В результате совместных четких и скоординированных действий армий Западного фронта, десантников и партизан, к концу марта 1942 года на Вяземском направлении удалось одержать победу. Она не была решающей и носила, скорее, тактический характер. Тем не менее, немцев сумели окружить под городом Юхнов, отрезав от основания Ржевско-Вяземского выступа немалый кусок территории.

Овладев значительным участком Варшавского шоссе и окружив два немецких корпуса под Юхновым, советские войска продвинулись до железной дороги Киров — Вязьма, идущей с юга на север. Взяв ее под свой контроль почти на всем протяжении, части наступающих армий завязали бои у разъезда Лосьмино на подступах к Вязьме. Эта железнодорожная ветка теперь являлась рокадной дорогой для снабжения новой линии фронта, которая сдвинулась до десяти километров к западу от железнодорожного полотна.

Продвинулась Красная Армия и вдоль другой железнодорожной ветки, ведущей от Вязьмы на восток. Там бои шли за станцию Исаково. Тракт Юхнов — Гжатск тоже был освобожден почти полностью, оставаясь в руках немцев лишь на небольшом протяжении у самого Гжатска. Положение оккупантов, попавших в окружение возле Юхнова, усугублялось еще и тем, что началось таяние снегов. И половодье нарастало с каждым днем. Несмотря на то, что командование группы армий «Центр» пыталось наладить воздушные мосты, ни о каком полноценном снабжении окруженных частей речи не шло. И вскоре немецкие части, не привыкшие воевать в условиях распутицы, начали сдаваться в плен.

В понедельник 30 марта из Москвы поступила новая директива: «Несмотря на успех операции „Комета“, ликвидация Ржевско — Гжатско — Вяземской группировки противника недопустимо затянулась. 1-й гвардейский кавалерийский корпус продолжает оставаться изолированным от своих тылов и от других сил фронта. Тылы 39-й армии и 11-го кавкорпуса по-прежнему под угрозой изоляции. Ставка Верховного Главнокомандования приказывает: в кратчайшие сроки активизировать усилия Западного и Калининского фронтов и нанести новое поражение группировке противника».

Ловец хорошо помнил, что ничего такого в той прежней истории, которую он знал до перемещения в 1942 год из года 2023-го, никогда не было. Там все складывалось совсем по-другому. В эти дни только планировали начать лобовой штурм Зайцевой горы, а десантникам Казанкина так и не удалось пробиться через Варшавское шоссе навстречу 50-й армии Болдина. Не хватило им каких-то двух километров, чтобы соединиться со своими. А уж ни о каком новом прорыве к самой Вязьме и окружении немецких корпусов под Юхновым речи и вовсе не велось. Спасали в эти календарные даты из окружения 33-ю армию Ефремова. Вернее, пытались спасать, но безуспешно.

Теперь же кое-что поменялось. Генерал Ефремов был жив и здоров, а его армия стояла не за линией фронта, а перед ней. Пополненная резервами, она держала оборону от немцев, окруженных в Юхновском котле, в то время, когда другие армии фронта продвинулись западнее, развивая успех операции «Комета». И попаданец прекрасно понимал, что все это произошло благодаря не только его собственным усилиям, но и усилиям тех сподвижников, которые появились у него уже в этом суровом времени. И он радовался, что нашлись такие люди, которые помогали ему в деле изменения хода противостояния с Германией в сторону уменьшения советских потерь и сроков войны. Даже не только люди, но и одна удивительная собака!

Ржевско-Вяземский выступ истончился, похудев в своем основании на десятки километров. А все снабжение оставшихся на нем немецких войск повисло на железной дороге Вязьма — Смоленск. Но, несмотря на поражения и трудности, генерал Вальтер Модель, командовавший обороной на выступе и 9-й армией, не чувствовал себя сломленным. Понимая, что проиграл сражение под Юхновым, он срочно усиливал укрепления вокруг оставшихся на выступе городов. Вязьма, Гжатск и Ржев быстро превращались в настоящие крепости.

Модель стоял у оперативной карты, разложенной на большом столе.

— Докладывайте, — бросил он своему начальнику штаба.

Оберст фон Дербиц раскрыл папку и начал зачитывать.

— Русские закрепились на Варшавском шоссе, угрожая полным окружением нашим корпусам у Юхнова. Кроме этого, к югу от Вязьмы они сильно продвинулись по железнодорожной ветке от Кирова. Их передовые части сейчас ведут разведку боем у разъезда Лосьмино. Одновременно их 5-я армия прорвала наш фронт с востока у Васильковского узла обороны и угрожает станции Исаково. А кавалерийский корпус генерала Белова успешно отбивается от наших сил, задействованных в операции «Мюнхен».

Вальтер Модель медленно повернулся, блеснув моноклем. Лицо генерала оставалось непроницаемым. Только жесткие складки возле губ, суровый взгляд и легкое постукивание пальцами по столешнице выдавали сильное напряжение, когда он спросил:

— Объясните мне, как русские сделали этот рывок? Настолько умно воспользовались предательством нашего майора фон Браухвица?

— Видимо, появился новый фактор, герр генерал, — фон Дербиц замялся. — Тот русский диверсант с позывным Ловец, о котором говорил покойный майор… Уже точно установлено, что он действует с группой специального назначения и с собакой, которая ведет себя необычно. Наши солдаты называют ее Teufelshund — собака-дьявол. Она обходит минные поля, находит слабые места в обороне, нападает на часовых, перегрызая глотки.

Модель усмехнулся — холодно, без тени веселья.

— Собака-дьявол? Вы верите в ту чушь, которую придумал предатель из Абвера, чтобы с помощью этой байки отвести подозрение от себя?

Оберст ответил:

— Я верю в факты, герр генерал. Ловец и его отряд — это факт, существующий реально, а не выдумка. Он и его люди взяли Калугово и перерезали Варшавское шоссе, обойдя нашу ловушку, приготовленную у Зайцевой горы. А до этого они же вывели из окружения 33-ю армию генерала Ефремова. И они очень опасны.

Модель опустил глаза к карте, провел карандашом по новой линии фронта вдоль железной дороги на Киров и дал указания:

— Усилить оборону Вязьмы. Создать три эшелона укреплений. Мобилизовать все резервы. И найдите мне этого Ловца. Живым или мертвым — не важно. Главное, чтобы он перестал существовать. Поручите это кому-нибудь из СС. Абверу я больше не доверяю.

— Jawohl, так точно, герр генерал.

Фон Дербиц вышел.

Модель остался в кабинете один. Он смотрел на большую карту, на стрелы русских наступлений, на линии немецких позиций и чувствовал, как его выверенная система обороны на Ржевско-Вяземском выступе начинает трещать по швам.

Последний день марта выдался теплым, но облачным. Мороз закончился. Началась настоящая весна с капелью и вешними водами, которые предвещали скорое наступление распутицы. Потому войска торопились к позициям, которые можно будет удерживать на более или менее твердых участках господствующих высот в ближайший месяц, когда разверзнутся хляби, а дороги превратятся в направления, а то и просто в сплошную непролазную грязь.

Варшавское шоссе, отбитое совсем недавно у немцев, жило своей жизнью. По разбитому дорожному полотну, испещренному следами боев, — воронками и прочими выбоинами, — тянулись на запад средние танки Т-34 и легкие БТ-7. За ними — грузовики с пехотой, походные кухни, санитарные двуколки и обычные крестьянские телеги, запряженные исхудавшими за зиму лошадьми. Красноармейцы в расстегнутых шинелях сидели на броне, в кузовах и на подводах. Они курили, громко смеялись, рассказывали что-то друг другу, травили анекдоты. Кто-то пел песни, кто-то ругался, кто-то возмущался, что опять гонят вперед и не дают передохнуть.

Ловец стоял у крыльца старой почтовой станции. Здание из кирпича с толстыми стенами, с красивыми подвесными фонариками и лепниной, было иссечено осколками. Но крышу быстро подлатали, и в комнатах уже развернули штаб. Рядом с Ловцом сидел Афганец. Пес взирал на военную мощь, проползающую мимо по дороге. Впрочем, он не удивлялся, видел боевые колонны и покрупнее.

— Не нравится мне это, — сказал Смирнов, стоявший слева от Ловца. — Слишком много техники на одном шоссе. Идут без дистанции. Немцы накроют «Юнкерсами» — и конец.

— Не накроют, — ответил Ловец. — У них сейчас нелетная погода. Да и другие проблемы возникли. Окруженные под Юхновым корпуса ждут снабжения по воздуху и авиационного прикрытия. Так что немецким летунам пока не до нас. Наши танкисты успеют технику перегнать, пока туман, да сплошная низкая облачность.

Глядя на армейскую колонну, Ловец думал о том, что ему все-таки удалось добиться победы с малыми потерями на отдельно взятом участке. Благодаря его знаниям попаданца история уже изменилась, в окружение к западу от Юхнова попали 12-й и 13-й армейские корпуса вермахта. Это было успехом, но, по большому счету, ничего не поменяло кардинально. На оборону немцев возле Ржева эта маленькая победа, одержанная на Варшавском шоссе и вокруг него, не повлияла почти никак.

Конечно, Западный фронт сразу значительно приблизился к Вязьме и Гжатску, а немцам пришлось более интенсивно маневрировать резервами, чем в той прошлой истории, которую знал попаданец из будущего. Но, чтобы выиграть битву за Ржев окончательно, впереди все равно предстояло еще очень много боевой работы. И Ловец это хорошо понимал. Железная дорога Ржев — Сычевка — Вязьма, как и коммуникации от Вязьмы к Смоленску, по-прежнему прочно удерживались противником.

После назначения командовать оборонительными порядками немцев 50-летнего танкового генерала Вальтера Моделя, убежденного национал-социалиста, вражеское командование на выступе стало более четким, а оборона — более структурированной. И сопротивление противника резко усилилось. А вот части Красной Армии порядком подустали, понесли существенные потери и вымотались в наступлении.

Ловец понимал, что предстоит и дальше менять ситуацию к лучшему. Не только в войне, а и во многих других аспектах бытия родной страны. Но вот как это сделать быстро? Готовых ответов у попаданца не было. Даже его покровитель майор государственной безопасности Петр Николаевич Угрюмов, которому Ловец оставил смартфон, винтовку конструкции Лобаева, ночной бинокль, бронежилет и все остальные свои вещи из будущего, вовсе не был волшебником, чтобы сразу же что-то изменить кардинально в этой неповоротливой советской системе.

Готового рецепта для существенных улучшений ситуации ни у кого не было. Вдвоем они с Угрюмовым и так делали, что могли. А теперь к ним даже прибавился еще один соратник в виде пса-попаданца. Но все их усилия пока могли приносить реальные плоды изменений к лучшему лишь на относительно небольших участках огромного фронта.

— Наши танкисты, — Смирнов кивнул на танки, грохочущие по шоссе в сторону запада, — опять, небось, попрут в лоб на штурм Вязьмы и сгорят. Пару дней — и от них только горелое железо останется.

— Что-то ты сегодня какой-то нерадостный, — заметил Ловец. — Не с той ноги встал, что ли?

Смирнов объяснил:

— Так ведь Ветров мне только что сказал, что приедет начальство.

Ловец кивнул.

— Да, должен прибыть Угрюмов. Сам его жду.

Тут из-за поворота за танками показался знакомый броневик. Машина свернула к почтовой станции, остановилась у крыльца. И из нее вылез Угрюмов — коренастый, со шрамом во всю щеку, в танковом шлеме и полушубке с петлицами майора госбезопасности. Он огляделся, козырнул Ловцу, потом обнял его, как родного.

— Здорово, Епифанов! Ты, как всегда, молодец! Но не надо штаб возле шоссе держать. Убьют ведь тебя бомбой!

— Не, пока не убьют. Погода не летная, — усмехнулся Ловец. — Проходите, товарищ майор государственной безопасности.

— Погоди. — Угрюмов обернулся к броневику. — Я с другом приехал.

Из машины выбрался второй пассажир. Немолодой, но стройный мужчина лет пятидесяти с умным, чуть усталым лицом. Высокий, сухопарый, светловолосый человек в генеральской шинели. Серые глаза — внимательные, насмешливые. Такие бывают у людей, которые видели слишком много глупостей и перестали удивляться.

— Знакомьтесь, — сказал Угрюмов. — Генерал-лейтенант Юрий Владимирович Новосельский, командир 146-й стрелковой дивизии.

Ловец вытянулся, приложил правую руку к шапке-ушанке с красной звездочкой, представился, как положено.

Новосельский усмехнулся, протянул руку без генеральского пафоса — по-простому.

— Вольно, майор. Я эти церемонии не люблю. Мой характер не терпит фальши. Насмотрелся я на штабных крыс, которые за «здравие» пьют, а за упокой пишут. — Он оглядел почтовую станцию, покачал головой. — Хорошее место выбрали. Прочное. В девятнадцатом году я был тут, когда Деникина гнали. Тогда здесь белые стояли. Крепкие были мужики. Жаль, не с теми воевали.

Ловец повел гостей в комнату. Афганец скользнул следом, лег у двери, навострив уши. Внутри пахло сырой штукатуркой и керосином из лампы. На столе — карта, трофейные карандаши, полевой телефон.

Новосельский снял шинель. На кителе сверкали два ордена Красного Знамени и орден Ленина.

— Вот, приехал лично познакомиться, чтобы сказать спасибо вам, Николай Семенович, — сказал он, присев на табурет. — Вы не представляете, что вы сделали для моей дивизии. Вы же нас всех спасли! Немцы нас утопить хотели в болоте, подорвав плотину, а вы вовремя раскрыли этот их замысел, да еще и командование смогли убедить, чтобы в лоб Зайцеву гору нам не атаковать.

— Делал, что мог, товарищ генерал-лейтенант, — скромно ответил Ловец. — Не хотел, чтобы тысячи людей положили за красивые глаза.

Новосельский усмехнулся горько:

— «За красивые глаза»? О, это вы точно подметили. Вы знаете, какой нам приказ прислали перед этим? «Штурмовать Зайцеву гору лобовой атакой через болото Шатинский мох. Любой ценой взять высоту». Любой ценой, майор. То есть, положить хоть всю дивизию до последнего человека. Наверное, чтобы немцы посмотрели на наши трупы и испугались.

— Не испугать их этим, — заметил Угрюмов, присев на лавку напротив. — Когда немцы видят трупы наших, лежащие после таких атак штабелями друг на друге, они не пугаются. Они только радуются нашей глупости.

Новосельский взглянул невесело.

— Да, немцы уважают только равных противников. По уму равных. Это я еще в Первую мировую понял. А наши главные генералы, похоже, думают, что уважают они наш бесконечный бестолковый напор. И чем больше мы кинем людей в бессмысленные лобовые атаки на пулеметы, тем скорее враг побежит. Идиотизм! — Он хлопнул ладонью по столу. — Я из дворян, майор. Я воевал за царя, потом за рабочих и крестьян. И я вам скажу: наша армия в сорок втором хуже, чем в семнадцатом. Потому что в семнадцатом солдаты хотя бы стрелять умели. А сейчас? Половина новобранцев из пополнения в моей дивизии ни разу не держала в руках винтовку. Они впервые винтовки увидели уже у меня в частях, а тренировались на деревянных! Ну, как так можно новобранцев готовить к отправке на фронт? И как таких бросить в атаку на пулеметы? И я уже не знал, что с ними делать, как тут вдруг появились вы и решили вопрос с этой Зайцевой горой.

Ловец кивнул на Угрюмова и сказал:

— Мне, конечно, в этом очень помог Петр Николаевич. Я прекрасно представлял себе, какие будут потери, если вы полезете со своей дивизией напрямик через болото. Поэтому я и приложил усилия, чтобы изменить план. Но без усилий Петра Николаевича это было бы невозможно. Именно он продвинул решение на самом верху. Потому его благодарите в первую очередь, товарищ генерал. Он там воюет в высоких кабинетах, а мы тут, в полях, свое дело делаем.

В кабинете, где еще вчера стоял письменный стол начальника абвергруппы, теперь пахло свежей краской и карболкой. Стол унесли. Кресло, сидя в котором майор Абвера фон Браухвиц выстрелил себе в подбородок, тоже исчезло. Вместо них расставили походную мебель из запасов снабженцев Моделя: складные стулья, походные столы, и телефонные аппараты, которые звонили так часто, будто кто-то развлекался, бесконечно названивая в штаб.

Генерал Вальтер Модель стоял у окна с новым стеклом, вставленным вместо того, которое пробила пуля самоубийцы. Генерал чуть повернулся к вошедшему, когда он услышал шаги. И его монокль недобро блеснул, отразившись в стекле, когда Модель произнес:

— Штурмбанфюрер, вы настаивали на личной встрече. Я слушаю.

Вошедший был невысок, но сложен плотно, как бойцовый пес. Черный мундир СС сидел на нем безупречно, хотя утро выдалось для него нервным, а поездка от Смоленска до Вязьмы была трудной, длинной и тряской. Он держал в левой руке кожаный портфель, из которого торчали уголки картонных папок.

