраре я уже приняла больше ванн, чем за всю жизнь в Лейк-Комо. Мне не хватало того, чего я толком не знала. Есть что обсудить на следующей сессии с психотерапевтом.

— Я из тех, кто любит ванну, — вслух произношу я. — Душ — это не по мне.

Лежа в воде, я пишу ответ детективу Камповилье:

Положив телефон на махровое полотенце, я вновь ухожу в воду. На ее поверхности серебристыми комьями громоздится пена. Как я жила все эти годы, отказывая себе в удовольствии поваляться в горячей ванне с пеной, пахнущей калабрийским апельсином, словно запасы пены, покоя и радости ограничены? Проект за проектом я любовалась на шикарные ванны клиентов, а потом выходила из их домов и жила дальше в состоянии депривации, будто ничего другого и не заслуживаю. Видать, жизнь представлялась мне сплошной каторгой, мучением, крестовым походом, а самобичевание — способом заработать местечко в раю. К чему откладывать? Девочки-католички предпочитают страдать в настоящем, чтобы не расплачиваться в будущем. Тридцать четыре года ушло, чтобы понять, что подавляемое желание было не прихотью, а потребностью.

Я вылезаю из ванны, наспех вытираюсь и открываю на телефоне свои заметки для психотерапии. «Там, где я живу, должна быть ванна. И никаких компромиссов», — набираю я, а потом принимаюсь записывать очередное воспоминание.

У тоннеля Линкольна со стороны Джерси собралась большая пробка. Мы с дядей Луи тогда ехали в «Ди энд ди билдинг» за золотым смесителем и фурнитурой для роскошной ванной комнаты во Франклин-Лейксе. В тот день мне как раз прислали бумаги о разводе со всеми подписями и печатями, и дядя Луи решил воспользоваться моментом и поделиться со мной мудростью. Бумаги я взяла с собой, они лежали в рабочей сумке, словно обычные рабочие эскизы. Я как раз просматривала текст, как вдруг дядя Луи ни с того ни с сего сказал:

— Ты еще можешь вернуться к Бобби.

— Зачем мне это?

— Может, он тебя и не понимает, зато не избивает.

— Низковато ты ставишь планку.

— Я встречался с одной девушкой из Ньюарка, и она часто лупила меня зонтиком. Я благодарил небеса за сухую весну шестьдесят девятого года. Без дождей нам было так хорошо.

— Неужели ты ради девушки аж в Ньюарк таскался?

— Влюбленный мужчина преодолеет любые расстояния. Шесть часов будет в автобусе стоя ехать ради желанной девушки и даже не пикнет. Уж я-то знаю, у меня тогда машины не было.

— Хорошая, видать, девушка была.

— Очаровала меня. Но потом разочаровала. Так что никаких сожалений. — Дядя на мгновение выпустил руль, чтобы сложить руки в молитвенном жесте. — А у тебя?

— Для моих сожалений скоро понадобится камера хранения. Я все сделала неправильно. Надо было пожить где-нибудь еще, кроме Лейк-Комо, до того как выходить замуж. Где угодно. Даже необязательно далеко. В Си-Гёрте. В Филадельфии. Хоть где. Из дома мужа в двух кварталах от родительского мир казался таким же, как из окна моей прежней спальни. Узнай я жизнь, может, и решения приняла бы получше.

— Другие — да. А лучше ли, неизвестно. Многие мечтают переписать прошлое, и будь у людей возможность что-то изменить, они бы так и делали, но стали бы при этом счастливее — кто знает? Переделки — это риск. Кот в мешке.

— Ты же говорил, что, побыв далеко от Лейк-Комо, смог оценить его по-новому.

— Италия определенно меня изменила, — кивнул дядя Луи. — Но это был не курортный вояж. Я работал как вол, а еще остался с разбитым сердцем. Но такова уж судьба. Не надо оглядываться назад. Шея заболит и душа.

Обручальное кольцо дяди стукнуло о руль.

— У тебя не бывает чувства, что ты задыхаешься от последствий своих решений?

— Бывает, что они немного давят. У меня хватает обязательств. Воплотить в жизнь мечты моего отца, например. Преемственность — как утяжеленное одеяло. Дарит чувство безопасности, но мешает двигаться. Меня всегда тревожило, что ты вышла за Бобби Биланчу, с которым начала встречаться в студенчестве, а до этого училась в школе. Знакомство с миром и общение с разными людьми тебе бы не повредило.

— И ты говоришь мне это только сейчас?

— Ты не просила совета.

— Жалко, что я не знала, что мне нужно.

— Не попробуешь — не узнаешь, как иначе? Ну не сложилось. Бывает. Складывается — живешь вместе дальше. Всему, что я знаю о браке, меня научила жена. Лил на моей стороне. Всегда и во всем. Связывая жизнь с кем-то, мы от чего-то отказываемся, но многое и приобретаем. Кому хочется неприятного общения после тяжелого рабочего дня? Мне важно, чтобы со мной были милыми.

— Джейн Остин тоже превозносила «милых» и «милейших». Кстати, вышла отличная аудиоверсия «Гордости и предубеждения», читает Розамунд Пайк. Надо будет скачать.

— Только если хочешь, чтобы я уснул за рулем. Такие аудиокнижки усыпляют не хуже колыбельных. Все пишут тонны писем и отправляют их на почтовых лошадях. А в конце меланхоличная героиня обязательно получает красавчика. К тому же богатого. Впрочем, не говорю, что счастливый конец — это плохо, — подумав, добавляет дядя Луи.

Я влезаю в джинсы и свитер. Причесываюсь. Крашу губы. Помада служит женщинам Баратта орудием, все равно что браслет великой Исиды для Чудо-женщины[77]. Взяв из буфета бутылку вина, я целую Смоки и уже перед самым выходом вспоминаю про трюфель. Сжимая в руках полотняный мешочек, иду вниз ужинать с Анджело и его матерью.

Дверь мне открывает синьора Страцца.

— Sono felice!

— Come sta, signora?[79] Это вам! — протягиваю я бутылку вина и мешочек.

— Tartufo! — визжит от радости синьора, заглянув внутрь.

— Я сама его выкопала.

— Grazie mille, — благодарит она, прижимая мешочек к сердцу.

— Нет-нет, это вам grazie mille — за то, что позволили оставить Смоки. Нехорошо человеку быть одному, так и в Библии написано.

До меня вдруг доходит, что я говорю это вдове, чувствующей себя одиноко постоянно.

— Не поймите меня превратно, синьора, — добавляю я.

Хозяйка кивает и вытягивает руку, как модель, показывающая призы на телевикторине.

— Вы знакомы с Далией?

Девушка Анджело появляется из-за угла с телефоном в руках. По ее спине спускается длинная черная коса. На Далии белая футболка, джинсы и укороченный красный жакет. На мне такие жакеты совсем не смотрятся, а Далии жокейский стиль очень к лицу, хотя не верится, что она хоть раз в жизни сидела на лошади. Рядом с этой красивой женщиной меня переполняет стыд. Вспоминаю тот украденный поцелуй, который я не вправе была дарить или принимать.

— Приятно познакомиться, — говорю я Далии, радуясь, что она не смотрит на меня и не видит моих красных щек.

Тот самый обеденный стол, за которым я застала синьору Страццу в тяжелую для нее минуту, теперь покрыт кружевной скатертью. На нем изящные бледно-голубые фарфоровые тарелки и хрустальные бокалы на четверых. Полотняные салфетки цвета яичной скорлупы, как и скатерть. Я будто попала в Нью-Джерси на один из воскресных обедов моей матери, хотя мама раскритиковала бы свежесрезанные цветы в центре стола за слишком длинные стебли. Стебли и правда уж очень длинные. Что тут сказать, я дочь своей матери. Я фотографирую накрытый стол.

— Вы не против, если я выложу фото? — спрашиваю я синьору Страццу.

— Va bene, — соглашается она.

«Поедание трюфелей требует нарядной сервировки», — подписываю я фотографию. Мне приходит в голову, что она очень в духе @CasaDePerrin, но тут в комментариях объявляется @JerseySidePhil, моя мать. «Как ты, Джи?» — пишет она, и смайлик со слезкой трогает струны моей души.

— Все в порядке? — интересуется синьора Страцца.

— Да-да, — отвечаю я и убираю телефон в задний карман. — Умираю с голоду, — добавляю я, устраиваясь за столом. Далия занимает место напротив. Анджело наливает ей вина. Перед тем как он огибает стол, чтобы наполнить и мой бокал, Далия хлопает бойфренда пониже спины. Этот жест предназначался больше ему, мне или нам обоим? Господи, скорее бы все закончилось.

Анджело причесался и заправил рубашку — похоже, в этой семье душ перед ужином имеет такое же значение, как у нас помада. Наверное, они с Далией потом пойдут на свидание, думаю я, пока Анджело наливает вино мне. Мы так близко друг к другу, что я чувствую запах кедра и сицилийского мандарина, исходящий от его кожи.

— Садись, — велит сыну синьора Страцца.

Она исчезает на кухне и выносит супницу. Разливает дымящийся суп по ребристым мискам. Чувствуется аромат сливочного масла и лимона. В бульоне домашняя паста бантиками, нежная, но не разваренная. Синьора Страцца натирает tartufo тончайшими ломтиками прямо в мою миску. Потом делает то же самое для Далии, Анджело и, наконец, для себя. Землистый аромат tartufo прекрасно дополняет пасту in brodo[80]. Я пробую суп; трюфель тает на языке, как снежинка.

— Un tartufo, — пробует суп синьора Страцца. — Delicioso?[81]

— Sì, sì, — отвечаю я. — А как вам, Далия?

— В этом году tartufo найти difficile[82]. — Далия говорит на иностранном языке с таким же старанием, с каким я копала трюфели.

— Я собирала их впервые, но вы правы. Чтобы найти этот, понадобилось потратить пять часов и пройти три мили. Так что ешьте не торопясь, растяните удовольствие.

Телефон Далии начинает гудеть. Извинившись, она встает из-за стола, чтобы ответить.

— Вы выросли в Карраре? — спрашиваю я синьору Страццу.

— В Авенце, это недалеко. На берегу Лигурийского моря. Мой отец работал на грузовых поездах. Перевозил мрамор в порт.

— Дедушка часто брал меня с собой, — добавляет Анджело.

Далия возвращается. Она нагибается к Анджело и тихо говорит ему что-то на непонятном мне диалекте. Анджело встает из-за стола. Его подруге надо уйти, и она извиняется перед синьорой Страццей. А мне слегка улыбается на прощание. Анджело провожает Далию к двери, и они еще о чем-то говорят. Он снова идет к столу.

— Аличе, дочь Далии, просит ее вернуться. Далия просит ее извинить.

— Итальянская версия этого имени очень красивая. Bella. У нас бы сказали «Элис».

— Этот ребенок всеми крутит как хочет, — бубнит себе под нос синьора Страцца.

— Мама! — возмущается Анджело.

— Опять ты мне рот затыкаешь!

Хозяйка встает из-за стола и направляется в кухню. Как ветеран семейных ссор за столом, я стараюсь не подливать масла в огонь. Синьора Страцца вносит основное блюдо и ставит его рядом с Анджело.

— Надеюсь, вам нравятся спагетти с горошком и сливками.

Я накручиваю на вилку пару нитей. Сливочный соус очень нежный, а каперсы и горошек имеют выраженный вкус и похрустывают. Конор не соврал, синьора Страцца отлично готовит. Хозяйка понижает голос и обращается к сыну на местном диалекте, с которым не справится ни один машинный переводчик. Похоже, речь о Далии и ее дочке. Синьора Страцца совсем как моя мать — не умеет отпустить ситуацию, а когда пытается, все равно уходит в пассивную агрессию. Диалог Анджело и его матери весьма эмоционален, того и гляди разгорится ссора. Но я продолжаю накручивать и есть спагетти. Сказать по правде, мне все равно, чем у них закончится, лишь бы мне дали добавку.

— Как вы это готовите? — вклиниваюсь я в жаркую беседу.

— Горошек запекаю с чесноком, а каперсы обжариваю, — объясняет синьора Страцца.

Старый трюк, отточенный на Филли Баратте, всегда срабатывает. Когда моя мама все больше заводится и вот-вот обрушится на всех ураганом, ее надо отвлечь. Самый верный способ — спросить рецепт чего-нибудь.

— Вы любите готовить? — спрашивает синьора Страцца.

— Обожаю. Меня всему научили бабушки. Бабуля Би родом из Апулии, с ней я освоила приготовление домашней пасты. А остальное переняла у бабушки Монте. До эмиграции ее семья — Монтини — обитала в Карраре.

Синьора Страцца опускает вилку.

— У реки когда-то жили Монтини.

— Должно быть, это мои! Бабушка рассказывала про реку.

После обеда Анджело готовит кофе. Он ставит на стол три креманки с ванильным джелато и заливает его горячим пряным эспрессо.

— Affogato, — говорит он.

— Мой любимый десерт, — отвечаю я, смакуя сливочное мороженое с кофейной ноткой.

Иногда после работы вместо ужина мы с папой позволяли себе эту изысканную итальянскую замену молочному коктейлю. Италия и Нью-Джерси многим похожи, хотя бы по части десертов.

Мы с Анджело убираем со стола. Я собираюсь помочь хозяйке с посудой, но она отнимает у меня кухонное полотенце и вешает его на крючок.

— Идите. Вы и Анджело. La passegiata[83], — велит синьора Страцца, энергично жестикулируя. — Идите!

— La passegiata? — предлагает мне Анджело.

— С удовольствием.

Вслед за Анджело я выхожу на улицу, и мы гуляем по крытой галерее у площади.

Может быть, я додумываю, но синьора Страцца была приветлива со мной и холодна с Далией. Выглядит как-то подозрительно, так что я решаю расспросить Анджело.

— Ты не рассказывал матери, что мы целовались?

— Ну кто так поступает?

— Может быть, человек, который позвал к ужину свою девушку и не сказал об этом жиличке из мансарды, которую пригласил на тот же ужин?

— Думаешь, я поступил плохо?

— Ты признался Далии, что поцеловал меня?

— Нет.

Я замираю прямо посреди площади.

— Мне кажется, Анджело, что ты морочишь мне голову.

— Что это значит?

— Ты из тех парней, которым одной женщины недостаточно.

— Ответь-ка на вопрос. Твой брак распался. Ты что, проснулась как-то утром и поняла, что все кончено?

— Разумеется, нет.

— Наверное, долго думала?

— Ну да. Такое требует времени.

— Вот как. А другим людям в отношениях, значит, время не положено?

Я молчу. Доктор Вероника учила меня не отвечать на риторические вопросы.

Анджело продолжает:

— Мне предложили работу в Милане. Просто отличную. А Далия не в восторге. Ей нужны серьезные отношения, а я, выходит, должен отказаться от места. Если честно, я бы давно уехал, если бы не мама. Совестно оставлять ее одну так скоро после смерти отца.

— Подходящий момент никогда не настанет, — замечаю я, пряча руки в карманы.

Говорим мы немного. Просто бредем по переулкам до академии, но на свежем воздухе так хорошо, к тому же я рада возможности сжечь калории. И вот мы уже около дома. Анджело придерживает для меня калитку.

— Спасибо за компанию! — бросаю я и быстро шмыгаю внутрь, чтобы не допустить никаких нежностей. Взбираюсь по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, но тут он окликает меня.

— Я не такой, как ты думаешь.

— Все мы не такие, — отрезаю я и поднимаюсь дальше. Добравшись до квартиры, выхожу на балкон вместе с телефоном, сажусь в кресло и начинаю писать.

Мама уже ждала меня. Я зашла с главного входа, не через подвал: все равно она позвала бы на разговор и пришлось бы еще по лестнице подниматься. Так повелось с самого детства. Я приходила с вечеринки или вылазки с друзьями, а на кухне меня ждали попкорн и допрос. Я выбалтывала все на свете: кто протащил на выпускной бутылку джина, кто курил травку в раздевалке, кто хвастался, что уже занимается сексом. Слушать мама умела. Она не ограничивалась теми крохами информации, что скармливала ей я, а жадно заглатывала услышанное на улицах Лейк-Комо, и ее база данных раздувалась, как рыба-шар.

— Я сварю кофе, — улыбнулась мама.

Она была уже в халате, но не сняла макияж и золотые серьги-обручи из числа приличных. Это могло означать лишь одно.

— У вас было собрание Сестринства?

— Ты представляешь, президентом избрали Тути Филинго! — поделилась мама, ставя на стол сахар и сливки.

— А тебя кем?

— Секретарем. Самая худшая должность. Получила по заслугам. Это мне за то, что не поработала на празднике в киоске с pizze fritte[84]. За все в жизни приходится расплачиваться.

— Ты хотя бы прихватила нам печенья?

— Вот, разложила на тарелке, — ответила мама, подвигая печенье в центр стола. — Семислойное у Андреаны Коменски просто божественное.

— Давай его сюда.

Я сняла фольгу с бумажной тарелки. От запахов шоколада, арахиса, карамели и кокоса слюнки так и потекли. Мама поставила на стол две чашки кофе.

Я накрыла ее ладони своими. Мама подгадывала походы на маникюр ко дням, когда Сестринство устраивало собрания в церкви. Руки у нее были мягкие-мягкие, с идеальным французским маникюром: розовые ногтевые пластины с белой полоской на кончике. На помолвку отец подарил маме кольцо с небольшим бриллиантом. Позже она дополнила его вторым камнем, доставшимся ей после смерти бабушки, и теперь носила кольцо с двумя круглыми бриллиантиками, посаженными рядом. Как совиные глаза.

— Когда я умру, разделите кольцо. Один камень тебе, один Конни. Пополам. Без ссор.

— Мам, оставь кольцо Конни. Не будем мы пилить твои украшения.

— Но это лучшее! Остальные все так себе. — Мамины брови собрались в одну длинную черную ниточку, будто спущенная петля при вязании крючком. — Все должно быть по-честному. Я никого из детей не выделяю. Все равны.

— Я люблю тебя, мам.

— Я знаю.

— Люблю, хоть ты и чокнутая.

— Ну зачем ты так, Джузеппина? Вовсе я не чокнутая. Просто всегда вкладываю всю душу.

— Ты много работала. Папа переходил из одной страховой в другую и каждый раз начинал с нуля, а ты пыталась компенсировать это за счет всяких кошмарных подработок. Это ты оплатила наши выпускные платья и купила Джо машину, которой он отказался делиться со мной и Конни.

— Машина нужна была для учебы на юридическом. Тут вопрос не в любимчиках. Без авто было не обойтись. Поэтому я и хочу разделить бриллианты. Мои дочки тоже заслуживают чего-то особенного. Мы много чем жертвовали, но вам традицию жертвенности перенимать необязательно. А уж Кэти я точно самые ценные камни не оставлю. У нее и до свадьбы добра хватало. Не забывай, что ее двоюродная бабушка работала у «Тиффани».

— Помню.

— Так что бриллианты забирайте вы с Конни. А Кэти я оставлю что-нибудь вроде подсвечников.

— Отдай кольцо Конни. У нее три дочки. Двум уже будет по бриллианту.

— Никогда у меня на всех не хватает, — сетует мама, макая семислойное печенье в кофе. — Я ведь бабушка. Хранительница традиций. Раздел фамильных драгоценностей лежит на мне. Еще и про Маккензи надо подумать. Что бы ей оставить?

— Будь гибкой, мам. Мы цепляемся даже за те традиции, которые нам во вред. Я пыталась вернуть Бобби помолвочное кольцо, но он отказался его брать.

— И где оно теперь?

— В подвале, в ящике с носками.

— Ты хранишь бриллиант в полтора карата среди носков?

— Карат с четвертью. И да, среди носков. Кто будет искать кольцо с бриллиантом в подвале?

— И то правда.

Морщинки на маминой переносице вмиг разгладились. Мои намерения сбить с толку гипотетических воров удачным выбором места для тайника пришлись ей по душе.

— Видишь, мам? Не надо делить кольцо. Мне нельзя доверять бриллианты. И мужчин, что идут в комплекте.

— Но подарок Бобби ты сохранишь?

— Вряд ли. Дорогое кольцо от бывшего мужа — словно клочок выжженной земли, на котором ничего не растет.

— Можно его продать. Не понимаю я молодежь. Я в твоем возрасте мечтала о красивых вещах, а вам до всего этого нет дела. Вместо серебра Пола Ревира и фарфора «Леди Карлайл» вам подавай впечатления, интересные места, приключения… А что плохого в красивом доме? Воскресных обедах? Праздниках?

— Ничего.

— Без воскресных обедов и праздников ничего и не останется. Превратимся в кучку протестантов. Утратим свой итальянский дух. Пообещай, что ты будешь беречь кольцо от Бобби, как накопительный счет к Рождеству в Федеральном банке Нью-Джерси.

— Ох уж эта ваша с папой помешанность на таких счетах, — покачала головой я. — Процентов там нет, хорошо если в канун Рождества хотя бы пятнадцать баксов снимешь на булавки.

— Смейся сколько угодно, а мы просто хотели научить детей копить, пусть сами редко имели возможность отложить что-то. Я вот что скажу. В каждой семье есть проблемы: одни пьют, другие спускают деньги на ставках, третьи изменяют. Это не про нас, но мы несли свой крест — вечную нехватку денег. Впрочем, я не жалуюсь. — Она кривится. — К тому же тебе сейчас деньги не нужны, ты ведь живешь с нами.

— У меня есть заначка, мам. Я подкопила.

— Супер. Потому что придет день, когда ты задумаешься, что принесли тебе годы работы на моего брата.

— Многое принесли. Я стала неплохой проектировщицей.

— Как скажешь. Но я своего брата Луи знаю. Подстраховка не помешает.

На сессии с доктором Рексом я поднимаю тему матери. Рассказываю ему все. Хотелось бы научиться с ней общаться и проработать неправильные установки, которые я каким-то образом переняла от нее. Мама считает, что семья ее обделила, потому что она родилась девочкой. В моем случае все наоборот. Ну, кроме истории с деньгами на учебу, но там все же дело мутное. Дядя Луи дал мне шанс, и я выросла в дизайнера-проектировщика. Умирая, он мог продать фирму большой корпорации или оставить моей матери, но не стал. Я знаю его отношения с мамой, однако, полагаю, он был уверен, что она не станет возражать, узнав, что наследницей выбрана ее собственная дочь. Доктор Рекс советует мне обдумать, как мама относится к религии, сексу, здоровью, деньгам и внешности. Но не обелять ее, ведь я и так всю жизнь защищаю мать. Сложнее задания мне еще не давали.

Когда я дописываю, становится так жаль себя, что даже перечитывать не хочется. Отправляю сразу, нажимая на клавишу, будто на кнопку детонатора. Берегитесь, доктор Рекс. Тянет позвонить тете Лил. Я давно по ней скучаю, но не звонила, а то для матери будет ударом узнать, что с тетей Лил я общаюсь, а с ней нет. Но мне уже все равно, хочу услышать тетю.

В Нью-Джерси сейчас полдень, через пару часов начнется «Главная больница», так что тетя Лил наверняка дома. Она поднимает трубку.

— Тетя Лил, это Джесс.

— О. Мой. Бог. Родная, ты как?

— Я теперь итальянка.

— Рада за тебя, — смеется тетя.

— А ты как поживаешь?

— Скучаю по своей тени. По Луи. Ну, знаешь, есть такая песня, Me and My Shadow. Я по-прежнему страшно горюю, но потихоньку учусь жить дальше.

— Научишься, тетя.

— Я все надеюсь, что Луи навестит меня. Но пока ничего, или же он приходит во снах, а я забываю. Хотела сходить к ясновидящей, но ее арестовали за интернет-мошенничество или вроде того, вот я и подумала, что раз она даже это не предсказала, дано ли ей считывать тонкие вибрации моей души?

— Слушай сердце, тетя. Я, например, чувствую близость к дяде Луи здесь. Не хочешь тоже приехать?

— Спасибо, милая, но я в жизни больше в самолет не сяду. Дома лучше. Сестра уговаривает зимой съездить во Флориду, а мне и не хочется. Без твоего дяди отдых будет не в радость.

— Понимаю.

— Лучше расскажи про себя. Не представляю, как ты решилась съехать из подвала.

— То ли храбрости набралась, то ли сырость замучила.

— Наш городок все еще гудит. В Биланча-ленде пересуды не замолкают. Впрочем, там всегда так.

— А как родители?

— С тех пор как ты уехала, я бываю у них каждое воскресенье. Твоя мама готовит, а я приползаю на обед. Не с пустыми руками. Конни тоже приносит что-нибудь съестное. При тебе все было совсем по-другому, можно было просто заявиться разнаряженной и поесть как в четырехзвездочном ресторане. А теперь с миру по нитке собираем, — смеется тетя. — Мне тебя не хватает!

— Спасибо, тетя!

Грустно слышать такое про обеды. Иногда они меня подбешивали, конечно, но приносить семье радость было приятно.

— Мама твоя — та еще заноза, спору нет. Всегда такой была и всегда будет. С леопарда пятен не выведешь. Да и зачем? Все в нашей семье обожают принт под зверушку.

— Леопардовый. Нейтральный цвет итальянцев.

— Уж лучше бежевого. Amerigan классика. Твои родители держатся молодцом. Да и будь иначе, я бы тебе не сказала. Живи там спокойно. Ты в семье Баратта свой срок оттрубила с избытком. Как по мне, они перед тобой в долгу.

— Спасибо тебе за все.

— Я всего лишь исполняла обязанности тети.

— Нет, намного больше. Вы с дядей были моей отдушиной. Вы и все эти темные личности из Порт-Чарльза.

— Ты следишь за сюжетом? Сонни Коринтос такое учудил! Пятьдесят лет уже смотрю и каждый раз удивляюсь, что они там напридумывали.

Тетя посвящает меня в перипетии персонажей «Главной больницы» так детально, словно речь о ее родных.

— Забавно выходит. Я трачу час в день на просмотр сериала и только в этот час могу забыть, что Луи больше нет.

— Я скучаю по тебе, тетя.

— Тут тоже все скучают, Джесс. Но ты не смей возвращаться. Сиди там, пока не нарастишь броню. Обратно жду только тогда, когда научишься всех посылать далеко и надолго. Поняла?

Мы обе смеемся, и тетя Лил продолжает:

— Твои родные — хорошие люди, иначе мы с Луи долго бы не продержались. И все же они посмеивались за моей спиной. Отчасти потому, что в итальянских семьях заведено так относиться к новой родне, а отчасти из страха. Твоя мама, должно быть, понимала, что ее брат на моей стороне, так что меня не обскакать. И все равно пыталась что-то доказывать. На то, что меня прозвали «бриллиантовой Лил», я не обращала внимания, я-то знаю, кто я и что для меня важно. Я любила мужа и вас, молодежь, и даже свою сестру Кармелу, хоть она и умеет вывести из себя. Зато ее дочь Марина такая душка. Мне повезло больше, чем многим. Люди говорят, пятьдесят лет — долгий срок, но он пролетел как один миг. Ты еще полюбишь снова и однажды вспомнишь мои слова. Когда теряешь любовь всей жизни, время останавливается — ему больше некуда идти. Ты просто существуешь, и оно тоже. Без любимого человека жизнь совсем другая. Нечем себя занять, даже часы носить незачем. Мне даже неважно, пойдут ли они снова. Жизнь замерла, я на паузе. Просто жду.

Тете Лил надо успеть за продуктами до начала сериала, так что мы еще раз выражаем друг другу свою любовь и прощаемся, я обещаю вскоре позвонить снова. Стук в дверь застает меня врасплох, пока я вытираю слезы рукавом.

— Ciao, signora!

Синьора Страцца замечает мои красные глаза и шмыгающий нос, но с расспросами не лезет, хоть и выглядит обеспокоенно.

— Я позвонила тете в Сестри-Леванте. Она была так рада, что кто-то интересуется семьей Монтини. Много о них рассказывала, даже упомянула, что перед отъездом в Америку малышка Монтини отдала свою кукольную коляску одной из тетиных кузин. Думаю, это ваши Монтини. Тетя говорит, неплохо было бы показать вам их старый дом, узнаете хоть, как жили предки. Я могу проводить.

Мы с синьорой Страццей идем по крытой галерее на Пьяцца Альберика. Синьора накинула на голову шелковый шарф и завязала его под подбородком, как платок. В воздухе вяло порхают редкие снежинки. Минуя кофейню «Леон д’Оро», мы идем по улице, отходящей от площади.

— Похоже, дороги сегодня припорошит.

— Мой муж говорил, что снег — это к счастью.

— Забавно. У нас в Нью-Джерси его считают проклятьем. Приходится ведь махать лопатой.

— Сюда, — указывает синьора на виа Сорньяно, ведущую прочь из города. — Это не очень далеко.

Я беру ее под руку.

— Расскажите про вашего мужа.

— Красивый был мужчина. Невероятно добрый. Немногословный. Анджело на него очень похож.

— Тяжело вам, должно быть. Столько лет вместе.

— Я благодарна за эти годы, но теперь жизнь кончена. Для вдов в этом мире нет места.

— Это не так. У вас есть друзья. Есть Анджело.

— Вдовы ходят в черном не только в знак траура, а чтобы для всех исчезнуть.

Дядя Луи сердился, когда я надевала черное, но этот цвет был единственным в моем гардеробе.

— Синьора, мы в Америке носим черный, потому что он стройнит.

Она смеется:

— Ох уж эти американцы. Даже самую горькую женскую долю могут превратить в модный тренд.

— Неумышленно, поверьте. Чисто из соображений практичности.

Синьора Страцца сворачивает в переулочек.

— Santuario Madonna delle Grazie a Carrara.

Она подводит меня к мраморной церкви в романском стиле. Потом указывает на виа Карриона, упирающуюся в церковные ступени:

— Эта дорога такая же древняя, как сам мрамор. По ней его возили к морю.

Мы все идем и скоро оказываемся у цели. Заброшенный двухэтажный домик из дерева и булыжника стоит на склоне холма в стороне от дороги.

— Вот мы и на месте, — говорит синьора. — Ферма Монтини.

Остов дома уцелел, но остальное сильно пострадало от времени и непогоды. Первый этаж просматривается насквозь, я вижу поле и представляю, как девочкой моя бабушка там играла. Стоя на земле, где когда-то ступала она, я тоскую по ней особенно остро. Сделав пару снимков ветхого домика, я выкладываю один из них с подписью: «Простая красота».

Синьора Страцца показывает на второй этаж:

— Монтини жили наверху. А внизу держали животных. Когда моя мать была ребенком, две их козы снабжали молоком все семьи Каррары.

— Бабушка Монте рассказывала, что животные спали в доме. По ее словам, с ними было теплее.

Я заглядываю внутрь, в оконных рамах давно нет стекол. Вижу островки пожухлой травы на земляном полу, треснувшую кормушку и деревянные опоры с проржавевшими металлическими кольцами, крюками, цепями и стержнями. Дверки, когда-то удерживавшие животных в стойлах, прогнили, на петлях болтаются лишь огрызки. Потолочные балки уцелели, хотя штукатурка между ними изрядно пооблупилась.

Мы с синьорой Страццей обходим вокруг дома. На второй этаж ведут грубо обтесанные деревянные ступени. Древесина рассохлась и покрылась занозами, там и сям из нее торчат ржавые шляпки гвоздей.

— Подниматься я не советую. Дом сто лет как заброшен. Лестница может не выдержать.

— Да тут невысоко падать, — успокаиваю я синьору Страццу.

Она не двигается с места и все пытается отговорить меня, но я осторожно взбираюсь. Вместо двери проем. Внутри я вижу только каменный очаг у дальней стены. Полка над ним сгнила. Крыши наполовину нет. Неудивительно, что потолок на первом этаже в таком состоянии. Мебели нет тоже. Не осталось ничего: ни ведра, ни стула, ни старой оловянной кружки. Щели в полу такие большие, что можно разглядеть стойла внизу. Когда я спускаюсь, ступени отчаянно скрипят.

— Насмотрелись? — спрашивает синьора Страцца. — Могли ведь и свалиться!

— Мне надо было увидеть все своими глазами, синьора.

Выражение ее лица смягчается.

— Я тоже скучаю по бабушке.

— Именно бабушки учат нас быть женщинами. Но до конца эту науку не освоишь.

— Да ладно, просто нужно время.

С неба мягкими хлопьями размером с монету начинает валить снег. Холодно, но воспоминания о бабушке Монте согревают меня изнутри. Здесь она родилась и выросла. Мне выпала редкая удача протянуть ниточку от ее детства в Карраре к настоящему. Бабушка обустроила в Лейк-Комо уютный гостеприимный дом, но всю жизнь тосковала по Италии. Теперь я понимаю корни ее щепетильности. Если бабушка собиралась печь торт, мы ехали аж на юг Джерси за свежими яйцами с органической фермы. Ей просто хотелось, чтобы выпечка была на вкус такой же, как в ее детстве. И, что даже важнее, — чтобы мы все узнали этот вкус и унесли частичку Италии с ее стола в наши жизни. Бабушка копалась в огороде, чтобы всегда иметь собственные овощи и точно знать, что голодать не придется. У нас всегда будет маринара, пока мы сами растим помидоры и закатываем соус в банки. Бабушка построила свою жизнь, какой я ее знала, на фундаменте, заложенном в Италии. И полуразвалившийся сельский дом кажется мне дворцом, потому что здесь жила она.

Синьора Страцца протягивает мне платочек.

— Простите, — говорю я, промокая глаза.

— Она вас видит. Знает, что вы здесь.

— Надеюсь.

— Нам посчастливилось их знать, оттого и плачем.

— Надо было привезти ее сюда. Домой. Но как и любая семья, мы были заняты своим делом — взрослением, получением образования, поисками себя, а на самом-то деле всему, что мне нужно, я могла научиться у бабушки, прямо здесь, где начался ее путь.

— Разве одно другому мешает?

— Мне уже не узнать.

— История Монтини из Каррары незамысловата. Они были людьми простыми. Contadini.

— Крестьянами.

— В Италии у этого слова нет ругательного оттенка. Благодаря contadini были полны столы и желудки других людей. Они кормили нас своим тяжелым трудом. Монтини каждый год придумывали что-то особенное. В Страстную неделю они готовили особый сыр, который продавали только несколько недель после Пасхи. Заворачивали в свежую моцареллу размятый инжир и другие фрукты. На разрезе такой рулетик затейливо закручивался в спираль. Мама подавала его со свежим фенхелем. Было очень красиво. И вкусно.

— А потом они уехали в Америку.

— Я больше о них не слышала. Только тетя делилась воспоминаниями, когда мы созванивались. Обычное дело. Были и другие семьи, связь с которыми оборвалась насовсем. Родители сперва переписывались с ними, со временем весточки приходили все реже и реже, а потом переставали. Старый Свет оставался в прошлом. Должно быть, Америка просто magnifica[85], раз там наши соседи так быстро забывали о Карраре.

— Они не забывали, поверьте.

Я снова беру синьору Страццу под руку, чтобы отправиться в долгий обратный путь. Напоследок я оборачиваюсь на ферму Монтини и вижу сквозь снежную пелену камни и пестрые доски, покрытые ледяным жемчугом. Мои бесценные жемчужины. Мои предки. Мой дом.

Я стою на балконе в пальто, шапке и варежках, а внизу на Пьяцца Альберика представители власти украшают статую герцогини рождественским венком. Декабрь перевалил за середину, и под вечер уже так холодно, что дыхание на воздухе превращается в пар. Предпраздничная беготня у тосканцев больше похожа на неспешную прогулку. Несколько горожан останавливаются послушать торжественную речь sindaco, но большинство лишь приветствуют мэра кивком и идут мимо.

Каррара украшена со вкусом. Вдоль крытой галереи висят сверкающие шары из белых лампочек, напоминающие хрустальные люстры. На дверях домов композиции из еловых веток. Никаких тебе мигающих или движущихся под музыку фигур Санты и оленей, и хотя я немного по ним скучаю, Italia Vecchia обойдется без них. На площади, каждый камушек которой дышит историей, вся эта мишура ни к чему. На это намекает и серьезное лицо Марии Беатриче. Она бы не одобрила, и никто не рискует.

Дома праздничные украшения — целое зрелище, carnevale spettacolare. Даже прохожий, считающий ворон, в декабрьском Нью-Джерси рискует быть обмотанным гирляндой. Нью-Джерси — колыбель мишуры. На нашем доме разноцветные лампочки сверкают с 13 декабря — Дня святой Лючии — до 8 января, праздника Богоявления.

Наутро после Дня благодарения папа крепит на крыше большого пластмассового Санту в санях, свесившись из окна бывшей детской. Он цепляется ногами за подоконник, а мы с Конни страхуем его, боясь, что папа свалится и сломает себе шею. Но он столько лет пристраивал Санту на крыше, что исполняет этот акробатический трюк в совершенстве. В папину честь я установила на своем балконе в Карраре светящуюся Вифлеемскую звезду. Включив ее, я подсаживаюсь к столику и собираюсь звонить сестре. Но едва достаю телефон, как слышу стук в дверь.

Синьора Страцца опирается на дверной косяк и пытается отдышаться после подъема.

— Не хотите ли провести Рождество в Милане? Анджело нас пригласил.

Я на минутку задумываюсь. Анджело уехал месяц назад и все это время не давал о себе знать, так что я отвечаю:

— У меня уже все распланировано. Буду читать книжку и есть шоколад.

— Вам непременно нужно увидеть Милан в Рождество, — не отстает синьора Страцца. — Поедем на поезде.

Тут и сомневаться нечего. Проводить Рождество в одиночестве совсем не хочется, а мысль о поезде очень воодушевляет. Пока что путешествия по железной дороге несли мне только хорошее. А неоднозначность моих чувств к Анджело больше не имеет значения. С его переездом в Милан общение и так угасло. Разве я хочу сидеть в Карраре одна? Разве мне не хотелось бы посмотреть на зимнюю красоту северных городов? И потому я решаюсь на то, чего до отъезда в Италию никогда не делала. Проявляю спонтанность. Я с улыбкой смотрю хозяйке в глаза:

— Когда едем, signora?

Пыхтящий поезд едет из Болоньи в Милан. Сельская Италия конца декабря разворачивается по обе стороны железнодорожной колеи чередой черно-белых снимков. Стук колес и покачивание вагона так успокаивают, что сидящая напротив меня синьора Страцца провалилась в сон. Она похожа на мою мать: готова многим пожертвовать, но возможности пожаловаться не упустит. И точно так же, как мама, синьора Страцца изматывает себя до полного изнеможения, когда глаза закрываются, стоит только присесть.

Смоки я оставила на праздники с синьориной Ледонне и уже скучаю. А еще испытываю неслабые угрызения совести из-за того, что провожу Рождество с матерью Анджело, а не с моей собственной. Каждый год я праздновала его с Филли и Джо Баратта, даже выйдя замуж. Мы с Бобби договорились, что сочельник достается Биланчам, а Рождество — Бараттам.

В рождественскую пору семье нужна ломовая лошадь. Интересно, вызвались ли брат с сестрой на эту роль. Раньше я сама занималась елкой — покупала, подпиливала, ставила и украшала. Как же мама со своим искусственным коленом будет спускаться по темным ступеням в подвал за гирляндами? Как же папа со своим больным плечом полезет по хлипкой лесенке на чердак за игрушками? Им даже в торговый центр за подарками выходить не стоит. При мне родители составляли списки, а я все закупала, упаковывала и клала под елочку. Вряд ли у Конни есть на это время. И как же печенье?

В детстве мы пекли праздничное печенье в промышленных масштабах. Перенимали навыки у бабушек и мамы. Так мы с Конни навострились катать кокосовые шарики, скручивать S-образные завитки и разрисовывать глазурью фигурки еще до того, как научились писать прописными буквами. Готовое печенье мы выкладывали на лотки, оборачивали целлофаном, обвязывали лентами и разносили родне и соседям. Кто теперь будет печь и разносить его вместо меня? Станут ли они вообще с этим возиться? Смерть традиции угощать друг друга печеньем ознаменует и конец цивилизации.

Я думала было отправить родителям рождественскую открытку, чтобы растопить лед, но боюсь, что он треснет, а я провалюсь и утону в своих нерешенных проблемах. На психотерапии мне выдали нарукавники, чтобы плыть против течения, но в долгосрочной перспективе они не спасут. Я твердо решила меняться, однако усилий уходит много. Уже от нескольких психотерапевтов я слышала, что должна простить родителей, чтобы двигаться дальше. Пока что не вышло, и до того, как я подберу слова, лучше не говорить ничего.

Психотерапия научила меня обдумывать контакты с людьми. Но твердость в своем решении быть в Рождество далеко от семьи не избавляет меня от переживаний, с каждым нахлынувшим воспоминанием сердце болит все больше. Сперва приятные, они накатывают сильнее, пока не скрываются в поднявшемся, как серебряные блестки в снежном шаре, облаке вины. Я тоскую по дому, но не настолько, чтобы взять билет на самолет. Да и полети я домой, дядя Луи уже не встретит меня в аэропорту. Ни к чему делать вид, будто ничто не омрачит мне это Рождество.

Я решаю просмотреть сообщения.

Я добилась всего, что у меня есть, только благодаря дяде Луи, и отпускать подобные шутки в его сторону как-то непорядочно. И все же мой периодический гнев на дядю вполне оправдан. Он загнал меня в яму и умер прежде, чем успел вытащить оттуда. И все равно не проходит ни дня, чтобы я не спросила себя: «А как бы поступил дядя Луи?» Я так скучаю по дяде и по совместной работе, но пока не уладится ситуация с налогами (в которой виноват он!), все парализовано. Дела «Мрамора и камня Монте» повисли в воздухе, как плита мрамора на тросах в доках Перт-Эмбоя. Мне очень повезло найти работу в Карраре и зарабатывать на жизнь рисованием, но я тоскую по работе непосредственно с мрамором на объектах заказчиков. Если я когда-то и сомневалась, что ступила на правильный карьерный путь, теперь это в прошлом. Я любила свою работу и хочу ее обратно. Агенты ФБР связались со мной пару недель назад, у них были вопросы про какие-то депозиты, информация о которых нашлась на дядином жестком диске. Мне нечего было сказать им тогда и нечего сейчас. Хорошо, что синьора Страцца спит и не слышит мой тяжелый вздох.

Поезд оставляет позади холмы Тосканы и выезжает на серебристые поля у подножия Альп. Я напоминаю себе, почему вообще приехала в Италию. Меня влекли желание сбежать от своих бед и надежда на лучшую жизнь — забавная перекличка с мотивами моих предков при переезде в Америку. И как бы ни было мучительно одиночество, знакомое в праздники каждому, кто живет в чужой стране, мне есть на что отвлечься. Я сейчас в самом сердце своей исторической родины, и пусть жизнь пока складывается не так, как мечталось, надежда жива. Тут уж либо смириться, что перемены сопряжены с риском и без него жизненных уроков не получишь, либо поджать хвост и прятаться обратно в подвал.

— Что я пропустила? — спрашивает синьора Страцца, открывая глаза.

— Я тут решаю все проблемы человечества, — шутливо отвечаю я.

— Значит, можно еще поспать, — широко улыбается она.

— Можно кое-что уточнить? Вы точно уверены, что Анджело будет рад принять меня? Не хочу выглядеть чудачкой и всем мешать на семейном празднике. Можно ведь и номер снять.

— Глупости! Анджело очень просил взять вас с собой.

Праздничное настроение наполняет и греет меня. Быть может, это Рождество не станет худшим в моей жизни.

— Вам нравится мой сын?

— Он очень добр, — осторожно отвечаю я.

Синьора Страцца глубокомысленно кивает. Неужели еще одна мать-сводница? Они меня так и преследуют.

— А Далия с дочерью там будут?

— Кто этих двоих знает. То появляются, то исчезают, как вода в кране.

— Хуже, когда водоснабжение перекрыли и остаешься без воды совсем. После развода вот так себя и чувствуешь.

— Наверняка у вас были весомые причины развестись.

— Мне было нечем дышать. Это считается?

Синьора Страцца кивает:

— Счастье сильно зависит от обстоятельств, а они — от удачи. Fortuna.

— А может, все предопределено заранее, — размышляю я вслух.

— Я мать-итальянка, — возвещает синьора Страцца на весь вагон. — У нас с судьбой свои счеты. Я своего сына выстрадала. Все время молилась, как только узнала, что беременна, потому и назвала его Анджело. До него у меня было два выкидыша, я почти потеряла надежду. А потом — miracolo[86]. Вы еще молоды. Вам не понять.

— Я понимаю, синьора.

И тут тайна, которую я поклялась хранить до конца своей жизни, вырывается на свободу. Я наклоняюсь ближе и тихо говорю:

— Мне тоже случалось терять ребенка.

Синьора Страцца смотрит на меня глазами, полными сострадания.

— Я так сочувствую вам.

Мы недолго едем в тишине, а потом я открываюсь:

— Срок был очень ранний. Я пыталась справиться с чувствами, но так и не смогла пережить свою потерю. Она уничтожила меня начисто, и это не просто громкие слова. Я сама поразилась, как сильно мое горе. Я не сказала даже матери. И сестре не призналась: у нее три здоровые дочери, ей было бы неудобно. А с братом мы никогда настолько сокровенным не делились. Так что я пошла за утешением к тете Лил, зная, что она поймет, ведь у нее так и не получилось завести детей. До сих пор не могу уяснить, как можно полюбить того, кого и не знал. Но любишь же. Правда. Тетя Лил меня поняла. Она хотела ребенка, но внематочная беременность поставила на этой мечте крест. А я только узнала, что буду мамой, как на следующий же день оказалось, что не буду. Так быстро, что я даже мужу не успела рассказать. Пришлось сразу сообщать плохие новости вместо хороших. Видели бы вы его лицо. Смотреть было больно.

— Больше вы не пробовали?

— Намеренно — нет. Но не будем больше об этом, синьора.

Бобби тогда меня поддержал, как и всегда, но после нашей потери мое отношение к нему изменилось. Он оправился почти сразу. И никак не мог взять в толк, почему я так страдаю, когда можно завести другого ребенка. Легко списать такое поведение на неунывающую натуру Бобби, на то, что он видел, как мне тяжело, и просто старался подбодрить. Но я еще не отгоревала. И мне хотелось, чтобы он понял, как невыносима эта боль. И помог мне пережить ее, но он не знал как.

— Мне совестно, что я плохо с вами обращалась, — произносит синьора Страцца.

— Не так уж плохо. Мы в Нью-Джерси люди стойкие. Но надеюсь, это немного объясняет, зачем мне кошка. Мне нужно чувствовать связь хоть с кем-то. Да, она не ребенок, не муж, вообще не человек, но с ней легче.

— Мне знакома эта боль. Слишком хорошо знакома. Сочувствую вам.

Синьора Страцца берет меня за руку. Она правда искренне сочувствует. И я ей тоже. Я приучилась держать переживания в себе, потому что откровения делали только больнее, или, по крайней мере, так казалось. Выудив из рюкзака книжку, я откидываюсь на спинку сиденья. Но сосредоточиться на чтении не получается.

Я снова закрываю книжку и предупреждаю синьору Страццу, что отойду. Она кивает и прикрывает глаза. Скоро снова уснет. В свое первое Рождество без мужа она тоскует по нему и дремлет урывками, как все люди с разбитым сердцем, просыпающиеся с надеждой, что горе — всего лишь сон, но сталкивающиеся с болезненной реальностью. У меня так бывает все реже, но горе всегда со мной.

Держась рукой за багажную полку, я иду по проходу. За туалетами межвагонная дверь. За ней меня встречает холодный ветер. Мне нужен воздух, как можно больше воздуха. Я вдыхаю и выдыхаю, пока не вхожу в ритм стука колес о рельсы, стали о сталь.

Вцепившись в ручки дверей, я стою между вагонами и рыдаю. Оплакиваю все свои потери: старую жизнь, бабушек, брак, дядю Луи и малыша. Я прошу Богоматерь помочь мне оставить все печали позади, чтобы они исчезли, как рельсы, пропадающие в тумане. Время и само густой туман, оглядываться назад бесполезно. «Забери мое горе», — молю я. От боли не убежать, но и тащить ее за собой всю жизнь я не хочу.

Когда я возвращаюсь на свое место, синьора Страцца крепко спит. Я сажусь и беру телефон. До сочельника рукой подать, и в голову лезут воспоминания о Пире семи рыб. Смахнув слезы, я начинаю писать.

Мне тогда было восемь, я стояла в канун Рождества у эркерного окна и наблюдала, как наш район заметает самой бурной метелью в моей жизни. Снег валил так сильно, что озера совсем не было видно. Как и положено ребенку, я очень переживала, долетит ли Санта-Клаус в такую непогоду до нашей трубы или праздник будет испорчен. Южноитальянские традиции семьи Баратта предписывали отмечать сочельник с рыбой, родней и ритуалами, завершая день полуночной рождественской мессой в церкви Святой Екатерины. Монте тоже втянулись, потому что им только дай повод повеселиться. Пир семи рыб не мог сорвать никакой буран. Мы были тверды и готовы всей семьей храбро продираться от дома к дому. Мама выставляла у порога сапоги и выкладывала на скамье шарфы, шапки и варежки. Папа надевал цепи на колеса нашего универсала, чтобы не улететь в кювет по дороге в Спринг-Лейк на мессу. И хоть судьба подарков меня очень волновала, в остальном я чувствовала себя спокойно, будто ничто не могло нам навредить.

Пир планировали сильно заранее. В Черную пятницу, на следующий день после Дня благодарения, все женщины семьи собирались на кухне у бабули Би и тянули из шляпы бумажку с названием рыбы. Все боялись, что именно им достанется корюшка, запах которой не выветривался из занавесок до самой Пасхи.

Конни даже нарисовала карту с указанием порядка домов от закусок до десерта. В семи домах, включая наш, подадут по одному рыбному блюду, а восьмая, конечная остановка — гараж дяди Луи и тети Лил, где нас будет ждать il finale, так называемый венецианский стол — целая гора десертов.

Шикарный гараж превращался в банкетный зал: яркие огоньки, елка и столы, заваленные сладостями, а вдобавок шоколадный фонтан, морозильник с разными вкусами приготовленного вручную джелато, хрустящие трубочки канноли и топпинги на выбор. Все что душе угодно, только мы не ценили, что la dolce vita была у нас и без этого. Ведь мы праздновали вместе, в этот день объединялись все ветви семьи, ближняя и дальняя родня с мужьями и женами, сицилийцы, неаполитанцы и даже отдельные ирландцы. Если южные итальянцы издавна отмечали сочельник, то нашим тосканским родственникам по традиции полагалось поститься, и тем не менее они тоже приходили. Так повелось задолго до того, как мама отправила дядю Луи на Остров, но теплых воспоминаний оказалось недостаточно, чтобы сохранить прежний уклад. Как только мама ссорилась с братом, Пир семи рыб отменялся. И возвращался, когда они мирились. А про пропущенные годы никто и не вспоминал. Будто их и не было и никто никому не причинял страданий.

— Buon appetito! — поднял дядя Луи бокал эгг-нога. — За la famiglia! — торжественно сказал он и, как и все взрослые в гараже, поднес напиток ко рту. — Вкус Каррары.

— Каррара, Каррара… Послушать Луи, так это чуть ли не рай. Но мне откуда знать. Я там не была. — Тетя Лил сделала глоток. — И не проси, Лу. Не хочу я болтаться по всему миру. Мне и в Нью-Джерси хорошо.

— Ты сицилийка, Лил. У вас совсем другие традиции. Островной менталитет.

— Я стараюсь подстраиваться под вас, — беззлобно заметила тетя Лил.

Я встала на цыпочки и макнула ложку в шоколадный фонтан, а дядя Луи завел историю о своей поездке в Италию. Родные расселись вокруг него на складных стульчиках, придвинувшись ближе, чтобы лучше слышать.

— И вот я в том же карьере, где когда-то стоял Микеланджело. Все, насколько хватает глаз, залито ослепительно белым светом. Чистую правду говорю: именно оттуда Микеланджело брал мрамор для статуи Давида. А мне, простому парнишке из Нью-Джерси, выпала честь ступить на эту священную землю. Я слушаюсь старших, они понимают, что я не какой-то там бездельник, и учат меня вырезать мрамор. И вот я уже на горе, свисаю параллельно ее поверхности — не в одиночку, где-то с дюжиной ребят. Мы высоко, и на нас страховочные пояса. Инструменты нам наказывали держать крепко, уронишь — пиши пропало! Все заняты разметкой и срезанием камня, когда еще выдастся у кого-то время тебе помочь. Солнце нещадно палит, жарко ужасно. Зато мрамор не нагревается, так что начинаешь любить его за то, что рядом с ним прохладнее. По-итальянски я тогда почти не говорил, но быстро научился. А другие горнорабочие стали мне как братья. Вы все знаете, как я люблю свою сестру, но именно там, когда они приняли меня в свои ряды, хотя были совсем не обязаны, я узнал, что такое семья. И немного — что такое храбрость.

— Повезло тебе родиться мужчиной, — встряла моя мать. — В Италию съездил, всякое повидал. А я в то лето мыла машины, драила мамин дом и закатывала малиновое варенье.

— Так уж тогда относились к девчонкам, Филли. Не злись на меня, не я это придумал.

— Феминистки как раз сжигали лифчики. Оставалось всего несколько месяцев до эмансипации. Но я к ней не успела.

— Я не берусь рассуждать о равноправии, — вступила в разговор тетя Лил, — но мой муж с большим удовольствием срезал бы блоки с той горы, чем устанавливал мраморные ванны в особняках в Риджвуде. Это уж точно.

— Ради Италии можно рискнуть и собственной безопасностью, — подмигнул мне дядя Луи.

Мне было всего восемь, я не улавливала до конца смысл взрослых разговоров и не понимала, смешны ли их шутки и почему, но тот сочельник оставил след в моем подсознании. Дал мне уверенность, что место под названием Италия и человек по имени Луи помогут мне исполнить мечту, хоть я и не знала точно, что это за мечта и как ее осуществить. У меня не было гарантий и четкой картины, только семейное чутье Монте, на которое я всегда полагалась в дальнейшем.

Милан как статная женщина с картины Густава Климта: высокая, стройная, стоящая под дождем в бежевом пальто. Силуэт Милана образован шпилями, куполами, мраморными колокольнями и скульптурами горгулий. Облицованный камнем оперный театр «Ла Скала» щеголяет нарядными арками, окнами и фронтонами, как богатая меценатка, надевшая все свои дорогие украшения, чтобы прохожие на виа Эммануэль сворачивали головы. Из-за низко висящих серых туч мостовая кажется лиловой. Милан не в духе и подчеркивает это всеми оттенками фиолетового в макияже.

Анджело встречает нас на станции. Я сразу замечаю его в толпе, кроме его сияющих глаз, все остальное растворяется в тумане. Он проталкивается к нам сквозь потоки людей. Заметив сына, мать облегченно вздыхает и указывает на него. Это уже не Анджело Страцца в фартуке из мастерской в Карраре. Это господин из Милана, занимающийся дизайном и работой с клиентами. В глаза бросается его новоприобретенная sprezzatura, непринужденная элегантность. Искусный художник сам стал произведением искусства. На нем коричневый шерстяной пиджак, темно-синие брюки и ослабленный галстук в коричнево-голубую полоску, а сверху накинуто кашемировое пальто. Анджело заключает мать в объятия. Прежде чем он повернется ко мне, чтобы расцеловать в обе щеки, она затягивает узел его галстука.

Я не видела Анджело с его отъезда из Каррары. Он присылал недавно пару сообщений, но они больше касались матери.

Анджело закидывает мой рюкзак на плечо. Он берет мать под руку, в другой руке ее багаж. Я иду сзади, катя свой чемодан.

— Мама, я взял два билета в «Ла Скала». Тебе и zia Бетте.

— А вы что будете делать?

— Повезу Джузеппину в горы.

— В Бергамо?

— В Валле-ди-Скальве.

— Надеюсь, не к чокнутому дружку твоего отца?

— Именно к нему.

— Беппе Новелли — ненормальный, — предостерегает меня синьора Страцца. — Разумнее будет остаться в Милане.

— Я пообещал Конору показать тебе позолотную мастерскую, — подмигивает мне Анджело. — Это по делу, мама.

— Может, в другой раз? — молит синьора Страцца. — Зачем Рождество-то портить?

— Рождество ничем не испортишь, синьора, — обороняюсь я.

— Вы не знаете Беппе. Он может. Все ему шуточки. И следите, чтоб руки не распускал. Просто предупреждаю. Никто меня не слушает, но сами убедитесь.

Неужели все итальянские матери играют на чувстве вины вот так запросто, будто в пиклбол? Это их излюбленный способ контролировать своих детей?

— Синьора, когда дело касается новых друзей, чем безумнее — тем лучше.

— Я прослежу, чтобы с Джузеппиной ничего не случилось, — успокаивает ее Анджело.

— Вы с ней одинаковые, — ворчит синьора Страцца. — Pazzo.

Нет, мы не безумцы. Диагноз куда банальнее. Я его уже знаю, а когда-нибудь и Анджело поймет. Нас просто вырастили одинаковые матери.

«Гротто д’Оро» — позолотная мастерская, расположенная на холме в Читта-Альта, старом городе Бергамо. Здешняя пьяцца выглядит по-итальянски, но детали староанглийские, в елизаветинском стиле: кованые ворота с завитушками и причудливые декоративные элементы на зданиях. Никаких цветов конфетных оберток, только нейтральные белый и бежевый, которым солнце придает легкий розовый отлив. Даже птицы отлично вписываются в общую картину — кружат в зимнем небе черными тенями, резко пикируют вниз и, сложив крылья, снуют по каменной площади в поисках крошек.