Штурмбанфюрер Карл Хорстер из службы безопасности щелкнул каблуками и вскинул руку в приветствии.

— Давайте к делу, — Модель не любил предисловий.

— Герр генерал, я провел свое расследование. То, что доложили вам обер-лейтенант Клаус Вернер и ваша служба безопасности, — чушь. Фон Браухвиц не был предателем.

Вальтер Модель медленно развернулся к собеседнику. Лицо генерала ничего не выражало. Только глаза, — холодные, цепкие, умеющие считать потери без единой эмоции, — слегка сузились, когда он задал вопрос:

— Вы оправдываете покойника, штурмбанфюрер? Зачем?

— Затем, герр генерал, что настоящий предатель все еще на свободе. А повесили на этого покойного майора чужую вину, потому что так было кому-то удобно. — Хорстер шагнул к столу, положив на него одну из своих папок. — Фон Браухвиц действительно ошибался. И он застрелился не из чувства вины. Скорее, от бессилия. Он недооценил подготовку русского диверсанта. Этого Ловца. Но он не сдавал русским планы наших операций. Это была намеренная провокация с их стороны. Провокация с целью дискредитировать фон Браухвица. Я проверил его связи, его звонки, его перемещения, его почту за полгода. Единственный человек, с которым он позволял себе расслабляться — русская любовница, некая актриса Анна Петровна Зуева, уроженка Вязьмы двадцати пяти лет, проживавшая по улице Кирова, в доме, который мы реквизировали под офицерское общежитие.

Генерал спросил:

— Надеюсь, вы уже арестовали эту падшую женщину, и она сказала что-то интересное?

Хорстер ответил:

— Ничего интересного, герр генерал. Ее задержали и допросили мои подчиненные. Она плакала, молила о пощаде, клялась, что не знала о должности своего любовника. Соврала. Знала, разумеется. Женщины всегда все знают. Но пока нет доказательств, что она работала на русских. Просто спала с немецким офицером, которому нравилось проводить время с красивой русской шлюхой в ночных перерывах между днями служебной рутины. За подачки, спала, не за просто так. Хотя утверждает, что любила покойного.

Модель воскликнул, все-таки выказав какую-то эмоциональность:

— Это просто отвратительно, что наш немецкий аристократ спутался с женщиной из этой неполноценной расы местных унтерменшей!

Карл Хорстер помолчал, позволяя генералу остыть и переварить информацию. Потом продолжил, чеканя слова, как выстрелы:

— Вы правы, герр генерал. Этот поступок выглядит мерзко, он достоин осуждения и порицания, но он не является государственной изменой. Я же утверждаю, что фон Браухвица подставили. Подбросили сфабрикованные улики против него. Это сделал кто-то, кто знал о его связи, знал, как работает наша служба, кто имел доступ к секретным материалам. Я подозреваю, герр генерал, что этот кто-то до сих пор находится в вашем штабе. Возможно, это обер-лейтенант Клаус Вернер. У него имелся мотив: занять место своего начальника.

Модель изменился в лице, проговорив:

— Не думал, что внутри Абвера идет такая грызня. Но нужны не голословные обвинения, а доказательства. Надеюсь, вы это понимаете, штурмбанфюрер?

Тот кивнул.

— Они будут предоставлены. Но я приехал не только за этим.

Хорстер расстегнул портфель, выложил на стол другую папку и достал оттуда фотографию. На ней — молодой офицер СС, высокий, светловолосый, с хищным лицом и прищуренными глазами, которые смотрели с вызовом.

— Кто это? — спросил Модель.

— Гауптштурмфюрер СС Франц Зибер. Двадцать шесть лет. Отличился в Польше и Югославии, подавлял партизанское движение. Участвовал в карательных операциях. Лично повесил двадцать три коммуниста. Награжден Железным крестом за храбрость. Из хорошей семьи. Его старший брат, Альфред Зибер, погибший недавно, командовал зондеркомандой «Штайн-2».

— Я знаю, кто такой Альфред Зибер, — Модель поднял руку. — Насколько помню, он погиб где-то под Баскаковкой вместе со своей командой.

Штурмбанфюрер уточнил:

— Его, герр генерал, застрелил тот самый русский диверсант Ловец. Альфред был примером для Франца. Он сделал из младшего брата настоящее оружие. Теперь Франц хочет отомстить. И я ему в этом помогу.

Генерал сверкнул моноклем, спросив:

— Вы предлагаете использовать личную месть, как мотивацию для офицера?

— Я предлагаю использовать лучшее охотничье чутье, какое только есть у нас в СС под рукой, — Хорстер хищно усмехнулся. — Франц Зибер не просто мститель. Он — охотник на людей, профессиональный каратель. Охотился за теми, кто убегал из концентрационных лагерей от его брата. Франц умеет думать, как его жертва. Я уже говорил с ним. Он попросил дело и изучал этого Ловца. Прочитал все донесения про него, все протоколы допросов пленных, которые сталкивались с необычным русским диверсантом. Едва ознакомившись с материалами, Франц сразу сказал мне, что этот Ловец не похож на других. Слишком умный. Слишком нетривиальный. И у него собака, которая ведет себя неестественно. Франц уверен: против нас действует не просто отлично обученный противник. Против нас — настоящий феномен. И такое противостояние заводит этого Франца. Он сам прирожденный убийца. Страшный человек. Как его покойный брат, только моложе на два года.

Модель молчал долго. В кабинете слышны были только далекие разрывы — русская артиллерия, выдвинувшаяся к Лосьмино, уже пыталась обстреливать пригороды Вязьмы.

— Хорошо, — сказал Модель наконец. — Дайте ему взвод. Лучших людей, каких он сам подберет для этой охоты. Но, если этот мальчишка не добьется результата в ближайшее время, я лично доложу рейхсфюреру, что вы подсунули мне неудачника.

— Он не провалится, герр генерал. Франц Зибер еще ни разу не возвращался, не поймав беглеца.

Они проговорили на почтовой станции за чаем еще час. Обсуждали тактику, снабжение, минные поля. Новосельский оказался не просто командиром, а военным интеллектуалом. Он читал Клаузевица и Свечина, знал наизусть уставы всех армий Антанты и кайзеровской армии. И он ненавидел бездарность с той страстью, на которую способны только люди, прошедшие через унижения.

— Вы знаете, почему меня послали в эту дивизию, предназначенную для штурмов любой ценой? — спросил он под конец. — Потому что я из дворян. И я был в плену у немцев еще в Империалистическую. А в прошлом году угодил в Уманский котел, откуда выбрался с трудом. Потому для властей я — «не доверенное лицо». Военспец старой школы. Приставили вот особиста. Он ходит за мной по пятам, записывает каждое слово. Думает, что я предатель. Я, который в девятнадцатом банды белоказаков громил на Дону? Я, который в финскую «линию Маннергейма» штурмовал без танков и авиации? Я предатель? — Он понизил голос. — Вы не знаете, каково это — доказывать свою верность каждый день. Каждую минуту. Когда приказ «штурмовать в лоб» — и ты должен вести людей на смерть. Потому что, если ослушаешься — расстреляют, как немецкого шпиона. Я между двух огней, майор. Между штабными идиотами и особистами.

— Знаю, — кивнул Угрюмов. — Оперуполномоченный капитан НКВД Шаталин приставлен к вам после выхода из Уманского котла.

Новосельский подтвердил:

— Да. Ходит за мной, как тень. Даже в туалет. Спасибо, что отослали его на какое-то время.

— Не за что, — ответил Угрюмов. — Формально особый отдел 50-й армии и ваш Шаталин подчиняются мне. Но, неформально — это человек товарища Абакумова. И потому я пока не могу избавить вас от него прямым приказом. Но что-нибудь сделать попытаюсь. Есть у меня на этого Шаталина компромат. Так что можете не беспокоиться на его счет. Шаталин — всего лишь маленький человек, винтик в механизме системы. А войну выигрывают большие люди с правильными решениями. Вы — большой человек по натуре, товарищ генерал-лейтенант. И я прошу вас: забудьте про приказ «любой ценой». Давайте воевать умно. А с особистами я сам как-нибудь разберусь, на то я и сам особист.

— Вы говорите так, словно не относитесь к этой системе, — заметил Новосельский.

Разговор прервал порученец Новосельского. Афганец, растянувшийся у ног Ловца, забеспокоился, привстал и даже гавкнул, когда неожиданно прибежал молодой лейтенант с испуганными глазами и отрапортовал:

— Товарищ генерал-лейтенант, прибыло пополнение. Две тысячи человек маршевыми колоннами. Из них девятьсот пятьдесят без винтовок.

Новосельский поморщился, как от зубной боли, но приказал:

— Разместить в деревне Долгое. Вооружить трофейными карабинами. И проследи, пусть их накормят сначала. Горячим, а не мерзлой баландой.

— Есть, — лейтенант приложил руку к козырьку фуражки и исчез так же стремительно, как появился.

Новосельский повернулся к Ловцу и Угрюмову:

— Вот видите? Отсутствие винтовок у новобранцев, — это не моя метафора. Я не преувеличиваю. А Жуков и Болдин хотели, чтобы я с этими бойцами на Зайцеву гору пошел в лобовую атаку, на немецкие пулеметы без оружия новобранцев погнал. Спасибо вам еще раз, что сумели предотвратить.

— Сумели пока что. Но это не значит, что потом не придется вам наступать в лоб куда-нибудь еще, — сказал Угрюмов. — Война будет долгой, а военачальники наши любят действовать нахрапом.

— Как я слышал, вопросы об умелом маневрировании войсками и о грамотной обороне в штабе фронта пока даже не ставятся, — произнес Новосельский. — Жуков принципиально не признает никаких оборонительных действий, а только бесконечные контратаки до полного истощения не только противника, но и своих сил. Причем, собственные войска выматываются и перемалываются раньше, поскольку у атакующих потери всегда больше, чем у обороняющихся. Это же арифметика войны.

Ловец сказал:

— Поэтому, товарищ генерал, мы и принимаем меры, какие можем, чтобы уменьшить потери.

— Вы говорите так, майор, словно бы представляете кого-то еще, — заметил Новосельский теперь уже Ловцу. — Это ваше «мы принимаем меры» можно трактовать двояко. Как будто за вашей спиной есть какая-то организация, принимающая меры против произвола со стороны Жукова и остальных, кто все эти потери поощряет, создавая условия для них своими неграмотными в военном отношении действиями.

— Я думаю, что у нас будет еще разговор на эту тему, — Ловец посмотрел прямо в глаза генералу. — Но не здесь и не сейчас.

Пока Ловец и Угрюмов беседовали с генералом Новосельским в штабной комнате, отряд расположился на привале во дворе за северной стеной почтовой станции. Там разожгли костер. Пламя весело лизало дно большого трофейного котелка, в котором булькала каша с тушенкой, распространяя по ветру аромат еды. Вокруг на перевернутых ящиках и на бревнах, предназначенных для разделки на дрова, расположились бойцы.

Старшина Панасюк помешивал варево в котелке, принюхиваясь.

— Готова каша. С мясом, братцы. Трофейная тушенка немецкая. Говорят, она из конины, но сил от нее прибавляется — будь здоров. Сам проверял.

— Лишь бы не из самих немцев, — хохотнул молодой санинструктор Скоморохов. — Говорят, немцы и людей на мясо пускают в концентрационных лагерях.

— Изверги они, конечно, но все-таки не думаю, что людоеды, — высказался опытный разведчик Ковалев, сидевший на бревне и тщательно протиравший оптику своей винтовки какой-то особой тряпочкой. — Конская тушенка — это полезно. Только не надо выдумывать разную ерунду, чтобы аппетит испортить. Радуйся лучше, Скоморохов, что живы мы все остались.

— Слышали, как немцы сами себе яму вырыли? — подал голос радист Ветров, оставивший рацию на своего сменщика и тоже собравшийся пообедать. — Они взорвали плотину Милятинского водохранилища, думали наших топить, а сами отрезанными от своих остались на Зайцевой горе.

Смирнов, младший лейтенант госбезопасности, прикурил от уголька, выпустил дым и сказал:

— Обычная немецкая самонадеянность. Решили, что мы прем как бараны на рожон, как всегда. А Ловец их обманул. Не пошел никто в лоб. Пошли в обход таким маршрутом, каким он всех наших генералов убедил идти. Вот немцы и опоздали с подрывом. А вода, которая должна была нашу пехоту в низине утопить, сама к немецким позициям подошла. Вот фрицы и сдались, оставшись без снабжения. Перехитрили мы немцев на этот раз.

— А ты, Смирнов, прям как сам участвовал в планировании всей операции, — усмехнулся Панасюк, раздавая кашу по мискам.

— Я просто рядом стоял, когда Ловец в карту пальцем тыкал, — ответил особист без обычной своей колючести. — А то, что у нашего Епифанова голова варит лучше некоторых генералов — это факт. Мы за последние дни столько трофеев взяли, сколько иная дивизия за полгода не захватывает.

— Трофеи — это хорошо, — сказал Ковалев. — А то, что мы своих положили меньше обычного — это еще лучше. Вон, Машу только жалко. Девка совсем молодая была, не успела пожить.

При упоминании Маши бойцы притихли. Кто-то перекрестился украдкой, кто-то просто молча уставился в костер грустным взглядом. Ветров тихо сказал:

— А я слышал, у нее дома мать осталась. И сестренка малая. Как им теперь сказать?

— Не мы скажем, а по медицинской линии начальство письмо пошлет, — ответил Смирнов. — У нас другие заботы. Вон, генерал приехал к Ловцу вместе с Угрюмовым. Неспроста. Видать, новое задание нам дадут.

— Опять в пекло полезем? — спросил Скоморохов, голос его чуть дрогнул.

— А ты хотел бы на курорт? — рявкнул Панасюк. — Война, браток. Мы здесь для того, чтобы немчуре кровь портить. Прикажут — пойдем и попортим еще. А пока жуй кашу и не ной.

Бойцы снова заговорили, но уже тише. О том, что потеплело, снег начал таять, и настоящая весна начнется со дня на день вместе с апрелем. Значит, скоро повсюду размокнет почва, превратившись в грязь — ни пройти, ни проехать. Да и лыжи, которые им здорово помогали перемещаться по лесам вдали от дорог и немецких опорных пунктов достаточно быстро, станут бесполезны до следующей зимы.

— Лодки таскать с собой надо бы скоро, а не лыжи, — проговорил Ковалев.

Тут из-за пристройки, где временно разместился медпункт, вышла Клавдия. Она несла в руках на деревянном подносе миски с той же кашей и куски нарезанного серого хлеба. Бойцы приветствовали ее улыбками и молчаливыми кивками, любуясь ее фигурой. Старшего санинструктора в отряде все уважали.

— Клава, садись с нами, — предложил Панасюк, освобождая место на ящике.

— Спасибо. Я в штаб, — ответила она. — Командирам тоже перекусить надо.

— Заботливая ты у нас, — усмехнулся болтливый Ветров. — Смотри, как бы Полина ревновать не начала.

Клавдия вспыхнула, но ничего не ответила. Только плотнее сжала поднос, прошла к крыльцу, поднялась на ступеньку и, постучав, приоткрыла дверь.

В комнате стоял полумрак. Ставни были закрыты. Керосиновая лампа бросала желтые блики на карту, на лица командиров. Афганец, лежавший у двери, при виде Клавы вильнул хвостом, стукнув им по половице.

— Товарищи командиры, — тихо сказала Клавдия, — вы не ели, только чай пили. Я принесла…

Ловец обернулся, проговорил, глядя на девушку:

— Спасибо, Клава. Поставь на стол.

Взгляд его сразу смягчился — это заметили и Угрюмов, и Новосельский. Она поставила миски, хлеб, разложила трофейные столовые приборы. Движения ее были быстрыми, хозяйственными, но в них чувствовалась та особенная нежность, которую женщины проявляют только к своим.

— Телефонистка? — поинтересовался Новосельский, глядя вслед девушке, когда она выходила.

— Санинструктор, — ответил Ловец, смутившись. — Храбрая девушка. Раненых выносит под пулями.

— Это я настоял ее взять в отряд, — заметил Угрюмов. — Она спортсменка-лыжница и медсестра. Редкое сочетание.

В подвале бывшего дома купца Замятина, где теперь размещался следственный отдел службы безопасности, пахло плесенью, махоркой и сырым бетоном. Лампочка под потолком раскачивалась от сквозняка, отбрасывая тени на лицо женщины, сидевшей на табурете.

Анна Петровна Зуева плакала уже второй час. Актриса городского театра до войны, наполовину немка по матери, дочь бывших аристократов, она совсем недавно считала себя красивой — русые волосы, мягкие черты лица, голубые глаза, полные губы, хорошая фигура. Но арест и жестокое обращение за связь с немецким офицером сделали свое дело: лицо ее потеряло красоту, под глазами залегли распухшие синяки, разбитый нос и губы кровоточили, а руки дрожали, когда она сжимала подол грязного изодранного платья, в котором ее вываляли по полу гестаповцы, когда избивали. С того момента внутри у нее все болело, ноги едва ходили, а спина не могла полностью выпрямиться.