— Если представить Читта-Альта женщиной, она была бы Джейн Эйр. Настоящая крепость. Напоминает Торнфилд-холл. Стоит вдали от всего на горе и таит секреты.

— Ты все в жизни сравниваешь с книжками? — улыбается Анджело.

Мастерская Беппе находится в стороне от площади. Это одноэтажное каменное здание, скругленными краями уходящее в склон холма, — может, потому ее и назвали гротом. У амбарных дверей вместо ручек латунные кольца. Внутри одно большое помещение с длинным столом, расчищенным для работы. Вокруг него мраморные блоки, наваленные друг на друга камни, дощечки и гранитные плиты, прислоненные к стенам, как зеркала. Стулья такие старые, что дерево истерлось, и передние края сидений истончились в тех местах, где сидел мастер, склонившийся над своей работой.

Беппе Новелли, главный позолотчик, поднимает на нас глаза и улыбается. Он встает, крепко обнимает Анджело и с любопытством разглядывает меня. Анджело знакомит нас. Какую угрозу может представлять этот низенький коренастый человечек? И что взбрело в голову синьоре Страцце? Беппе за шестьдесят, но он бодр и энергичен. Расцеловав мне руки, он лезет за чем-то под фартук, в нагрудный карман комбинезона. Потом делает шаг назад и смотрит на меня оценивающе.

— У этой формы что надо, — выносит вердикт Беппе. — Не то что у той, другой.

— О ком ты?

— Ну о той швабре.

— Далии?

— Я собирался назвать ее Дианой, но до греческой богини ей далеко. Не знаю, какими словами ее описать, кроме stuzzicadenti.

— Почему бы не сказать хотя бы «приятная женщина», а не обзывать ее зубочисткой? — не выдерживаю я.

Как-то странно защищать девушку Анджело.

— Женщины всегда стоят друг за друга, — восклицает Беппе. — Молодцы. Надо знать, на чьей ты стороне.

— А вы вот не молодцы.

Анджело делает ладонями знакомый жест, будто месит тесто. Не иначе дух дяди Луи с нами в этом гроте.

— Простите меня, Джузеппина, — говорит Беппе, но по виду его не скажешь, что он сожалеет.

— Мы с Далией расстались, — поясняет Анджело. — И мой друг Беппе переживает за меня. Вот и все.

— Она тебе не подходила! — взвивается Беппе.

Я даже не знаю, что сказать. Анджело теперь один. Получив приглашение приехать к нему в Милан на праздники, я полагала, что буду дополнительным, второстепенным гостем, как Кармела и Марина за нашим рождественским столом. Даже взяла с собой две пары новых варежек, ожидая, что Далия и ее дочка появятся перед самым торжеством. Не хотелось, чтобы мне было нечего подарить.

— Как там Лаура? — спрашивает Беппе, раскачиваясь на пятках.

— Мама шлет наилучшие пожелания.

— Да не ври! Она меня ненавидит.

Анджело заливается смехом.

— Рождество на дворе, Беппе. Даже мама смягчилась.

— Что вы не поделили? — спрашиваю я Беппе. — Почему синьора Страцца строит такую мину, заслышав ваше имя?

Беппе смотрит на Анджело, а Анджело на меня.

— Просто интересно. Я никому не разболтаю.

— Хорошо, я расскажу, — начинает Беппе. — Много лет назад я встречался с сестрой Лауры. Бетте была моей innamorata[87]. — Он присвистывает. — Эх, молодость.

— Zia Бетте, — поясняет Анджело.

— А потом я — оп! и исчез. Не срослось у нас. Ее было слишком много. Я не знал, как поступить. Было ясно, что romanza улетучилась, но сознаваться я не хотел и решил тоже испариться. А когда Бетте пришла в мастерскую разбираться, разыграл сумасшествие, чтобы она меня разлюбила. Уловка сработала. Бетте поверила, что я спятил, так как и представить не могла, что мужчина в здравом уме решит с ней расстаться. Она была о себе очень высокого мнения. И даже имела на это право.

Он снова присвистывает и изображает руками изгибы, как у виолончели.

— Zia Бетте была очень красива, — подтверждает Анджело.

— Как и я, — подмигивает мне Беппе. — В то, что я pazzo, поверили все, но только не мать Анджело. Лаура знала, что я… — присвистывает он снова, — просто scungilli[88]. Так что она послала мужа в Бергамо разобраться со мной.

— Защитить честь семьи, — уточняет Анджело.

— Твоя мать хотела, чтобы твой отец дал мне по шее.

— А когда папа прибыл на защиту чести zia Бетте, он застал тебя в подсобке с другой женщиной. Так что scungilli и есть.

— Правда? Я уже и не помню. Но я сказал ему ехать домой и наврать жене, что он проучил меня, поколотив палкой. Он так и сделал, а она поверила.

— Почему бы просто не сказать правду? — интересуюсь я. — Не ваш человек оказался. Бывает.

— В делах любовных правде нет места.

— Non è vero, — возражаю я.

— È vero. Правда есть правда. — Беппе внимательно смотрит на меня. — Из меня хороший муж не выйдет. Да и просто кавалер. Никто не выйдет. Я люблю позолоту, она моя суженая. Отцу твоему я так и объяснил, и он меня понял. Мы вместе поужинали, выпили вина да и подружились. В итоге у меня появилось две проблемы: я друг твоего отца и враг его жены. А потом твой отец отправился на небеса, и осталась одна проблема. Твоя мать. Ну вот, теперь вы все обо мне знаете. Расскажите же и о себе, bella Джузеппина, — просит Беппе, ущипнув меня за щеку.

— Я пришла посмотреть на вашу работу, а не чтобы вы меня тут щипали, — укоряю я его, присев на табурет.

— Работа, работа, работа… — вздыхает Беппе. — Работа моя очень проста. Когда ею сорок восемь лет прозанимаешься.

Мастер выбирает из кучи небольшой квадратик мрамора. На нем высечены херувимы и бутоны роз. Даже до золочения это очень красивый кусочек каррарского голубого.

— Сейчас вам покажу.

Беппе достает стопку листов золота. Берет нож и таким движением, будто отрезает очень тонкий ломтик сыра, переносит полоску золота с листка на рельефный стебель одной из роз. Легонько стукнув ножом, откладывает его в сторону и начинает водить кистью по сусали и мрамору.

— А почему вы не прикасаетесь кистью к щеке, как Анджело? Ведь это вы его учили?

— Учитель из меня так себе! — усмехается Беппе. — Это старый прием. Я им то пользуюсь, то нет.

— А в Америке позолоту наносят аппаратно.

Беппе кривится.

— А еще там едят из одноразовых тарелок. Ни то ни другое не рекомендую. С годами я поменял технику работы. А другому мастеру может быть удобно иначе. Все мы учимся. — И он пожимает плечами.

— Хочется верить в сохранение традиций.

— Оно невозможно без перемен. Слишком закостенелые традиции умирают, — грозит мне пальцем Беппе.

Неужели он прав? Я думала, традиции исключают перемены. Разве я не усвоила, что чем сильнее пытаюсь держать под контролем свою жизнь, тем хуже это удается? Из уст старого мастера я получаю подтверждение, что для движения вперед нужно меняться, а не держаться за старые привычки.

Беппе наотрез отказывается посетить вместе с нами рождественскую мессу, говорит, что при входе в церковь воспламенится и обратится в пепел. Но он желает нам buon Natale[89], прежде чем отправиться праздновать сочельник со своей новой подругой, Лукрецией, сорокадвухлетней bombolona[90]. Он сам ее так назвал.

Мы выходим из мастерской, и по дороге к машине Анджело берет меня за руку. Когда я ехала сюда, то думала, что он состоит в серьезных отношениях, а теперь узнала, что нет. Впрочем, это ничего не меняет. Я живу в Карраре, он в Милане. Между нами большое расстояние.

Анджело едет через альпийский перевал Пассо-делла-Прессолано, а звезды украдкой выглядывают из-за облаков и сияют серебристыми огонечками на темном бархатном небе.

Свернув, мы въезжаем в Вильминоре-ди-Скальве, деревеньку с узкими мощеными улочками, петляющими между рядами двухэтажных оштукатуренных домиков с деревянными перекрытиями. Ставни на окнах выкрашены в карамельный и лакричный и увешаны белыми лампочками, мерцающими в темноте.

Анджело паркуется возле барочной церкви Успения Девы Марии и Святого Петра. Ее светло-золотой фасад высится на фоне темных гор, будто крепость. Пламя низких толстых свечей, освещающих крутые ступени, колышется на ветру. Зимний ветер развевает шерстяной шарф Анджело, взбирающегося по ступеням, и я делаю фото. «Buon Natale», — подписываю я снимок, перед тем как выложить. И, не дожидаясь реакции матери, прячу телефон в карман пальто.

Церковные скамьи украшены переплетенными еловыми ветками. В воздухе пахнет хвоей, пчелиным воском и ладаном. Инкрустированный мраморный пол — pietra dura[91] — шедевр в красно-коричневом, черном и бирюзовом цветах. Боковые алтари у стен возводились на средства местных семей в течение сотен лет. Богато украшенные ниши посвящены их святым-покровителям и вмещают статуи из мрамора «калакатта».

За главным алтарем фрески, изображающие жизнь Христа. Хрустальные светильники льют свет на них и на золотую мозаику. Меж еловых веток, которыми украшен алтарь, мерцает множество свечей. Но чувство единения с Богом среди всей этой роскоши дает в первую очередь расположенный сбоку рождественский вертеп. Простенький, выстланный соломой деревянный хлев с фигурками, изображающими Святое семейство. Семья радуется рождению малыша. Такой простой сюжет продолжает вдохновлять художников уже много веков.

— Сразу вспоминается дом, — шепчу я Анджело, который ведет меня к нашим местам.

Мы преклоняем колени.

— Одна только разница, — продолжаю я. — Страшно хочется есть.

Понятное дело, к северу от Рима нечего ждать Пира семи рыб.

Анджело расплывается в улыбке.

— В сочельник мы постимся. Роскошный ужин будет завтра.

Наш дом в Нью-Джерси на Рождество всегда был полон. Приходили кузены и кузины, дедушка Монте сидел на одном конце обеденного стола, дедуля Би, столь же важный и уважаемый, — на другом. Женщины неустанно трудились на кухне, а их мужья поддерживали огонь в камине, курили сигары, ели и спокойно дремали. Все знали свои роли и свыклись с ними.

Мама устраивала фуршет с печеной индейкой, салями, капиколой и прошутто (конечно же, из лавки Биланчи), фокаччей, горячими булочками и салатами. На сладкое было печенье, оставшееся после раздачи. Единственный раз в году мама подавала кофе в серебряном кофейнике с краником, подаренном ей на свадьбу. Она хотела сохранить кофейник на всю жизнь и боялась, что хрупкий латунный краник сломается. Родители, при всех своих недостатках, научили нас жить так, чтобы оставались теплые воспоминания. Я тоскую по нашим традициям, но при этом надеюсь преобразовать их. Если бы еще это было так просто, как стирать карандаш ластиком. Убирать неполучившееся и рисовать заново, как кажется правильным. Без ошибок никуда, их надо по возможности исправлять и двигаться дальше. Но какое Рождество без сожалений?

По высокой просторной церкви разносятся мелодичные григорианские песнопения, сочиненные монахами в стародавние времена. Хорал и мягкий свет свечей у мраморного алтаря наполняют душу умиротворением. Я склоняю голову на плечо Анджело и прикрываю глаза. Он берет меня за руку, и мы молча слушаем.

Обратная дорога вниз по склону в Милан напоминает мне, что Пассо-делла-Пресолана — не нью-джерсийская автомагистраль. Светоотражатели установлены лишь на некоторых поворотах, ведущих к затерянным в горах деревням. Если честно, я скучаю по широким американским шоссе, ярко освещенным съездам, неоновым указателям и шумовым полосам. В Альпах все по-другому: чтобы доехать без проблем, нужно вырасти в этих местах. Анджело проводил с семьей в горах каждое лето, и это заметно.

Путь сложный, так что я стараюсь молчать, чтобы не отвлекать Анджело. Он уверенно ведет машину по каменному мостику с низкими ограждениями. Свет фар выхватывает из темноты дорогу перед нами, опоясывающую склон горы, словно лента из лаковой кожи. Только когда мы выезжаем на главную улицу небольшого городка Клузоне, окаймленную домиками с двускатными крышами, я решаюсь заговорить.

— Это был лучший сочельник в моей жизни. А ведь плохих у меня не бывало.

— Ты не скучала по американскому празднику?

— Только по родным.

— Ох уж эти традиции. И дар, и удавка.

— Впервые в жизни я не стояла у плиты, отваривая лангустов или хвосты лобстеров на соус. Можно было сосредоточиться на мессе и пении. Мой итальянский становится лучше. Ну или мне кажется. Но я осваиваюсь в Италии и чувствую себя в большей степени итальянкой, чем раньше.

— Не меняйся уж слишком, — просит Анджело. — Мне нравится твоя американскость.

— В детстве я думала, что итальянцы во всем лучше италоамериканцев. Может, это влияние дяди Луи или бабушки Монте, которая рассказывала мне, что на ферме Монтини все было вкуснее. Даже итальянская голубика ей нравилась больше, хотя Нью-Джерси славится своей голубикой. Всезнающее старшее поколение и посеяло во мне семена тоски по Италии.

— Так Италия — это твоя мечта или их?

— Моя, — ничуть не сомневаясь, отвечаю я. — Определенно моя.

— А что твой бывший муж? Ему есть место в твоем будущем?

— Не знаю.

Как объяснить Анджело, что значил для меня Бобби Биланча? Мы были одной семьей.

— Могут ли вернуться былые чувства?

— Дядя Луи говорил, что отношения — это тебе не крабы на побережье, они могут двигаться вперед или назад, но не в сторону.

— Но могут и замирать.

— Мы с Бобби разошлись по сторонам.

— Я расстался с Далией, потому что влюблен в тебя, — говорит Анджело, не отрывая глаз от дороги.

— О боже.

У меня аж сердце замирает.

— Я тебе не нравлюсь? — поддразнивает меня он.

— Ну я же здесь.

Подумав, он спрашивает:

— Пребывание в Италии сделало тебя счастливее?

— Еще как.

Я вспоминаю все мелочи, дарившие мне душевный покой. Стук колес поездов. Путешествия по холмам Италии на этих самых поездах. Запах свежевыпеченного хлеба утром на площади. Горячую поленту на доске. Белую мраморную поверхность горы, залитую лунным светом. Смоки, свернувшуюся калачиком в корзинке.

Я поворачиваюсь к Анджело:

— Когда было больнее всего, я не вставала на рассвете, и это было зря. Во тьме покоя не найдешь. А потом я переехала на площадь и стала просыпаться с солнцем.

Анджело качает головой. Взгляд его не отрывается от дороги.

— Я тебя не ждал, — ласково говорит он.

Это благословение — быть нежданной в мире, где я в лепешку разбивалась, чтобы соответствовать чужим ожиданиям. Я тянусь к Анджело и целую его в щеку, вдыхая сладкий запах хвои и апельсинов. Анджело Страцца пахнет Рождеством.

После поцелуя мы едем молча. Больше и нечего сказать.

Милан ранним рождественским утром совершенно тих, только колеса шуршат по льду, пока Анджело паркует машину. Валле-ди-Скальве, Вильминоре и Читта-Альта встретили нас снегом и морозом, а в Милане только крупка, которая растает к утру. Праздничное волшебство осталось в Итальянских Альпах. Хотя можно сказать, что в Милане каждое Рождество белым-бело, ведь он выстроен из каррарского мрамора. Я сжимаю руку Анджело и благодарю его за поездку в горы. Он выбирается из машины, обходит ее, открывает мне дверцу и помогает выйти. Я смахиваю с его плеча несколько капелек воды, которые недавно были снежинками.

У крыльца дома Анджело берет меня за руку. Его ладонь так приятно обхватывает мою. Порой мне кажется, что держать мужчину за руку даже интимнее, чем целовать. Анджело отпирает дверь квартиры. Мы крадемся на цыпочках, не включая свет. Синьора Страцца ночует в комнате Анджело, дверь приоткрыта, и в свете луны видно, как она спит под одеялом. Я прижимаю палец к губам и тихонько пробираюсь в гостевую комнату. Анджело ляжет на раскладном диване. Перед тем как закрыть дверь, я возвращаюсь к нему в гостиную. Подхожу и крепко обнимаю.

— Buon Natale, — желаю я Анджело и выпускаю его из объятий.

— Легко тебе говорить, — отвечает он.

Я одна сажусь на автобус из Бергамо в Черноббио и еду к озеру Комо. Анджело и синьора Страцца уговаривали меня остаться в Милане, но я и так три дня у них прогостила. Было здорово исследовать город в компании двух женщин, которые его хорошо знают. Мы с синьорой Страццей и ее сестрой, той самой Бетте, отлично прогулялись, а потом поужинали в компании Анджело. За столом то и дело раздавался смех, но чувства Анджело ко мне, как висящие низко над головой тучи, заслоняли все вокруг и мешали видеть ясно. Разок он сжал под столом мою руку, но больше по-дружески. Не мне жаловаться, я сама отгородилась, но как-то все у нас непонятно. Мне просто необходимо было уехать из Милана, и я принялась искать гостиницу в интернете. Мне повезло, кто-то отменил бронь, так что я сняла самый маленький номер в лучшем отеле, вилле д’Эсте, с видом на итальянское озеро Комо. Мне хорошо и одной, но повсюду счастливые семьи и влюбленные парочки, а так хотелось начать новый год без напоминаний о прошлом. Но какой канун Нового года без сожалений? Arrangiarmi[92].

Я начала мечтать о поездке в Черноббио еще в университете, когда изучала архитектуру Возрождения. Вилла д’Эсте — роскошное палаццо. Золотистый, как подсолнух, фасад украшен изящными архитравами и сандриками, а внутри высятся арки, окаймляющие мраморные коридоры и лестницы. Вокруг сады, поднимающиеся ярусами по склонам, и царственные статуи, обращенные к озеру Комо, известному своими темно-синими водами.

Озера в Тоскане и Ломбардии имеют глубокий чернильно-синий цвет. А итальянское небо окрашивается как ему вздумается, облака напоминают то комья розовой сахарной ваты, то узоры мрамора «арабескато», то складки бледно-голубого шелка. Сегодня они пасмами белой шерсти тянутся от озера к горам. Я приехала сюда в поисках уединения, как когда-то Каролина Брауншвейгская, и надеюсь, что хорошая книга согреет меня в эти холодные выходные. Я еще не закончила перечитывать в очередной раз «Комнату с видом», и лучшей компании не придумаешь.

Шедевры итальянского искусства и архитектуры эпохи Возрождения создавались, как правило, по заказу Римско-католической церкви, и Вилла д’Эсте не исключение. Построенная пять веков назад как резиденция кардинала, она служила пристанищем особам королевской крови, переходила от одного знатного семейства к другому, а теперь стала гостиницей для людей вроде меня, мечтающих прикоснуться к истории, которой дышат эти просторные комнаты, роскошные мраморные лестницы и сверкающие полы. Территория, устроенная по образцу садов Тиволи и виллы Адриана, обещает мне убежище. Как чудесно отдыхать в одиночку, отправиться в приключение, где некого будет винить, кроме себя, если я не обрету блаженство. Да и как его не обрести? Я иду ко входу в отель, а снежинки порхают в воздухе и ложатся яркими блестками на берег озера.

В фойе собирается группа для поездки на экскурсию в Орридо-ди-Беллано. Прочтя заметки Стендаля об Италии, я захотела своими глазами увидеть великолепные водопады, питающие озеро.

Как оказалось, не одна я. В экскурсионном микроавтобусе царит воодушевление. Я вслушиваюсь во французскую речь, пытаясь хоть что-то понять (вообще-то я три года изучала французский в старших классах и должна бы на нем разговаривать), как вдруг получаю сообщение.

Тут приходит фотография, на ней стоят в обнимку и улыбаются Фарра и какая-то пожилая женщина.

Если даже религиозная мать Фарры смогла принять отвергнутую кланом дочь, может быть, и для нас с Филоменой Бараттой не все потеряно. Руки тянутся написать маме, но вместо этого я пытаюсь сосредоточиться на словах экскурсовода, который как раз рассказывает, что нас ждет.

Наш микроавтобус выезжает на дорогу, кольцом огибающую озеро Комо. Острова в середине безмятежного озера выделяются изумрудами на синем фоне. Вместе с тремя немцами, двумя француженками и сицилийской парочкой, у которой медовый месяц, я выхожу на улицу. Холодно до того, что все на ходу натягивают шапки и перчатки. Я рада, что группа многоязычная и у меня есть возможность вообще не разговаривать. Сегодня я хочу только смотреть.

Друг за другом с экскурсоводом во главе мы вступаем в зимний лес. Я вдыхаю свежие ароматы сосны и кедра. Через какое-то время мы оказываемся между двумя высокими каменными арками, сглаженными водой и временем. Проходя под ними, мы слышим оглушительный рев водопада, который обрушивается вниз с каменных вершин. Вода серебряными лентами ниспадает с самой вышины, так высоко, что ее источника за облаками не видно.

Когда группа подходит к подвесному мостику, тянущемуся между стенами ущелья, я испытываю сильное желание повернуть назад. Не думаю, что смогу ступить на раскачивающийся над пропастью ветхий мостик. Я всегда боялась высоты, хотя нигде особо себя и не проверяла. Просто приняла это как факт. Страх берет верх, и я решаю вернуться, но немцы набились позади меня, как стопочка монет. Не пройти. Мне слишком стыдно паниковать при людях и слишком неловко просить, чтобы меня пропустили, так что я храбрюсь изо всех сил. Не надо было смотреть вниз перед первым шагом. Вода под водопадом серая, вся в пене и, судя по всему, такая глубокая, что ученые продолжают изучать ее минеральный состав, постоянно обнаруживая новые элементы.

Стараясь смотреть только перед собой, я делаю шаг, а потом еще один. Я вцепляюсь в канаты так крепко, что рискую стереть перчатки, но мне все равно. Под тяжестью идущих впереди полотно подо мной раскачивается, но я не сопротивляюсь, а пытаюсь подстроиться. Раз. Два. Три. Раз. Два. Три. Я представляю картину из детства, когда я училась кататься на коньках и переносила вес с одной ноги на другую, чтобы не упасть. Так легче верить, что все под контролем. Проходит немного времени, и вот я уже на другой стороне. Воссоединение с группой кажется мне небывалым достижением. Ступив на землю, я триумфально вскидываю руки, а потом кружусь от восторга, что смогла перебраться. Одна из француженок гладит меня по спине. Я стираю рукавом пот со лба. За такое мне полагается олимпийская медаль, но гордость собой тоже пойдет. Наверное, так чувствуют себя по возвращении на Землю астронавты, побывавшие на Луне.

Я любуюсь мощным потоком воды. Он шумит так сильно, что заглушает все слова. Мы улыбаемся и киваем друг другу, отпечатывая в памяти эту мимолетную картину, в которой мы вместе. Водопад одновременно мощный и sereno[93], он так естественно сочетает эти две характеристики, что они перевешивают мой страх и оправдывают рискованный переход по старенькому мостику.

Другие туристы достают телефоны и усердно фотографируют местные красоты. Я отправляю фото водопада тете Лил с подписью:

Она отвечает:

На меня наваливается чувство вины, и я шлю тот же снимок сестре и брату. На душе тяжело. Вернувшись в микроавтобус, я выкладываю фото водопада в Инстаграм с подписью: «Вид с озера Комо». Я надеюсь, что моя семья, празднующая на другом озере Комо, увидит пейзаж, который окружает меня на этом. Это мой способ передать им праздничный настрой, выстрелить пушкой с конфетти через весь Атлантический океан. Искренний первый шаг к исцелению. Последует ли за ним второй, неизвестно, но на пороге нового года сердце наполнено надеждой.

С другими участниками экскурсии я выхожу из микроавтобуса и иду к причалу, где нас уже ждет прогулочный катер. Я сажусь у борта и убираю телефон в карман. Вместо того чтобы фотографировать, я собираюсь внимательно смотреть и все запоминать. Никаких снимков, видео и набросков. Капитан, симпатичный молодой человек лет двадцати, игриво мне подмигивает. Я отвечаю улыбкой, хоть и гожусь ему в тети.

Катер мягко скользит по атласным синим волнам итальянского озера Комо. Холодно, и я хочу есть, но на душе так легко. Нет ничего, кроме облаков над головой, похожих на шапки взбитых сливок, воды и зимнего воздуха, сладко благоухающего восковницей и крапивой. Лицо обдает холодной водяной пылью. Я прикрываю глаза. Вот оно, то счастье, которого желал мне дядя Луи. Когда живешь настоящим и находишь в нем свое место. Когда не ищешь большего, чем у тебя есть. Я лишь крохотная часть этой прекрасной картины, и мне достаточно.

Год назад я и представить себе не могла праздники вдалеке от дома, а сейчас я счастлива как никогда в жизни. Домики на берегу озера Комо, мимо которых проплывает наш катер, похожи на пирожные-макароны нежных пастельных цветов — масляно-желтого, бледно-зеленого и розоватого. Будто бы весь мир завернули мне в подарок. Самая подходящая обстановка для грез.

Волны на озере плещутся о берег. Я стою босиком в холодной воде. Меня пробирает дрожь, но тут сзади меня обхватывают мужские руки, согревая. Мужчина вытягивает меня из воды. Я поворачиваюсь к нему и обнимаю за шею. Он находит мои губы своими. У него красивые мускулистые плечи и руки. Я прижимаюсь крепче, грудь его широка и могуча, и кажется, что бьющееся в ней сердце невозможно разбить. Он сжимает мои ладони своими, большими и сильными. Мы целуемся, и мне хочется выразить ему все свои чувства, но разговаривать некогда. Он нашел меня, а без него я бы затерялась тут на веки вечные.

— Джузеппина, чего ты ждешь? — шепчет он мне в промежутке между поцелуями.

Я чувствую сладость его губ. Они движутся к моему уху, а затем к щеке.

— Я весь твой.

Мужчина усаживает меня в лодочку с золотым парусом, раздувающимся на ветру. Луна освещает нам путь, и лодочка скользит по воде, почти не тревожа ее гладкой поверхности.

— Иди ко мне, — зовет мой спутник.

Сложив весла, он притягивает меня к себе, мы любуемся озером в лунном свете. Я отклоняюсь назад, а мой спутник целует меня в шею и обвивает руками. Я вожу пальцами по этим рукам — рукам человека, который работал ими всю свою жизнь. Крепким, мозолистым, умелым, красивым в своей силе и ловкости. Осыпая их поцелуями, я сплетаю пальцы с его пальцами. Мы парим над водой, удаляясь от лодочки, словно облако, туман или отрез тонкого шелка на ветру. Я оборачиваюсь, чтобы поцеловать своего спутника. Наши губы соприкасаются.

Я просыпаюсь и обнаруживаю себя свернувшейся на краю кровати, словно круассан. Где я, удается вспомнить не сразу. Простыни намотались вокруг ног, как бинты. Подушки упали на пол. Холодно до дрожи. Освобождаясь от одеяла и простыней, я бегу закрывать окно.

Луна висит низко над озером Комо, а на побережье, где у пирса в ночи покачиваются лодки, опустилась тень. Поверхность озера густо чернеет и слегка волнуется в лунном свете. «Куда он делся? — думаю я. — Это правда был он? Пышные кудри. Эти губы. Сам Микеланджело? Давид? Я не разглядела его лица. Анджело Страцца? Или Бобби Биланча?» Я залезаю обратно в постель и греюсь под одеялом.

Наутро меня не покидает очень странное чувство, что все это было не во сне, а наяву. Чтобы убедиться в обратном, я встаю с кровати, раздвигаю шторы и выглядываю из окна номера: видны ли следы прошедшей бури? И с облегчением выдыхаю: небо застилают темно-серые тучи, голые ветви деревьев обледенели. Буря и правда была!

Пора одеваться к завтраку. Хоть я и наношу на лицо каплю увлажняющего крема, сегодня он мне толком и не нужен. Кожа после вчерашней прогулки к водопаду вся светится, а напряжение, которое я ощущала в Милане, совершенно улетучилось. Лишь слегка тронув губы розовым блеском, я любуюсь своим отражением в зеркале. Я готова ко всему, что может предложить мне мир. Я жду чего-то по той лишь причине, что приближение Нового года дарит всем надежду. Интереснее всего то, что еще не свершилось. Вместо того чтобы взять кофе с булочкой навынос, я собираюсь засесть с книжкой и завтраком за столиком в уютном уголке под окнами и наслаждаться видом. Еда и книга, идеальная пара. Им просто суждено быть вместе! Это настолько в духе Люси Ханичёрч из «Комнаты с видом». Сегодня я буду героиней собственного романа — по крайней мере, до обеда.

Спускаясь по широкой мраморной лестнице, я представляю себя в платье из парчи с пышными кринолиновыми юбками под ним. Нужно пройти через фойе и выйти в сад, где в беседке подают завтрак. Я почти дохожу до поста метрдотеля, как вдруг слышу свое имя, одновременно улавливая аромат свежей мяты.

Передо мной возникает Бобби Биланча.

— Бобби! — недоуменно восклицаю я.

Что Бобби Биланча делает на озере Комо? Как он сюда попал? Зачем приехал? Туман в голове после того сна до сих пор не рассеялся, к тому же я еще не пила кофе, поэтому мало что понимаю. Но Бобби правда здесь. Я очень рада видеть его, человека из родных мест, которого я знаю и когда-то любила и который знает меня. Руки сами тянутся обнять его, и я обнимаю. Вот так. Ближе к мяте.

— Не хотел тебя напугать, — извиняется Бобби, обнимая меня в ответ.

— Я не испугалась. Просто удивилась, что…

— Я должен был тебя увидеть, — перебивает меня он.

— Что-то случилось? Беда у твоих родителей? Других родных? Моих родных?

Бобби Биланча из тех людей, которые пакуют зубную щетку, собираясь на встречу в соседний город. Он бы не пересек океан без важного повода.

— У всех все хорошо. Живы-здоровы, — отвечает он.

В руках у Бобби черная кожаная сумка, которую я битый час выбирала ему в подарок на свадьбу в маленьком магазинчике в Гринвич-Виллидж. Бобби относится к вещам очень бережно, так что денег было не жалко. Эту сумку он и взял в наш медовый месяц в Лас-Вегасе. Она выглядит совсем как новая, такая же мягкая и блестящая, как в день покупки. На Бобби джинсы, белая рубашка и темно-синий шерстяной бомбер, который он носил еще в старших классах. Когда я была его женой, в холодную погоду я порой надевала этот бомбер и целый день ходила как рождественский леденец-тросточка.

— Отлично выглядишь, Бобби Биланча.

— Ты тоже.

Я жалею, что ограничилась блеском для губ, но краситься ведь было ни к чему. Да и какая разница, Бобби видел меня и вообще без ничего.

— Позавтракаем? — добавляю я.

По вопросам еды мы с Бобби никогда не спорили. Один из нас обязательно был голоден, а второй садился есть за компанию. Мы идем в гостиничный ресторан и устраиваемся за столиком у окна с видом на озеро. Книгу я пристраиваю в щель между спинкой и сиденьем.

Подходит официантка с корзинкой cornetti — горячих пышных хлебных изделий в форме рожков. Потом она приносит хрустальную вазочку с клубничным marmellata[94] с золотой ложечкой и мягкий желтоватый шарик burro[95]. Официант, изящно одетый усатый итальянец возраста моего папы, ставит на стол кофейник, две чашки и кувшинчик со свежими сливками. Сахар уже на столе.

— Так вот какое оно, итальянское озеро Комо, — произносит Бобби, разглядывая водную гладь. — Просто огромное.

— Трудно поверить, да? Я думала, наше озеро Комо большое, а потом увидела это.

— Наше озеро тоже хорошее, — улыбается Бобби.

— Замечательное, — соглашаюсь я, расстилая салфетку на коленях. — Как ты меня нашел?

— Твой брат дал мне каррарский адрес. Не злись на него — я сказал, что собираюсь отправить тебе подарок.

— Но подарок — это ты.

— Типа того, — отвечает Бобби, краснея, и наливает мне и себе по чашке кофе.

Ну а какой еще подарок ждать? Бобби не склонен устраивать сюрпризы, и по нему видно, что он бы предпочел приехать в Италию по приглашению, а не незваным. Я очень растрогана. Представляю, чего ему стоило выбраться сюда, ведь это я за нас двоих вечно все планировала. Отвечала на приглашения и заносила их в календарь. Покупала подарки и следила, чтобы одежда Бобби была отглажена, а обувь начищена. Не припомню, чтобы он вообще хоть раз в жизни планировал что-то самостоятельно. Похоже, не одна я меняюсь.

— Сейчас все расскажу, — начинает он. — Сперва я приехал в Каррару. Но тебя там не было. Я даже не смог подойти к дому, чтобы оставить записку, потому что калитка во двор была заперта. Тогда я решил порасспрашивать, и люди на площади оказались очень отзывчивыми. Я ходил по лавкам и спрашивал о тебе. Местные жители тебя обожают. Говорят, ты сидишь на улице и рисуешь. Вроде как городская художница.

— Неужели так и сказали?

Бобби кивает.

— Я объяснил, что ты рисуешь по работе, но они, кажется, не поверили. Считают тебя кем-то вроде Пикассо.

— Правда, что ли?

— Ага, — подтверждает Бобби, щедро наливая в кофе сливки. — Мне посоветовали зайти в кафе. Синьорина Ледонне сообщила, что ты на озере Комо. А сама она будто сидит с какой-то кошкой.

— Все так, я взяла котенка. Назвала Смоки.

— Прости, у меня ведь аллергия.

— Я тебя не виню. Но ты многое теряешь.

— Разве что крапивницу, — шутит Бобби, но почти сразу принимает озабоченный вид. — Ты что, плачешь?

— От счастья. Мое место здесь, — говорю я, промокая уголки глаз.

— Твое место в Нью-Джерси, в Лейк-Комо. Ты наша, мы все по тебе скучаем.

— Забавно. Я думала, никто по мне скучать не будет.

— Ты отправилась аж в Италию, чтобы понять, сможешь ли вписаться в другое общество?

— Возможно. Отчасти. Не знаю. Бобби, зачем ты приехал?

— Наверное, мне нужно понять, как у нас так вышло. Прошло много месяцев, а я так и не понял до конца и не могу нормально жить дальше, пока не разберусь.

— Мы вроде несколько лет пытались разобраться.

— Мне так не кажется. Вспоминая то время, я думаю, что просто поступал, как ты хотела, потому что тебе постоянно было плохо. Я много размышлял об этом в последний год. И долгие часы в самолете.

— Ты плакал там?

— Был близок к этому. Неудивительно. Как оставаться спокойным, когда ты заперт в летающей консервной банке над Атлантическим океаном. Кто угодно заплачет.

Мы оба смеемся.

— Джесс, я думаю, что недостаточно старался. Ты меня знаешь, я отлынивать не люблю. Вкладываюсь по полной. А в браке как-то не задалось. Я понятия не имел, что делать, когда к нам пришла беда, и не знал, как тебе помочь. Мне до сих пор это покоя не дает. Не хочу казаться мерзавцем, который бросает в трудную минуту.

— Я тоже не понимала, как разделить с тобой свое горе.

— Мне надо было быть добрее. Терпеливее.

— Все хорошо. Ты справлялся как мог. Я тебя не виню.

Я так погрязла в распутывании собственных чувств, что в последние два года совсем не думала о чувствах Бобби. А он страдал не меньше меня.

— Надеюсь, ты найдешь себе кого-нибудь, — продолжаю я.

— Пока ничего серьезного, — заливается румянцем Бобби. — Да и искал я только потому, что пытался забыть тебя.

«Пытался»? Значит, не получилось? Наконец-то что-то проясняется. На огромном расстоянии от Нью-Джерси нам удается быть честными друг с другом. Увидеть издалека общую картину. Прощение держится на правде. Мы не сможем простить друг друга, не придя к согласию насчет причин нашего расставания.

Пока я мажу теплый cornetto свежим маслом, в зал входит Анджело Страцца. Мы встречаемся глазами, и я роняю нож. Видя, что я сижу с мужчиной, Анджело хмурится. На лице его написано недоумение.

«Что тут происходит?» — спрашиваю я себя, пока он быстрым шагом направляется к нам. По выражению лица Анджело ясно, что его мучает та же самая мысль.

— Ciao, Джузеппина, — говорит Анджело. — Кто это такой? — кивает он на Бобби.

— А вы кто? — спрашивает Бобби.

Анджело пропускает вопрос мимо ушей.

— Что тут происходит?

Он машет руками в сторону Бобби так, будто сдает ему невидимые карты.

Бобби выпрямляет спину, грудь его раздувается, как у бабуина на канале «Энимал плэнет», защищающего свою территорию.

— Не нравится мне тон этого парня. Ты его знаешь? — Бобби указывает в сторону Анджело большим пальцем.

— Да, это Анджело Страцца. Из Каррары.

— Что это все такое? — чуть повышает голос Анджело.

— Не ори на нее, — решительно произносит Бобби.

— Это Бобби Биланча, мой бывший муж, — тихо поясняю я.

Анджело оценивающе разглядывает соперника. В любом уголке мира Бобби Биланча притягивает к себе всеобщее внимание. Он выглядит как принц на белом коне, готовый подхватить свою innamorata и ускакать с ней в горы, чтобы заняться любовью у костра на ложе из лепестков роз. Я смотрю, сила и уверенность Бобби и за пределами Лейк-Комо производят такое же неизгладимое впечатление.

— Хорошо ты все распланировала. Рождество со мной в Милане, Новый год с бывшим мужем на озере Комо…

Бобби поднимается из-за стола.

— Ты отмечала Рождество вот с этим? — Снова презрительный тычок большим пальцем.

— Мы ведь с тобой расстались, — напоминаю я. — Я могу праздновать Рождество с кем захочу.

— Что ты вообще за женщина? — чуть ли не кричит Анджело.

— Празднующая на две семьи, конечно же.

Реакция на мою шутку прохладна, как сырая фрикаделька, шлепающаяся в котелок с подливкой и забрызгивающая все вокруг.

— Ребят, ну хватит, — призываю я их остыть.

Я никогда не видела, чтобы Бобби поднимал на кого-то руку, но сейчас он явно именно этого и хочет.

— Бобби, сядь, пожалуйста. Ты все не так понял.

— Ты теперь с этим парнем? — спрашивает Бобби.

Я не отвечаю, и Анджело тоже, что я нашла бы любопытным, если бы не переживала, что Бобби сейчас полезет в драку.

Бобби беспомощно поднимает руки:

— Это все меняет. Значит, вы вместе?

— Нет, мы не вместе, — твердо отвечаю я.

— Тогда ты с ним? — показывает Анджело на Бобби.

— Нет.

— Я тебе не верю. Ты не была готова к новым отношениям, потому что явно застряла в старых, — чеканит Анджело. — Надо было говорить правду.

— Ты сейчас ее вруньей назвал?!

Бобби взаправду напрашивается на драку. Было бы смешно, не кажись он таким разъяренным. Я поворачиваюсь к Анджело:

— Ты серьезно? Вы с Далией расстались совсем недавно. Я всегда была честна с тобой.

— Джесс, объясни уже все, — просит Бобби.

В зал входит Конор, с ним кто-то еще, приглядевшись, я узнаю его друга Гаэтано. При виде меня на лице Конора расплывается широченная улыбка. Он направляется к нашему столику.

Конор радостно хлопает в ладоши:

— Супер, вы нашлись! — Чувствуя напряжение за столом, он перестает улыбаться. — Или не супер?

— А это кто? — спрашивает Бобби.

— Меня зовут Конор Керриган, — вежливо представляется Конор.

Подходит явно взволнованный метрдотель.

— У вас все хорошо? Cornetti? Marmellata? Caffè? — перечисляет он пункты меню таким тоном, будто предлагает нам купить оружие.

— Нет, спасибо, — отказывается Анджело.

— Несите все! — просит Конор, придвигая стул от соседнего столика и жестом предлагая Гаэтано последовать его примеру. — Анджело, сядь, все хорошо. И ты же умирал с голоду.

— Я пойду, — отвечает Анджело.

— Да будет тебе, позавтракай с нами, — прошу я.

— Я не голоден.

— Давай тогда я тебя провожу.

— Сам найду дорогу.

— Я тоже могу показать, — бросает Бобби.

— Ну пойдем выйдем, — негромко произносит Анджело.

— Так, остыли! Мы в паре миль от швейцарской границы. Давайте держать нейтралитет. Садитесь все, съешьте по булочке, — уговаривает Конор, разламывая cornetto и отдавая половинку Гаэтано. — Mangia![96]

— Чаще всего люди ссорятся, когда голодны. Итальянцы уж точно, — заключает Гаэтано, принимаясь за еду.

Анджело пулей выскакивает из зала.

— Прости, Джесс, — говорит Конор, когда Анджело скрывается за дверью. — Он просто ревнует.

— Был бы повод! — Я складываю руки на груди.

— Я постараюсь не обижаться на эту фразу, — говорит Бобби.

— А я и не хотела обидеть. Просто мы с ним друзья.

Один из плюсов возраста в том, что к тридцати четырем годам я достаточно умна, чтобы не обсуждать перспективы новых отношений со своим бывшим мужем.

— Уф. А ключи от машины-то у меня. — Конор хлопает себя по карманам, а потом выбегает вслед за Анджело.

— Как ты вообще тут оказался? — спрашиваю я Гаэтано.

— Мы едем в Кортину кататься на лыжах, вот заглянули по дороге.

Конор возвращается за стол:

— Отдал. Он вернется в Милан. Я прошу прощения. Никогда не видел его таким.

— Похоже, в парне бушуют чувства, — пожимает плечами Гаэтано.

— Как же вы доберетесь до Кортины?

— На поезде, — отвечает Конор. — Это Анджело предложил сделать крюк. Беспокоился, что ты в Новый год совсем одна.

— Она не одна, — встревает Бобби, а потом машет официантке, чтобы принесла еще кофе.

Конор переводит взгляд с него на меня и одними губами произносит: «Ух ты!»

Мы с Бобби обедаем пастой — чем же еще? Какой бы ни была проблема, итальянцы из Нью-Джерси заедают ее мучным. На вилле д’Эсте пасту подают с нежным сливочным соусом и ломтиками трюфеля. Как может в одной тарелке уместиться вся моя жизнь в Италии? А вот смогла. Я рассказываю Бобби, как собирала трюфели в Сиене.

— Звучит заманчиво, — говорит он.

После обеда бывший муж по своему обыкновению зовет меня прогуляться, как я и предполагала. Мы идем по тропинке вдоль берега. Темно-синяя водная гладь совершенно спокойна, только одинокая моторная лодка оставляет за собой пенный след, швом тянущийся к центру озера Комо.

— Какие у тебя планы? — спрашиваю я.

— Да нет никаких планов.

Он прижимает меня к себе и держит в объятьях долго-долго. А потом целует. Наклон его лица и прикосновение губ так знакомы и дарят спокойствие. Но искорки нет. Той самой искорки, из-за которой я и вышла за Бобби.

— С годовщиной, — шепчет он. — Шесть лет назад в этот день мы отправились в медовый месяц в Вегас. Помнишь? — спрашивает он, сжимая меня в объятьях.

А мне за весь день даже в голову не пришло. И перед Новым годом я совсем не думала об этом.

— Какая это считается свадьба, когда четыре года женаты и два года разведены? — интересуюсь я.

— Деревянная?

— Нет.

— Сковородочная? — шутит он.

— Нет. Сожалельная.

По крайней мере, у нас с Бобби точно. Когда люди долго живут вместе, остается столько воспоминаний, что сердце не вмещает их, а отпускать больно.

— Может, попробуем еще раз? — спрашивает Бобби, целуя меня в шею.

Надо подумать. Сожаление — как узел на золотой цепочке, который не распутаешь даже самой тонкой иголкой. Мы сожалеем, когда старались, потерпели неудачу и потеряли надежду. Но только прощением можно добиться того, чтобы боль отпустила. А нам с Бобби надо в первую очередь отпустить друг друга.

— Новый год — новые мы? — вяло предлагает Бобби, будто и сам сомневается.

Сердце болит за него. Отправился в такую даль, хотя ему это тяжело дается. Бобби нравится дома, в Нью-Джерси. Но он приехал с намерением вернуть меня, с надеждой, что это еще возможно. Можно было бы сейчас согласиться и сделать Бобби счастливым, но я знаю, что даже поступи я так, ничего у нас не выйдет.

— Не могу, прости. — Я беру его за руку.

— И ты меня прости, — ласково отвечает он.

Как вовремя: мы начнем новый год, простив друг друга.

— Ты всегда будешь мне как родная. — Бобби взвешивает каждое слово, будто мясник ломти мяса.

Я киваю:

— Мы любим друг друга больше, чем муж и жена.

— Я всегда думал, что сильнее всего любят в браке, — отвечает Бобби, выпуская меня из объятий.

Все мое прошлое принадлежит Бобби, а его — мне.

— Бобби, это совсем как в сценке Рождества в школе Святой Розы.

— Что-то я не понимаю.

— Ты играл Иосифа, помнишь? Твоя мама забыла про посох и сделала его в последний момент, обмотав мешковиной отцовскую клюшку для гольфа. Ее надо было держать вверх ногами. Теперь припоминаешь?

Лицо Бобби вдруг меняется.

— Папина любимая короткая клюшка.

— Клюшка заменила собой посох Иосифа, но под обмоткой она была просто клюшкой. А никаким не посохом. Вот и наш брак такая же клюшка. Временная замена чего-то настоящего.

Бобби задумчиво кивает. Я снова беру его за руки.

— Мы держались за наш брак, потому что верили, что он удастся. А он не удался. Ты хороший человек и замечательный муж. Но твое счастье мне дороже нашего брака. В Италии я научилась кое-чему. Быть открытой новым возможностям. Мы оба еще встретим свою любовь.

Бобби размышляет о будущем. Его скорый отъезд так же предсказуем, как послеобеденная прогулка, Бобби нигде не остается надолго, если можно вернуться в любимый дом. Мы бродим вокруг озера Комо, пока из-под облаков не пробивается луна, чтобы осветить нам обратный путь. В прошлом мы с Бобби не завершили наш брак как положено, если это вообще возможно. Теперь же мы не отмахнулись от своих чувств, а приняли их, попрощавшись так же нежно и бережно, как начинали наши отношения. Каждый наш шаг вокруг озера Комо был шагом к счастливому будущему. Будущему порознь.

Я еду до Милана поездом вместе с Бобби, провожаю его в аэропорт. Хоть и приятно было увидеться, его отъезду я тоже рада. Хочу побыть в одиночестве и подумать о своих целях. Никаких громких новогодних обещаний, просто выводы из полученных уроков, которые станут фундаментом для построения новой жизни и помогут мне шире смотреть на мир.

Тем же поездом я возвращаюсь в отель «Вилла д’Эсте» на озере Комо, поднимаюсь по широкой мраморной лестнице на второй этаж и закрываю за собой дверь номера. Раздвигаю шторы и подвязываю их по бокам. Затем распахиваю двери на балкон. Слышно, как воды озера плещутся о берег, но темнота не позволяет разглядеть ничего, кроме мерцающих вдалеке огоньков. Бобби скоро приедет домой, на озеро Комо в Нью-Джерси, где мы плавали на каноэ и кормили уток, где выросли, полюбили, а потом разлюбили друг друга. Я переодеваюсь в пижаму и достаю свою книжку. Забираюсь под мягкое стеганое одеяло и откидываюсь на подушки. Буду читать, пока не усну.

Когда я просыпаюсь следующим утром, раскрытая «Комната с видом» валяется рядом с подушкой. Сны мне не снились, ну или я их забыла. Никаких истерик и душевных мук, сплошное умиротворение. Быстро одевшись, я беру книгу и запихиваю в карман ключ.

Выйдя из лифта, я иду в обеденный зал, влекомая запахом свежесваренного кофе. Метрдотель провожает меня к столику у окна. Он ставит на стол корзинку горячих cornetti, marmellata, кофе и сливки. На одного. Сахар уже на столе. Счастье в новом году мне тоже по вкусу, так что я достаю телефон и пишу Анджело:

Скучаю по тебе.

Я снимаю защитную каску и вешаю ее на крючок на выходе из карьера Мауро Лафортеццы, а взамен надеваю вынутую из рюкзака бейсболку. Мартовское солнце припекает, зато на горе дует свежий ветерок. Рукава куртки я завязываю на поясе. Рядом появляется Фарра. Ее студенты рассаживаются в фургоне, чтобы ехать обратно. Фарра тоже вешает каску на крючок.

— Мауро зовет нас на обед к своей матери, — говорит Фарра. — Не отказывайся. Готовит она потрясающе.

— Заходите ко мне! — машет нам рукой Мауро.

Первые три месяца этого года ушли на отрисовку новых проектов для Мауро. Я рада любой возможности оказаться в горах, в карьере. Ровные белые срезы и территория карьера, сплошь покрытая мраморной пылью, создают впечатление чистого листа — неудивительно, что здесь так легко думается. Дыша полной грудью на вершине горы, я чувствую, как обретаю свое предназначение.

Неделю назад я ездила в Бергамо в рамках проекта по реставрации, а Анджело в это время впервые с начала года приехал в Каррару навестить мать. Когда я вернулась, синьора Страцца сообщила мне о визите сына. Она совсем как Бейб Биланча. Имея намерения свести меня со своим сыном, синьора Страцца не давит, просто держит меня в курсе его перемещений и действий. Но замыслы синьоры Страццы не имеют значения: совершенно очевидно, что Анджело Страцца потерял ко мне всякий интерес.

Он не ответил ни на одно мое сообщение. Я посылала ему всякие статьи о музейных экспонатах, ничего личного. Мне не хватает наших разговоров. Видимо, во мне есть что-то от горнорабочего, я тоже люблю копать глубоко, а мужчина едва ли станет мне напарником в этом деле. Ну, значит, на данном этапе моей жизни романтика не к месту. Работы полно. Да и с семейным бизнесом я еще не разобралась. Детектив Камповилья известил меня по электронной почте, что скоро можно ждать окончательного решения по «Стильному гангстеру».

Вслед за Мауро и Фаррой я поднимаюсь в горку к бытовке с табличкой «UFFICIO». Внутри расположен центр управления всем карьером. Позади письменного стола Мауро светится интерактивная доска с перечнем бригад. Шкафы ломятся от бумаг, учетные журналы лежат стопками прямо на полу, а небольшой стол весь завален фотографиями. Мы с Фаррой присаживаемся за длинным столом для совещаний.

— Мне еще надо переговорить с бригадиром. Скоро вернусь и поедем обедать, — говорит Мауро и уходит.

Я встаю и пытаюсь пробраться от длинного стола к письменному через свалку на полу.

— Мауро нужен помощник, — шутливо говорю я. — Тут столько снимков. Прямо история карьера в фотографиях.

Я перебираю снимки. Есть те, где Мауро в молодости, когда еще был горнорабочим. Есть более поздняя, где ему вручают награду. Вот он мальчишкой сидит на барже у причала в Авенце. А вот отдыхает с женой и детьми на озере Гарда. В дальней части стола несколько совсем старых фотографий. Я беру в руки черно-белый снимок в серебристой рамочке. Сердце начинает колотиться.

— Все хорошо? — спрашивает Фарра, подходя ко мне.

— Я знаю этого человека, — говорю я, протягивая ей фото в рамочке.

Фарра внимательно разглядывает фото.

— Тут даже лицо разглядеть трудно.

— Это мой дядя Луи.

— Вы с Мауро, что ли, родственники? — спрашивает Фарра, возвращая мне фотографию.

— Нет. Откуда у него в кабинете снимок моего дяди?

Этот снимок напоминает те, что я нашла в кабинете дяди Луи после его смерти.

— Спроси, — советует Фарра, — наверняка есть какое-то объяснение.

— Может, я обозналась?

Я вожусь с креплениями задника рамки. Осторожно убираю бархатную подложку. Потом вынимаю картонное паспарту. На обратной стороне фото стоит штамп: 4 Aprile 1971. Меня бросает в пот.

— Сфотографируй для себя, — советует Фарра.

Я бросаюсь за телефоном. Но куда его положила, вспомнить совершенно не могу. Я совсем сбита с толку.

— Давай помогу вернуть фото в рамку, — вызывается Фарра.

Тут входит Мауро и видит, чем занята Фарра.

— Синьора, что вы делаете? — восклицает он, выхватывая у нее из рук снимок и рамочку.

— Хотелось узнать дату снимка, вдруг пригодится как лекционный материал.

— Старайтесь обращаться бережнее, — укоряет он, убирая фото под стекло.

— А что за джентльмен на фотографии? — спрашивает Фарра.

— Это мой отец, — отвечает Мауро.

Фарра садится на переднее сиденье внедорожника Мауро, я на заднее. Они непринужденно болтают, а я чувствую себя так, будто меня вот-вот стошнит.

— Ваш отец был красавчиком, — произносит Фарра.

— Я не знал его. Он умер еще до моего рождения. На горе. Работа в карьере полна опасностей, с ним произошел несчастный случай.

— А как его звали?

— Луиджи.

Имя Луиджи распространено в Италии, так что остается вероятность, что это какой-то другой Луи. Или же после моего дяди остались не только тайные счета на Каймановых островах. Мог ли у него остаться еще и сын?

Некоторые жесты и движения Мауро характерны для Каподимонте и Монтини, но я думала, что это просто универсальные итальянские черты. Мне бы и в голову не пришло, что Мауро может быть моим родственником по маминой линии, ведь он рослый и крепкий, а Монте изящные и проворные. Наша схожесть тянется через поколения, как швартовые канаты корабля. Люди, рожденные в одном месте, едящие одну и ту же еду и занимающиеся почти одинаковой работой, имеют почти одинаковое tipo di corpo[98].

— Вот мы и на месте! — говорит Мауро, подъезжая к бежевому дому в средиземноморском стиле с красной черепичной крышей, уютно приткнувшемуся на склоне холма, будто книга в кожаном переплете на полке.

— Надеюсь, ты не против, что Анджело Страцца тоже будет обедать с нами, — предупреждает Мауро. Наши глаза встречаются в зеркале заднего вида. Я выдавливаю слабенькую улыбку. Чем дальше, тем хуже.

Мать Мауро выходит нам навстречу. Это хрупкая светловолосая пожилая женщина с классическими тосканскими чертами, гладким лбом, прямым носом и дружелюбной улыбкой. На ней брюки-капри с повязанным поверх передником, шелковая блуза и кожаные сандалии на плоской подошве. Синьора Лафортецца ведет нас на террасу, где уже накрыт стол. Я беру ее за руку.

— Signora, grazie per avermi ospitato[99].

— Per favore, chiamami Claudia[100].

— Вас зовут Клаудия?!

Озадаченная моей бурной реакцией, она кивает.

— Мы уже встречались?

— Che bella nome![101] — восхищаюсь я ее именем, пока меня накрывает осознанием. Это и есть помидорка дяди Луи, та самая Клаудия. У нее те же глаза и та же улыбка, что и на фотографиях в юности. Только волосы не темные, а крашенные в блонд, но улыбка узнается и спустя пятьдесят лет.

Я пытаюсь прийти в себя, как вдруг из дома выходит Анджело Страцца. Он очень красиво смотрится в джинсах и наглаженной рубашке в голубую полоску. На обуви ни пятнышка краски. Он проводит рукой по волосам, ероша свои кудри. Мы пытаемся заглушить неловкость нежданной встречи бурными приветствиями, будто мы старые друзья, давно не видевшие друг друга. Анджело по-братски расцеловывает меня в обе щеки. Кожа его источает свежий запах цитрусовых. Я едва сдерживаюсь, чтобы не запрыгать как ребенок.

— Джузеппина, мне бы пригодилась помощь, — просит Клаудия.

— Хорошо, — соглашаюсь я и иду за ней.

Кухня чистая и аккуратная, как в доме тети Лил. Клаудия достает из духовки свежий хлеб и протягивает мне нож. А потом чистое полотенце, чтобы я могла придерживать хлеб при резке, не обжигаясь. Ломти горячего хлеба ложатся на поднос, а Клаудия сбрызгивает его оливковым маслом.

Она снимает крышку с conca — белой мраморной кадки — и достает lardo di Colonnata. Свиное сало с пряностями несколько месяцев вызревало в промытой уксусом и натертой чесноком емкости. Клаудия отрезает тончайшую полоску сала, сворачивает ее в розочку и укладывает на горячий хлеб. Потом отдает мне нож и просит дорезать остальное. А сама перемешивает зеленый салат с солью, лимоном и оливковым маслом. Сложно перестать сравнивать Клаудию с тетей Лил. Обе очень добры и хорошо готовят. Интересно, как бы они повели себя, если бы узнали друг о друге. У меня кружится голова, но это, наверное, из-за жары или голода. Вслед за Клаудией я выхожу на террасу с подносом свежего хлеба с салом.

Фарра хлопает в ладоши:

— Bellissima.

— Ты когда-нибудь пробовала сало? — спрашивает меня Мауро.

— Бабушка Монте часто рассказывала мне о нем, когда вспоминала свое детство в Карраре.