— Я ничего не знала! — повторила она в сотый раз на хорошем немецком. — Клянусь Богом, ничего! Густав приходил ночью. Он приносил еду, иногда — шоколад, иногда дарил мелкие вещи, однажды принес мне чулки, однажды — новые туфли. Я думала, он просто усталый одинокий мужчина, которому нужно женское тепло!

Напротив нее, положив на стол руки, сидел штурмбанфюрер Карл Хорстер. Он не бил женщину, не кричал на нее. Он вообще не повышал голоса. У него были свои методы ведения допроса и вербовки.

— Фрау Зуева, — мягко сказал он, — я не собираюсь вас мучить. У меня есть люди, которые делают это гораздо искуснее. Мне не нужна ваша боль. Мне нужна правда. Ваш любовник, майор Густав фон Браухвиц, был обвинен в государственной измене. Он застрелился. Но я не верю в эту измену. Я верю, что кто-то другой, кто-то, кто знал его привычки, его слабости, подбросил документы, которые привели к его смерти.

Она подняла глаза. В них была даже не надежда, а усталая покорность судьбе.

— Я не видела никаких документов, — повторила женщина. — Густав никогда не показывал мне каких-либо бумаг.

— Возможно, — Хорстер кивнул. — Скажите мне, фрау Зуева, майор когда-нибудь упоминал при вас Клауса Вернера?

Женщина кивнула:

— Да, я слышала от него это имя. Кажется, это кто-то из помощников Густава.

— И что же он говорил об этом Клаусе? — поинтересовался Хорстер.

Анна проговорила:

— Дословно не помню, но слышала, что это очень амбициозный молодой человек. Слишком рьяно за все берется и сует свой нос, куда не просят, стараясь выслужиться. Что-то такое. Но, повторяю, я слушала не внимательно, лишь из вежливости. Меня не интересовало, что происходит у Густава на службе.

Хорст записал в свой блокнот. Потом спросил еще:

— А знакомо ли вам имя «Ловец»?

Женщина вздрогнула. Это было заметно: в глазах мелькнул страх, дрожь прошла по плечам, пальцы побелели, сжимая разорванный подол платья. И она ответила тихо, почти шепотом:

— Да. Густав говорил о Ловце. Злой русский дух мщения, колдун из леса. Так он его называл.

— Колдун? — переспросил Хорстер.

Она кивнула.

— Так мне говорил Густав, я запомнила почти дословно: «Ловец — настоящий колдун, Анна. Он появляется из снега и исчезает в снегу. Мои лучшие люди не могут его поймать. Я даже бросил против него финских егерей. Но и они ничего не смогли сделать. Он всегда ускользает. Так не бывает с обычными противниками». Густава этот Ловец явно тревожил, — женщина всхлипнула. — Мне кажется даже, что Густав очень боялся этого Ловца. В последнее время он просыпался ночью весь в поту и шептал: «Ловец мне снова приснился. И за мной опять гналась его дьявольская собака».

Хорстер медленно кивнул, записывая каждое слово в блокнот. Потом спросил:

— А вы, фрау Зуева, не встречали этого Ловца?

— Что вы! Нет! Боже упаси! — воскликнула Анна.

Штурмбанфюрер снова задал вопрос, на этот раз вкрадчиво, почти нежно:

— А вы не могли бы с ним встретиться? Как русская подпольщица, которая смогла ликвидировать немецкого майора? Этим вы бы очень помогли нам и облегчили свою участь. Этот Ловец и вправду очень опасен.

— Но, я не убивала Густава! Я любила его! И я не подпольщица! Я ненавижу советскую власть! — возмутилась женщина.

— Допустим. Но вы же талантливая актриса, фрау Зуева. Не так ли? Значит, сможете сыграть роль приманки для Ловца. Если бы он поверил вам и взялся вас спасать, то мы бы не упустили момент поймать его. А при каких обстоятельствах погиб майор Абвера — это строго засекречено. И ничего не мешает представить дело так, что его, например, убили именно вы. Из ненависти к оккупантам.

Женщина замерла, потом воскликнула:

— Вы что же, предлагаете мне стать предательницей?

Тем не менее, в ее глазах мелькнуло что-то, чего Хорстер даже не ожидал увидеть так быстро — не страх, не ужас, а какая-то надежда. И он продолжил свое мягкое давление, проговорив:

— Я предлагаю вам сохранить жизнь.

Анна уставилась на него удивленно, даже театрально подняв разбитую бровь. А Хорстер наклонился через стол ближе, и, почти касаясь ее уха губами, сказал доверительно:

— Вы красивая женщина. И я понимаю, почему вас выбрал Густав, доброе имя которого я пытаюсь восстановить. Я желаю помочь и вам. Но поймите, что сейчас вы — ненужная свидетельница. Вас расстреляют, как только дело о самоубийстве фон Браухвица закроют. И никто не вспомнит, как вы любили своего майора и как плакали над его фотографией. Но, если вы поможете мне поймать Ловца, то я вытащу вас отсюда, дам вам новые документы и новую жизнь. От вас нужно лишь согласие работать на меня и выполнять мои указания.

Анна Петровна смотрела на него долго. Потом опустила голову и снова заплакала — почти беззвучно, только плечи вздрагивали.

— Я согласна. Вы же знаете, что мне некуда деваться, — прошептала она наконец, растерев слезы по разбитому носу тонкими пальцами. — Только скажите, что я должна делать. А то я ничего не понимаю в этих ваших шпионских играх.

Хорстер убрал блокнот, встал, поправил мундир. Открыв дверь в коридор, он крикнул кому-то распоряжение перевести задержанную под домашний арест. Вернувшись, он выложил на стол плитку шоколада. Австрийского. Того самого, который фон Браухвиц приносил Анне по ночам. Потом сказал, улыбнувшись:

— Пока не делайте ничего. Сидите на конспиративной квартире под охраной. Провизией и медицинской помощью вас обеспечат мои доверенные люди. Они же попробуют от вашего имени организовать встречу с Ловцом или с кем-то из советского подполья в Вязьме, для начала. Когда придет время, я дам вам указания. А пока — ешьте шоколад и восстанавливайте здоровье.

Угостившись нехитрой солдатской кашей, генерал-лейтенант Новосельский негромко сказал Ловцу:

— А теперь давайте поговорим о делах. Я приехал не только познакомиться с вами. Из штаба Болдина мне поставили задачу укрепляться до подхода охранных частей из тыла, чтобы не дать немцам снова выйти к дороге. Моей дивизии приказано занять оборону вдоль Варшавского шоссе на этом участке. Немцы, которые попали в окружение, обязательно будут стремиться к прорыву.

— Я тоже не приехал просто так, чтобы поздороваться, — заметил Угрюмов.

Главный особист Западного фронта достал из сумки-планшета лист с печатями, протянул Ловцу и пояснил:

— Приказ за подписью Жукова. Отряду особого назначения майора Епифанова надлежит в кратчайший срок передислоцироваться в район Можайска для пополнения и получения новой боевой задачи.

Ловец взял бумагу, пробежал глазами и спросил:

— И куда отправят на этот раз?

— Направление — под Ржев, — уточнил Угрюмов. — Но детали обговорим уже в Можайске.

Брови у Ловца сошлись к переносице, и он проговорил:

— Ржев? Там же сейчас мясорубка почище, чем здесь была!

— Потому тебя туда и бросают, — ответил Угрюмов. — Жуков решил, что твои навыки лучше использовать на самом гиблом участке. Там сейчас каждый толковый диверсант на вес золота. Видишь, он лично приказ подписал.

— Вижу, что лично, — попаданец усмехнулся горько. — Значит, он уже курирует мою деятельность?

— Формально так, он видит в тебе второго Жабо, которому очень доверяет, — кивнул Угрюмов. — Но курировать твою деятельность он может только через меня. Ты же числишься в моем подчинении. Потому Жуков знает лишь столько о твоей группе, сколько я ему докладываю.

— Надеюсь, а то еще бросит куда-нибудь штурмовать в лоб немецкие укрепления, — пробурчал Ловец.

Но Угрюмов успокоил:

— Не бросит. Жуков гораздо хитрее и умнее, чем кажется на первый взгляд. Это жук еще тот.

Потом майор госбезопасности взглянул на часы и добавил:

— Уже скоро грузовики прибудут. Погрузимся и поедем.

Новосельский переводил взгляд с одного на другого, понимая, что Епифанова и Угрюмова связывает нечто большее, чем просто отношения подчиненного и начальника. Тут явно проглядывала общность интересов, понятная, учитывая ту беседу, которую провел с Новосельским об этом Ловце Угрюмов, когда неожиданно завалился к нему в штаб.

В тот момент Новосельский стоял у окна штабной избы и смотрел на недавно отбитую у немцев дорогу, по которой тянулись с востока армейские колонны, когда броневик Угрюмова, облепленный дорожной грязью, остановился у штаба 146-й стрелковой дивизии. Дежурный лейтенант, встретив майора госбезопасности, без лишних вопросов проводил его к генералу. А дивизионный особист, капитан НКВД Шаталин, который вечно крутился возле генерала, приказом Угрюмова был куда-то отослан.

— Юрий Владимирович, — сказал Угрюмов, закрывая за собой дверь. — Принимай гостя.

— Рад встрече, Петр Николаевич, — генерал подошел, протянул руку. — Ты редко бываешь у меня просто так в последнее время. Что случилось?

— А разве нужно чему-то случаться, чтобы старые друзья повидались? — Угрюмов усмехнулся, пожимая генеральскую ладонь.

— Времена такие, — Новосельский указал на стулья у стола, сам сел первым. — Ты человек занятой. И ты не из тех, кто ездит по гостям из праздного любопытства. Поэтому давай сразу к делу.

Угрюмов присел напротив, достал папиросу, прикурил. Дым пополз к потолку, смешиваясь с запахом старой мебели и казенных чернил.

— Дело, Юрий Владимирович, есть. Угадал. И оно важное. Помнишь, я тебе говорил про майора Епифанова, когда в Москве вместе были на совещании?

— Конечно, — Новосельский кивнул. — Тот самый, что вывел 33-ю армию из окружения, а сейчас помог нашим десантникам Варшавское шоссе взять. Я наслышан. О нем теперь все в штабах говорят. Ловцом называют. Должен признаться, Петр, я сначала не поверил в эти чудеса. Думал, штабные болтуны преувеличивают. Но, раз ты его продвигаешь, значит не просто так. Человек, наверное, необычный.

— Очень необычный, — подтвердил Угрюмов, внимательно глядя на генерала. — Юрий Владимирович, я скажу тебе то, что не говорю никому, кроме особо доверенных. Епифанов — настоящий самородок.

Новосельский поднял бровь:

— Кто-кто?

— Самородок, — повторил Угрюмов. — Уникальный человек, вроде пророка. Он знает, как пойдет война. Какие будут наступления, какие — провалы. Где нас ждут огромные потери, а где — победы. У него пророческий дар. И не абстрактный, а именно военный талант, который работает против немцев. Я сам лично проверял и перепроверял его прогнозы. И говорю тебе: ему можно полностью доверять.

Новосельский молчал долго. Потом медленно спросил:

— Ты пьешь, Петр? Или у тебя от усталости галлюцинации?

— Ни то, ни другое, — жестко ответил Угрюмов. — Я майор госбезопасности. У меня допуск к информации высшей степени секретности. И я не привык нести чушь. Епифанов — уникален. Это я ответственно тебе заявляю. Благодаря ему мы спасли 33-ю армию, заняли большую часть дороги Киров-Вязьма и организовали успешный прорыв десантников к Варшавскому шоссе. И именно благодаря ему твоя дивизия не легла под Зайцевой горой, а стоит сейчас здесь, целая и невредимая. И благодаря ему, Епифанову, Юра, мы начали выигрывать там, где раньше только проигрывали.

— И ты не боишься говорить мне, поднадзорному, такое? — спросил Новосельский, уставившись на Угрюмова так, словно бы видел его впервые.

Тот лишь усмехнулся, проговорив:

— Сам понимаешь. Это очень секретная информация. И я тебе ничего такого не говорил, а про Епифанова если что-то от тебя вылезет, так я скажу, если спросят, что это ты сам придумал о нем какие-то небылицы. Он обычный диверсант из пограничников, прекрасный стрелок, но не более.

— Ладно. Допустим, что ты не юродствуешь и не сошел с ума, — Новосельский встал, прошелся по кабинету. — И что-то там твой ясновидящий Епифанов знает о нашем будущем в этой войне, как какой-нибудь пророк Илья из Библии. Но что он может изменить? Один человек? Против всей нашей системы? Против Жукова, который шлет дивизии в лобовые атаки? Против Сталина, который требует результатов любой ценой?

— Он не один, — сказал Угрюмов. — Я с ним. И есть уже еще кое-кто. Мы не сможем переломить ситуацию к лучшему за один день. Но мы можем уже сейчас спасать тысячи, десятки тысяч жизней русских людей на тех участках, где нас слушают. А нас будут слушать, Юра, если мы докажем, что умная война гораздо эффективнее, чем то, что сейчас имеем. А Епифанов доказывает именно это. Он не юродивый. Он — практик с необычным аналитическим даром, профессионал высочайшего уровня, каких мало.

Новосельский остановился у окна, посмотрел на дорогу, по которой по-прежнему ехала техника и шли маршевые колонны пополнений.

— Ты знаешь, Петр, каково мне? — спросил он тихо. — Какого это, когда постоянно не доверяют, а требуют все больше?

— Теперь у тебя и у меня есть новый союзник, — сказал Угрюмов генералу. — Епифанов не боится ни Жукова, ни особистов. Он — из другого мира. Он такой пророк, как сказано в Библии: «не от мира сего». У него другие ценности. Он не стремится к власти, не гонится ни за карьерой, ни за благами для себя. Он просто делает свое дело, старается, чтобы наши люди перестали умирать тысячами в бессмысленных атаках. И он хочет справедливого устройства нашей страны. Потому я и решил тебя с ним познакомить. Ведь и ты не от мира сего в чем-то, Юра.

Новосельский повернулся к Угрюмову. Глаза его были влажными — то ли от ветра из открытой форточки, то ли от того, что старый вояка вдруг поверил в невозможное.

— Ты предлагаешь мне рискнуть всем, Петр? Я же под наблюдением…

— Я предлагаю тебе, Юра, не упустить свой шанс встать на сторону справедливости. В этой войне каждый, кто думает головой, а не только выполняет приказы, — на вес золота. А ты — из таких. Ты тоже умеешь думать самостоятельно. И вы с Епифановым в этом похожи. А я редко ошибаюсь в людях. Ты же знаешь меня еще со старых времен…

Новосельский помолчал. Потом кивнул и сказал:

— Ладно. Познакомь меня с ним. Посмотрю я на твоего пророка.

— Сейчас и познакомим, — улыбнулся Угрюмов. — Тем более, что он здесь, в Калугово, куда и ты сам собираешься передислоцироваться.

— Разве? — удивился генерал.

Угрюмов объяснил:

— Я по дороге заехал в штаб Болдина и привез заодно новый приказ тебе. Займешь пока позиции вдоль Варшавского шоссе вместо отряда Ловца и десантников Казанкина.

Угрюмов отдал генералу бумагу. А через час они уже стояли на крыльце почтовой станции, глядя, как Ловец выходит им навстречу. Новосельский вглядывался в лицо майора Епифанова — молодое, заросшее усами и короткой бородкой, но с каким-то внутренним светом, который бывает у людей, знающих гораздо больше, чем положено по должности.

Последовавшая беседа с Епифановым лишь убедила генерала, что Угрюмов не соврал, и человек перед ним, действительно, необычный. Но лишних вопросов на этот раз генерал все-таки задавать не стал. Он лишь «прощупал почву», пожаловавшись на жизнь и нарочно упомянув лишний раз о своем дворянском происхождении и о постоянном надзоре со стороны властей. Но, к его удивлению, «пророк» не обратил на откровенность генерала особого внимания. Он не был ни тайным монархистом, ни религиозным фанатиком, ни, напротив, воинствующим атеистом.

Этот Ловец явно был совсем другим. Он держался с начальством необычно ровно, без всякого чинопочитания и заискивания. Знал себе цену. И Новосельский не мог отделаться от впечатления, что за Ловцом стоит какая-то сила. Грозная, но справедливая. Но что именно находится за спиной у Угрюмова и Ловца, Новосельский себе представить не мог. Хотя старый вояка умел отличать ложную информацию от настоящей, на этот раз он не чувствовал подвоха, а ощущал лишь оторопь оттого, что не понимает причину явления, которое существует объективно в лице этого необычного молодого майора.