Я умалчиваю, что каждый раз, когда дядя Луи расхваливал итальянское сало, меня аж передергивало, так ужасно это звучало.

— Попробуй, — говорит Мауро, пододвигая мне тарелку.

Я откусываю кусочек и прикрываю глаза. Полоска ароматного сала на горячем хлебе, сбрызнутом оливковым маслом, просто тает во рту. Из-за землистости трав и кислинки уксуса сало кажется не таким жирным. Я чувствую на языке всю гамму пряностей: розмарин, шалфей, мускатный орех, гвоздика, затем крупная соль и черный перец, а под конец нежные нотки тимьяна и аниса. Я смакую дорогой деликатес и историю своей семьи вместе с ним. Чувствую связь с прошлым, особенно с дядей Луи. Он рассказывал мне, как горнорабочим удавалось не падать от истощения в жару. Они просто ели самое жирное, что только у них было.

Lardo di Colonnata — не только местный деликатес, но и суперфуд. Горнорабочим и каменотесам нужны были калории, чтобы целый день обрабатывать и транспортировать камень, но, будучи итальянцами, они признавали только вкусную еду. Заготовка сала — тоже семейное дело, а concas, в которых оно вызревает месяцами, высечены из местного мрамора. Это продукт фермеров, земли и горы.

— У меня осталась последняя conca в этом сезоне, — признается Клаудия. — Сберегла для Мауро. Он мой первенец и большой любитель сала. Каждый год заготавливаю для него. Другие мои дети тоже не прочь угоститься, но не обожают сало так же сильно, как он.

— Моя мама тоже сберегла бы вкусное для сына. Только еще заставила бы дочерей делать всю работу.

— В Италии все точно так же, — смеется Мауро.

— Как иностранка я скажу вот что, — начинает Фарра, — мужчина в Италии живет лучше всех, если только сам все не испортит. Кому выпало счастье всю жизнь пользоваться поддержкой матери, тому ничего не страшно.

— Мауро умен и трудолюбив. Моей заслуги в этом нет. На моем материнском пути мало что вообще было под контролем. Мауро è miracolo. У его истории печальное начало.

— Жизнь не бывает идеальной, — замечает Мауро.

— Отец Мауро был каменотесом… — начинает Клаудия.

Нет, ну серьезно, что ли? Они сейчас будут рассказывать о дяде Луи, будто он персонаж из книжки? Или Клаудия сочинила для сына неправду, чтобы ему было что говорить об отце?

— Луиджи дали одно из самых опасных дел за пределами карьера. Как-то летом он резал мрамор на горе, а его оторвали от работы и попросили побыть legnarolo. Это человек, который бежит впереди мраморного блока, спускаемого вниз по горе. И вот мой папа в один вечер вернулся домой и сообщил, что юноша, которого я любила, погиб при транспортировке мрамора.

— Это и был отец, — тихо добавляет Мауро.

Фарра сжимает мою руку под столом. Я не знаю, что делать. Как им рассказать, что не было никакого несчастного случая? За всю жизнь дядя Луи был ближе всего к опасности, когда раскалял масло для жарки цепполе на городском празднике, и то пожарные на всякий случай стояли рядом.

— Я ничего не знаю о семье отца, — разводит руками Мауро.

— Мы знаем только, что он был из Америки, — кивает Клаудия.

Мауро продолжает:

— Можешь представить, как я был ошарашен, когда услышал фамилию Каподимонте в названии твоей семейной фирмы. Подумал, вдруг мы родственники. Но ты Баратта.

— И Каподимонте тоже, — встревает Анджело.

Ну конечно, ему надо влезть и испортить все еще больше.

— Фамилия Каподимонте часто встречается на Лигурийском побережье, — замечает Клаудия. — Она очень распространенная.

— А как вы познакомились с… — начинаю я, но договорить нет сил.

— …с Луиджи? — заканчивает Фарра мой вопрос, пытаясь поддержать меня.

Клаудия не замечает моего состояния и спокойно продолжает рассказывать:

— Отец Мауро приехал на лето из Америки поработать в карьере. Мы встретились и полюбили друг друга. В те времена было не принято такое обсуждать. Молодость, любовь…

— И деспотичный отец, — добавляет Мауро. — Мой дедушка.

— Это уж точно. Мой отец был очень жестким, муштровал нас, как в армии. И был совсем не рад, когда я сошлась с американцем Луиджи Каподимонте.

— Мама, скажи как есть. Он просто ненавидел твоего поклонника.

— Если бы Луиджи остался жив, я наверняка переубедила бы отца. Луиджи был добрым и веселым. Но папа не желал, чтобы его дочери вступали в отношения без одобрения отца. В те времена было принято, что родители выбирают спутника жизни. Пятьдесят лет назад ухаживания допускались только с их позволения, хотя старые устои вовсю шатались. Мы это уже чувствовали, но вот родители нет.

— Как же тогда у вас вышло? — спрашивает Фарра. — Как вы общались?

— Сперва я думала, что Луиджи из местных, но в разговоре оказалось, что итальянский у него так себе, а потом он признался, что американец. И все-таки общаться было очень приятно. Тем летом мы полюбили друг друга и собирались пожениться. Он обещал остаться в Италии, потому что иначе мы не могли быть вместе.

Я не верю своим ушам.

— Значит, планировалась свадьба?

— Ну да. Только родителям я не говорила. А уже после гибели Луиджи узнала, что беременна, — продолжает свой рассказ Клаудия, накрывая руку Мауро своей. — Новость утешила меня в горе, хоть я и не знала, как мы будем жить дальше. Но из грустной истории вышла счастливая. Я родила сына, а через два года вышла замуж за Альберто Лафортеццу. Альберто усыновил Мауро и любил его, как собственного ребенка.

— Он ни разу не дал мне почувствовать, что я неродной. Но и правду от меня не скрывали. Перед сном мама рассказывала мне про Луиджи. Их история казалась мне сказкой. Старой легендой с вымышленными героями.

— Как замечательно, что семья Альберто приняла вас, — говорит Фарра, глядя на меня.

— Еще как! Альберто был замечательным. У нас родилось еще трое детей, он преуспел в работе. Стал владельцем нескольких карьеров. Прошу прощения, что мы нагнали на вас печаль, — добавляет Клаудия, замечая, как изменилось настроение собравшихся за столом, в особенности мое, и машет рукой. — Все это было так давно.

— Тут немудрено расстроиться. — Фарра промокает глаза платком. — Это трагедия, когда матери или отцу выпадает судьба не знать своего ребенка.

— Отец не хотел рассказывать мне о смерти Луиджи, — вздыхает Клаудия.

— Тяжело сообщать такие новости, даже не знаю, как он справился, — подает голос Анджело.

— Папа говорил, что собирался соврать. Сказать, что Луиджи уехал обратно в Америку, чтобы я так не горевала. Хорошо, что он все-таки сказал правду. Так я могла поднимать глаза к небу и молиться своему ангелу.

— Господи… — вырывается у меня возглас, вовсе не похожий на молитву. Все взгляды тут же устремляются на меня. — В смысле, ну ничего себе. Бывает же такое.

— А вот бывает, — говорит Клаудия. — Мауро с самого начала получил себе ангела-хранителя.

— Прошу прощения. — Я встаю из-за стола, но еле держусь на ногах. Отодвигаемый стул скрипит по плитке, как ржавый нож по камню.

Клаудия объясняет мне, где туалет. Зайдя в дом, я несусь со всех ног и тут же запираю за собой дверь. Где-то в шкафчике должен быть бумажный пакет. Я обнаруживаю его под раковиной, небольшой пакетик с ватными шариками. Приходится вывалить их на тумбочку. Я дышу в пакет, вдох-выдох, вдох-выдох, пока сердце не начинает биться спокойнее. Убираю вату внутрь и кладу все на место. Затем мою руки и умываюсь. А когда выхожу, обнаруживаю за дверью Анджело.

— Что с тобой?

Я бросаюсь ему на грудь.

— Извини. Я плохо переношу грустные истории, — говорю я и отстраняюсь.

— Может, посидишь пару минут в доме? — предлагает он. — Тут прохладнее.

— Нет, все в порядке.

Я прорвусь через этот ад, как настоящая американка.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает Клаудия, когда мы возвращаемся за стол.

— Va bene, — уверяю я ее.

— Попробовав сало в первый раз, я тоже вся вспотела, — делится Фарра. — Оно такое жирное. Но и такое вкусное, что невозможно остановиться!

Анджело смотрит на меня с тревогой.

— Давайте тогда есть понемногу. В деревне lardo di Colonnata называют paté di povero uomo, «паштет бедняка».

— Ваш паштет бедняка слишком богат жирами на мой американский вкус.

Фарра предлагает выпить за хозяйку. Мы все поднимаем бокалы за Клаудию. Рука у меня такая потная и скользкая, что я не могу удержать бокал. Он падает и разбивается вдребезги.

— Простите ради бога. Не знаю, что со мной сегодня такое.

— Не переживайте, синьорина, — утешает меня Клаудия.

— Хорошие застолья без разбитых бокалов не обходятся, — утешает Мауро.

— Я уберу, — говорит Анджело и идет за метлой. — Это на счастье, Джузеппина. — И он сметает осколки в совок.

Точно ли на счастье?

Доктор Скотт внимательно слушает в Зуме мой рассказ об открывшихся за обедом новых подробностях биографии дяди Луи. На мое счастье, у «Тирами» есть услуга экстренной помощи, когда пациента в кризисной ситуации соединяют с психотерапевтом в короткие сроки.

Выслушав меня, доктор Скотт спрашивает:

— Мисс Би, как вас вообще касаются события, произошедшие с вашим дядей пятьдесят лет назад?

— Мы ведь семья. Мы заботимся друг о друге. И тут выясняется, что у меня есть кузен, о котором я не знала, а у моей мамы племянник. И я одна из всей американской родни знаю о Мауро.

— Вы сказали, что боитесь сделать больно вдове покойного дяди.

— Я не знаю точно, ранит ли ее это. Мауро родился еще до знакомства тети Лил с дядей. Но есть риск разбередить старые раны.

— Значит, вы переживаете, как она отреагирует, если узнает правду.

— Разумеется. Она мечтала о детях и не смогла их завести.

— Почему же вы вообще считаете, что обязаны вернуть кузена в лоно семьи?

Готова спорить, доктор Скотт ни разу не итальянец. Он начинает меня бесить. То ли он вообще не въезжает, то ли я как-то не так объясняю положение дел у нас в семье. Он ведь должен был прочесть записи своих коллег обо мне. Семья для итальянцев — центр вселенной, хоть она и может быть горячей, как ядро солнца, или ядовитой, как отрава, спрятанная в тефтельку. В семье наша жизнь, наша правда — и правда принадлежит всей семье. Я много месяцев пыталась выработать стратегию принятия своей родни со всеми их недостатками, обдумывая при этом и собственные цели и мечты. А этот специалист будто считает, что одно исключает другое.

— Послушайте, доктор Скотт. Правда в этой ситуации очень важна. Случайностей не бывает. Я приехала в Италию, чтобы разобраться, почему я такая, какая есть. Мой кузен Мауро теперь часть моей жизни. Член моей семьи. Итальянцы не оставляют родственников стоять на улице. Их приглашают в дом и выделяют для них место.

Чтобы определиться, как это сделать, может потребоваться отдельная сессия психотерапии. Смоки спит у меня на коленях, а я рассматриваю фотографии Клаудии и Луи в молодости. Звучит безумно, но в голову лезет мысль, что Клаудия и Лил могли бы подружиться, — впрочем, не знаю, хочу ли я вываливать на тетю все это. Может, доктор Скотт в чем-то и прав. Какой толк теперь в раскрытии старой истории? Не мне такое рассказывать. Это должен был сделать дядя Луи, но он и сам ничего не знал. Считается ли тайна тайной, если о ней не ведал даже тот, кого она касалась?

Мауро и его мать живут спокойно, веря в свою версию событий. Но она лишь вымысел отца-защитника, отчаянно боявшегося, что дочь не перенесет правды, или же, что еще хуже, прямая ложь отца-тирана, считавшего, что какой-то американец не ровня его дочери.

И я решаю написать Конору.

Знай дядя Луи, что Клаудия беременна, он бы на ней женился. Насчет такого у него были твердые принципы. И я не думаю, что маме было известно о Мауро, потому что иначе это стало бы еще одним поводом попрекать его и высылать на Остров. Я была свидетельницей нескольких жарких ссор, когда мама припоминала брату все плохое, что он сделал в жизни, и хотя иной раз всплывали интересные факты, о незаконнорожденном сыне, зачатом в Италии с дочерью каменотеса, речи не было.

Накинув джинсовую куртку, я иду вниз. Мне нужно все обдумать. Когда я уже закрываю за собой калитку, в дверях квартиры синьоры Страццы появляется Анджело.

— Джузеппина! Ты как?

— Гораздо лучше, спасибо. Я думала, ты вернулся в Милан.

— Пока туда не собираюсь.

— Куда бы ни собрался, хорошей дороги!

Быстрым шагом я ухожу от него через площадь. Но ближе к статуе Марии Беатриче Анджело настигает меня:

— Не хочешь прогуляться вместе?

— Я бы лучше одна.

— Ты на меня злишься.

— Нет, просто ничего не понимаю. Ты вдруг меня заигнорил.

— Я не люблю откровенничать в переписке.

— Можно было хоть что-то сказать. «Все нормально». «Ничего не нормально». «Не пиши мне больше».

— Может, попробуем дружить? — предлагает Анджело. — Я за тебя волнуюсь. Тебе явно не помешает выговориться. Меня это просто спасло в сложной ситуации. Конор пришел на помощь.

— А что была за ситуация?

— Появление твоего бывшего. Ты не предупреждала, что он такой красавчик.

— А что мне было говорить? Бобби Биланча в Джерси вроде золотого стандарта. На него все оборачиваются.

— Как мне загладить свою вину? — спрашивает Анджело.

На следующее утро Анджело заезжает за мной на американском армейском джипе с брезентовым верхом. Оказывается, в Италии они считаются крутыми, как у нас «мазерати» или «феррари». Перед тем как сесть, я отгибаю полиэтиленовое окошко на стороне водителя.

— Думаешь, стоит это делать?

— Можно и похоронить секрет, — отвечает Анджело. — В моей семье веками так и поступали. Но если хочешь раскопать правду, садись.

Я забираюсь в машину. Ходили слухи, что каррарские власти собираются ремонтировать дорогу, но Канальгранде Альто по-прежнему вся в колдобинах. Может, у нас спустит колесо или заглохнет двигатель и я буду спасена от необходимости иметь дело со страшной правдой? Хотя все равно слишком поздно. Я написала Мауро и попросила встречи с ним и его матерью. Не знаю, правильный ли это поступок, но Анджело убедил меня, что других вариантов нет.

— Клаудия прожила счастливую жизнь. Мауро — прекрасный человек из хорошей семьи. Зачем им знать, как было на самом деле? Дурацкая была идея.

— Последняя возможность передумать, — поворачивается ко мне Анджело, когда мы подъезжаем к дому Клаудии. — Последуешь моему совету? Или сбежишь?

— Предупреждаю сразу, я в любом случае свалю вину на тебя.

Клаудия и Мауро ждут нас на террасе, где мы обедали. Мауро опускает бамбуковые жалюзи, чтобы защититься от яркого утреннего солнца. Клаудия приглашает нас присесть.

— Нам так понравилось у вас дома!

— Надеюсь, вам уже полегчало.

— Да. Но потому я и пришла.

— Анджело сообщил, что вы хотите нам кое-что сказать.

— Мауро, вчера перед обедом ты показал мне фотографию своего отца, Луиджи Каподимонте. Я его знала.

— Это невозможно, — улыбается Клаудия. — Его не стало задолго до вашего рождения.

Она смотрит на Мауро, а затем опять на меня.

— Мне неизвестно, почему ваш отец сказал, что Луиджи погиб в семьдесят первом году, но это не так. Он уехал домой в Нью-Джерси.

— Нет. Не может быть. — Глаза Клаудии наполняются слезами. — Он жив?

— Не перебивай, мама, пусть говорит, — просит Мауро.

— Ваш отец отослал его обратно в Америку. Луиджи Каподимонте — мой дядя. Единственный брат моей матери. Он умер в октябре прошлого года от сердечной недостаточности. Я была с ним до последней секунды.

— Как же так? — Недоумевающая Клаудия берет сына за руку.

— Я работала в семейной фирме под началом дяди Луи. Мы импортировали мрамор и оформляли им дома клиентов. Он был добрым и веселым, отличным семьянином. Чудесным дядей и моим лучшим другом. Детей они с женой не нажили. Тетя Лил еще жива, и я понятия не имею, как рассказать ей о существовании Мауро. Но скрывать не буду.

— Отец солгал мне, — тихо говорит Клаудия.

— Я очень сожалею. Все могло бы сложиться иначе.

— Это неправда. Бред какой-то. — Мауро встает и начинает расхаживать туда-сюда. — Почему я должен в это верить?

— Потому что у меня есть доказательства. Но сперва, Мауро, я хочу сказать кое-что о Луиджи Каподимонте. Я не думаю, что дядя Луи знал о тебе. Он бы тогда ни за что не бросил твою мать. Он был Рыцарем Колумба четвертой степени. Верил, что надо быть порядочным и поступать по чести. Получил иезуитское воспитание, был истовым католиком и искренне верил в Бога.

— Поверить не могу. — Мауро беспомощно смотрит на Анджело, а тот жестом просит его слушать дальше.

— Когда я увидела дядину фотографию в твоем кабинете, мне тоже не верилось. Я просмотрела негативы, среди распечатанных не хватает как раз этой фотографии. Вот ее негатив.

Я осторожно раскладываю фотоматериалы на столе, будто гадалка — карты Таро.

— Это вы, Клаудия? — спрашиваю я, показывая фотографию дяди Луи с девушкой.

Клаудия берет снимок, и руки ее начинают дрожать.

— Это я.

— Синьора, кто вас фотографировал?

— Моя сестра Росселла. У нее был фотоаппарат «Лейка». Мы тогда пришли домой, и папа разозлился, что мы гуляли весь день. А когда пленку проявили, я отдала снимки на хранение Луиджи. Только один оставила себе на память. Когда отец сообщил мне о гибели Луиджи, я хотела сохранить у себя и что-то из его вещей, но в общежитии ничего не осталось. Ни одежды, ничего. Как будто его никогда и не было.

— Если он не умер, то почему не вернулся за тобой? — сердится Мауро.

— Кто знает, что сказал ему твой дедушка, — встаю я на защиту дяди Луи.

— Мауро, не вини его. Луиджи правда хотел на мне жениться. Я была тогда восемнадцатилетней девчонкой. И пообещала ему сбежать вместе в Америку, когда мне исполнится девятнадцать. Мы обдумывали все это, пока не произошел несчастный случай.

— Только несчастного случая не было, — напоминаю я ей.

— Мама, но ты водила меня на кладбище. Папа там, — растерянно бормочет Мауро.

— Мой отец увековечивал на мемориале имена всех рабочих, погибших в карьере. Вот и его имя выбил, надеясь, что я легче переживу горе, если будет куда прийти поплакать. И я ходила. Целый год, а потом уже только когда тебе исполнилось десять. И после снова перестала.

— А я хожу. Каждое воскресенье, — признается Мауро. — Не хотел его забывать. А оказывается, и не надо было. Судьба обделила меня дважды.

— Я была хорошей девочкой, послушной дочерью — видите ли, Джузеппина, не одного Луиджи учили соблюдать религиозные нормы. Но, полюбив его, я изменилась. Научилась думать сама за себя. Любовь вырвала меня из плена, сделала бунтаркой. Я хотела решать свою судьбу самостоятельно, а отец держался за старые порядки, потому что не мог принять новые. Последнее слово всегда оставалось за ним. До самой его смерти.

— Отстоять свой выбор было трудно.

— Мне права выбора вообще не давали. Весь мир менялся, но только не Италия. Девочкам предписывалась определенная роль, и выходить за ее рамки были не положено. Вот и все.

Синьора Лафортецца смахивает слезы платком. Они с моей матерью совсем чуть-чуть разминулись с расцветом феминизма и освобождением. Переросли старый жизненный уклад, но были слишком молоды, чтобы пожать плоды нового.

Мауро снова встает из-за стола.

— Я бы очень хотел узнать отца поближе. Это была моя заветная мечта.

— Готова рассказать все, что знаю. Спрашивай, когда будешь готов.

Душа болит за Мауро и жаль, что судьба не дала дяде Луи возможности общаться не только со мной, но и с ним. Вся любовь досталась мне, а не ему.

— Джузеппина боялась тебе признаваться, Мауро, — говорит Анджело. — Боялась сделать тебе больно или разозлить.

Мауро не отвечает. Вместо этого он обращается ко мне:

— Можно я возьму фотографии?

— Да, пожалуйста. — Я собираю снимки в стопочку, убираю в конверт и протягиваю его Мауро.

— Мне уже пора на работу, — бросает Мауро, целует мать в щеку и уходит не прощаясь.

Вот оно, еще одно доказательство, что Мауро — сын дяди Луи. Тот тоже всегда сбегал, когда ситуация становилась неловкой. Мама называла его привычку «великое исчезновение Лу».

— Простите меня, пожалуйста, — говорю я Клаудии.

— Правда еще хуже, чем Мауро мог себе представить. Да и мне нелегко пришлось. Я думала, что мой сын и близко к горе не подойдет, когда вырастет. Но вышло наоборот, тоска по отцу подхлестывала его. Он мечтал стать legnarolo, как Луиджи, а теперь управляет целым карьером. Мой сын всю жизнь пытался себе что-то доказать.

— Простите, что отняли столько времени, — поднимается с места Анджело.

— Где находится то кладбище? — спрашиваю я.

— По дороге в Авенцу.

— Сан-Микеле? — уточняет Анджело.

Клаудия молча кивает. В этот раз она не провожает нас, как накануне после обеда. Мысли ее витают где-то далеко. В прошлом.

Анджело знает, как проехать в Авенцу, симпатичную деревеньку, свернувшуюся у подножия Апуанских Альп, как спящая кошка. Оштукатуренные домики сгрудились в долине розовыми кучками, а сверху их защищают острые верхушки голубоватых хвойных деревьев, которыми утыканы склоны. Бледно-оранжевое небо выглядывает из-за пелены пушистых облаков. Я высовываюсь из окна и фоткаю его. И выкладываю с подписью: «Зефирный небосвод».

Церковь Святого Михаила — красивое здание в романском стиле, стоящее в поле неподалеку от въезда в Авенцу. На ослепительном полуденном солнце золотистые прожилки в мраморе так и сверкают — как иронично, что именно такой сорт дядя Луи любил больше всего. Анджело паркует машину близ ворот кладбища. По его периметру стоят величественные мраморные мавзолеи, а между ними — богато украшенные колумбарии, алтари, каменные крипты и изваяния. Белые мраморные ангелы возвышаются над могилами, как стражи.

— Ты с той стороны ищи, а я с этой, — командует Анджело.

Мы разделяемся. Алтари, окаймляющие кладбище, так и притягивают мой взгляд. Каждый оформлен по-своему. На одном я вижу намекающие на семейное ремесло позолоченные рельефные изображения молотков и зубил. Похоже, семейство Рилло издавна работает с мрамором.

— Джузеппина! — машет мне Анджело. — Нашел!

Я иду к Анджело на дальний конец кладбища, пробираясь через чащобу мемориалов. Передо мной предстает стена из прямоугольничков серого мрамора, на которых выбиты имена людей, расставшихся с жизнью на горе. Анджело проводит рукой по имени дяди.

Такси останавливается у дома моих родителей. Мне и хочется увидеть их, и страшно, эти два чувства, равные по силе, так и мечутся внутри меня. Надо помнить, как далеко я продвинулась. Я приехала не сводить счеты или искать прощения — я здесь, чтобы почтить память тети Лил.

Вещей у меня немного, так что я без усилий качу чемодан к входной двери, порталу в мою старую жизнь. В эту самую дверь меня внесли, когда через семь недель после рождения врачи наконец дали добро на выписку. В эту дверь я выбегала каждое утро, спеша в школу. Из этой двери я вышла в свадебном платье — мама до сих пор иногда пересматривает видео.

Ярко освещенное эркерное окно напоминает витрину магазина хрусталя. Изящные резные шары и целый ассортимент салатников и ваз поблескивают на свету. Когда умирает кто-то из родственников, на подоконнике появляется еще один хрустальный предмет, сверкающее напоминание обо всем, что мы получаем по наследству. К латунному кольцу на ручке двери подвешен траурный зеленый букетик, перевязанный у основания черной ленточкой, — знак всем соседям, что здесь оплакивают близкого человека.

В детстве этот дом и этот двор были для меня всем — не только нашим личным лоскутком земли у любимого озера, но и символом принадлежности к семействам Баратта и Монте и к чему-то большему, чем просто изгиб улицы вокруг озера Комо. Глядя на соседские дома с обеих сторон, я чувствовала себя в безопасности и среди своих, потому что везде жила моя родня.

Я смотрю на дом тети Лил. Фонари вдоль дорожки не горят, дом стоит темным. Только в одном окне на фасаде светится тусклая лампа, наверняка оставленная там специально, чтобы иллюзией присутствия хозяев отпугивать грабителей и любопытных зевак. Дующий с озера ветерок слишком холоден для весны, а может, так просто кажется, потому что я грущу из-за тети Лил.

Входная дверь внезапно распахивается. На крыльце появляется мама. На ней черное платье и домашние тапочки. Она приставляет ко лбу ладонь козырьком и щурится.

— Джузеппина? Это ты?

— Да, мам, я.

— Джо! Джо! Иди сюда! Она вернулась!

К двери спешат все: папа, брат, жена брата, сестра, муж сестры и дети. Все прыгают и скачут, выкрикивая мое имя. Даже Клеопатру в Риме не встречали с таким восторгом, наверняка она и расчувствовалась меньше. Не успеваю я подкатить чемодан к крыльцу, как родные выбегают ко мне на дорожку и радостно окружают со всех сторон.

Алтарь церкви Святой Екатерины украшен розовыми и белыми лилиями в корзинках. На заупокойную мессу по тете Лил съехались все. Я читаю молитвы, перебирая белый жемчужный Розарий, который подарили мне на конфирмацию дядя Луи и тетя Лил. Он остался в тумбочке в моей старой комнате. Повторение молитв отвлекает меня от театральных причитаний вокруг. Чем больше мы теряем любимых родственников из поколения моих родителей, тем больше наше горе напоминает оперу. Мы учимся не справляться с потерями лучше, а просто выражать скорбь громче.

Я стряхиваю ворсинку с маленького черного, одолженного мне Лизой Наталицио. Почти полгода спустя оно все еще тут, висит в шифоньере из кедра в моей старой спальне, — спасибо, что мама не оставила его в подвале, хотя вообще-то обещала отнести хозяйке в салон. Но есть и светлая сторона. Платье теперь не жмет. Наверное, сказались поиски трюфелей, вылазка в Валле-ди-Скальве и долгие прогулки по Карраре. Без машины живется лучше. Так оно и есть.

Размеренный ход церемонии расслабляет меня, как теплая ванна. Вера всегда служит мне опорой, даже когда я забываю про ее силу. Священник окуривает ладаном гроб с тетей Лил, накрытый белым полотном. Когда запах ладана достигает меня, я осеняю себя крестным знамением.

Члены моей семьи в черных траурных нарядах, выпрямив спины, сидят на скамье рядком, будто вороны на проводе. Похороны для нас имеют не меньшее значение, чем свадьбы, крещения и конфирмации. А может, и большее. Ведь в нашей семье не умеют отпускать, нам страшно, что сделав это, мы свалимся с провода. Вот и держимся крепко за свои таинства и друг за друга.

Когда прошлой осенью умер дядя Луи, я была никакая. Мне было что сказать о нем, однако сил встать и произнести речь не хватило. Но сегодня настрой у меня решительный. Я собираюсь почтить память своей тети, а тем самым и дяди. Весь долгий перелет я думала о них и о том, что они для меня значили. Теперь я умею постоять за себя, но действительно сильный человек готов постоять и за других. Тетя Лил, как и я, была в семье белой вороной. Сегодня я расскажу всем, что тетя Лил была не просто любительницей драгоценностей или женщиной, благодаря бездетности не заработавшей себе морщин.

Святой отец кивает мне и занимает место у алтаря. Я медленно иду к кафедре. Высокие каблуки черных замшевых туфель стучат по каррарскому мрамору, напоминая о том, что наша семья стоит на нерушимом каменном основании. К своему удивлению, я совсем не волнуюсь, мне хочется поделиться со всеми историей жизни тети Лил. Я выпрямляюсь во весь рост, кладу перед собой телефон с текстом речи и оглядываю толпу. Печальные лица заряжают меня решимостью. Я начинаю свою речь:

Гости смеются. Я делаю глубокий вдох и продолжаю:

Дети встают со своих мест и начинают ходить с листочками между рядами, будто в школе в день контрольной. На каждой скамье остается стопка карточек, чтобы сидящие передавали рецепт друг другу по цепочке. Читая текст, написанный каллиграфическим почерком тети Лил, гости тихонько переговариваются и смеются.