— Значит так, майор, — сказал Новосельский Епифанову. — Сдавайте дела мне. Покажите расположение, расскажите о минных полях, о подходах, о возможных направлениях немецких атак. А после — поезжайте спокойно с Петром Николаевичем. Возле Ржева наши уже третий месяц немцев атакуют. Думаю, вы и там поможете уменьшить потери.

Новосельский вышел из штабной комнаты на крыльцо, за ним следом — Угрюмов и Ловец. Весенний воздух пах талым снегом, прелой прошлогодней листвой и дымом. Войска, разместившиеся вдоль дороги, грелись возле многочисленных костров, пользуясь тем, что низкая плотная облачность мешала немцам устраивать авианалеты. А по дороге уже потянулись с запада на восток серые колонны пленных немцев.

— Хорошо у вас тут, майор, — сказал генерал, оглядывая двор почтовой станции, где отдыхали возле огня бойцы. — Порядок. Не то что в иных частях.

— Стараемся, товарищ генерал, — ответил Ловец. — Кровью учились.

Сдачу дел Ловец провел быстро. Показал генералу все на местности, а на карте аккуратно отметил расположение, минные поля, опасные направления и тропы через болота с севера.

— Сейчас немцев с севера можно не ждать, — говорил Ловец. — Там за Калугинским минные поля и болота, а за ними местность контролируют партизаны отряда «Северный медведь».

— А вы уверены в этих партизанах? — спросил Новосельский. — Насколько на них можно полагаться?

— Вполне, — ответил Ловец. — Я вместе с ними недавно освобождал концентрационный лагерь, где держали наших военнопленных.

Новосельский кивнул и ничего больше не спросил, понимая, что знает об этом загадочном майоре слишком мало. Даже его пес со странной кличкой Афганец показался генералу необычным. Слишком умные глаза овчарки смотрели с каким-то человеческим выражением. Или все-таки так просто казалось? Но Новосельцева не покидало ощущение, что и пес этот не совсем обыкновенный.

— Афганец, значит, — Новосельский усмехнулся, погладил пса. — Что ж, удачной тебе охоты.

Он уже уезжал. За генералом приехала штабная машина, «ГАЗ-ААА» с кунгом. Когда грузовик отъехал, Афганец поднял голову, внимательно посмотрел вслед генералу, потом перевел взгляд на Ловца.

«Этот — не предаст, — передал пес мысль. — Я чую».

Ловец кивнул, погладил пса по голове.

— Это хорошо. Союзники нам нужны, — сказал он вслух.

А Угрюмов, стоявший рядом, добавил:

— И таких будет больше.

Тут начали прибывать машины, обещанные Угрюмовым. И во дворе закипела работа. Смирнов, Ковалев и Панасюк со своими взводами грузили в кузова «ГАЗ-ААА» и трофейных «Опелей», которые Угрюмов реквизировал у своих подчиненных из особых отделов, ящики с боеприпасами и продовольствием. А пес Афганец прогуливался вокруг и внимательно следил за погрузкой.

Постепенно начали подходить и части 146-й дивизии, занимая почтовую станцию под свои нужды. Но в путь пока не трогались. Угрюмов ждал еще одного важного гостя. И вскоре во главе колонны из десяти грузовиков прикатил сам майор Владимир Жабо.

Командир партизанского полка был нужен Угрюмову, чтобы лично передать ему новые распоряжения. А Жабо со своей стороны просил сопроводить в тыл колонну тяжелораненых, эвакуированных из госпиталей, расположенных вдоль железной дороги на Киров. Сама железная дорога, взорванная во многих местах, пока не функционировала. Сборы затянулись. То, что поначалу казалось простой переброской небольшого отряда, разрослось в настоящую военную операцию.

— Всего будет пятнадцать машин с нашими ранеными, — сказал Жабо. — Сейчас еще подъедут.

— Почему так много? — спросил Угрюмов, стоявший рядом.

— Госпиталя эвакуируем. Всех раненых, которых раньше было не вывезти на Большую землю, сейчас, как только возможность появилась, срочно отправляем в тыл, — объяснил Жабо. — К тому же, немцы начали артобстрелы Вертерхово. Они снова пытаются там прорваться. Будут новые раненые. А все с тяжелыми ранами, которые скопились за последние бои в окружении, эвакуируются. Вот я и решился воспользоваться этой оказией, отправить их вместе с вами под вашей охраной. Вы же подтвердили радиограммой, что возьмете их с собой.

Угрюмов проговорил:

— Я-то подтвердил. Да ты не указал количества, хитрец. Было сказано про несколько грузовиков. Вдоль шоссе до сих пор есть опасные участки. Окруженные немцы могут попробовать пойти на прорыв в любой момент.

Жабо тоже нашел, что сказать:

— Вот потому, товарищ майор государственной безопасности, я и не могу просто так послать колонну с ранеными без сопровождения. А боевой техники для прикрытия на трассе в моем распоряжении нет. Да и все грузовики, как видите, трофейные «Опели», а топливо надо бы еще заправить, а то ведь не доедут.

Угрюмов усмехнулся:

— Каков ловкач! Мало того, что своих раненых на меня повесил, так еще и заправку машин мне поручил.

Жабо продолжал оправдываться:

— Ну что вы, нет конечно! И в мыслях такого не было. Просто нету у нас больше горючего для немецкого автотранспорта. А вы заправите по пути возле дороги. Вдоль шоссе много складов немецких брошено с топливом.

— Ладно уж, будем сопровождать. Не бросать же их. — Угрюмов не скрывал недовольства, но все-таки согласился.

На окраине Вязьмы в казармах, где до войны размещался железнодорожный батальон, свет керосиновой лампы выхватывал из темноты лица людей, собравшихся в просторной комнате. Их было двенадцать.

Франц Зибер стоял у стены, на которой висела карта, где красными чернилами были отмечены все известные перемещения отряда Ловца за последние три недели. Гауптштурмфюрер СС Зибер был чуть выше среднего роста, но жилистый, как стальной канат. Светлые волосы коротко стрижены, глаза — льдистые, почти прозрачные — смотрели на каждого из собравшихся перед ним так, будто оценивали, сколько времени потребуется, чтобы отправить их на тот свет в случае предательства.

— Вы здесь, потому что вы — лучшие, — сказал Зибер без предисловий. Его голос был негромким, но резким, каждое слово врезалось в тишину, как удар хлыста. — Лучшие из тех, кто умеет убивать, маскироваться, выживать в условиях русского леса и бездорожья. Вместе со мной вы будете охотиться на человека, которого не смогли взять ни люди из Абвера, ни наши лучшие егеря, ни финские лыжники. Его зовут Николай Епифанов. Русский майор из пограничников. Но больше он известен, как Ловец. Я хочу его добыть живым или мертвым. Но лучше — живым. Тогда я заставлю его умирать медленно, чтобы сполна отомстить за старшего брата.

Зибер медленно прошелся вдоль строя.

— Итак, я собрал вас здесь из разных мест ради охоты на Ловца. Пора уже вам познакомиться. Справа от меня — господа русские офицеры. Бывшие. Царские. — Он кивнул в сторону двоих мужчин в штатском, но с выправкой, которую не спрятать ни под какой пиджак. — Поручик Алексей Сергеевич Игнатьев, граф по происхождению, бывший командир полевой разведки штаба армии генерала Селивачева. В восемнадцатом году эмигрировал во Францию. Прекрасно владеет французским, немецким, английским. Но главное — своим родным русским языком. Ненавидит большевиков.

Высокий седеющий мужчина 48 лет с орлиным профилем слегка наклонил голову. Его лоб наискось пересекал старый шрам — след от сабельного удара, полученного еще в Первую мировую войну. Несмотря на солидный возраст, он выглядел еще очень крепким, с широкой грудью и хорошо развитой мускулатурой.

— Рядом с ним — корнет Борис Сергеевич Шкловский. — Зибер указал на второго, помоложе — лет сорока пяти, коренастого, с цепким взглядом и тяжелыми челюстями боксера. — Из дворян Санкт-Петербургской губернии польского происхождения. Воевал с 1915 года, потом в Добровольческой армии был инструктором по диверсиям. Специалист по холодному оружию и бесшумному бою. Эмигрировал в Югославию.

Шкловский ухмыльнулся, обнажив золотой зуб.

— Слева — господа из Прибалтики. — Зибер повернулся к четверым мужчинам в форме немецких егерей. — Лейтенант Влад Штайнер. Родился в Риге. Мать — латышка. Отец — немец. Немецкий — как родной. Латышский — как родной. Русский — как родной. До ранения служил в разведке 16-й армии. Награжден Железным крестом.

Молодой поджарый блондин щелкнул каблуками.

— Лейтенант Александр Бергер — из Ревеля. Потомок остзейских рыцарей. Мать — эстонка, отец — немец. Инструктор в полку особого назначения «Бранденбург — 800». Прекрасно говорит по-русски.

Высокий рыжеволосый молодой парень хищно улыбнулся. А Зибер представил еще двоих:

— Фельдфебель Виктор Петраускас — уроженец Вильно в Литве. Диверсант, подрывник из «Бранденбург — 800». Минирует и разминирует с закрытыми глазами. Русский знает хорошо. И фельдфебель Акель Мяги — из Дерпта. Радист, шифровальщик. Умеет работать на рации в любых полевых условиях. Отлично знает все типы радиоаппаратуры. До ранения служил у Гудериана.

Все они с интересом смотрели друг на друга. А Зибер замолчал, давая присутствующим запомнить имена друг друга. Потом продолжил:

— Остальные — мои люди из СС. Они не знают русского языка, кроме нескольких слов. Но этого от них и не требуется. Им я доверяю, как самому себе. Перед вами истинные арийцы: гауптшарфюрер Отто Тильд, шарфюрер Роберт Хальдрих, шарфюрер Оскар Добс, роттенфюрер Авнер Мольтке и роттенфюрер Пауль Герштарн. А вам, господа, — он обвел взглядом русских и прибалтов, — предстоит заслужить это доверие.

— Мы не подведем, — сказал граф Игнатьев сухо. — Советская власть — мой кровный враг, которого я намерен победить вместе с вами. Ловец — один из бешеных псов этой власти. А бешеных собак надо убивать.

Зибер заметил:

— Кстати, о собаках. У Ловца собака есть. Значит, нам тоже понадобятся настоящие охотничьи псы. Чуть позже к нам присоединятся два дрессировщика с лучшими обученными овчарками. Они помогут выслеживать врагов и обходить стороной мины. А русских мы на этот раз идем не просто убивать, а будем играть с ними. Притворяться. Мы выйдем на эту охоту не как немцы. Мы пойдем, как русские десантники, отбившиеся от своего полка, чтобы заманить Ловца в ловушку.

Франц перешел в другой угол помещения, где на лавках лежала настоящая униформа советских десантников. Маскировочные белые халаты с капюшонами, шапки-ушанки со звездами, лыжные шапочки, валенки, рукавицы, автоматы «ППШ — 41» и самозарядные винтовки «СВТ — 40» с переделанными стволами под глушители — внешне точь-в-точь как у отряда Ловца. На обмундировании были советские знаки различия, голубые петлицы воздушно-десантных войск. А рядом лежали документы.

— Форма снята с пленных десантников 4-го воздушно-десантного корпуса, — объяснил Зибер. — Документы, карты и шифры — подлинные, изъятые у пленных и убитых. Мы будем говорить по-русски, курить махорку, материться и громко ругать Гитлера, если потребуется, чтобы создавать у местных жителей, связанных с партизанами, полную иллюзию. Запомните: мы — призраки леса, которые убивают тихо.

Шкловский взял в руки автомат ППШ и внимательно рассматривал.

— Хорошая игрушка, — одобрил он. — У наших в Первую мировую таких не было.

— У ваших вообще ничего интересного тогда не было, даже танков русского производства, — бросил Зибер холодно. — Поэтому вы и проиграли гражданскую войну всей этой своей красной черни. А теперь — переодеваться и марш на плац. И чтобы все выглядели бравыми вояками! Генерал Модель хочет лично на вас взглянуть.

Плац бывшего железнодорожного батальона был залит серым светом пасмурного дня самого начала апреля. Вдоль шеренги выстроились все двенадцать — в позаимствованной у мертвецов и пленных советской десантной форме, с советскими автоматами и винтовками за спиной. Холодный весенний ветер трепал полы маскировочных халатов, заставлял щуриться, но никто не шелохнулся.

Вальтер Модель в длиннополом кожаном черном генеральском пальто шел вдоль строя не спеша, заложив руки в перчатках за спину. Монокль поблескивал на его правом глазу. Сзади — штурмбанфюрер Карл Хорстер, который заранее зачитал генералу личное дело каждого кандидата в эту особую группу, показав и их фотографии.

Модель остановился напротив графа Игнатьева, посмотрел на него долгим взглядом и произнес:

— Вы воевали против нас в Первую мировую. Не так ли, граф?

— Так точно, герр генерал, — Игнатьев ответил на безупречном немецком. — В Восточной Пруссии. Под Тильзитом.

— И теперь воюете за нас?

Игнатьев хладнокровно выдержал взгляд генерала и ответил:

— Я воюю против большевиков, герр генерал. Их враг — мой союзник.

Модель хмыкнул, прошел дальше. Остановился перед Шкловским.

— А вы, говорят, умеете тихо убивать ножом?

— Умею, герр генерал. И вилкой, и даже ложкой, если надо, — Шкловский оскалился в улыбке.

Модель не улыбнулся. Он повернулся к Зиберу и спросил:

— Вы уверены в этих русских, гауптштурмфюрер?

— Уверен, герр генерал. Они прошли проверку. Им некуда отступать. Для советской власти они — враги. Для нас — они оружие, которое пригодится в этих обстоятельствах.

Вальтер Модель снова прошелся вдоль строя, остановился в центре.

— Русский диверсант, известный как Ловец, нанес нам серьезный урон, — сказал генерал негромко, но так, чтобы слышали все. — Он перерезал Варшавское шоссе. Он создал ситуацию, которая позволила русским окружить два наших корпуса под Юхновым. Он убил множество моих солдат и офицеров. Я не верю в колдунов и призраков. Я верю в хорошо организованную группу. И я верю в то, что любого человека можно выследить, пленить или уничтожить. В этом состоит ваша задача. Для вас этот Ловец — дичь. Вы идете охотиться на него. Так доставьте мне его целиком или только его голову. Но не возвращайтесь без трофея.

Он коротко козырнул, развернулся и пошел к машине, бросив на прощание Карлу Хорстеру:

— Нужен результат в течение двух недель. Иначе я найду других охотников. И вы мне больше не понадобитесь.

Когда машина Моделя скрылась за воротами, Хорстер подошел к группе Зибера и произнес:

— Вы слышали, что сказал мне генерал? У вас есть две недели. Не больше.

Арестованную по подозрению в сотрудничестве с советской разведкой Анну Петровну Зуеву перевели по приказу штурмбанфюрера Хорстера из следственного подвала гестапо на конспиративную квартиру. Комната была чистой, с белыми занавесками на окнах, с кроватью, застеленной свежим бельем. С теплой стеной, примыкающей к печи, которую регулярно топили в соседней комнате. На столе — начищенный самовар и сушки в небольшой вазочке, фарфоровая чашечка с блюдцем и та самая плитка австрийского шоколада, выданная Хорстером. Ей даже выделили прислугу. Темноволосую молодую девушку с бледным лицом и испуганными глазами по имени Ирина, одетую в коричневое платье и в белый передник, которая следила за порядком в квартире и топила печь. Еще она принимала провизию, которую регулярно привозил какой-то мрачный тип.

Анна сидела у окна, смотрела на серое весеннее небо, затянутое плотными облаками над Вязьмой, и думала. Побои, нанесенные ей гестаповцами, когда те пытались выбить из нее показания, уже болели не так сильно — немецкая медсестра принесла мази, перевязочные материалы, даже куски льда в ведерке, чтобы быстрее снять отеки на лице. Она радовалась, что осталась жива и даже не подверглась ни настоящим пыткам, ни изнасилованиям. Этот Хорстер появился очень вовремя.

Но мысли ее все-равно были мрачными. Она действительно была актрисой. Но не только. Еще и дорогой женщиной для утех. В 1939 году, еще до войны, ее завербовал сам Угрюмов. Он тогда тоже сыграл роль, переспав с ней. Она и не знала, что он из органов. А он чувствовал людей за версту и умел находить то, что никто не хотел показывать публично. Самую суть. С тех пор она подрабатывала сексоткой, но не была секретным сотрудником в классическом смысле — никого не выслеживала и не писала доносы. Она работала «спящей красавицей», которую подкладывали в постель к какому-нибудь начальнику ради его компрометации в нужный момент. Работала лично на Угрюмова и больше ни на кого. Этого оказалось достаточно, чтобы в Вязьме на нее никто не давил. Все знали, что у нее есть в Москве очень влиятельный покровитель. Но никто не знал, кто именно. Как-то раз к ней начал приставать какой-то назойливый местный милиционер, так вскоре его услали охранять заключенных в Магадане. Угрюмов всегда заботился о безопасности своих осведомителей.

— Анна Петровна, — сказал ей Угрюмов тогда, за две недели до начала оккупации Вязьмы в кабинете с высокими потолками и портретом Сталина на стене. — Мы знаем, что ваша мать — немка. Что вы говорите на немецком языке почти без акцента. Что ваш отец инженер арестован, но пока вы сотрудничаете с нами, он работает в закрытом научно-техническом учреждении по своей специальности авиаконструктором. Что вы красивы и подрабатываете проституцией, совращая советских руководителей. И что у вас нет мужа, который мог бы помешать вам общаться с влиятельными мужчинами. Но мы не будем вас порицать. Наоборот, нам нужно, чтобы вы вошли в доверие к кому-то из немецких офицеров. Желательно из разведки. Не сейчас. Потом. Когда они придут в город и сами вас найдут. Потому что невозможно, чтобы влиятельные мужчины не заметили такую красотку. И вы сблизитесь с кем-то из них, сделаете это — не ради партии, не ради Сталина. Ради ваших родителей, которые находятся в Москве у нас под надзором. И ради людей, которые погибнут, если мы не узнаем планы врагов.

— А если меня убьют? — спросила она тогда.

И Угрюмов произнес, глядя ей прямо в глаза:

— Если убьют — мы поставим вам памятник, как геройской разведчице. Но вы не дадите себя убить. Вы — талантливая актриса. И вы еще сыграете главную роль своей жизни. Я верю в ваш талант.

И она сыграла. Блистательно. Фон Браухвиц, одинокий уставший майор из Абвера, быстро клюнул на ее обаяние, на ее печальные глаза, на ее искусный немецкий и на умение слушать, не перебивая. Он полюбил ее. А она… Она тоже почти полюбила его. И это была самая страшная часть задания — враг оказался не чудовищем, а обыкновенным человеком. Мужчиной, который приносил ей шоколад по ночам, который боялся за нее, который говорил: «Анна, дорогая, когда мы выиграем войну, я заберу тебя в Берлин». И она верила ему, пока однажды у него из кармана кителя не выпала случайно фотография жены и детей, оставшихся в Германии.

Впрочем, Анна не показала виду, что уязвлена его ложью. Она продолжала жаловаться Густаву на свою жизнь в Советском Союзе, рассказывая, как ей ужасно надоели тупость театрального начальства и серость будней, а сама передавала Угрюмову крупицы информации — не документы, нет, доступа к ним у нее не было. Но немецкий майор говорил при ней с подчиненными, обсуждал кое-что интересное, иногда забывая, что красивая женщина в соседней комнате слышит каждое слово. И она верила, что эти крупицы спасали чьи-то жизни. От нее требовалось лишь написать очередное письмо родителям, в котором условленным шифром сообщались Угрюмову все подробности. Эти «письма родителям» регулярно передавала старая дворничиха тетя Дуся, которая, как ни странно, продолжала работать на своем месте и при немцах, назвавшись дочкой раскулаченного, затаившей злобу на большевиков. Тем не менее, свои обязанности связной она выполняла в прежней поре.

Анна хоть и была в последнее время обиженной на Густава фон Браухвица из-за того, что скрыл от нее свою жену и детей, но, когда он застрелился, она заплакала по-настоящему. Не от страха разоблачения — от потери. Но она не ожидала, что ее, имеющую статус местной немки «Volksdeutsche», поволокут в подвал и будут там бить, выколачивая признания в работе на советскую разведку. Но, она не сказала этим извергам ничего, просто потеряла сознание. А, когда очнулась, вскоре за ней пришел Хорстер.

Теперь у нее был новый шанс. Карл Хорстер — сухой, цепкий, опасный следователь из СС, но тоже одинокий. Она видела это по тому, как он смотрел на нее во время допроса, как принес шоколад, как дал понять, что она может стать не просто приманкой, а чем-то большим.

— Глупые мужчины, — прошептала она, прикладывая лед к синякам и глядя в окно. — Все вы одинаковы. Все вы думаете, что женщина — это слабость. А женщина — это тайная сила. И вы еще узнаете мою силу, когда затащу вас в постель, герр Хорстер.

Санитарный обоз, отправившийся из Вертерхово, подъезжал к Калугово. Крытые брезентом трофейные грузовики «Опель-Блиц» с красными крестами, грубо намалеванными на бортах, — кто-то из санинструкторов постарался, чтобы кресты были не косые, по трафарету, — тянулись по разбитой дороге, подпрыгивая на выбоинах, оставленных еще немецкими танками, когда те рвались к Москве осенью сорок первого. В кузовах стонали раненые. Кто-то бредил, выкрикивая бессвязные слова, кто-то тихо плакал, уткнувшись лицом в грязную шинель, кто-то сквозь зубы ругался последними словами, проклиная войну и злую судьбу. Кто-то молча сжимал зубы, терпя боль, а кто-то просто спал или находился в забытьи, и это было лучшее, что могло с ними случиться в дороге, потому что во сне и в обмороке не чувствуешь, как тряска разбивает и без того израненное тело.

Полина сидела в третьей машине, привалившись спиной к борту в углу возле кабины. Так получилось, что с ней в одной машине ехала Валя — та самая темноволосая девушка с серьезными глазами, которая после гибели Маши замкнулась, ушла в работу и теперь говорила мало, охотно взваливая на себя обязанности других. Потому Полина могла позволить себе немного вздремнуть в пути. До этого она не спала двое суток — сначала дежурила в операционной, помогая хирургам, которые при свете керосиновых ламп вытаскивали пули и осколки из живого мяса, потом занималась погрузкой раненых, проверяла по спискам. И сейчас ехала вместе с ними, трясясь на ухабах, где каждый толчок отзывался в ее собственных уставших костях.

Она думала о том, что увидит Ловца через несколько часов. Эта мысль грела ее, но и пугала одновременно, тянула сердце тяжелым камнем, потому что она знала: увидит его, но не сможет подойти, обнять, сказать то, что накопилось за эти дни разлуки. Рядом будет Клавдия. А Клавдия имела право.

После того, как убили Машу, Валя почти не всплакнула. Она просто тогда села на лавку в опустевшей избе, где еще недавно пахло Машиными духами — дешевыми, довоенными, с резким цветочным запахом, которые девчонки выменивали на медицинский спирт у какого-то интенданта. Валя тогда обхватила плечи руками, да так и застыла надолго, глядя в одну точку в свете коптилки.

— Как это случилось? — спросила она каким-то чужим, ледяным голосом.

— В бою, — тогда ответила Клавдия, стоявшая в дверях. Она была бледнее обычного, под глазами залегли темные круги после похорон, но голос оставался твердым. — Она вытаскивала раненого. Пуля попала в спину.

— А вы? — Валя подняла глаза. В них не было обвинения, только пустота, которую нечем заполнить. — Вы были рядом?

— Нет. Я была в другом месте. Тоже спасала раненых. Как и Полина. И остальные санинструкторы. А в том месте Маша осталась одна. И она сделала то, что должна была.

Валя встала, вышла на улицу, не сказав ни слова. Села на заиндевелое крыльцо, поджав колени к подбородку. Она долго смотрела на запад, где догорал закат, разливая по небу багровые полосы, похожие на кровь. Маша осталась там. На безымянной высоте с обозначением на карте «209», в промерзшей избитой войной земле, где даже могильный холмик не сразу заметишь среди воронок и окопов. Похоронили ее и других павших в том бою быстро — только прощальные слова сослуживцев и несколько очередей в воздух из автоматов.

— Я приду к тебе, — прошептала Валя тогда, глядя на гаснущее небо. — Не скоро. Но все равно приду. И расскажу, как мы победили. Обязательно. Ты только подожди, Маша. Там, на том свете, наверное, скучно без нашего смеха.

И теперь, по дороге на Калугово, глядя на Полину, которая дремала, притулившись в углу санитарного грузовика, Валя думала о том, что война забирает лучших, самых храбрых и самоотверженных, — как Маша, — в первую очередь. А те, кто помельче, потрусливее, кто готов спрятаться за чужой спиной, почему-то живут дольше. Может быть, потому, что смерть любит брать тех, кто сам идет ей навстречу храбро с открытыми глазами? Или потому, что у смерти свой счет, своя бухгалтерия, в которой люди ничего не понимают?

— Не спишь? — спросила Полина, открывая глаза. Она, оказывается, не спала вовсе, а просто сидела с закрытыми веками, перебирая в голове свои, только ей ведомые мысли.

— Не до того мне, — ответила Валя, поправляя одеяло на раненом бойце, который метался во сне на носилках посреди кузова грузовика и что-то бормотал о матери. Она проверила, не сползли ли повязки, не слишком ли пропитались кровью, не нужно ли срочно перевязать заново.

— Что-то неразговорчивая ты в последнее время, — заметила Полина, когда Валя уселась напротив нее на ящик, набитый перевязочным материалом.

— Думаю, — коротко сказала Валя.

Но Полина была настойчивой, она спросила:

— О чем же?

И Вале пришлось ответить:

— О разном. О Маше. О войне. О том, что будет после. Если вообще будет.

— А я подремала немного под гул мотора, но все равно не сплю. Голова тяжелая. Мысли мешают, — Полина зевнула, прикрыв рот ладонью, и поежилась от холода, который пробирался сквозь брезент тента. Несмотря на то, что весна уже вступила в свои права, морозные ночи и утренники все еще были злыми.

Валя помолчала, собираясь с духом, потом спросила напрямую, глядя Полине в глаза:

— Все думаешь о нем?

— Да, — Полина не стала отрицать. — О Коле думаю.

Валя снова помолчала, пожевала губу, потом опять спросила:

— Ты его так сильно любишь?

— Люблю, — просто ответила Полина.

В этом не было кокетства, жеманства или желания вызвать жалость. Была только голая правда, что она носила в себе, как пулю, застрявшую где-то глубоко, достать которую можно только через смерть. Потом добавила:

— А он меня — нет. У него теперь есть Клавдия. Она, наверное, лучше меня. Сильнее. Смелее. И она его не предавала.

— Ты что же, его предала? — Валя удивилась, приподняв бровь.

— Нет. Но я должна была уйти вместе с ним тогда из Поречной. А я осталась. Побоялась. Как дура. Решила, что он сильный и без меня справится. А Клавдия не побоялась. Пошла за ним в самое пекло. И теперь она рядом с ним. А я, получается, снова с ним встретилась, когда все уже решено.

— Ты тоже сильная, не хуже Клавы, — сказала Валя. — Ты спасла столько раненых, что нам с тобой не сравняться. И Маша говорила…

Она запнулась, снова вспомнив Машу — ее громкий смех, ее вечную готовность помочь, ее толстую тяжелую косу, которая всегда не вовремя выбивалась из-под шапки и сползала набок. Полина поняла, как сильно Валя переживает смерть подруги. Она взяла Валю за руку, посмотрела в глаза, чтобы успокоить. Ладонь у девушки была теплой и сухой, несмотря на холод.

— Маша была хорошей, — тихо сказала ей Полина. — Я помню, как она смеялась. Громко, на всю округу. Ее смех в госпитале всегда всех подбадривал. Даже самые тяжелые раненые, бывало, улыбались, когда она заходила в палату. Говорили: «Сестрица Маша пришла, значит, не все еще потеряно». Теперь она где-то там, — Полина показала пальцем вверх, в небо, где сквозь дыры в брезенте иногда пробивались лучи весеннего солнца. — И она смотрит на нас оттуда. И улыбается.

— Думаешь, смотрит? Атеисты наши из комсомольского актива говорят, что ничего там нету. Но мне тоже кажется, что что-то есть, — проговорила Валя, и на ее лице впервые за эти дни проступила слабая улыбка.

— Почти уверена, — сказала Полина. — Мне кажется, что моя бабушка смотрит с неба. И твоя, наверное. Они все там. И ждут, когда мы придем. Хоть комсомольцы-атеисты, хоть коммунисты. Все там будем. Но лучше бы не скоро. Нам еще пожить надо, мужиков найти хороших и деток нарожать. Чтобы росли они в мирные годы и не знали, что такое война.

Грузовик тряхнуло на особенно глубокой выбоине, и разговор оборвался. Полину опять потянуло в сон — веки тяжелели, слова путались, мысли теряли связь друг с другом.

— Полина, ты чего, снова спишь? — спросила Валя, заметив, что подруга закрыла глаза и клюет носом. — Так ведь приедем, наверное, уже скоро.

— Устала я, — ответила Полина, отворачиваясь к борту и подтыкая под голову свернутую шинель. — Не выспалась. Не могу спать нормально в последнее время.

— Это все потому, что ты о нем, небось, думаешь, — Валя понизила голос, чтобы не слышали раненые. — Об этом своем майоре. О Коле Епифанове. Когда ты задремала, опять имя его повторяла. Я слышала. Даже во сне ты от него не отстаешь.

Полина промолчала. Она и вправду думала о Николае и никак не могла отогнать от себя мысли о нем. Он снился ей каждую ночь — то живой, улыбающийся, поющий какие-то странные песни, которых она никогда раньше не слышала, то мертвый, с пробитой головой, лежащий в снегу. И она в этих снах пыталась перевязать его, но бинты пропитывались кровью мгновенно, а он смотрел на нее стеклянными глазами и шептал: «Поздно, Полина. Ты опоздала».

— Он меня не любит, — сказала она, не открывая глаз. — У него есть Клавдия.

— Ну и что? — Валя нахмурилась, и в ее голосе зазвучали старые, еще довоенные нотки — те, с которыми девчонки в общежитии обсуждали парней, когда война казалась чем-то далеким и нереальным. — Война всех перемешает. Может, еще и перебежит он обратно к тебе. Мужики, они такие — туда-сюда. Сегодня одна, завтра другая. Дай только волю.

— Нет, — Полина покачала головой, не открывая глаз. — Не перебежит. Он не из таких. Я опоздала. Или не успела. Неважно. Главное, что его сердце теперь занято. И не мной.

— А ты борись, — посоветовала Валя, поправляя шинель на раненом, который застонал во сне. — Пока не поздно. Пока живые.

— Нет. Не буду, — Полина наконец открыла глаза и посмотрела на Валю с такой усталой мудростью, которая не вязалась с ее молодым, еще по-девичьи мягким лицом. — Не буду я бороться. Война — не место для бабьих дрязг. А если он меня не выбрал, значит, не судьба. Я лучше порадуюсь за Клавдию. Она хорошая девушка. Сильная. И она его достойна. Имеет она право на его любовь.

Валя хотела что-то возразить, но в этот момент грузовик дернулся, затормозил, и из кабины высунулся водитель, молодой деревенский парень в замасленной телогрейке.

— Приехали! Калугово! Привал!

Полина спрыгнула с подножки, едва не подвернув ногу спросонья, огляделась. У крыльца почтовой станции стояла походная кухня, пахло кашей и тушенкой. Бойцы отряда Ловца уже грузили вещи в другие машины — им тоже предстоял долгий путь на восток.

И она сразу увидела его. Ловец стоял у крыльца с картой в руках, развернутой на сумке-планшете. А рядом с ним находились Угрюмов и Жабо. Все трое о чем-то спорили, показывая пальцами то на бумагу, то на машины. Ловец был небрит, под глазами залегли тени, явно очень устал. Но держался он прямо, как струна, и голос его, хоть и негромкий, звучал твердо.

Полина замерла на мгновение, вдохнула поглубже, словно перед прыжком в ледяную воду. Потом шагнула вперед — и тут заметила Клавдию. Она стояла подальше у стены, в руках держала санитарную сумку, набитую до краев, и что-то проверяла в ней. Подняв взгляд на приехавшие грузовики, она увидела Полину. Их взгляды встретились. В глазах Клавдии мелькнуло что-то — не страх, не злость, а скорее усталая обреченность.

Полина словно бы услышала ее мысли: «Ну вот, опять явилась, не запылилась, когда не просят. И смотрит на него так, словно он ее собственность. А он не ее. И не мой. Он сам по себе».

Полина ответила таким же взглядом из-под бровей: «Я не враг тебе. Но и подругой не буду. Слишком многое нас разделяет. И дело не только в нем».

— Опять приехала, значит, к нам, — сказала Клавдия, когда Полина подошла ближе. Голос у Клавдии был ровным, без вызова, но в нем чувствовалась скрытая пружина. — А говорила, что в партизанском госпитале остаешься.

— Так я и осталась, — ответила Полина, тоже стараясь говорить спокойно. — Но госпиталь эвакуируют. И меня вместе с ним. Не я решаю.

— Понятно, — Клавдия отвернулась, начала проверять содержимое своей сумки еще раз с той тщательностью, которая бывает у людей, когда им нужно чем-то занять руки, чтобы не сказать лишнего. Внутри у нее все кипело, но она держала себя в руках — на войне женщины быстро учатся контролировать эмоции, иначе убьют, если станешь истерить в неподходящий момент.