Дети возвращаются на свои места на передней скамье.

Я возвращаюсь на свое место. Мама тянется погладить меня по руке, отец одобрительно кивает. Меня не было рядом с тетей в день ее смерти, но, надеюсь, теперь она знает, как я к ней относилась. Должна знать. Обещание вечной жизни предполагает это. Тетя Лил стала частью семейной истории, как фамильные бриллианты, как рецепты, как мрамор.

Тетю Лил любили многие. Весь бульвар со стороны озера уставлен машинами людей, приехавших на поминки. Сквозь прошлогоднюю пожухлую траву перед нашим домом пробивается зеленая поросль. На голых серых ветвях появились бледные почки — будущие листья уже проклевываются. В воздухе до сих пор чувствуется морозный привкус зимы, а облака над головой покрыты патиной, как потемневшее серебро.

Дом родителей быстро наполняется родными, друзьями и членами Сестринства святой Розы в полном составе. Женщины завалили стол запеканками, сэндвичами, тортами и башнями печенья, все это разложено на сверкающих серебряных блюдах, которые мы с мамой и Конни начищали весь вечер накануне.

На крыльце выставлены емкости со льдом, доверху набитые баночными напитками, в том числе «Ред буллом» и березовым лимонадом. Вместе с тетей Лил ушла целая эпоха, и почтить ее память съехались даже кузены из Пенсильвании и Коннектикута. До Пасхи всего пара недель. Мы остались без тети Лил в Великий пост, и жертва эта так велика, что будет ощущаться до конца наших дней. Всего год назад дядя Луи и тетя Лил сидели на Пасху за общим столом, а потом покинули нас с разницей всего в несколько месяцев.

Отцу Белейнишу надо спешить на похороны в Брэдли-Бич. У двери он еще раз выражает соболезнования моим родителям. И не забывает пожать руку каждому гостю на своем пути. Римская католическая церковь не отворачивается от людей, что вселяет в меня надежду этим холодным весенним днем. Женщины из Сестринства не забывают дать священнику в дорогу контейнер с его любимым трехцветным печеньем.

Я снова дежурная по кофе и десертам, будто никуда и не уезжала из Лейк-Комо, но теперь все по-другому, или дело в том, что я сама изменилась. Это заметно в мелочах. Я хожу по дому, не испытывая постоянной тревоги. Я здесь и сейчас и не жду похвалы каждую минуту (за что именно-то?). Не принимаю близко к сердцу случайные замечания. Просто слушаю. И все же внутри затаилось беспокойство. Хоть и приятно быть среди родных и друзей, я тоскую по Пьяцца Альберика и итальянским закатам. Быть может, это самая резкая, радикальная перемена — мои мечты и надежды теперь вписаны в другой пейзаж.

— До чего приятно видеть тебя, Джесс. Жаль, что при таких обстоятельствах.

Кармела, сестра тети Лил, очень на нее похожа, только камни в украшениях не такие крупные. Я обнимаю ее:

— Мои соболезнования. Мы все любили тетю Лил.

— Ей было хорошо в семье Каподимонте. Твоя мама сказала, что всем распоряжаешься ты.

Я киваю.

— Пока еще не успела разобрать все в доме тети Лил, но украшения достаются вам с Мариной. Так хотела тетя.

— Куда нам столько! — Кармела прижимает руку к груди.

— Ну уж нет. Тетя Лил учила меня, что бриллиантов много не бывает.

— Я очень ее любила, — всхлипывает Кармела. — Она была чудесной сестрой. Мы ссорились по мелочи иногда, как бывает у сестер, но я всегда любила Лил. Столько воспоминаний.

— Мам, я могу как-то помочь? — подходит к нам ее дочь Марина. Ей чуть за сорок, она хрупкая и скромная, будто отлита из того же фарфора, что и мамина статуэтка Мадонны от бренда «Лладро».

— Моя сестра оставила все свои украшения нам, — тихим голосом сообщает Кармела дочери, — можешь себе представить?

— Мне их и надеть некуда, — с грустью произносит Марина.

— Значит, носи дома, и пусть вдохновят тебя на путешествия и знакомства с интересными людьми.

Марина открывает рот, чтобы ответить, но тут к нам в несколько широких шагов приближается Лиза Наталицио, в одной руке она сжимает стакан, а другой держится за стену. Лиза почти допила вторую громадную порцию рома с колой. Она отрывает руку от стены и обнимает меня за шею, чтобы устоять на ногах. Поминки тети Лил вот-вот превратятся в пьяный вечер с подружками в клубе «Каменный пони»[102], где все налижутся так, что не вспомнят слов «Аве Марии». Я сильно отстаю, так что отпиваю немного из стакана Лизы.

— Послание у тебя было просто шик, — мямлит Лиза.

В детстве она ненавидела уроки Слова Божьего, и это заметно, иначе бы знала, что Послания — это у апостолов.

— Речь, — поправляю я.

— И она тоже. А платье оставь себе.

— Оно твое, я верну.

— Тебе больше идет.

Сзади подходит отец и приобнимает меня за талию.

— Я скучал по тебе, солнышко.

— И я по тебе, папа.

— Речь была замечательная.

— Да я вот тож говорю… — Лиза вертит головой, пытаясь кивнуть и не выдать при этом, насколько пьяна.

— Ты просто умничка, — вторит им мама, предлагая нам мини-сэндвичи на серебряном подносе. — На озере поселилась смерть. Родные мрут один за другим. Бедная Лил. Все случилось так быстро. Ей было тяжело дышать, она прилегла — и все. Надеюсь, когда старуха с косой придет по мою душу, Господь дарует мне быструю смерть.

— Мне кажется, я видел кого-то с косой на перекрестке Северного бульвара и Сёрф-авеню, — наклоняет голову папа.

— Смейся-смейся, Джо. Времена меняются. Витай в облаках и дальше, потом пожалеешь. Выгляни на улицу. Темных домов больше, чем освещенных. Стоят вокруг озера, как гнилые зубы. Выпадают один за другим. Пыньк. Пыньк. Пыньк. Скоро улыбка исчезнет и на нас не будет лица.

— Боже правый, — качает головой папа. — Ты делаешь день еще грустнее.

— Традиции невозможны без перемен, — изрекаю я.

— Кто сказал такую чушь? — вскипает мама.

— Один ремесленник из Италии.

— Пусть оставит свой бред при себе. Джо, открой окна.

— На улице холодно.

— Мне плевать. Я потею как свинья. — Она понижает голос до угрожающего шепота: — Открой, а то я буду ходить с сердитой рожей, как мэр Джулиани. Я не смогла попасть в салон на укладку. Пришлось использовать спрей для прикорневого объема. Когда я потею, он течет. Здесь душно, как в конюшне. Если ты сейчас же не проветришь, все поплавится и будет тебе кошмар покруче, чем в «Доме восковых фигур».

— Мам, иди лучше освежи помаду, на корни волос никто и внимания не обратит.

— А что, стерлась? — спрашивает мама и сжимает губы.

— Контур вроде кольца вокруг Сатурна. Стоит подкрасить.

— Да? В этой семье на меня больше никто внимания не обращает. — Она кидает выразительный взгляд на отца. — Думаю, надень я бюстгальтер задом наперед, и это бы не заметили. Я невидимка. Тебе вон пришлось улететь в Италию и вернуться, чтобы стать центром внимания. Не знаю, как я жила без тебя, Джузеппина.

— Нормально ты справляешься. — Я забираю поднос из ее рук.

— Стараюсь. Я ведь была рядом с Лил в час ее смерти. Перед тем как закрыть глаза навсегда, она попросила любимый крем. «Сияние и мягкость», — прочла она на тюбике. Вот такие последние слова.

— Давай только не будем выбивать это на ее надгробии.

— Поздно. Мой брат был предусмотрительным человеком. Полностью оплатил все заранее. Бедная Лил. Умерла бездетной. Одна-одинешенька.

Я пока так и не успела рассказать маме о ее племяннике Мауро Лафортецце. Быть может, когда гости разойдутся и останутся только черствые сфольятелле и кофе, я все ей выложу.

— Счастье не только в детях.

— И все же было бы здорово, обзаведись они потомством. За брата у меня до сих пор душа болит. Он малышню любил. Эх… Что тут поделаешь. Такова жизнь. Лу достались успех и богатство, а мне — дом, полный детей. Кто тут выиграл? Кто проиграл? Поди разберись…

Подходит Конни с подносом крабовых котлеток из числа тех пятисот, что принесла Кармела в двух коробках из-под дорогих рубашек, выстланных вощеной бумагой.

— Я втюхиваю людям котлетки, будто на кон поставлена моя жизнь, — вздыхает Конни. — Желающих немного.

— Старайся лучше, — говорит мама. — Морепродукты портятся быстро.

— Нельзя же заставить людей есть.

— Еще как можно. Лебези. Настаивай. Принуждай. Встань и сверли их взглядом, пока не возьмут. Съедят как миленькие.

Мама уходит к кучке неитальянских гостей, с которыми тетя Лил была знакома по работе в «Эйвон». Мы с Конни дружно смеемся.

— Ну мама дает.

— Гроза Северного бульвара по прозвищу Жесть.

У стола с едой стоят врачи тети Лил. Когда умирает кто-то из родственников, у нас принято звать всех, кто пересекался с покойным хоть раз в жизни. В том числе на похороны и поминки зовут парамедиков, врачей, медсестер и сиделок. Так что у нас здесь международная конференция врачевателей всех мастей с разных концов земного шара. И даже они отказываются от крабовых котлеток.

Я иду за сестрой в кухню, чтобы пополнить запас сэндвичей на подносе.

— Кон, а что такое с Лизой?

— А что с ней?

— Странная какая-то. Будто принимает что-то.

— А может, и принимает. В наше время все что-нибудь да принимают, — нервно кусает губу Конни.

Позади меня распахивается дверь.

— Привет, Джесс. — Бобби Биланча целует меня в щеку.

— Как ты? — спрашиваю я.

Странно. Обычно приход Бобби угадывается заранее по запаху. Я нюхаю воздух, как ищейка, пытаясь уловить аромат мяты.

— Да ничего. А ты как?

Бобби больше не зачесывает волосы назад, теперь он носит их на пробор с выбивающимися отдельными прядками. Эдакий нью-джерсийский Райан Гослинг.

— Нормально.

— Хорошо, хорошо, — отвечает Бобби.

Да что с ним такое? Он никогда не повторяет «хорошо» два раза. Что-то не так. Я думала, в январе мы распрощались в аэропорту Милана на хорошей ноте. С тех пор мы толком и не общались, разве что переслали друг дружке пару мемов о Джерси. Мне казалось, мы все окончательно решили. Но что-то изменилось.

— Я бы хотел потом с тобой поговорить, — сообщает Бобби.

Конни спешно уходит.

— Ладно, Бобби. Можем вместе помыть посуду.

Он растягивает губы в улыбку, но она превращается в гримасу неуверенности. Нет, он не останется помочь с посудой. Я это выражение лица знаю, это твердое «нет». Похоже, в Италии нам не удалось заложить крепкий фундамент будущей дружбы.

— Я не настаиваю, если что. Спасибо, что пришел!

Мы вместе с Бобби входим в столовую, и тут входная дверь распахивается. В дом врывается промозглый ветер. Будем надеяться, он охладит мою мать, которая как раз спускается по лестнице с щедрой порцией красной помады на губах и таким толстым слоем пудры на лице, что она похожа на обсыпанный сахаром пончик. Наверное, лампочки над зеркалом перегорели.

Мать, как и все присутствующие, смотрит на дверь. Гул голосов в комнате становится все глуше, как бывает, когда проваливаешься в кому, закрываешь крышку горизонтального солярия или видишь на пороге двух гостей, явившихся незваными на похороны в маленьком джерсийском городке.

Тусклый серебристый предвечерний свет очерчивает силуэты, похожие на Рэндольфа Скотта и Джоэла Маккри на фоне горизонта в том вестерне[103], что я сто раз смотрела с бабушкой Монте, только перед нами не ковбои. Это итальянцы с того берега океана.

Едва завидев новоприбывших, гости умолкают. Первым входит Мауро Лафортецца в хорошо скроенном клубном пиджаке с галстуком и свободных брюках. Следом появляется Анджело Страцца, он в более строгом, пошитом на заказ костюме, но галстук ослаблен. Мужчины, вырванные из привычной среды обитания, в новой обстановке часто блекнут, но только не Анджело. Он блистает, как тосканская золотая монета. Вожделение охватывает всех женщин в комнате при виде такого красавца. В наступившей тишине слышно, как щелкают бретельки лифчиков и резинки утягивающих трусов, когда хозяйки поправляют их, чтобы выглядеть перед прекрасными незнакомцами как можно лучше. В Биланча-ленде таких называют свежим мясом.

А что же я? А я испытываю какое-то странное ощущение, одновременно вожделение и детский восторг. Родные, друзья и соседи отступают от двери, как волны от берега озера Комо, чтобы лучше рассмотреть незнакомцев.

— Джузеппина здесь? — спрашивает Анджело, вглядываясь в толпу.

— Она подает кофе, — громогласно отвечает моя мать. — А вы, собственно, кто? — интересуется она с подозрением.

— Анджело Страцца, — представляется он, протягивая ей руку. — А вы кто, синьора?

— Я ее мать, — пожимает мама руку Анджело. — А как зовут вашего спутника? — кивает она на Мауро.

Я пытаюсь пробиться к матери, но не успеваю вовремя.

— Я Мауро Лафортецца, ваш племянник.

Оживившаяся было толпа гостей вновь затихает, будто на них накинули брезент и они медленно задыхаются под ним. У нас неизвестной родни не бывает. Не нужно даже отправлять образец слюны на анализ в лабораторию где-нибудь в Техасе, мы свои гены видим издалека, как синюю мигалку ночью на шоссе. Все понятно по телосложению. Доказательствами родства нам служат широкие плечи, высокая талия, низкие бедра, крепкие ноги, умелые руки и скептический настрой.

— Джо! — зовет мама отца. — Тут какой-то мужчина. Говорит, он наш племянник со стороны Баратт.

— Фамилия Баратта вроде не звучала, — говорит отец, который все это время был здесь же.

— Вы, наверное, из этих, канадских, — вымученно улыбается мама, глядя на Мауро, а потом поворачивается к папе: — Ну этой твоей родни из Торонто, как их там… — щелкает она пальцами, пытаясь вспомнить.

— Роккафорте?

— Ах да, Роккафорте! Твои кузены с задранным носом. Чуть курносые, в смысле, а не задаваки, хотя в некоторых одно сочетается с другим. — Мама обращается к отцу так, будто, кроме них, в комнате никого нет. — Кто знает, где еще затерялась кровная родня Баратт? У вас то там то сям выскакивает какой-нибудь отщепенец. Как тот кузен из Филадельфии. Паскуале, кажется?

— Пэтси. Но он никакой не отщепенец. Просто мы не близки.

— Но этот вряд ли из Пенсильвании. — Мама оценивающе разглядывает Мауро с головы до ног. — У него итальянский акцент такой же сильный, как давление моих компрессионных чулок.

— Синьора, вы не поняли. Я родня лично вам, по линии Каподимонте, — объясняет Мауро.

— Быть такого не может! — театрально восклицает мать. — У моего брата и его жены, да покоится она с миром, детей не было. Мы похоронили ее утром.

Я наконец продираюсь к матери мимо трех ее знакомых из Сестринства — на мое счастье, они подвыпили и пасуют передо мной, как игроки с неудачными картами.

— Мам, есть разговор.

— Теперь ты созрела поговорить? После стольких месяцев за границей? Знаешь что, Джузеппина? У нас тут траур. Разговаривать мне сейчас совсем не хочется.

— Мам.

— Что-то мне твое лицо не нравится. Джо! Посмотри на нее. Она какая-то пришибленная. Бледная совсем.

— Бумажный пакет принести? — спрашивает папа.

— Съешь что-нибудь, — волнуется за меня Конни. — Крабовую котлетку? — предлагает она, подсовывая их мне прямо под нос.

— Ты что, ей не сообщила? — Мауро смотрит на меня в упор.

— Не было удобного случая.

Мауро медленно кивает и хмыкает.

Я решаю заговорить с Анджело, но не успеваю даже поздороваться, как он предъявляет мне претензию:

— Ты уехала не попрощавшись.

— Моя тетя скоропостижно скончалась.

— Можно ведь было оставить записку или сообщение. Или позвонить, — мягко укоряет он.

Женщины вокруг сочувственно вздыхают, принимая сторону Анджело. Я стараюсь не обращать на них внимания.

— Я заходила к твоей матери оставить Смоки.

— Ей ты тоже не сказала, куда собираешься.

— Что еще за Смоки? — Мама обмахивается стопкой бумажных салфеток. — И откуда вы знаете мою дочь? — допрашивает она Анджело, повернувшись ко мне спиной.

Я смотрю ему прямо в глаза:

— У меня есть правило не сообщать ни о чьей смерти по электронке. Я думала, тебе Конор позвонит.

Тут входит Конор, а следом за ним Гаэтано.

— Парковаться пришлось в соседнем городе, — ворчит Конор. — Народ, когда на вечеринке больше пятидесяти гостей, нужно нанимать парковщика. Такие в Джерси порядки.

— Кто все эти люди?! — чуть ли не кричит мама. — Их становится все больше, как гуппи в аквариуме. Тут вход только по приглашению. И парковочных мест у озера полно, — огрызается она на Конора.

— Боже мой, Филли. Еды на всех хватит. На кухне еще две коробки крабовых котлеток. Угощайтесь все, — призывает папа гостей.

— Отвечала бы хоть на сообщения, — продолжает Анджело так, будто нас не слушают все горожане. — Ты еще вернешься в Италию?

— Она пока не решила, — громко отвечает за меня мать. — Вы не видите, что у нас сложный период? — Повернувшись к подружкам из Сестринства, она шепчет одними губами: «Вот наглец!»

Гости подходят ближе к итальянцам из-за океана. Некоторые берутся за руки, будто вот-вот заиграет музыка и все начнут плясать тарантеллу, размахивая под аккомпанемент тамбурина кухонными полотенцами вместо платков.

— Это правда? — испытующе смотрит на меня Анджело. — Ты не вернешься?

— Да кто вы такой? — снова вскидывается моя мать. — Мы вас вообще не знаем!

— Это Анджело Страцца. Он ремесленник.

— Тот самый, что сказал ерунду про традиции? — презрительно усмехается мама.

— Нет, он позолотчик из Каррары.

— Фоторамки, что ли, делаете? — корчит гримасу мама.

— Я просто волновался за Джузеппину, — спокойно объясняет Анджело.

Мама поворачивается ко мне:

— Ты не говорила, что занялась изготовлением фоторамок.

— Ни я, ни он этим не занимаемся.

Анджело притягивает меня к себе. Гости хором вздыхают со звуком, похожим на курлыканье голубей в ожидании хлебных крошек на площади Святого Петра. Пьяная Лиза пробивается ко мне сквозь толпу.

— Господи, ты кого-то нашла! Я так счастлива! Еще и красавчик! — Лиза разглядывает Анджело с ног до головы, как настоящая девушка из Джерси. — Джесс, мы с Бобби встречаемся с первого дня Великого поста. Пересеклись в приложении для знакомств. Называется «Клэсп». Я хотела тебе написать или позвонить, но твоя мама сказала не лезть — мол, ты всех из Лейк-Комо заслала на Остров. И меня тоже, — начинает всхлипывать Лиза. — Я бы сразу рассказала, но уважаю правила Острова.

— Не сваливай все на меня, Лиза Наталицио! — протестует моя мама. — Я сказала, что Джузеппина известит нас о своих планах на жизнь, когда будет готова. Мы старались ей не мешать. Конечно же, она выбрала максимально удаленное отсюда место, еще и за океаном, но кто я такая, чтобы судить. Это ее жизнь, ей и жить. А наше дело стоять и ждать указаний. Что еще с нас, дурачков, возьмешь?

Гости ждут, затаив дыхание. Я окидываю их взглядом. Всем интересна моя реакция. А как иначе? Никакое семейное сборище на нашей улице не обходится без скандала или импровизированного барбекю. Мне не хочется ни того ни другого, и я обращаюсь к Лизе:

— По-моему, это прекрасно.

— Я думала, ты разозлишься на меня. И на Бобби. На нас обоих.

— С чего мне на тебя злиться? Ты сделала мне стрижку, изменившую мою жизнь. Жаль, что дядя Луи не смог ее увидеть. Я за тебя рада. — Я обнимаю Лизу. — Значит, платье нужно отдать поскорее?

— Оставь себе, — отвечает Лиза, прижимаясь крепче.

— Можно и правда оставить, она-то взамен урвала твоего бывшего мужа, — язвит мама, а все ее товарки из Сестринства согласно кивают.

— Мам, почему ты не рассказала мне о Бобби и Лизе?

— Не было удобного случая. Мы квиты?

— Не злись на маму. Я тоже знала, — подает голос Конни.

— Мы все знали! — восклицает Патти Чилиберти, вице-президент Сестринства, и поднимает бокал. — Владелец мясной лавки должен быть счастливым. Какой воскресный обед без мяса из лавки Биланчи? Спустись с небес на землю. Некоторым еще жить в этом городе.

Тут подходит и сам Бобби.

— У нас случайно завертелось. Все, что я сказал в Италии, правда. Ну, было правдой. Я вернулся домой и никого не искал. И Лиза не искала.

— Только онлайн. — Патти еще раз поднимает бокал и пьет.

— Патти больше не наливать! — командует мама. — Она как напьется, выдает больше информации, чем газета «Стар-Леджер».

— Я твердая. Резвая. Трезвая, — оправдывается Патти. — А эти молодые люди есть в «Клэспе»?

Мауро, Анджело, Конор и Гаэтано идут за напитками. Патти не обращает на их перемещения никакого внимания и, размахивая рукой со стаканом на манер дирижера, говорит:

— Расскажите все с самого начала.

— Мы все вместе учились в школе, — медленно тянет Лиза, пытаясь казаться трезвее.

— Мы все любили Бобби Биланчу, — откровенничаю я, — но Лиза больше всех.

— Это правда?

— Тогда нет. Теперь да. Я боролась с собой. От угрызений совести чуть курить снова не начала. — Лиза вытирает слезы рукавом. — Я боялась радоваться своему счастью. Переживала, что ты разозлишься. Я не хочу тебя злить. А вот быть счастливой очень хочу.

— Я не злюсь. Я за тебя рада. За вас обоих.

Я обнимаю их и вспоминаю свое детство: Бобби всегда был рядом, и Лиза тоже. То, что они сошлись, вполне естественно. Кроме них двоих, в Лейк-Комо нет одиночек старше тридцати. Развитие их отношений было так же неотвратимо, как ежегодный городской праздник, наплыв туристов в июле и береговая эрозия. Иначе быть не могло.

— Я же говорил, что Джесс поймет, — подбадривает Бобби Лизу.

Она поднимает на него свои прекрасные глаза цвета зеленых оливок.

— Джесс — умница, — улыбается мне Бобби.

Умница. Самая ценная похвала во всем Лейк-Комо. Надеюсь, я ее уже переросла.

— Не надо курить, Лиза, — утешаю я ее.

Лиза берет меня за руки, как в детстве, когда мы прыгали вместе через две скакалки на асфальтированном школьном дворе.

— Ты точно на нас не сердишься?

— Я хочу, чтобы все нашли свое счастье, — говорю я, разводя руки широко, как статуя Иисуса во дворе у кузины Кармины.

— Мы как раз нашли, — тихо произносит Лиза, — но как же ты?

— Я хочу быть долькой лимона в самбуке. Выжать себя целиком во имя не зря прожитой жизни, чтобы в конце осталась лишь полоска кожуры.

— Господи, ты в монастырь собралась? — вопит мать. — Джо, она думает уйти в религию! Надо что-то делать!

— Сомневаюсь, что Джузеппине такое придет в голову, — подмигивает мне папа.

— Что ты собираешься делать? — спрашивает Лиза.

— Все на свете. Я так мало где была. Хочу увидеть Апулию, Сицилию, Капри и Сорренто. Побережье Адриатического моря. Съездить в Черногорию. К голубому Дунаю. В Грецию.

— Турагентом, что ли, хочешь стать? — интересуется Бобби.

— Нет, Бобби, не хочу, — отвечаю я со смехом.

Мы с Лизой переглядываемся точно как в детстве, когда Бобби ляпал в школе какую-нибудь глупость. Такая у нас троица. Знаем друг друга с пяти лет, и до одного из нас всегда туговато доходит.

— Я хочу строить, создавать, — говорю я. — Хочу и буду.

— А я как раз турагент, — во весь голос произносит Марина, а ее мать подталкивает ее вперед.

Взгляды гостей прикованы к Марине. Все сорок пять лет своей жизни она разговаривала почти исключительно шепотом. Обретение ею голоса поражает людей едва ли не больше, чем то, что мой бывший муж и лучшая подружка теперь вместе.

— Она работает на «Американ экспресс», — громко добавляет Кармела.

— Все это прекрасно знают, Карм. Может, тебе еще рекламу в церковной брошюре напечатать? — язвит мама, направляясь в гостиную, и по пути берет Мауро под руку.

— А ведь стоит, — поддерживает идею Патти. — Расширит клавиатуру.

— Клиентуру, наверное? — уточняю я.

Кармела кричит маме вслед:

— Филли, люди постоянно куда-то ездят. Может, им как раз нужна информация. Когда работаешь с людьми, надо им об этом рассказывать. Этим я и занимаюсь.

— Есть варианты со скидкой, — возвещает Марина. — Я в курсе самых выгодных предложений.

— А в Италию? — интересуется Патти.

— И туда. И во много других стран мира. Можно найти бюджетный круиз.

Гости разом оживляются. Круиз со скидкой в Лейк-Комо вызывает больший ажиотаж, чем какой бы то ни было скандал. По мере того как гул нарастает, общий настрой становится явно бодрее. Бармен взбалтывает джин в золотистом шейкере. Мир вращается вокруг нас. Мауро, Анджело, Гаэтано и Конор отходят на второй план, остаемся только мы с Бобби и Лизой. Они переглядываются между собой.

— Все сложилось так, как должно было, — заверяю я их, готовясь отпустить.

Отступив от толпы, я делаю глубокий вдох и выдыхаю весь страх и тревогу, за которые раньше так крепко держалась, потому что боялась потерять все. Сердце больше не колотится так сильно, в горле нет комка. Дышится свободно.

Бобби обнимает Лизу, а она несказанно рада ему принадлежать. Гости поздравляют их с началом отношений.

Я сделала счастье Бобби своей целью, проектом. Пусть теперь им занимается Лиза, если ей хочется. В общении с мужчиной, которого знала ребенком, есть особые преимущества: ты помнишь его тем мальчишкой, который еще не цеплялся за представления о том, каким должен быть настоящий мужчина. Мальчишки ведь могут быть такими же ранимыми, как и девчонки.

Лиза и Бобби обвенчаются в церкви Святой Екатерины, широко отпразднуют в яхт-клубе «Маллард-айленд» и станут жить вместе в Биланча-ленде. Кто-нибудь из гостей сломает зуб о засахаренный миндаль, но все будут говорить, что это на счастье. Никто и не вспомнит, что мы с Бобби когда-то были женаты. Наш брак станет чем-то вроде заправочного комплекса имени Молли Питчер на джерсийской автомагистрали, где можно поесть и передохнуть, перед тем как ехать дальше до места назначения. Жизнь в Лейк-Комо продолжается.

Бобби Биланча без паники.

Бобби Биланча брось старое.

Я окидываю взглядом комнату. Запах калабрийского апельсина оживляет мой печальный день. Это от Анджело Страццы, который стоит у бара, болтая со старушками из Сестринства. Они столпились вокруг него и соблазняют чем могут — своей выпечкой (если бы я не уехала, рано или поздно оказалась бы на их месте).

— Мама зовет тебя в гостиную, — сообщает папа.

Я киваю. Рановато я подумала, что вот он, душевный покой.

— Напитки бесплатно, угощайтесь! — выкрикивает папа в толпу.

— Они и без напоминаний угостились, — шепчу я ему.

— Сил тебе, — желает Конни, провожая меня в гостиную.

— Все будет нормально, — заверяю я сестру.

Старый добрый городок на озере Комо, сундук с кипой секретов, старых, как кружевные салфетки, доставшиеся от двоюродной бабушки. Этот город не меняется, он вечен. Один юморист неитальянского происхождения как-то спросил аудиторию: «Что таит озеро Комо?» — ожидая пикантных подробностей. «Рыбу», — ответили ему.