Потому она проговорила спокойно:

— И долго вы на этот раз с нами пробудете?

Полина ответила честно:

— Не знаю. Начальство сказало только, что уезжаем в тыл.

— Мы тоже туда выдвигаемся, — Клавдия повернулась к Полине. Она хотела добавить что-то еще — может быть, резкое, может быть, обидное, — но передумала. Вместо этого она просто посмотрела на Полину долгим взглядом, в котором были и горечь, и усталость, и, — странное дело, — капля сочувствия.

— Только прошу: не лезь к нему! — все-таки сказала Клавдия негромко, но твердо. — У нас и так война. Убить могут в любой момент хоть меня, хоть тебя, хоть его. После войны выяснять отношения будем. Если доживем.

— Я и не лезу, — тихо сказала Полина. В ее голосе прозвучала такая обреченность, что Клавдия на мгновение почувствовала себя не победительницей, а палачом. — И он ко мне не идет. Не хочет. Я это уже поняла. Ты победила, Клава. Радуйся.

— Нечему пока радоваться, — ответила Клавдия, и на этот раз в ее голосе не было торжества. — Я же говорю, что его могут убить завтра. Или меня. Или тебя. Тогда все наши бабьи распри прахом пойдут. Потому я тебе и говорю: не лезь. Не трать время на то, что не имеет смысла.

Разговор прервал сам Ловец, который внезапно подошел к женщинам вместе со своей овчаркой. Афганец шел за хозяином, как тень — бесшумно. Пес смотрел внимательно своими умными, почти человеческими глазами, которые, казалось, понимали каждое слово. Пес ткнулся носом в руку Полины, лизнул пальцы, потом отошел и сел у ног Ловца.

— Полина, ты тоже с нами? — спросил Ловец. В голосе его не чувствовалось былой радости от встречи с ней — только усталая констатация факта. И еще — тревога. Он смотрел на ее изможденное лицо, на синяки под глазами, на осунувшиеся плечи, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на вину.

— Да, дальше с вами, так получается, — ответила она. — Мне приказали сопровождать раненых в эвакуацию.

— Хорошо, — Ловец перевел взгляд на Клавдию. — Клава, поможешь ей устроиться на небольшой отдых с перекусом? Время еще есть. Отправимся через час. Пусть Полина поест и поспит хоть немного. Вид у нее неважный.

Клавдия кивнула, взяла Полину за локоть, — не грубо, но и не ласково, скорее деловито, — и повела в свой временный медпункт. Там был и отдельный закуток, отгороженный простыней, где стояли две койки для медперсонала, и хорошая печка-буржуйка, накаленная докрасна, и даже горячая вода, согретая загодя для раненых в водонагревательном котле-титане, оставшемся от немцев, потому что у оккупантов в этом помещении тоже размещался маленький лазарет на четыре койки. Но сейчас раненых здесь не было, — их уже вынесли наружу, чтобы грузить в машины, и в медпункте царила непривычная тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печке.

— Вот, поешь теплую кашу. Там, в котелке на буржуйке, — сказала Клавдия, указывая на чугунок, прикрытый чистой тряпицей. — И поспи хотя бы полчасика. Я разбужу. Не беспокойся.

Полина так устала от тряски в кузове грузовика, от бессонных ночей, от постоянного напряжения, что не стала спорить. Она даже не почувствовала никакого подвоха на этот раз в голосе Клавдии. Последовав ее совету, она отломила кусок хлеба, зачерпнула ложкой кашу, прожевала машинально, не чувствуя вкуса, потом прилегла на койку, укрылась старым одеялом, прожженным папиросами в разных местах, и провалилась в сон мгновенно, как будто кто-то выключил свет.

Ей снилось поле. Бесконечное желтое пшеничное поле. И она бежала по нему босиком, и ветер трепал ее волосы, и солнце светило так ярко, что приходилось щуриться. А впереди стоял Ловец — без оружия, без формы, в простой рубахе. И он улыбался. А она бежала к нему, но поле становилось все шире, а он — все дальше. И голос его, еще недавно такой близкий, теперь был едва слышен:

— Полина… Полина, просыпайся…

— Полина, вставай! — голос Клавдии был резким, как удар плетью. — Через десять минут отправляемся!

Полина открыла глаза. Комнатка медпункта, тусклый свет керосиновой лампы, запах карболки и махорки. Клавдия стояла над ней, держала в руках какие-то бумажные листы.

— Пока ты спала, всех уже по-другому пересадили, — сказала Клава без предисловий. — По новым спискам. Так что садись во второй санитарный грузовик. Там место есть. И еще: нас предупредили, что в пути на колонну могут напасть. Немцы, говорят, вдоль шоссе не успокоились. Потому запомни: если начнется стрельба, не высовывайся. Твое дело — раненые. Воевать тут есть кому. Весь отряд Ловца будет сопровождать санитарный обоз. Защитят нас, если что.

— Воевать и я тоже умею, если надо, — ответила Полина, опустив глаза. В ее голосе не было бравады, только спокойная уверенность. — И не хуже тебя.

Клавдия усмехнулась — не зло, а скорее устало, как усмехаются люди, которые видели слишком много смерти и перестали удивляться чужой храбрости.

— Лучше бы не пришлось, — сказала она. — Война — не кино. Тут за каждую пойманную пулю потом расплачиваешься здоровьем.

Клавдия развернулась и пошла прочь, к выходу, где уже слышались завывания моторов и громкие голоса командиров, отдающих последние распоряжения перед отправкой. Полина осталась одна. Она посидела на койке, растирая лицо ладонями, прогоняя остатки сна, потом встала, поправила санитарную сумку, накинула шинель — и вышла в начинающиеся сумерки.

На самолете их доставили на ближайший полевой аэродром. Пилотировал «Тетушку-Ю», — трехмоторный «Ju.52», —очень опытный экипаж, работавший до этого на снабжении немецкой группировки, оказавшейся в котле под Демянском. Эти умели летать по приборам даже при плотной облачности. Но теперь их, летчиков транспортной авиации, перебросили на другое направление, потому что немецкому командованию приходилось устраивать воздушный мост еще и для 12-го и 13-го армейских корпусов, попавших в котел под Юхновым.

Транспортник, оборудованный лыжами, успешно сел на заснеженное поле, хотя снег уже и начал подтаивать. Группа Зибера быстро выгрузилась. Четырнадцать человек и две собаки. От аэродрома, затерянного в лесах, они шли на лыжах всю ночь. Вся их форма — советское трофейное обмундирование ВДВ, поверх — поношенные маскхалаты, чтобы походить на десантников, которые заблудились, отбились от своих и теперь пробиваются к своим. Каждая деталь была продумана до мелочей: пуговицы, ремни, портупеи — все исключительно советское, с клеймами фабрик. Даже нашивки за ранения на гимнастерках, надетых под десантные куртки, — подлинные, снятые с убитых.

Оружие — тоже только советское: автоматы «ППШ-41» и винтовки «СВТ-40», но не обычные, а с глушителями, изготовленными в оружейных мастерских СД по специальному заказу по описаниям тех немногих немецких солдат, кто видел вооружение группы Ловца и остался жив. Три пулемета «ДП-27», заряженные дисками с трассирующими пулями для ночного боя. Даже пистолеты только «ТТ». Единственное, что было у них с собой из привычной немецкой экипировки — это «цейсовские» бинокли. Но сами по себе они ничего не значили: у многих командиров Красной Армии были такие же, взятые у немцев во время боев в качестве трофеев.

И, разумеется, у всех имелись документы. Самые настоящие. Красноармейские книжки, командирские удостоверения, даже комсомольские и партийные билеты — все изъятое у убитых или пленных, но с новыми фотографиями, на которых люди в советской форме смотрели в объектив с той особенной суровой серьезностью, какая бывает у тех, кто знает, что их снимок может стать последним. А фрагменты печатей на фотографиях были подделаны с особой тщательностью лучшими немецкими специалистами. Распознать подделку можно было лишь под микроскопом, да и то вряд ли, потому что состав и оттенок чернил печати поверх фотографии тоже был воссоздан со всей немецкой педантичностью.

Если кого-то из них убьют и найдут потом мертвым — русским будет трудно доказать, что перед ними труп бойца из эсэсовской элиты, а не самый обычный погибший советский десантник. А возможность гибели они отнюдь не сбрасывали со счетов, понимая, против кого идут. Как бы они ни хорохорились друг перед другом, а пресловутый Ловец внушал страх каждому из них. Даже тем, кто никогда не признался бы в этом вслух, даже тем, кто на спор выпивал пол-литра шнапса залпом и грыз стекло на пари. Страх сидел в них глубокой занозой, и каждый из них надеялся, что если встретит русского диверсанта, имевшего многие зловещие прозвища от призрака до ночного кошмара, лицом к лицу, то не дрогнет. Но никто не был в этом уверен.

Франц Зибер шел первым. Он был подтянут и жилист, словно борзая, привыкшая бежать по следу крупного зверя. Лицо с острыми скулами, тонкими губами и такими светлыми глазами, что в сумерках они казались белыми, как у слепого. Но он не был слепым. Наоборот — Зибер видел то, чего не замечали другие. Он замечал сломанную ветку в двадцати метрах от тропы, примятую прошлогоднюю траву на проплешинах в подтаявшем снегу, царапину на замшелой коре дерева — след от ствола винтовки, висящей за спиной, которой случайно задел препятствие боец, проходивший мимо.

Зибер не носил теплую шапку-ушанку под капюшоном маскхалата, как делали другие, чтобы не отморозить уши в промерзлом лесу. Вместо этого на Зибере красовалась серая вязаная лыжная шапочка, которую он сам снял с убитого русского десантника. Готовясь к этому рейду, он побывал на переднем крае в Песочне, где специально попробовал себя в схватках с советскими десантниками. Там он на практике наблюдал, изучал, запоминал, как они двигаются. На свой страх и риск он тайком пробирался к их расположению. Не для того, чтобы напасть на лагерь. А чтобы посмотреть, как они ведут себя на отдыхе, как лежат в шалашах из еловых лап и снега, как курят в кулак, прикрывая огонек. Как едят. Как справляют нужду — ходят по двое, чтобы один охранял, смотрел по сторонам. Мелочи, из которых складывается портрет врага.

Двоих таких, вышедших по нужде и достаточно отдалившихся от своего лагеря, Зибер тогда зарезал в сумерках. Сначала он перерезал горло тому, который охранял, подкравшись со спины. Потом резко ударил второго, который сидел под деревом со спущенными штанами и тужился, ножом в грудь. И он не успел доделать свои дела. Так и умер с голой задницей. С этого десантника он и снял лыжную шапочку. Зиберу она очень понравилась.

Вязаная шапка пахла чужими грязными волосами и потом, — давним, въевшимся в шерсть запахом, — а Франц суеверно считал, что одежда врага приносит удачу. В Югославии он всегда надевал что-нибудь с убитых партизан перед операцией. И ни разу не провалился. Его люди шептались за спиной, что у гауптштурмфюрера дьявольское везение. Зибер не поправлял их. Пусть думают, что простое везение. Так меньше вопросов. Но он знал, что это вещи мертвецов приносят ему удачу.

И теперь, когда они отправились через заснеженный лес с подтаявшим снегом в сторону Калугово, где в последний раз видели Ловца те из немецких стрелков охранного полка, кому посчастливилось вовремя удрать, просочиться из окружения и доложить в штаб, удача казалась Зиберу особенно важной. Потому что кроме нее полагаться было не на что. Слишком уж трудная охота им предстояла. Слишком опасный зверь ждал охотников впереди на маршруте их охоты.

И Зибер, разумеется, понимал эту опасность лучше других. Но отступать он не собирался. Не потому, что был храбрецом — храбрость не имела к этому никакого отношения. Просто он знал: если он вернется ни с чем, Вальтер Модель не простит. Генерал не любил неудачников. И штурмбанфюрер Карл Хорстер, говорят, обладал взрывным характером. Он только казался спокойным и вальяжным, но, когда впадал в ярость, то расстреливал своих же и за меньшие неудачи. Может и не расстреляет, но карьеру точно испортит. А Зибер слишком ценил свое положение гауптштурмфюрера, чтобы подставляться под гнев собственного начальства.

— Стой, — прошептал он, поднимая кулак.

Отряд замер на краю болота недалеко от Калугинского. Франц опустился на корточки, провел пальцами по снегу, подсветил синим фонариком. Так и есть: следы. Их маршрут пересекала лыжня. Широкая, небрежная — русские не ждали погони, шли вольно, расслабленно, как ходят только дома, на своей территории. И рядом — отпечатки собачьих лап. Крупных лап овчарки. Они прошли в этом месте пару дней назад. Уже после последнего снегопада. Снег вокруг слежался, но края лишь слегка оплавились от таяния — мороз еще держал, погода возле болота пока не баловала теплом.

«Teufelshund, — усмехнулся про себя Зибер. — Дьявольская собака. Это твои следы. Посмотрим, как ты залаешь, когда я сниму с твоего хозяина шкуру. А уже потом и твоя шкура ляжет на пол в моем кабинете».

— Обершарфюрер Беккер, — позвал он тихо, не оборачиваясь.

Из темноты выступил коренастый мужчина с большой овчаркой на поводке по кличке Торн. У Харольда Беккера было лицо крестьянина — широкое, скуластое, с глубокими морщинами вокруг рта, — и глаза бульдога: маленькие, глубоко посаженные, ничего не выражающие. Такие глаза бывают у людей, которые не задают лишних вопросов и выполняют приказы, даже если приказ — расстрелять собственного брата. Он служил с Зибером еще в Польше, прошел с ним Югославию, и за это время Франц ни разу не услышал от него ни жалобы, ни сомнения.

Идеальный солдат и профессиональный кинолог. Торн, его пес, был таким же — молчаливым, злым, беспощадным. Он брал след мертвой хваткой и не отпускал, даже когда сам истекал кровью. Однажды в Боснии Торн преследовал быстроногого мальчишку, партизанского связного, по горным тропам. Пес догнал его, порвал ему горло, а потом, раненный мальчишкой ножом в бок, дотащил тело обратно по горной тропе до хозяина и положил у его ног. Беккер оказал помощь псу и выходил его. Торн выжил и поправился, но с тех пор немного хромал на левую переднюю лапу. Впрочем, это не мешало ему продолжать службу.

— Я здесь, герр гауптштурмфюрер, — сказал Беккер, и голос его прозвучал глухо, как из бочки.

Зибер кивнул в сторону лыжни:

— Я наткнулся на след. Возьми Ганса Фостера и его пса Хельда. Идите вперед по этой лыжне параллельно основному маршруту. Не по самой тропе — рядом, по целине, чтобы не затоптать следы. Держите дистанцию. И осторожно. Если увидите русских — не стрелять. Только наблюдать. Я должен знать, где они сидят, где спят и где едят. Куда ходят в лес по нужде. И где находится их собака. Важна каждая мелочь. Запоминайте и докладывайте лично мне. Только сами не выдайте себя раньше времени собачьим лаем своих питомцев.

— У наших питомцев намордники. Они не залают без приказа, — успокоил командира Беккер, и в его голосе впервые прозвучала едва заметная гордость. — Торн прошел специальную подготовку. Он тише мыши. А Хельд — тоже. Ганс сам его дрессировал.

— И еще, — Франц понизил голос до шепота, в котором не было сомнений, только холодная уверенность, граничащая с жестокостью. — Если увидите какую-то овчарку, бродящую в лесу — стреляйте сразу. Только через глушители. Я не хочу, чтобы русские услышали выстрелы. Просто убейте эту псину без лишнего шума. Любой ценой. Понятно?

Беккер кивнул, и в его маленьких бульдожьих глазах мелькнуло понимание. Он знал, что значит «любой ценой». Он убивал собак и раньше — в Югославии партизаны использовали овчарок для связи, и Беккеру приходилось отстреливать их, словно бешеных. Это было не трудно. Собаки доверчивы, они подходят к человеку, если он не угрожает. А Беккер умел не угрожать. Он умел быть незаметным, как тень, и ласковым с животными, как добрый хозяин, за секунду до того, как пуля войдет в собачье сердце. Торн, его собственный пес, иногда косился на него с недоумением, когда хозяин гладил чужую овчарку перед тем, как убить ее одним выстрелом. Но Торн, конечно, молчал. Собаки не задают вопросов. И это в них Беккеру всегда нравилось.

Беккер исчез в темноте вместе со своей овчаркой. За ним — еще две тени. Ганс Фостер, рослый блондин с лицом ангела и руками мясника, и его пес Хельд — черный, как уголь, с красными подпалинами вокруг глаз, похожими на ожоги. Хельд был из другой породы — не служебной, а бойцовой, помесь волкодава и овчарки, выведенная в питомниках СС для спецопераций. Он не брал след, как Торн, он сразу кидался на горло. И не отпускал, пока жертва не переставала дышать. Ганс Фостер с помощью своего пса ликвидировал двух партизанских вожаков в Черногории, двух братьев, — сначала Хельд проник в дом, набросился и порвал горло, потом Ганс вошел следом и добил ножом.

В отряде подобрались отменные головорезы. Им нравилась эта работа, потому что все они получали удовольствие от убийств. Зибер знал это и использовал их с холодной расчетливостью. Таких людей не нужно мотивировать обещаниями или угрозами. Им просто показывают очередную жертву и помогают к ней добраться.

Франц остался на месте, присев на корточки у старой корявой сосны, корни которой уходили в болотную жижу, пока еще достаточно подмерзшую на поверхности, но уже очень опасную, начинающую таять под снегом. Он смотрел в ту сторону, куда уходили лыжни. Туда, ближе к шоссе, где, по данным разведки, группа Ловца закрепилась на почтовой станции Калугово после взятия Калугинского и, наверняка, готовилась к какому-то новому рывку. Может быть, к новой заброске в немецкий тыл под Дорогобуж на помощь кавалеристам генерала Белова? А, может быть, к десантированию на другое направление ради очередной диверсии? Зибер этого не знал. Он вообще мало интересовался стратегией — это была забота генералов. Его заботой был Ловец. Один человек. Только один враг, которого нужно ликвидировать. Одна цель, которая затмевала все остальное.

— Ты не знаешь меня, русский, — прошептал он в пустоту, обращаясь к лесу, к ночи, к той невидимой нити, которая, как он верил, связывала охотника и жертву. — Но я знаю тебя. Я читал каждое донесение о тебе. Каждое слово. Я знаю, как ты выглядишь, как двигаешься, как стреляешь. Я знаю, что ты любишь действовать по ночам, используешь глушители, предпочитаешь обходные маневры, не лезешь в лоб. Я изучил твои бои под Поречной, под Прудками, под Свиридово, под Вертерхово. И я понял, как ты думаешь, как обходишь фланги, как используешь ночь и туман. Ты умный. Но в Югославии умных партизан против меня было много. Я всех нашел. Всех повесил. И ты будешь висеть перед моими глазами и корчиться в муках. Я сделаю это не только из мести за брата. Хотя и за брата тоже. Я сделаю это потому, что я прирожденный охотник на двуногих зверей. А ты — дичь. Самый страшный двуногий зверь в этом лесу.

Он поправил русский автомат с неудобным диском, который за все цеплялся и бил по груди при каждом шаге, если оружие висело спереди, потом проверил десантный штык-нож на поясе — тяжелый, с широким лезвием и долами для стока крови, идеальный для того, чтобы войти между ребрами и выйти, не застряв в кости. Потом усмехнулся, — не зло, а почти весело, как человек, который предвкушает удовольствие от охоты, — и двинулся за кинологами, бесшумно ступая на широких охотничьих лыжах по насту, сливаясь с предрассветной мглой так, что через несколько секунд даже обычный наблюдатель вряд ли смог бы сказать, в какую сторону он ушел.

Они обошли минные поля возле Калугинского и шли по лыжне еще около часа. Потом из разведки вернулись кинологи, ушедшие вперед. Зибер подал сигнал остановиться. Отряд замер, растворился в серых стволах, в пятнах теней, в неровностях рельефа. Только собаки в намордниках тяжело дышали, пар валил из ноздрей, но ни одна не издала ни звука — чувствовалась отменная выучка.

— Беккер, докладывай, — прошептал Зибер, когда кинолог бесшумно вынырнул из предрассветных сумерек.

— Передовые посты русских в километре, герр гауптштурмфюрер. Дальше уже деревня Калугово. Но там не пройти. Повсюду прочная оборона. Минные поля и пулеметы.

Франц Зибер кивнул. Он ожидал этого. После взятия Калугинского и выхода к Калугово у Ловца было время, чтобы укрепиться. Особенно после того, как генерал-майор Герхард Бертольд, командир 31-й пехотной дивизии, сдал без боя все немецкие укрепления в районе Зайцевой горы, едва вода после взрыва Милятинской плотины залила окрестности, сделав снабжение его частей невозможным. Оставалось лишь остановиться на безопасном расстоянии и сделать привал, чтобы потом попробовать подобраться поближе к Ловцу под видом своих же десантников, заплутавших в лесу. Впрочем, на это Зибер и рассчитывал с самого начала.

Они подошли к Калугово на рассвете. Весеннее солнце еще не показалось из-за леса, но небо на востоке уже наливалось бледной желтизной, обещая теплый, хотя и облачный день. Снег подтаял за ночь, стал рыхлым, вязким, и лыжи то и дело проваливались в мокрую кашу, оставляя глубокие и отчетливые следы, которые нельзя было не заметить. Зибер чертыхнулся про себя — идеальная маскировка кончилась там, где началась весна. Но отступать было поздно.

— За мной, — прошептал он, переходя на шаг и снимая лыжи. — Цепочкой. Не шуметь.

Они оставили лыжи в кустах, припорошив ветками и мокрым рыхлым снегом, и двинулись пешком, огибая минное поле, которое Беккер со своим псом обнаружил, когда выдвинулся вперед на разведку. Немецкие саперы из группы Зибера, прибалтийские немцы, служившие в Советском Союзе в прибалтийских воинских частях до войны и отлично знавшие русские мины, шли первыми, прощупывая подтаявший снег длинными щупами. Торн и Хельд без намордников бежали впереди саперов, принюхиваясь, но не подавали голоса. Внезапно Торн остановился и сделал стойку, оглянувшись на хозяина.

— Стойте, — прошептал Беккер, поднимая руку. — Впереди противник. Собака почуяла русских.

Зибер подошел ближе, присел в кустах и взглянул в бинокль из-за замшелого валуна. В трехстах метрах на въезде в Калугово темнели брустверы траншей, сложенные из мерзлой земли и снега еще немцами, когда охранная дивизия держала тут оборону вдоль Варшавского шоссе. Над брустверами вился дымок — кто-то грелся у костра, не соблюдая маскировку. Русские чувствовали себя в безопасности в немецких траншеях. И это было плохо. Очень плохо.

— Шкловский, Игнатьев, — позвал Зибер, продолжая смотреть в бинокль. — Вы идете первыми. Без оружия. Руки на виду. Ваша задача — заговорить с ними, выяснить обстановку. Скажете, что наш отряд отстал от своих, блуждали много дней, потеряли связь. Документы покажете. Остальное — ваша импровизация. Мы с группой заляжем в ста метрах. Если что пойдет не так — прикроем огнем. Но постарайтесь не облажаться.

— Понял, герр гауптштурмфюрер, — сказал Шкловский, снимая автомат и передавая его Гансу Фостеру.

Его лицо, обычно насмешливое, стало серьезным, даже мрачным. Он понимал, что сейчас начнется самая опасная часть их миссии. Импровизация на вражеской территории — это не то же самое, что импровизация на карте в собственном штабе. Тут ошибка стоит жизни.

Игнатьев тоже отдал оружие. Он поправил маскхалат, одернул гимнастерку, проверил чужой партбилет с переклеенной фотографией во внутреннем кармане. Потом кивнул Шкловскому.

— Пошли, Борис Сергеевич. Прикинемся красными. Сыграем роли, как в старые добрые времена в разведке. Ты — командир роты, я — политрук. Только без лишней театральности. Большевики этого не любят. Лучше уж выглядеть грубыми и неотесанными болванами с которых взятки гладки.

— Без театральности вполне обойдемся, — усмехнулся Шкловский. — Я сам не люблю театр. Пошли.

Они вышли из-за валуна, подняв руки вверх, и медленно, не торопясь, пошли к траншеям. Снег тревожно хрустел под ногами. Граф Игнатьев шел чуть впереди, Шкловский — сзади и справа, как положено: политрук и командир — рядом.

— Стой! Кто идет? — раздалось из траншеи. Голос был молодой, но твердый, без нервозности.

— Свои! Командир роты Кукушкин и политрук Савченко! — крикнул граф Игнатьев, стараясь говорить с едва заметным южным акцентом — так говорят в Ростове-на-Дону, где он родился и вырос до революции, где служил его отец, пока большевики не пришли к власти и не расстреляли его, как белого полковника, не желающего переходить на службу к красным. — Десантники из 4-го корпуса. Отбились от своего полка. Неделю блуждали по лесу.

— Заплутали, значит, совсем, товарищи командиры? — из траншеи показалась голова в ушанке. Лицо молодое, лет двадцати трех, с резкими, грубыми чертами, с внимательными серыми глазами, которые сразу оценили идущих — их одежду, отсутствие оружия, их усталые немолодые осунувшиеся лица. — Вы откуда? И чего руки подняли в гору, точно в плен сдаетесь?

— 8-я воздушно-десантная бригада, — ответил Шкловский, опуская руки и называя ту часть, чьи документы были у них. — 2-й полк, 2-й батальон. Я командир 3-й роты старший лейтенант Кукушкин Анатолий Борисович. Со мной политрук Савченко Дмитрий Сергеевич. Мы попали в окружение под Горбачами. С трудом мы от немцев оторвались и пробились к лесу, чтобы затеряться, сбить погоню со следа. Потому и блуждали. И вот только сейчас вышли к вам через болота. А руки подняли и без оружия подошли, чтобы не пристрелили вы нас случайно. Скажите лучше, где тут штаб?

Из траншеи вылезли еще двое. Один — с автоматом ППШ, другой — с ручным пулеметом ДП-27. Пулеметчик был коренастый, с густой рыжей бородой, в которой запутались крошки махорки. А автоматчик в ушанке внимательно оглядел Игнатьева и Шкловского, потом перевел взгляд за их спины, туда, где в кустах затаилась остальная группа.

— А это кто? Ваши бойцы? — спросил он, кивая в сторону леса. — Сколько вас всего?

— Нас четырнадцать человек. Все, кто остался от роты, — сказал Игнатьев. Врать о численности не имело смысла — их все равно уже заметили и могли пересчитать без труда. — И с нами две служебные собаки. Устали мы, как черти. Неделю не спали толком.

Сероглазый десантник с автоматом, судя по петлицам, — старший сержант, подошел ближе, взял у Игнатьева документы, принялся их внимательно изучать. Потом спросил:

— А что за собаки у вас? У немцев отбили?

— Ну, почему же у немцев? У нас собаки свои, Тимоха и Хулиган. Их самолетом доставили на аэродром в Желанье, — сказал Игнатьев. — Они по следам работают. Помогают в разведке. И мины чуют.

— А у нас в отряде тоже есть своя собака по кличке Афганец, — рыжий пулеметчик усмехнулся, показав щербатые зубы. — Чужаков за версту чует.

Но остальные не расслаблялись. Пулеметчики в гнездах на флангах траншеи слева и справа смотрели выжидательно, с подозрением, и стволы их пулеметов были развернуты в сторону пришельцев. Игнатьев стоял, не шевелясь, стараясь дышать ровно, хотя сердце колотилось где-то у горла. Он знал, что документы подлинные. Он знал, что печати на фотографиях очень похожи на настоящие, что немецкие специалисты поработали на славу. Но знал он и то, что русские особисты иногда задают такие вопросы, на которые нет правильных ответов, потому что правильные ответы знают только те, кто действительно служил в той бригаде, в том батальоне, в той роте.

— 8-я бригада, говорите? — старший сержант поднял глаза. — Командира вашего батальона как зовут?

Шкловский выпалил без запинки, глядя прямо на автоматчика:

— Капитан Калитин Григорий Иванович. Так его звали. Мы с ним из окружения под Знаменкой выходили в феврале. Он погиб под Свиридово, прикрывая отход. Я сам видел, как его тогда немцы скосили из пулемета.

Это была правда. Почти. Калитин действительно существовал, действительно командовал 2-м батальоном 8-й бригады, действительно погиб под Свиридово. Это было зафиксировано в протоколах допросов пленных. Имелись и документы на эту фамилию, изъятые у мертвого капитана. Шкловский выучил биографию Калитина, рассказанную пленными, наизусть, как молитву. Каждую дату, каждый боевой выход, каждое ранение покойного капитана.

Старший сержант помолчал, потом сказал:

— А мы, товарищи командиры, сами тоже из 4-го корпуса ВДВ. Я про ваш батальон слышал. Говорили ребята, что под Знаменкой попали вы в серьезную передрягу. Многие ваши не вышли к своим, — он вернул документы и показал рукой направление. — Можете пройти восточнее, в сторону Долгого. Там сейчас расположение вашего полка. Они наши соседи. Стоят недалеко. Метров триста до их постов всего, не больше.

Игнатьев и Шкловский пошли обратно. Франц Зибер, лежавший в кустах ближе всех, слышал этот громкий разговор. Он не говорил по-русски, но пытался учить язык противника, потому понимал смысл. Пока все, вроде бы, шло по плану. Но не совсем. Русские не собирались стрелять в них. Их пропускали дальше. Документы сработали. Но их не приглашали в расположение отряда Ловца, а отправляли в другое место, где расположился по-соседству тот десантный полк, в котором они числились по документам.

«Ладно, пойдем пока туда, прикинемся своими парнями и отдохнем, а с наступлением темноты подкрадемся к Ловцу и прикончим его по-тихому», — решил Зибер.

Выехали уже в сумерках, когда последние отблески заката угасали над горизонтом, подсвечивая багровой полосой низкие тяжелые облака, набухшие весенней влагой. Колонна вытянулась вдоль Варшавского шоссе — теперь уже советского, отбитого у немцев ценой крови, но все еще опасного, потому что лес по обеим сторонам мог таить вражеские засады. Двадцать шесть грузовиков, урча моторами, начали движение на восток. Одиннадцать машин, выделенных для отряда Ловца, груженных людьми, оружием и снаряжением. И пятнадцать санитарных, в которых лежали раненые, ожидавшие долгой дороги в тыловые госпитали.

В голове колонны ехал броневик Угрюмова с крупнокалиберным пулеметом ДШК в башне, чей ствол угрожающе смотрел в темноту. За ним — два грузовика с пулеметчиками Панасюка, в кузовах которых замерли расчеты трофейных пулеметов «МГ». За ними — машины с автоматчиками Смирнова, которые, не смыкая глаз, всматривались в лесную черноту. Потом — санитарные грузовики с брезентовыми тентами и красными крестами на бортах. Мишени для любого нечестного вражеского стрелка, кто не признает правил войны. Но кресты все-таки рисовали, потому что так было положено обозначать санитарный транспорт.

В середине колонны вражеских летчиков, если они все-таки найдут просвет в плотной облачности и атакуют машины, ждал сюрприз. Две зенитные установки счетверенных «максимов» М-4 на двух грузовиках, готовые в любой момент встретить огнем не только самолеты, но и наземного противника. Замыкали колонну еще один броневик БА-10 с 45-мм противотанковой пушкой и двумя пулеметами ДТ-29, грузовики Ковалева с разведчиками и грузовики Горчакова с саперами, которые нагнали отряд уже в Калугово.

Комиссар Липшиц долго лежал в забытьи после операции. Он то приходил в себя, когда температура спадала, то снова начинал бредить, когда жар усиливался. В бреду он произносил какие-то бессвязные фразы о своем погибшем сыне и о мести фашистам, о партии и Сталине, а потом снова забывался тяжелым сном без единого звука, — как будто проваливался в черную яму, на дне которой не было ни боли, ни мыслей. Со стороны могло показаться, что он уже умер. Но это впечатление оказывалось обманчивым. Его организм боролся за жизнь, как мог.

В очередной раз комиссар очнулся от толчка. Грузовик подпрыгнул на ухабе, и его забинтованную правую сторону груди под ключицей, туго перевязанное правое плечо и правую руку, которая лежала в марлевой перевязи, пронзила острая боль, такая сильная, что на секунду дыхание перехватило. Он застонал сквозь зубы, чтобы не закричать, но сдержался от крика, понимая, что не пристало комиссару орать от боли при других раненых даже в этом состоянии полузабытья. Вместо этого он по-настоящему очнулся и открыл глаза.

Над ним склонилась медсестра. Не Полина и не Клавдия, а другая, совсем молодая, темноволосая с черными глазами, в которых застыла серьезность, не свойственная девятнадцати годам. Это была Валя — та самая, что почти не плакала на похоронах Маши, а очень долго смотрела в одну точку, обхватив плечи руками. Взгляд у нее был слишком серьезный и немного усталый, но руки двигались уверенно, привычно поправляя на комиссаре сползшую повязку.

— Как вы, товарищ комиссар? — спросила она, и в голосе ее прозвучало сочувствие.

— Вроде бы жив, — прохрипел Липшиц, пытаясь улыбнуться. Губы у него пересохли, язык казался деревянным, но он, действительно, почувствовал себя немного лучше. Послеоперационная горячка, кажется, снова оставила его больное тело в покое. — Где мы?

Валя сообщила, продолжая возиться с бинтами:

— Едем по Варшавскому шоссе на восток. Говорят, что в Можайск направляемся. Госпиталь эвакуируют, товарищ комиссар. Приказ сверху.