Мама и ее племянник Мауро стоят в официальной гостиной, маленькой неиспользуемой комнатке рядом с настоящей гостиной. Белый свет лампочек заливает фарфоровую Мадонну, два белых полукресла, белый диван и белый ковер. В такой обстановке кажется, что ты тонешь в молочном коктейле в окружении христианской символики.

Мама держит Мауро за руки, широко разведя их, будто собирается водить хоровод. Отец нависает сбоку, словно священник, следящий, чтобы жених не сбежал. Анджело тоже входит в комнату и присаживается на белоснежный диван. Конор встает рядом со мной.

— В ирландских семьях такого не случается. Мы просто заминаем дело, будто ничего и не было, — шепчет Конор мне на ухо.

— Ну как тебе новости, мам?

— Ну, братик, мерзавец треклятый! — качает головой мама. — Как раз в его духе. Оставил козырь напоследок.

Нас прерывает звонок в дверь.

— Откроешь, Джо? — просит заплаканная мама.

Папа идет открывать и возвращается с детективом Камповильей. Мать бросает на меня измученный взгляд:

— Неужели в штаб-квартире ФБР в Филадельфии раздается сигнал каждый раз, когда умирает кто-то из моих родственников?

— Прошу прощения за беспокойство, миссис Баратта.

— Ну да, конечно. Конни, налей агенту кофе. Анджело, Мауро, идемте со мной. Джо, веди скорее сына. Не хочу, чтобы Джузеппину тут мучили без адвоката.

— Все нормально, мам, — говорю я, приглашая агента присесть. — Мы с детективом Камповильей много общались.

Мама закрывает уши руками.

— Не желаю ничего знать! — кричит она, выбегая.

— Мне остаться? — спрашивает Анджело.

— Лучше иди. Потом поговорим. Не хочу портить свой идеальный образ раньше времени.

Анджело и Конор уходят. Появляется мой брат.

— Добрый день, детектив! — говорит он, закрывая за собой дверь.

Мы с Джо садимся на диван напротив гостя.

— Как вы? — спрашивает Камповилья.

— Будет лучше, когда с делами дяди Луи все прояснится.

— Мы задержали мистера Гульотти. Но связать его со «Стильным гангстером» не так-то просто. Нам бы очень помогло, если бы вы согласились прийти к нему в тюрьму, надев прослушку.

Я перевожу взгляд на брата.

— Так ли это необходимо? — спрашивает он.

— Это в ваших интересах, мисс Баратта. Если удастся доказать связь мистера Гульотти со счетами, мы снимем с них арест. Тогда можно будет забрать деньги, выплатить налоги и оставить все позади. Вы с нами сотрудничали, и документы подтверждают правдивость ваших показаний. Осталось только разобраться со средствами.

— Могу я поговорить с братом наедине?

— Разумеется.

Камповилья встает и выходит.

— Мне его предложение по душе. Ты заслуживаешь вознаграждения после всех этих испытаний, — говорит Джо.

— Мне надо все обдумать. Скажи ему, что я напишу. До того, как подвести черту в деле «Стильного гангстера», я должна сделать еще одну важную вещь.

Женщины из Сестринства полным составом окружили Анджело кольцом, будто он выпускной костер в старшей школе имени Папы Иоанна. Стоит только услышать родной говор из уст симпатичного мужчины, сохранившего все волосы, эти степенные италоамериканки вмиг превращаются в стаю хищниц.

— Дамы, вы позволите украсть синьора Страццу? — Я беру Анджело под руку.

— Мы от него в восторге! — сообщает мне Патти Чилиберти, теребя прядку волос так, будто закручивает прутик-скрутик на пакете с хлебом из пекарни «Дель-Понте» в Брэдли-Бич.

Я веду Анджело через столовую в кухню, где толпятся еще женщины. Мы проталкиваемся к дверке в подвал и спускаемся в мою старую комнату. Там, где раньше стояла моя кровать, теперь хранятся два кондиционера и мешок для садового пылесоса.

Я обвиваю Анджело руками.

— Зачем ты приехал в Нью-Джерси?

— Можешь не напоминать, что я тебе не нужен.

— Очень даже нужен. Ты хороший друг.

— Ненавижу это слово, что на английском, что на итальянском. Из женских уст оно звучит просто ужасно.

— Но так называться почетно.

— Так называться означает потерять все шансы на романтику.

— Тогда я больше никогда не назову тебя своим другом.

— Обещаешь?

Вместо ответа я целую Анджело. Он прижимается губами к моей щеке, а потом снова впивается в мои губы. Сверху доносится топот, то и дело раздается заливистый женский смех.

— Может, пойдем отсюда? — спрашивает он, оглядевшись. — Что это за комната?

— Я жила здесь раньше.

— Какой ужас.

— Не переживай, тебя мама положит спать в доме тети Лил. Он лучший в квартале. Со всеми атрибутами роскошной жизни.

— Ну ладно.

Анджело прижимает меня крепче и зарывается лицом мне в шею. Надеюсь, запах средства от моли ему по душе.

— А ты где будешь спать? — спрашивает он.

— Не в подвале.

Я выпускаю Анджело из объятий. Потом подхожу к старому шкафчику, выдвигаю маленький верхний ящик и нащупываю спрятанное в носке помолвочное кольцо, а потом убираю его в кармашек платья.

— Теперь можем идти.

— Сначала скажи все-таки, какие у нас отношения.

Я обхватываю лицо Анджело руками и снова целую его, на сей раз еще более страстно.

— Ну что, понял? Или нужен «Гугл Транслейт»? Пойдем уже. Найдем кузена Мауро и заселим вас.

— Хочу быть рядом с тобой.

— Ты будто мою маму не встречал. На это можно не рассчитывать.

Мы возвращаемся на кухню, где по-прежнему куча женщин. Все оборачиваются на нас.

— Кое-кому нужно освежить помаду, и это не я, — тихонько говорит мама. — Огненное кольцо, — добавляет она, водя по воздуху пальцем вокруг своих губ.

Тут открывается дверь, ведущая в кухню с заднего крыльца. Бейб Биланча толкает ее бедром, потому что в руках держит подарочную коробку из магазина «Нордстром», доверху набитую печеньем, ее фирменными кунжутными хрустяшками.

— Что я пропустила?

Последние парадные блюда отправляются на полку с подписью: «Лучшее». Здесь хранятся посуда и серебро исключительно для воскресных ужинов и торжеств. В основном это сервировочные приборы, унаследованные мамой от бабули Би, ее свекрови, и остатки добра бабушки Монте, разделенного между двумя ее детьми. При дележе наследства Баратт блюда получила сестра отца, Памела. Мама предложила тете Пэм забрать и серебро, но та сказала: «Нет-нет, так хотела мамуля». Хотя бы иногда в нашей семье и правда уважают желания покойного. Куда больше историй про то, как предки бродят неупокоенные в загробном мире, потому что обещанная им дорогая итальянская керамика оказалась в чужих руках. Уж я-то выполню указания дяди Луи и тети Лил в точности как положено.

В Лейк-Комо все неизменно: мы живем, умираем, а те, кто остался, начищают серебро к очередному сборищу. В какой-то степени традиции всегда будут служить мне опорой. Свежий горячий кофе у мамы на кухне успокаивает лучше любых препаратов, созданных многочисленными фармкомпаниями с севера Нью-Джерси. Маме я тоже наливаю чашечку.

— Бери кекс, — предлагает мама, пододвигая ближе тортовницу с лимонным кольцом, от которого отъедена четвертушка. — Не знаю, куда деть все это сладкое. Холодильник в гараже набит под завязку.

Я отрезаю кусочек и пробую.

— Кто его испек?

— Елена Нахманофф. Такой у нее лучше всего получается. И всегда расходится хорошо. — Мама делает глоток. — Ты единственная из моих детей знаешь, какой кофе я люблю.

— Потому что я одна была внимательна. Приходилось. Как положено служанке.

— Ну чего ты. Мой Джои тоже помогает. Да и Конни по-своему.

— Ну да. Мы все равны, — говорю я искренне.

На психотерапии меня научили, что сарказм — это щит, который выставляют тонко чувствующие люди, предвосхищая угрозу. Мне больше ничто не угрожает, можно и доброту проявить.

— Тебе не грустно из-за Бобби и Лизы?

— Нет. И я вернула Бобби кольцо.

— Джузеппина! Ну кто так делает. В будущем деньги еще пригодились бы.

— Да ладно.

— Стараешься, из кожи вон лезешь, а семья только все разбазаривает. Не судьба нам стать богатыми! — причитает мама.

— Не всем же быть Вандербильтами и Рокфеллерами.

— Они-то не итальянцы. Но от богатства я бы не отказалась, — вздыхает мама. — Впрочем, ну вас. Живите как хотите. — Она внимательно разглядывает меня и протягивает мне печенье. — Хорошо выглядишь, Джузеппина.

— Спасибо, мам, ты тоже.

— Италия пошла тебе на пользу.

— Ты должна увидеть Италию, — говорю я маме, беря ее за руку.

— Я подписана на твой Инстаграм. Ловлю любые крохи.

— Нет, я серьезно. В Италии нужно побывать лично. Я ужасно жалею, что мы так и не свозили бабушку Монте. Надо было.

— Доехали до гор Поконо, и то хорошо. Монте и Баратты не искатели приключений.

— Мы знаем толк в странствиях. Мы же иммигранты.

— А что этот Анджело? Грин-карту через тебя получить хочет?

— Мам!

— Ну вот и ответ. Значит, он тебе нравится. Ты счастлива, Джузеппина?

Я откидываюсь назад, оглушенная, словно птица, на полной скорости влетевшая в стеклянную дверь.

— Что такое? Сидишь ошарашенная, будто пощечину получила.

— Ты никогда меня об этом не спрашивала.

— Как так?

— А вот так, — говорю я и задумываюсь. — Да, я счастлива. — Потом вспоминаю доктора Дарлин, советовавшую мне зеркалить вопросы: — А ты счастлива?

— Не знаю. Я в курсе, что мешала счастью своих детей, пусть и не специально. Это я подтолкнула тебя к браку с Бобби Биланчей, чтобы ты всегда оставалась рядом. Когда ребенок уезжает от тебя — и неважно, сколько ему лет, — это как большой палец потерять. Или даже два.

— Я уехала не для того, чтобы тебя расстроить. Я уехала, чтобы повзрослеть. Может, старовата я для этого, но рано или поздно ведь надо, и я рада, что собралась. Я должна была показать тебе, как со мной обращаться.

Мамин настрой тут же сдувается, как суфле (доктор Дарлин заслуживает премии за эту фразу).

— Все нормально, мам, — добавляю я.

— Точно? — переспрашивает она.

— Помнишь попугая бабушки Монте?

— Какого именно? Их было много.

— Оскара Хаммерстайна-четвертого, если не ошибаюсь. Бабушка кормила его свежим салатом с огорода.

— Она всем им давала салат. Терпеть не могу птиц. Они хуже черепах. А бабушка все заводила и заводила. Никто меня не слушает.

— Когда кто-то приходил или уходил, Оскар вопил вслед: «Мерзавец треклятый!» Помнишь?

Мама кивает.

— Тот попугай на всех ругался, кроме меня. А меня он называл золотком.

— Мы думали, это из-за твоих волос. Кудряшки похожи на гнездо.

— Дело не в этом. У Оскара Хаммерстайна уже был домик. Уютная клеточка с видом на сад. Я ему нравилась, вот и все. Не из-за каких-то слов или поступков, он просто чувствовал, кто я.

— Это повод для радости?

— Просто наблюдение. Я не виню тебя за то, что ты не видела, кто я на самом деле. Люди запирают других в клетку, загоняют в рамки какой-то роли в надежде, что те никуда не денутся. Мне пришлось уехать в Италию, чтобы понять, что жизнь должна быть в радость, а не в тягость.

— Но как же долг и жертвенность? Меня с детства учили о них помнить. Да какая теперь разница? Остались только мы с твоим отцом, пара изношенных башмаков внизу шкафа. Никого больше нет. Ни мамы, ни папы, ни Лу, ни Лил. Даже клетка стоит пустая.

— Новое приходит, только если освободить место.

— Неужели?

— Так учил меня твой брат Луи. Изменения порой расчищают дорогу для чего-то чудесного. Разумеется, в жизни бывают и сложности. Но даже среди них есть место радости. Нельзя воспринимать всю жизнь как каторгу. Нужен баланс. Во всем. Секрет итальянцев именно в этом. Вот почему Пизанская башня не падает. Вот почему итальянцы и в восемьдесят занимаются сексом.

— Ну да, как же, — корчит гримасу мама.

— Вот почему порции еды размером с кулак достаточно, чтобы не быть голодным.

— Что, правда?

— Леонардо да Винчи следовал этому правилу, и Микеланджело тоже. Жить надо на полную, но при этом вовремя отставлять бокал и вставать из-за стола.

Мама внимательно смотрит на меня:

— Ты переросла нас, да?

— Тебя утешит, если я скажу, что тосковала по дому в Пир семи рыб?

— Не знаю, в курсе ли ты, но в этом году корюшка досталась Кармине Баратте. Она открыла все окна при минусовой температуре.

— Хоть запах выветрился.

— А вот и нет. Въелся в стены, — качает головой мама.

Я смотрю на маму — она стареет. Как бы мне одновременно и отделяться, и быть рядом, пока можно? Времени осталось немного.

— Ты была отличной мамой.

— Да ну?

— Ты побуждала меня действовать.

— Правда?

— Как раз в меру.

— Думаешь, брат любил меня? — вдруг заливается слезами мама. — Луи было сложно любить, то и дело прибить хотелось.

— Любил, конечно, мам. Он ведь всегда возвращался, когда ты выпускала его с Острова.

— Мы притворялись, будто ничего и не было. И это прекрасно. — Мама смотрит в сторону и улыбается, будто увидела своего брата, пришедшего на воскресный обед. — Вот ведь треклятый мерзавец.

Мама накрывает стол так, будто ждет к завтраку герцога и герцогиню Кембриджских. Серебряные приборы, итальянское кружево ришелье, английский фарфор и французский хрусталь — не иначе как Бриджертоны устроили распродажу старых вещей. После похорон кухня превращается в круглосуточную закусочную, где три раза в день как по расписанию подают еду родным, гостям и всем желающим.

Отец жарит французские тосты из остатков хлеба, который мама не пустила на сэндвичи. В нашей семье ничего не пропадает, все идет в ход, даже горбушки. Мама выставила лучшее серебро, чтобы впечатлить гостей из Италии. Анджело и Мауро устроили в доме тети Лил, Конор уехал к своей сестре в Си-Гёрт, потому что я не позволила никому предлагать ночевку в подвале.

— Конни и Диего уже здесь. Рановато, — ворчит мама, поглядывая в окно. — Хоть бы раз успеть накрыть на стол до того, как нагрянут гости.

— Мам, мы гренки есть собрались. Не суетись так.

Прикрыв глаза, я вдыхаю ароматы масла, корицы и ванили, доносящиеся из кухни, где папа переворачивает хлеб на сковородке. «Тирами» научила меня жить здесь и сейчас. Так и рождаются воспоминания.

— Мы забросили девчонок в школу, — говорит Конни, входя в столовую. — Я донакрою стол.

Она берет с боковой тумбочки стопку тарелок и расставляет их на столе.

— Мам, мы с Диего хотели кое о чем с вами поговорить.

— Тогда позовем отца? — предлагает мама. — Джо, иди сюда.

— Что стряслось? — спрашивает подошедший отец.

— Мы бы хотели купить дом бабушки Монте, — объявляет Диего, косясь на Конни, и моя сестра кивает.

— Неплохое вложение средств, — замечает мама. — Ремонт и перепродажа домов в Лейк-Комо — дело довольно прибыльное. Хоть бы только покупатель не оказался плохим соседом.

— Мы сами будем там жить, — поясняет Диего.

— Ничего себе! — восклицает отец.

— Вы собираетесь жить в Лейк-Комо? — переспрашивает мама у Конни.

— Детям будет ближе добираться до школы.

Мама расплывается в улыбке:

— Как здорово, что вы с детьми будете по соседству. Только в доме еще полно барахла. Когда планируете перебираться?

— Как только продадим свой, — отвечает Диего.

— Я отдам по очень выгодной цене. Как есть, а там уже сами приведете все в порядок.

Мама уходит на кухню вслед за папой и Диего.

— Что случилось? С чего вдруг переезд? — спрашиваю я сестру.

— Диего потерял работу, — вполголоса сообщает Конни. — Его хедж-фонд прогорел. Будет теперь искать другую работу. Мы столько вложили в дом. Сейчас подходящий момент, чтобы продать его. Нам еще копить на обучение троих детей. Сказать по правде, мы не справляемся. Надо жить поскромнее.

— По-моему, идея отличная. Бабушка Монте была бы счастлива, что твои дети будут расти в ее доме.

— И маме с папой смогу помогать. — Конни кусает губы. — Когда ты планируешь возвращаться в Италию?

— Пока что дата открытая. — Мне нравится, как это звучит. Открытая. Может, я наконец делаю все правильно? Я открыта. Я здесь и сейчас.

Мы с Конни тоже отправляемся на кухню.

— Пахнет французскими тостами. — Из прихожей появляются брат с женой.

— Ты уже рассказала Джо и Кэти? — спрашиваю я сестру.

Она кивает:

— Джо помогает Диего с документами.

— Как здорово, а? — радуется Кэти. — Думаю, вам понравится на озере. Дети смогут купаться и в нем, и в океане. Что может быть круче?

— Ничего, — поддакиваю я.

В дверь звонят.

— Я открою! — кричу я на полдороге.

На пороге стоят Анджело и Мауро.

— Ciao! Это итальянцы с того берега! — оповещаю я родных и веду Анджело и Мауро в гостиную.

— Zia Филомена, — здоровается Мауро с моей мамой.

— До сих пор не верится, что я тетя, — замечает она.

— И мне не верится, что у меня американская родня на этом берегу, — лучезарно улыбается Мауро. — Когда Анджело сообщил, что поедет в Нью-Джерси, я сразу подумал, что должен со всеми вами познакомиться.

— Мы так рады, что ты приехал. В Штате садов много красивых мест, и мы все тебе покажем.

— Буду рад, — отвечает Мауро.

— Мауро — красивое имя, — восхищается Кэти.

— Grazie. Меня назвали в честь отца моей матери.

— Девочку можно назвать Маурой, — говорит Кэти, глядя на Джо.

— Ушам своим не верю. — Мама опускает вилку.

— Да, мы ждем третьего!

Родители визжат от радости. Да и мы все.

— Мы рассматриваем и семейные имена, — говорит Джо. — Скажем, Джузеппина.

— В честь тебя, Джесс, — улыбается Кэти. — А кого еще? Чтоб была такой же решительной.

— Я польщена, но не надо никого называть Джузеппиной.

— Что не так с твоим именем? — тут же взвивается мама. — Оно итальянское. А ты теперь живешь в Италии. Будь мне благодарна. Может, я ясновидящая.

— Джозефина? — парирует Кэти.

— Французский вариант. В честь моих французских тостов, — шутит папа.

— Малыш — это к счастью. — Мауро поднимает бокал.

Анджело какой-то молчаливый. Я кладу ему в тарелку жареный хлеб и иду с блюдом к остальным.

— Джузеппина, а ты занята? — спрашивает мама.

— Боюсь, я не смогу развлекать гостей. Есть одно важное дело.

— Ничего. Мы устроим Мауро и Анджело экскурсию, — успокаивает меня папа.

— Спасибо вам большое.

— А вечером поужинаем все вместе у нас. С гостями и с детьми. Пойдет?

— Perfetto, — говорит Мауро.

Я встаю, чтобы собрать посуду. Конни и Кэти подрываются помогать.

— Не надо, Кэти, сиди. Мы с Конни сами справимся.

Джо идет за нами на кухню.

— Помощь нужна?

Конни хватается за сердце.

— Ничего себе! У меня инфаркт или это правда? Мой брат в жизни тарелки не мыл!

— Ну хватит, Кон. Мне надо переговорить с Джесс.

Конни вешает кухонное полотенце на крючок.

— Ну и пожалуйста. Как закончите, позовете судомойку обратно.

— Можешь не уходить. И я все решила насчет «Стильного гангстера». Прослушку я надевать не стану. Не нужны мне эти деньги.

— Точно? — спрашивает Джо.

— Мне сказали, я могу подать иск и попробовать вернуть эти деньги или отказаться от претензий и не нести никакой ответственности. Я отписала все им. Кесарю выпал счастливый день.

— Эти деньги могли изменить твою жизнь.

— Если бы. Как показала практика, изменить мою жизнь могу только я.

— Все равно деньги часто помогают.

Не знаю, не знаю. Мне кажется, кого бы ни отправляли на Остров в нашей семье, это всегда было из-за денег. Многие люди сбивались с пути в погоне за наживой, и мы не исключение. Я лишь надеюсь, что новые поколения забудут дорогу на Остров навсегда и научатся выбираться из неприятностей вместе. Увы, Монте и Баратты хорошо хранят секреты, но не деньги. И все же, при всех недостатках моих родных, к ним первым я побегу в случае чего. Им вершить надо мной суд, и я не оспорю их вердикт, потому что только они у меня и есть. Раньше я думала, что родные ошибаются, когда считают, что дело в деньгах. Но дело и правда в деньгах. В том, чтобы заботиться друг о друге всеми силами и средствами. А если мы справимся с этим, то, уж конечно, удержим наш непрочный коллектив безумцев силой той любви, которая и делает нас семьей.

Небо персикового цвета, а значит, с моря скоро принесет дождь — вот вам примета от обитателей Джерси. В детстве я каждый день смотрела на небо в надежде на ясную погоду. А в Италии обращала к нему взгляд, чтобы ощутить связь с домом.

Дорожка ко входу в федеральную тюрьму Фейртона в Нью-Джерси красиво выложена серо-голубым песчаником и окаймлена полосками из светлого камня и кирпича. Прогулка здесь вполне может принести эстетическое наслаждение, хотя сомневаюсь, что в пенитенциарных учреждениях сильно задумываются о красоте. Тюрьма в Фейртоне общего режима, и по кирпичному фасаду ее можно принять за обычное общественное здание. Если бы не охрана, металлодетекторы и досмотр сумок, никто бы и не догадался.

— Джузеппина Баратта, — сообщаю я охраннику, протягивая водительское удостоверение. — На проходной меня послали сюда. Я пришла к Роландо Гульотти.

— Он ваш родственник?

— Друг. Вернее, друг моего дяди. Я записывалась на посещение онлайн.

— Подождите здесь.

В зале для посетителей все совсем как в школьной столовой. Вокруг круглых столиков из ДСП расставлены точно такие же оранжевые и бирюзовые пластиковые стулья, какие были у нас в старшей школе имени Папы Иоанна. Где-то на нашей автомагистрали явно перевернулся грузовик с копиями знаменитого творения супругов Имз. Кажется, эти цельные пластиковые стулья есть во всех школах и залах для собраний в Нью-Джерси.

Появляется Гульо. Я машу ему. Увидев меня, он как-то выпрямляется. На нем узкие брюки цвета хаки с подвернутыми штанинами, голубая рубашка навыпуск и черные лоферы. Он приглашает меня сесть за столик у окна.

— Хорошо выглядишь, Гульо.

Его густые, коротко остриженные волосы седы, а брови черны, как лакрица.

— Спасибо, что пришла. Мне приятно.

— Хотела поблагодарить за цветы, которые ты прислал на похороны дяди Луи. Мы не знали, куда отправить благодарственную записку. Тебя не так-то просто найти.

— Да ладно. От всей души отправлял. Не нужно благодарностей.

— Удачное у тебя сокращение от фамилии. Гульо прямо звучит.

— Вообще-то это прозвище придумал твой дядя. Сказал, что имя Роландо мне не подходит, я же не кинозвезда. А еще у меня глаза выпученные. Щитовидка слишком активная. От этого глазные яблоки начинают выступать. Будто мячики для гольфа над поверхностью воды. Видишь? — Он шутливо таращится. — Я с семнадцати лет на таблетках. Глаза как у голубя, да еще зоб — вот он и прозвал меня Гулей. Твое имя тоже он придумал сокращать?

— Это начал брат. Он не мог выговорить Джузеппину, поэтому дядя Луи поощрял всех называть меня Джесс. Наверное, считал, что лишь одна женщина в мире могла носить имя Джузеппина, и это его тетя. Иногда и вовсе сокращал до буквы, Джей.

— Твой дядя всегда ухватывал самую суть. Без лишней мишуры.

— Это точно.

— Я тебе очень соболезную насчет дяди и тети. Мы несколько раз пересекались с Лилиан в Майами, ужинали вместе с ней и Луи. Тетя уходила спать рано, а мы с дядей всю ночь играли в карты. Хорошие были времена.

— Не сомневаюсь.

— Ну что ж. Ты сказала, у тебя есть ко мне вопросы. Спрашивай что угодно. Я открытая книга. Я хорошо знал твоего дядю. Получше многих. В основном мы вместе разъезжали — в Вегас, Атлантик-Сити, Майами. Ну и дела вместе вели.

— Дядя жил несколькими жизнями параллельно.

— Разве не у всех так?

Теперь понятно, почему дядя Луи и Гульо дружили. Так всегда у людей, которые мыслят одинаково. Simpatico.

— Надолго тебя упекли?

— На два года.

— А сколько тебе лет?

— Семьдесят восемь. Выйду за пару недель до восьмидесятилетия. Уже предвкушаю. Новый десяток — новая жизнь.

— Выглядишь неплохо.

— Все дело в генах. Хорошие гены ничем не перебьешь. Кури, пей — хоть бы хны. Будто на твои клетки надели защитную оболочку. Эдакий бронежилет. — Он смотрит в окно и щурится от света. — Наверное, ты хочешь расспросить про наши с Луи дела.

— Да, любая информация будет полезна.

Теперь, когда я рассчиталась с правительством США, мне нужна только правда. Денег больше нет, на кону лишь доброе имя дяди Луи и судьба «Мрамора и камня Монте».

— Я ничего не скрыл. Все рассказал на суде.

— Я читала протоколы заседаний.

— Значит, ты уже все знаешь. Я вывел деньги за границу и не указал их в декларации, но мы не собирались бегать от налоговой. Хотели сколотить побольше деньжат, а рассчитаться потом, перед тем как тратить их здесь. Банк выбрали известный в деловых кругах, а оказалось, там все нечисто. Дядя Сэм захотел свою долю сразу, счета арестовали, банк слился, и федералы начали прессовать нас с твоим дядей.

— А ты помог им прижать банк.

— Мы заключили сделку. Я рассказал что знал, дал им максимум информации и получил минимальный срок. И на суде я говорил искренне. Мне правда очень жаль. Будь у меня возможность все переиграть, я бы задекларировал прибыль. Как положено. Дяде Сэму дядино Сэмово. А кесарь пусть нахрен идет, пардон.

— Но прибыль ведь изначально была незаконной. Ее источник — перепродажа мрамора, уже оплаченного покупателями.

— Вопрос пока остается открытым, и в этих делах я копаться не хочу. Скажу одно. Цену устанавливает продавец, так? Он что-то купил, продал другому, а третьего что-то не устроило. Ну и плевать на третьего, пока не мешает. Если покупателя цена устраивает, в чем тут незаконность?

— Логично. Но товар-то краденый.

Гульо складывает пальцы щепоткой:

— Я в жизни воровством не занимался! Только импортом мрамора. И камня. Вот и все.

— А как дядя Луи придумал название «Стильный гангстер»?

— Забавно вышло, — посмеивается Гульо, — это в мою честь. Я бы сам себя так не назвал, но получилось смешно. Дело вот в чем. Тогда были в моде костюмы Джонни Карсона — их так называли, потому что он их рекламировал. Вряд ли ты помнишь этого телеведущего или его костюмы, но, в общем, я носил немнущуюся полиэстеровую двойку, а вниз рубашку из искусственного шелка, тоже немнущуюся. Такие рубашки выпускали в самых безумных расцветках. Просто шик. Без галстука и с расстегнутым воротничком. Торс у меня тогда был как у Джеймса Каана, сам бог велел выставлять напоказ мускулистую шею и грудь Адониса. Видела бы ты меня тогда. Такому и наряжаться необязательно. И вот как-то раз мы собирались в Атлантик-Сити, я ждал твоего дядю у какого-то ресторанчика в Хакенсаке. На мне бирюзовый костюм, рубашка вся в гортензиях или каких-то еще дурацких узорах, и тут подъезжает Луи, высовывается в окошко и говорит: «Одного стильного гангстера с собой, пожалуйста». Поржали, я сел в машину, да и поехали. А фирму назвали «Стильным гангстером», потому что это как прятаться у всех на виду. И думали, что если нас прижучит налоговая, отложенных денег хватит погасить недостачу. Мол, извините, мы тут замотались и забыли, выпишем чек прямо сейчас. Такой вот шаблон заготовили. Хотя нам казалось, что не попадемся, мы ведь исправно платили налоги каждый год без просрочек. Просто они хотели больше.

— Надо было и с заграничных денег заплатить.

— Ты ведь читала материалы дела. Я признал вину, теперь вот мотаю срок, — огрызается Гульо. — Сколько еще мне извиняться? И так тут уже со скуки подыхаю.

— Навещают часто? — спрашиваю я, откидываясь на спинку стула.

— Дочь — да. А сын не очень. Он работает в фармкомпании и не может себе позволить якшаться с преступниками, как он сказал. Ну а я справедливо возразил: «Джио, ты продаешь „Оземпик“ по пять сотен с лишним за шприц-ручку, кто из нас бандит, я или ты?»

— Грустно.

— Дети. Все оставшиеся нервы истреплют. Я бы мог тут, конечно, раскиснуть, просыпаясь каждое утро на матрасе толщиной с вафельку, но я говорю себе: «Ищи радости, Гульо. Найди то, ради чего будешь вставать по утрам».

— Нашел?

Он кивает.

— Утром я прихожу в столовую раньше всех. Беру белую толстенную казенную кружку и наливаю из краника свежего горячего кофе. Добавляю сливки. Два сахара. Размешиваю. Сажусь за столик у окна и потихоньку прихлебываю свой кофе. А когда допиваю, кажется, что мне все по плечу, я дам отпор любому врагу, поборю любую несправедливость. Я снова обретаю веру в себя. Эта утренняя чашка кофе возвращает жизни смысл.

Гульо прощается со мной, ему пора идти работать в тюремном ларьке. Он напоминает певца Фрэнки Валли на прощальных гастролях в Вегасе. Разве что слегка прихрамывает на одну ногу — видать, что-то не так с коленом, бедром или и тем и другим. Но даже это не портит Гульо. Итальянские мужчины тоже болеют и дурнеют, делают ошибки и неправильные выводы, но сохраняют шик, несмотря ни на что.

Выйдя на улицу, я понимаю, что все это время не дышала полной грудью. Газон вокруг тюрьмы бледноват. Казалось бы, в начале весны мир должен оживать, а он какой-то выцветший. С того дня, как умер дядя Луи, я много времени потратила на обдумывание его поступков и мотивов. Он не был мошенником или вором, просто хотел заработать за отведенное ему время как можно больше денег.

Гульо, наверное, деньги дарили чувство значимости, ну или он сильно в них нуждался. У него было много обязательств — хотя бы обеспечивать бывших жен и детей. Сколько же сил нужно, чтобы жонглировать доходами и расходами. Сколько же сил нужно, чтобы бегать от всех, кто охоч до твоих денег. Непростая, должно быть, жизнь. Гульо постоянно менял номер телефона, потому что связывался с людьми, от которых потом предпочитал скрываться. А я пользуюсь одним и тем же номером с тех пор, как завела первый телефон.

А вот мотивы дяди Луи неясны. Доходов от «Мрамора и камня» вполне хватало, чтобы они с тетей Лил жили припеваючи. Зачем тогда вторая компания? Что такого особенного она ему давала? Я роюсь по карманам в поисках ключей от дядиной машины. Я ведь приехала сюда на «импале». Хотелось чувствовать себя ближе к нему, хотя без дяди Луи поездки уже не те.

Мысли о дяде так и роятся в голове, а в это время сквозь облака прорывается солнце. И вдруг я вижу на водительском сиденье дядю Луи. Он поджидает меня. Я с опаской стою перед фигуркой антилопы на капоте, будто у носа огромного корабля. Но, кроме страха, меня мучает любопытство.

— Какая муха тебя укусила, дядя? Почему ты завел «Стильного гангстера»?

Поднимается ветер, сгустившиеся тучи отражаются в лобовом стекле и мешают разглядеть водителя. Дядя Луи отпускает руль и собирается что-то сказать. На нем смокинг Рыцарей Колумба с лентой четвертой степени поверх. А на голове, как птица, примостилась треуголка со страусиным пером.

— Ну, Джесс, неловко мне об этом…

— О чем?

— Я всего лишь хотел заныкать побольше капусты. Деньжат, в смысле. Переживал за вас, племяшей. Филли и Джо вечно были по уши в долгах. Пытались расплатиться за дом, а там еще постоянно что-то ломалось. Вы росли умными, но на какие шиши вас послали бы учиться? Как бы обеспечили все необходимое? Отец у вас неглупый, но одних мозгов недостаточно. Так уж устроен мир. Он никогда не рисковал, боялся чего-то. На всю жизнь засел в страховании в поисках стабильности. Старался не раскачивать лодку, но сам выбирать курс не решался, а с таким подходом далеко не уплывешь. Джо-старший совсем непробивной, слишком уж скромный. Боялся, что если будет качать права, все потеряет. Твой отец мечтал о семье и осуществил свою мечту. А больше ему ничего толком и не было нужно. А сестра моя — хороший человек, вот только с людьми совершенно не ладит. С самого детства строит из себя жертву — думает, все из-за того, что она лежала в розовой колыбельке. Девочка из итало-американской семьи могла расти принцессой, а твоя мама причислила себя к людям второго сорта. Королевская особа, не верящая в силу короны, — это так глупо. Моя сестра всю жизнь была ощетинившимся дикобразом, постоянно ждала хоть малейшего повода кого-нибудь уколоть. Зато она подарила мне племянников, так что я зла не держу. Я любил вас, как родных детей, и смог хоть капельку почувствовать, каково это — быть отцом. Отец ради своих детей на что угодно пойдет. Именно ради вас я так упорно работал. Это вы меня мотивировали. Всем, чего я достиг, я обязан вам.

Я подскакиваю к двери со стороны водителя, распахиваю. На переднем сиденье никого, сзади дяди Луи тоже нет. Обхожу машину и открываю багажник. Все дядино церемониальное облачение исчезло. Ни ленты, ни треуголки, ни смокинга, ни меча. Он забрал их с собой в жизнь вечную.

Захлопнув багажник, я сажусь в машину, завожу ее и крепко вцепляюсь в руль. По салону разносится запах одеколона «Вудхью».

— Я со всем разберусь, дядя, — вслух произношу я.

Разберусь же?

Я заезжаю в гараж дома дяди Луи и тети Лил. Позади опускается автоматическая дверь, а машина практически сама встает на нужное место, будто по памяти. Считается, что у людей есть душа. Домам тоже приписывают ее наличие. Вот про машины так не говорят, а зря. Дядя Луи почитал свою «импалу» 2018 года, как дарохранительницу. Нажав на кнопку, я отклоняю спинку водительского кресла назад. Устраиваюсь в нем, сложив руки на животе, и расслабляюсь. Разглядываю гараж через безупречно чистое стекло. Он как роскошный выставочный зал. Подходящий дом для «импалы». Дядя Луи души не чаял в своей машине, до блеска полировал кузов и держал в идеальном порядке салон.

Рассказывая о собственных дядях и тетях, Луи Монте вырисовывал их образы невероятно тщательно. Порой я просила конкретные истории. Расскажи, мол, про дядю Шуки, или дядю Хэпа, или тетю Гас, а он и рад был. В его пересказе события оживали, и я сама словно была их свидетельницей. Однажды я спросила у дяди:

— Как можно любить того, кого не знал?

— Они живут в нас, Джесс. Они часть нас, — ответил он.

Уехав из родного дома, получаешь великий дар — взгляд со стороны. Нельзя собрать себя по частям, пока не поймешь, почему именно сломался.

В окошко стучит Анджело.

— Садись, — говорю я ему через стекло.

Анджело обходит машину спереди и открывает дверцу.

— Тебя не было весь день. Твоя мама повезла нас в торговый центр в Парамусе.

— Сочувствую.

— Почему ты сидишь в машине?

— Хотелось подумать. А где Мауро?

— Они с твоей матерью поехали смотреть церковь Святой Екатерины. Я отпросился.

— Но она из каррарского мрамора. А внутри полно позолоты. Тебе бы понравилось.

— Я не выдержал бы еще час с твоей матерью. Прости уж. — Анджело тоже откидывает спинку назад. — Как мягко и роскошно.

— Дядя Луи абы на чем не ездил. А на том месте, где сейчас ты, обычно сидела я. Про езду на переднем сиденье у нас говорят «ехать охранником».

— Интересно. Ты думала о нашем последнем разговоре?

— Постоянно.

— Так ты вернешься в Италию?

— Ты будешь скучать, если не вернусь?

— Буду.

— Тогда вернусь.

— Мама спрашивала о тебе.

— Значит, это мамина воля? Она отправила тебя на край света, чтобы уточнить мои планы?

— Первое число уже скоро, — поддразнивает меня Анджело.

— Скажи маме, что новых жильцов можно не искать.

— Почему ты вообще выбрала Каррару? Можно же было отправиться в Милан, Рим или Флоренцию. Зачем в нашу деревню?

— Некоторые девочки вырастают на сказках. А я росла на семейных историях о добыче мрамора, выживании на каштанах и страшной бедности, из-за которой пришлось покинуть любимый край. Мне хотелось прикоснуться к тому миру. Я не знала, понравится ли мне, примут ли меня. Просто поехала искать любовь. Не романтическую, чтобы ноги подкашивались, а другую. Любовь к жизни, когда по утрам встаешь и сгораешь от нетерпения, что же готовит тебе новый день.

— И как, нашла?

Вместо ответа я спрашиваю Анджело:

— А зачем ты приехал в Америку?

— За любовью прекрасной женщины.

— И как, нашел?

— Если она меня примет.

Анжело обхватывает ладонями мое лицо. Наши губы встречаются. Я обвиваю его руками, и мы сливаемся в поцелуе, длящемся, как кажется, весь этот дождливый день. Стук по стеклу прерывает нас, я оборачиваюсь и чуть не вскрикиваю при виде маминого лица, прижатого к запотевшему окошку. Ей явно любопытно, что там, в салоне. Мы потеряли счет времени.

Я протираю рукавом небольшой кружок. Мама делает круговые махи ладонью, поторапливая нас, совсем как дядя Луи. Я опускаю стекло. За маминой спиной сгрудились папа, брат и Мауро, будто группа «Неприкасаемых», собирающих доказательства на Аль Капоне.

— Эта машина не проходила техосмотр со смерти моего брата.

— Мам. Ну чего ты, — говорит брат.

— Это опасно. Но меня никто не слушает. Надышишься угарного газа и даже не заметишь — посинеешь, умрешь, и все.

— Как-то непохоже, что она там задыхалась, — замечает отец.

— Ужин давно на столе в нашем доме. Приходите, как освободитесь, — ехидно замечает мама. — Только поскорее. А то фаршированные ракушки подсохнут и будет уже не так вкусно.

— Скоро придем, — обещаю я и снова поднимаю стекло.

«Неприкасаемые» выходят из гаража. Я беру ключи и собираюсь открыть дверь, но тут Анджело притягивает меня к себе:

— Где бы нам побыть наедине?

— Я… Я…

— Наверху никого. Все садятся за подсохшие ракушки в доме твоей матери. Там и без нас весело. — Анджело целует меня в шею.

— В чужом доме неловко, — морщусь я.

— Тогда, может, прямо в гараже?

— В машине? Ну уж нет. Машина — храм. Придется нам подождать.

— Звучит ужасно.

— Знаю. Кошмарно. Невыносимо. Можно еще в подвале, но родные будут ходить прямо у нас над головой.

— Я так не смогу, — признается Анджело. — Там хуже, чем на свалке.

Мы смеемся и целуемся. Наши пиджаки кажутся толстыми средневековыми доспехами, разделяющими два тела, отчаянно стремящиеся слиться в одно.

— Постой-ка. Есть одно место, — шепчу я.

Анджело начинает расстегивать на мне одежду. Потом целует ухо. Ноги превращаются в marmellata, я таю, как масло на горячем хлебе.

— Сама я там не была, но слышала о нем, — сбивчиво произношу я. — «Мотель Шесть» на Одиннадцатой автостраде. На съезде с джерсийской магистрали. Где-то там рядом.

— Точный адрес не нужен, есть же GPS, — хрипловатым голосом отвечает Анджело, и я чувствую, как бьется его сердце.

Он целует меня. В окошко снова стучат. Мы быстро выпускаем друг друга из объятий. Я опять протираю запотевшее стекло. Снаружи спиной к машине стоит отец.

— Я не смотрю, — говорит он, направляясь к двери в дом. — Мама послала меня за пармезаном.

— Зачем хранить сыр в другом доме? — спрашивает Анджело.

— Дополнительный холодильник никогда не бывает лишним.

Анджело кивает.

— Значит, «Мотель Шесть» отменяется?

— Пока что. — И я чмокаю его в щеку.

Мы поправляем одежду и вылезаем из машины. Из дома появляется папа, держа в руках полголовки пармезана. Увидев нас, он расплывается в улыбке.

— Вот здорово, вместе пойдем, — говорит он, отдавая сыр Анджело.

Я жму на пульт от ворот гаража. Втроем мы выходим в темноту — папа, я и мой несостоявшийся любовник — и сворачиваем на Северный бульвар.

— Мама нагладила купюр. Поиграем в «Уно» на славу.

— Что это такое? — наклоняется ко мне Анджело.

— Будет весело, Андж, — убеждает его мой отец.

Видать, Анджело ему понравился, раз он уже сокращает его имя.

Издалека мы видим маму, вышедшую на крыльцо в домашней одежде и тапочках.

— Джо, сходи еще раз. Возьми вазочки для орехов!

Папа со вздохом останавливается.

— Идите без меня.

Вот уже и дорожка, ведущая к дому родителей. Мама оставила входную дверь нараспашку. Снаружи видно, как семья собирается за столом.

Анджело поворачивается ко мне:

— Не могу я. Давай не пойдем.

— Ты вроде был не против ждать.

Анджело зажимает сыр под мышкой и просовывает руки мне в рукава, согревая мои предплечья до самых локтей. Наверное, ни один мужчина в истории никогда не делал ничего более сексуального.

— Выход только один, — говорю я ему.

— Есть ракушки? Гладить доллары? Играть в карточные игры? — спрашивает Анджело, чуть не плача.

— Нет.

Анджело убирает ладони из моих рукавов. Я беру его за руку.

— Бежим!

Солнце встает над фермой Монтини, пуская по небу ярко-розовые и оранжевые полосы, и я встаю вместе с ним. Ремонт почти закончен. Скоро я смогу наслаждаться комнатой с другим видом.

Вот такая она, Каррара, чуть подальше от Пьяцца Альберика. Я достаточно близко, чтобы оставаться в эпицентре событий, но на достаточно большом расстоянии, чтобы жить в уединении. Если представить Каррару женщиной, она была бы статуей из сверкающего мрамора «калакатта» работы замечательного современного скульптора Яго. Сохранила бы свои классические формы, только в новом прочтении. Мягкий свет играл бы на ее гладкой коже, пряча в тенях самые потаенные местечки.

Открыв окно, я вдыхаю аромат сосен, елей и миртов, растущих по периметру участка.

Убираю книгу Элси де Вульф «Дом в хорошем вкусе» — она как раз влезает в нагрудный карман комбинезона. Сажусь и внимательно изучаю поток своих чувств, листая дневниковые заметки за последние несколько месяцев. Обязанность успела превратиться в привычку. А еще я усвоила, что из краткости рождается мудрость. И вот я пишу.

Большая пятерка:

1. Озарение: в одиночестве я так же счастлива, как в любви.

2. Мне не надо никому угождать, чтобы доказать свою ценность.

3. Работа — это не просто работа, это творческое самовыражение на пути к себе.

4. Неважно, где ты живешь, важно, как ты там живешь.

5. Я гражданка мира, я владею им всем, а не крохотным уголком.

Пора отложить телефон в сторону. Я расставляю книги по полкам, а Смоки сидит рядышком на полу. «Дом в хорошем вкусе» отправляется из нагрудного кармана в шкаф. Я провожу рукой по обложке — мне нравятся контурный рисунок фасада здания и простой шрифт на обложке. А внутри полно загнутых уголков, подчеркиваний и пометок на полях. Без Элси де Вульф я бы не смогла заново обустроить ферму Монтини. Одну за другой я достаю другие книги из коробки, в которой их привезла.

Рядом встают Виола ди Градо, «Дорогами Италии» Тима Паркса, диск с фильмом Пьетро Кастеллито «Хищники», «Дом на виа Джемито» Доменико Старноне и «Не уходи» Маргарет Мадзантини. «Вита» Мелании Маццукко и «Обрученные» Алессандро Мандзони соседствуют с «Италией Браунинга» Хелен Арчибальд Кларк. «Переход через Альпы» Хелен Баролини удостаивается почетного места, обложкой вперед, потому что творчество этой писательницы крайне недооценено.

Некоторые книги на итальянском, другие в переводе на английский. Я мечусь между двумя языками как медуза, довольно хаотично. Но итальянские слова и образы пристают ко мне, как тонкие листы золота к деталям рельефа на мраморе. «Комнату с видом» я ставлю рядом с Баролини, чтобы никогда не терять. Так она всегда найдется.

— Джузеппина! — доносится со двора голос матери.

Я иду к застекленным балконным дверям, сквозь которые виден прекрасный пейзаж, и открываю их.

— Buongiorno, мам, — говорю я, выходя на воздух.

Члены моей семьи толпятся внизу во дворе, как христиане, ждущие благословения Папы Римского на площади Святого Петра в пасхальное воскресенье. Я перегибаюсь через перила.

— Балкон очень к месту, — говорит мой брат, приложив ладонь ко лбу козырьком.

Двор украшают горка обломков мрамора всех форм и размеров, аккуратно сложенные инструменты рабочих и деревянные рейки, которые потом вывезут.

Мама и папа стоят рядышком, подняв глаза на меня. Кэти отчитывает Рафферти. Джо пытается застегнуть Маккензи пальто, держа при этом на руках малютку Джузеппину, сокращенно Джо. Конни старается угомонить Алексу, Алисию и Эбби, которые отчаянно скачут и кричат мне спускаться. Сестра тети Лил Кармела и ее племянница Марина хотели бы помочь с детьми, но набитые поясные сумки мешают.

Подъезжает Анджело на бирюзовом скутере. Так же внезапно, как он появился в моей жизни. У нас еще много работы. Обустройство фермы — только начало. Я собираюсь открыть в Карраре архитектурное бюро, на площади, рядом с булочной, потому что всю оставшуюся жизнь хочу каждое утро жевать под кофе свежий cornetto. Брать заказы у Мауро я не перестану, но буду теперь как графически оформлять чужие идеи, так и предлагать клиентам собственные.

С Конором мы затеяли совместное предприятие. Я придумала коллекцию напольных покрытий из мрамора и гранита, а Конор займется их продажей по всему миру. Компания будет называться «Мрамор и камень Каподимонте» — итальянским материалам итальянская фамилия. Но в этот раз я устрою все по-другому. Не стану скрывать свои амбиции или ставить чужие интересы выше своих, ведь теперь я знаю, что нужно для счастья мне самой. Возможно ли равноправие в этом вопросе? Думаю, что да, и Анджело Страцца со мной согласен.

Синьора Страцца подходит к моим родителям, укрывая голову шарфом и завязывая его под подбородком, как платок. Я никогда не забуду, что именно она помогла зародиться мечте, впервые показав мне старую ферму. Анжело целует мать в щеку.

— Сейчас спущусь! — кричу я.

Захватив скетчбук, я сбегаю по ступенькам в главную комнату и впускаю родных. На первом этаже нет ничего, кроме разложенных на козлах чертежей и рисунков. Без мебели это помещение с булыжными стенами кажется даже большим — по крайней мере, достаточно вместительным, чтобы влезла вся семья. Близкие собираются вокруг меня и слушают мой рассказ о переделке дома. Отец с интересом рассматривает проект.

— Ты это все сама нарисовала?

— Сама, — отвечаю я, складывая руки на груди.

— Не зря ты снова учиться пошла, — говорит папа, — это явно призвание.

Избавившись от обиды на родителей и злости по поводу Ратгерса, я освободила место для счастья. Старую мечту уже не исполнить, зато есть новая. Через год я получу диплом Пизанского университета по архитектуре. Это было предопределено: сложность заказов по линии Лафортеццы все росла и росла, как и мое желание строить новое, так что требовались новые знания и навыки.

— Ладно еще пойти учиться, но жить одной в лесу? — восклицает мама, глядя в окно. — Даже не знаю.

Я показываю на золоченую верхушку собора Святого Андрея, выглядывающую поверх изумрудной полоски деревьев:

— Тут повсюду церкви. Не волнуйся.

— Ага, значит, туда побежишь в случае чего? А представь, что грабитель или насильник заявится в будний день? В соборе-то никого. Такое соседство меня ни капли не успокаивает.

Мамины брови изгибаются зловещими черными треугольниками.

— Мам, дом совсем недалеко от площади. Даже ехать не нужно. Мы пешком дошли за десять минут, — вступается за меня Конни.

— Преступникам и десяти минут хватит, — надрывно голосит мама.

Мы с отцом, сестрой и братом раздраженно стонем. Мама всплескивает руками:

— Никогда меня всерьез не принимаете!

— Это ведь совсем не глушь. — Конни бросает на меня ободряющий взгляд.

— Из всех моих детей ты страннее всех, Джузеппина, — продолжает мама. — Почему тебе нужно все делать в одиночку?

— Потому что тогда я знаю, что справилась сама.

— Значит, в Нью-Джерси ты больше не вернешься, — тихо произносит отец.

Эх, папа, — думаю я про себя, — ты так старался, чтобы я была счастлива в Лейк-Комо. Вечно что-то подправлял, чинил и красил. Хотел превратить подвал в настоящее жилище. Поставил в нашем с Бобби первом гнездышке газовый камин, который я даже не включала. Хобокенскую квартиру я тебе не показала, потому что мечте о ней было не суждено сбыться. Я и залог не внесла. Какая-то другая женщина будет любоваться видом на небоскребы Манхэттена.

Папа обходит комнату, разглядывая домик Монтини от пола до потолка.

— Я рад за тебя, золотко.

Приятнее всего для папы видеть своих детей счастливыми. Он всем пожертвовал ради нас. Он сплачивал семью и обеспечивал наши потребности, задвигая собственные желания подальше. И теперь, видя мою мечту на бумаге и ее воплощение в жизни, он преисполнен радости за меня. Мы оба знаем, что он всегда был на моей стороне. Как выразить словами, что значит для меня его приезд в Каррару, в дом, где я планирую жить до конца своих дней, и одобрение моей мечты, которой непременно суждено сбыться? Слов у меня нет. Я Баратта, а мы не склонны делиться чувствами.

— Эх, был бы я молод, — вздыхает папа. — Хоть помог бы.

— Я надеялась, ты займешься малярными работами.

Папа хлопает в ладоши и улыбается.

— Договорились!

Я буду жить в доме, где родилась под фамилией Монтини моя бабушка. Когда я впервые увидела заснеженный домик бабушкиного детства, внутри поселилось какое-то особое чувство, да так и осталось со мной. Тридцать пять лет я хожу по земле, и однажды мне сказали, что если прислушиваться к своим чувствам, они укажут путь к счастью. Так и вышло. Я вспоминала ферму постоянно — в поезде, на деловой встрече, в кровати перед сном. Не могла отделаться от мыслей о бабушкином доме. Только то, без чего не можешь жить, и нужно нам по-настоящему. Я была уверена, что этот дом мой. Его увядающая красота покорила меня, и, несмотря на ветхость и заброшенность, он чудесным образом продолжал стоять, будто посылая мне сигнал: «Я твой. Я ждал тебя».

— Я думаю, это прекрасное вложение средств, — говорит мой прагматичный брат. — Недорого ведь обошлось?

— Власти подарили мне участок. Я поверить не могла. Со дня смерти дяди Луи удача впервые улыбнулась мне.

— Луи гордился бы тобой. — Глаза мамы наполняются слезами. — Великий был человек.

Диего смотрит на Кэти, она на Конни, та на Джо, а потом все переводят взгляд на отца.

— Вам смешно, как я проживаю свое горе? — возмущается мама.

— Разумеется, нет. Давай я лучше тебя повеселю. Власти Каррары сказали, я могу сама дать название улице.

Мама разглядывает окрестности.

— Логично с их стороны. Тут, кроме тебя, никто и не живет.

— Я собираюсь назвать ее виа Джузеппина Каподимонте. В честь сама знаешь кого.

— Ты чтишь своих предков! — восклицает мама, молитвенно складывая руки. — Все-таки я не совсем ужасная мать.

— Не говори так! — поддерживает маму синьора Страцца, ее новая сообщница. — Ты хорошая мать!

— Эти рисунки нужно повесить на стену в рамочках, — предлагает моя сестра, всегда отличавшаяся хорошим вкусом.

— Отличная мысль! Это произведения искусства.

— Оформить и развесить я помогу, — обнимает меня Анджело.

— А еще говорил, что рамочками не занимаешься, — бросает мама.

Отец бьет себя по лбу.

— Видите, с кем я живу? Она ничего не забывает.

— Не строй из себя мученика, Джозеф Баратта. Вот Лаура меня понимает. — Мама поворачивается к синьоре Страцце: — Матери — семейные летописцы. Мы все сохраняем в своей памяти. А еще обо всех заботимся. Неужели было глупо надеяться, что моя дочь не станет строить дом в какой-то глуши, где ее будут глодать больные бешенством звери?

— Не случится такого, мам. Хотя риск поглощения есть.

Мама косится в окно в сторону леса.

— Дай угадаю. Диким кабаном?

— Радостью. Радостью от жизни на природе, — широко улыбаюсь я.

С улицы доносится автомобильный сигнал. Все бегут к окну. Из фургончика вылезают Конор и Гаэтано с перевязанными бечевкой коробками из пекарни.

— Выходим, народ! Нас ждет экскурсия в карьер! — поднимает зонтик Марина, турагент, обретшая голос.

— Кому cornetto? — спрашивает Конор.

Дети выбегают на улицу и карабкаются в фургон.

— Эти ребята нас раскусили, — одобрительно кивает папа. — Уж мучное мы любим.

Родня вместе с синьорой Страццей обступает Конора и Гаэтано, угощающих всех выпечкой. Мы с Анджело остаемся в доме одни.

— Мне все понравилось. Кроме маминых пророчеств, что в такой глуши меня непременно прирежут во сне.

— Твоя мама не очень оптимистична.

— Даже крайне пессимистична, но я все равно ее люблю. — Я беру Анджело за руку: — Пойдем, покажу кое-что.

Мы поднимаемся по лестнице на второй этаж.

— Вот тут будет кухня, — говорю я и веду Анджело через арку. — А тут спальня.

Вообще-то аккуратно заправленная бархатным нежно-голубым покрывалом кровать говорит сама за себя.

— Хорошее расположение окон. Добавляет воздуха, — замечает Анджело.

— А тут санузел. Красиво, правда? Все из каррарского мрамора.

— Как же иначе, — смеется Анджело. — Но где ванна?

— Ты хочешь ванну?

— Разве можно отмокать в раковине?

— И правда, — улыбаюсь я.

— Тогда найди для нее место. Ты же тут архитектор.

При жизни дяди Луи я рисовала проекты по его указке и следовала требованиям заказчиков. А мысли о том, что нравится мне, отметала напрочь из страха — вдруг не одобрят? Но теперь я могу делать все, что только захочу. Архитектор отличается от проектировщика лишь уверенностью в себе.

— Ты прав, Анджело. Вот тут, прямо под окном, будет большая мраморная ванна, — указываю я на свободное пространство под перекладиной.

— Не так уж и сложно это было, правда? — говорит он и обнимает меня. Похоже, мужчины не могут устоять перед женщиной, которая сама придумывает свой дом. Анджело целует меня в щеки, шею и губы. Его мягкие поцелуи впечатываются в кожу, приставая к ней, как позолота к гладкому мрамору. — Обустраивай все как сама хочешь. Как тебе нужно.

— В моем доме нужен ты.

— Получишь ты своего меня. E la tua vasca da bagno[104].

Слышится настойчивый гудок фургона. Я высовываюсь в окно спальни.

— Экскурсию будет проводить профессор, нельзя заставлять ее ждать. — Папа сверяется с телефоном. — Фарра Адиль.

— Мы с ней друзья. Я сейчас спущусь.

Я набрасываю куртку, надеваю туристические ботинки. Потом запихиваю в карман телефон и спускаюсь по лестнице вслед за Анджело. Смоки сладко спит, свернувшись на солнышке у окна. Я запираю входную дверь дома Монтини.

Мы с Анджело залезаем в фургон, потеснив родных. Анджело сажает на колени Рафферти, а Маккензи забирается на меня. Мы пристегиваем ремни безопасности.

Я хочу быть рядом с родными, когда они впервые увидят карьер дяди Луи. Хочу сама показать им мрамор Микеланджело. С него ведь и началась наша история.