Липшиц приподнялся на здоровом левом локте, огляделся, хотя каждое движение отдавалось болью в простреленном плече. Кузов грузовика был забит ранеными — человек двадцать, не меньше. Он и еще двое лежали на носилках посередине, привязанных веревками, чтобы не сбивались при тряске, а остальные раненые сидели на лавках вплотную друг к другу, привалившись к бортам, и в их глазах застыла та самая отстраненность, которая бывает у людей, прошедших через боль и потерявших счет времени. Пахло кровью, лекарствами, потом и махоркой — кто-то умудрялся курить, несмотря на запреты, несмотря на Валю, которая сидела на ящике у задней стенки кузова в ногах у Липшица и делала вид, что не замечает дыма, видимо, не желая делать замечания раненым.

В противоположной стороне, в углу, привалившись к кабине, сидел на лавке Чодо Баягиров. Левая рука его была перевязана и подвешена на марле, левое плечо — туго перебинтовано. Глаза эвенка, темные и глубокие, как горные озера, смотрели куда-то в пространство сквозь брезент, сквозь лес, сквозь сгущающуюся темноту вечера, словно он видел то, что другим было не дано. Его лицо, обычно подвижное, живое, застыло в неподвижной маске, и только пальцы здоровой правой руки, лежавшей на колене, чуть заметно шевелились — будто перебирали невидимые четки.

— Чодо, — позвал Липшиц, и голос его прозвучал тише, чем хотелось бы. — Ты как?

— Живой, — коротко ответил боец, услышав комиссара, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

Говорил Чодо Баягиров с легким акцентом, который у него не исчезал даже после многих лет жизни среди русских, и в этом акценте Липшицу почему-то слышались ветры тайги и эхо бескрайних просторов, где человек и зверь словно бы говорят на одном языке, если оба остаются наедине с природой.

Внезапно Чодо проговорил тихо:

— Скоро снова будет бой.

Липшиц насторожился. Он знал Чодо — не обычный охотник-эвенк, он шаман по крови с каким-то своим особым чутьем. А таких людей редко обманывают их ощущения. Если Чодо говорит «скоро будет бой» — значит, он что-то чует. Словно умная собака, которая может завыть перед землетрясением, предупреждая хозяев о приближении беды.

— Какой бой? — спросил Липшиц, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все сжалось от дурного предчувствия. — Разве дорога до Юхнова уже вся не наша? Мы же отбили все это шоссе. Немцев от дороги достаточно далеко отогнали.

— Дорога наша, — согласился Чодо, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли насмешка, то ли сожаление. — А лес вдоль нее — пока их. Там немцы еще остались. Немало их вокруг дороги попряталось.

— Откуда ты знаешь? У тебя что, своя собственная разведка? — спросил Липшиц, но Чодо уже отвернулся к борту и больше не отвечал. Только пальцы его правой руки продолжали свой странный перебор, будто считали чьи-то жизни.

Весенняя ночь начала апреля, пахнущая талым снегом и прелой землей, опустилась на Варшавское шоссе. Колонна машин отряда Ловца ползла на восток, выставив приборы затемнения на фары — получались узкие щелочки света, едва освещавшие разбитое дорожное полотно и регулярно выхватывающие из темноты остовы сгоревшей техники, торчащие по обочинам. В открытых кузовах тряслись бойцы, сжимая оружие. В санитарных грузовиках под брезентовыми тентами стонали раненые.

От Калугово до Юхнова им предстояло преодолеть чуть больше полусотни километров. Не так уж много для автотранспорта в обычных условиях, когда есть хороший асфальт и приемлемая видимость. Но не тогда, когда над дорогой висит ночной туман, а дорожное полотно представляет собой кашу из грязи и таящего снега, накиданную толстым слоем поверх ям, воронок от снарядов и мин, а также прочих колдобин, встречающихся на дороге почти повсеместно.

Ловец сидел в кабине головного грузовика рядом с молоденьким водителем, держа рядом с собой винтовку «СВТ» с оптикой. Афганец лежал у его ног, кое-как забившись в тесное пространство. Положив морду на лапы, пес пытался спать под гул мотора. Впереди, метрах в двадцати, в тумане в слабеньком свете затемненных фар маячила корма броневика Угрюмова.

— Ветров, свяжись с Угрюмовым, — сказал Ловец в открытое заднее окошко кабины своему радисту, сидевшему в кузове. — Пусть увеличит скорость. Слишком медленно ползем.

Радист передал, и вскоре скорость движения увеличилась, но не сильно. Тяжелый головной броневик с накладными гусеницами на задних колесах все равно ехал не быстро.

Ловец глянул на карту. Они недавно проехали Людково и приближались к мосту через речку Пополта, а это означало, что до Юхнова оставалось не более тридцати километров. Но, странное дело, навстречу перестал попадаться транспорт. Хотя, обычно, войска перегоняли как раз в темное время суток. И на душе у Ловца было тревожно. К тому же, вдоль дороги на некотором удалении что-то горело, а подальше и вовсе то с одной, то с другой стороны были видны отсветы ночных боев: осветительные ракеты и вспышки выстрелов. Немцы из 12-го армейского корпуса явно не сидели в окружении, сложив руки и приготовившись сдаваться в плен. Они продолжали воевать, пытаясь прорваться к дороге, чтобы соединиться со своими по другую ее сторону. Ведь стремительно наступающие вдоль шоссе советские части разрезали немецкую группировку на две части. Большая часть осталась севернее от дороги, отойдя к линии Ключи — Тыновка — Хорошилово. А меньшая удерживала деревни Карпово и Сицкое южнее трассы. По докладам выходило, что немцев там здорово прижали, отогнав от дороги, но непонятно, насколько далеко на самом деле?

Франц Зибер лежал в снегу на обочине, вжимаясь в замшелую кочку, и смотрел в бинокль на дорогу. Слева и справа в лесу затаились его люди. Все в советской десантной форме, с советским оружием, с советскими документами. Две собаки в намордниках тоже прижимались к земле, повинуясь командам своих дрессировщиков и не издавая ни звука. Даже Торн, обычно немного беспокойный из-за своей хромоты, замер, чувствуя напряжение хозяина.

Прошло уже шесть часов с того момента, как они миновали пост советских десантников в Долгом. Шесть часов, за которые Зибер успел пересечь линию шоссе, найти окруженцев, договориться с ними и подготовить засаду. Шесть часов смертельного риска, когда одна ошибка, — не тот поворот, не тот ответ патрульному, слишком громкий лай собаки, — могла стоить жизни им всем.

Но они прошли. Потому что Зибер был лучшим: он всегда так считал, ставя себя выше других.

Шифровка пришла почти сразу после того, как они отошли от поста у Калугово. Радист Акель Мяги, прижав наушники к ушам, слушал долго, записывая цифры карандашом в блокнот на коленке. Потом он расшифровал сообщение и повернул к Зиберу бледное лицо. В свете тусклого пасмурного дня оно казалось восковой маской.

— Герр гауптштурмфюрер, сообщение от штурмбанфюрера Хорстера.

— Читай, — Зибер не повысил голоса. Он вообще редко повышал голос на подчиненных. Это он считал признаком слабости.

— Агент Хорстера, внедренный в штаб русского майора Жабо, доложил: отряд Ловца сегодня вечером будет сопровождать колонну раненых из Калугово в Юхнов. Пятнадцать санитарных грузовиков и сильное охранение. Хорстер приказывает организовать перехват на участке шоссе у реки Пополта. И еще… — Мяги замялся.

— И еще что? — голос Зибера стал холоднее.

— Хорстер приказывает соединиться с нашими войсками, которые остались в окружении южнее шоссе. Остатки 131-й пехотной дивизии. Они должны поддержать нас огнем, а мы должны помочь им прорваться через шоссе.

Зибер обдумывал новости несколько секунд. Потом взял карту, развернул ее на советской сумке-планшете, и внимательно вгляделся, нашел реку Пополта, пересекающую Варшавское шоссе. Там находился мост. Если его взорвать вместе с головной машиной, а потом подорвать и замыкающую, то колонна не сможет ни получить помощь, ни прорваться вперед. А развернуться ей будет почти невозможно. И тем, кто поедет в этой колонне, останется только сражаться или умирать.

— Передай Хорстеру: «Принято. Работаю». И запроси координаты окруженцев, пароли и частоты для связи с ними.

Франц не стал задавать лишних вопросов. Не спросил, кто этот агент в штабе Жабо? Как он там оказался? Откуда у Хорстера такие агенты, и почему русские до сих пор не раскрыли его сеть? Зибер не любил проявлять любопытства. Он просто делал свою работу. Зибер старался не размениваться на лишнюю рефлексию. За время службы он хорошо уяснил, что на войне нужно четко выполнять приказы командиров. И желательно не задавать лишних вопросов.

Они снова надели лыжи и двинулись вперед через лес, обходя русские посты по опасным болотам, где наст еще держал, но под ним уже вовсю чавкала весенняя жижа. Зибер шел первым, широкие охотничьи лыжи несли его почти бесшумно. За ним, вытянувшись цепочкой, — остальные. Собаки были уже без намордников, чтобы могли вовремя учуять опасность. Они бежали сбоку, принюхиваясь к ветру.

— Герр гауптштурмфюрер, — прошептал Беккер, догоняя его. — Торн беспокоится. Чует что-то впереди.

Зибер поднял кулак. Отряд замер. Он достал бинокль, всмотрелся в серую мглу утреннего леса. Метрах в двухстах на просеке двигались фигуры. Русские. Патруль. Восемь человек. Шли расслабленно, с автоматами на ремнях за спиной. Видимо, чувствовали себя в безопасности.

— Игнатьев, Шкловский, — позвал Зибер. — Ваш выход.

Оба ряженых белоэмигранта вышли вперед, поправили форму, тоже убрали оружие за спину. На лицах — никакого волнения. Только легкая усталость людей, которые «долго блуждают в лесу». Игнатьев даже придумал историю: идут в штаб с донесением от разведки батальона. Ничего особенного. Рутина войны.

— Пошли, граф, — сказал Шкловский. — Смотрите им в глаза и улыбайтесь. Большевики любят, когда свои им улыбаются. Это их сразу расслабляет. А хмурый вид их, наоборот, бесит.

Они вышли на просеку. Командир советского патруля, молодой сержант с веснушчатым лицом, поднял руку и крикнул:

— Стой! Кто идет?

— Свои! Хто же исчо? — Игнатьев специально говорил с небольшим украинским акцентом — так говорили многие в его родном городе, в Ростове-на-Дону. — Батальонная разведка. Разведывательный взвод. Идем в штаб с донесением.

— Документы, — сержант протянул руку.

Игнатьев показал красноармейскую книжку, партбилет, удостоверение. Шкловский — свои. Сержант рассматривал внимательно, сравнивал фотографии с лицами. Остальные стояли поодаль, но оружие в боевое положение из-за спин не перекидывали.

— Ладно, — сержант вернул документы. — Проходите. Только осторожнее. Говорят, немцы за шоссе снова забаловали. Отсюда до них километров пять.

— Спасибо, браток, — Шкловский улыбнулся, хлопнул сержанта по плечу. — Удачи вам, ребята!

Они прошли. Зибер, наблюдавший из укрытия, выдохнул. Еще один барьер взят. Русские доверчивы — это их слабость. Они верят своим. Они не ждут предательства от людей в собственной форме.

Окруженцев нашли после полудня. Они затаились в старом торфяном карьере, заросшем сосняком и березняком. Сто сорок семь человек — остатки батальона 131-й пехотной дивизии, отрезанные от основных сил вермахта при прорыве русских вдоль Варшавского шоссе. Несколько дней они держались без всякого снабжения, питаясь кониной — своих же лошадей, тянувших пушки, им пришлось пустить под нож. Но боевой дух у батальона еще оставался. Это были солдаты не из тех, кто сдается при первой возможности.

Зибер вышел к ним без оружия и с поднятыми руками. Его встретили тремя пулеметами «МГ-34», направленными с разных сторон. Ему явно не доверяли, хотя, пока подходил, он громко кричал по-немецки, что он свой.

— Я гауптштурмфюрер Франц Зибер, особая группа службы безопасности! У меня приказ! Не только от моего штурмбанфюрера, но и от генерала Вальтера Моделя! Мне срочно нужен ваш командир!

Наконец из-за спин солдат вышел гауптман. Худой немолодой высокий человек с лихорадочным блеском в глазах и с окровавленной повязкой на раненой левой руке. Но держался он прямо. Чувствовалась выправка старого вояки. Бертольд Кранц, командир 3-го батальона 431-го пехотного полка. Кадровый офицер старой школы.

— Документы, — сказал Кранц, не опуская своего пистолета «Парабеллум».

Зибер протянул удостоверение СС, приказ из штаба Моделя, предписание с подписью Хорстера. Кранц документы изучал долго, потом поднял глаза. В них не было доверия — только усталая готовность умереть, когда он проговорил:

— Объясните, герр гауптштурмфюрер, почему вы в русской форме? И почему я должен верить, что вы — не ходячая провокация русских?

— Вам мы радировали несколько раз секретным кодом. Но вы почему-то не отзывались. А верить вы мне должны, потому что я немецкий диверсант, а русские, знаете ли, не распознают умелых диверсантов, одетых в их форму, — Зибер усмехнулся. — Это я проверил на их патрулях сегодня утром. Что касается возможности провокации, то она была бы слишком сложной, герр гауптман. Чтобы подделать такие документы, печати и подписи, нужны агенты в штабе и недели работы. Проще здесь всех перестрелять издалека. Из орудий.

— Я не могу проверить ваши слова про секретный код. Наша последняя радиостанция вышла из строя, а последний радист убит. Но я имею право арестовать вас до выяснения всех обстоятельств, — сухо сказал Кранц.

— У вас что, есть время на это? — снова усмехнулся Зибер. — У вас есть два дня, не больше, а потом русские прочешут этот лес большими силами и перебьют всех, кто тут прячется. Вы хотите погибнуть так глупо?

Кранц молчал. Солдаты за его спиной переглядывались, сжимали оружие, готовые начать стрелять по команде.

— Я предлагаю вам не умереть и не сдаться, а послужить еще Германии, — продолжил Зибер. — Сегодня ночью по шоссе пойдет русская колонна. Там будут санитарные грузовики, танков нет, бронемашин — одна или две. Достаточно сильное охранение, но у нас есть сюрприз. Мы взорвем мост через реку Пополта, чтобы отсечь помощь со стороны Юхнова. А еще подорвем фугасы и ударим из засады. Вы прикроете наши фланги и не дадите русским разворачивать машины. Взамен я помогу вам после боя выйти через леса и болота к основным силам 12-го корпуса к северу от шоссе. А если даже кто-то из вас и погибнет в бою, то умрет не как крыса в норе, а как храбрый немецкий солдат.

Кранц опустил пистолет. Гауптман повернулся к своим людям, посмотрел на них — на грязные лица, обмороженные носы и уши, усталые глаза.

— Я спрашиваю вас, солдаты, — сказал он громко. — Кто хочет умереть в бою?

Повисла тишина. Потом один голос, хриплый, но не сломленный ответил:

— Я!

Потом — еще один. И еще. И еще.

— Мы прикроем, — сказал Кранц, поворачиваясь к Зиберу. — Мои солдаты полны решимости.

Зибер кивнул, вгляделся в лица солдат, измученных тяготами войны на холодных русских просторах. Внутри у него что-то дрогнуло. Но только на мгновение. Он задавил это чувство, как всегда, говоря себе, что жалость — это слабость. А слабость — это смерть.

Мост через реку Пополта был старым, еще дореволюционной постройки. Клепаные балки, каменные быки, деревянный настил — его сожгли в сорок первом, потом наспех восстановили, чтобы пропустить технику. Потом еще раз взорвали бомбами и снова починили. Теперь по нему проходили не только грузовики, а даже танки.

Стемнело быстро. Мартовские сумерки сгустились в черную ночь, когда туман поднялся от реки, затянув дорогу молочной пеленой. Зибер смотрел, как Петраускас и Отто Тильд скользят к мосту. Часовые — двое, грелись у железной бочки с углями, привалившись спинами к парапету. Тильд подполз бесшумно, замер в трех метрах от них, припал к земле. Он выждал, когда ближайший часовой отвернется в другую сторону, потом выскочил со штыком.

Тильд с разбега пырнул часового в спину. Бил сильно и точно, стремительным отработанным движением. Попал прямо в сердце, с силой провернув штык. Этот часовой даже не вскрикнул, упав замертво. Второй дернулся, схватился за автомат, но Петраускас тоже зашел со спины и уже был рядом. Его нож глубоко вошел под ребра, и тело второго часового обмякло, сползая на парапет. Раздался лишь тихий хрип умирающего. Обошлись без единого выстрела.

Петраускас работал быстро. Два заряда под быки, третий — под центральную ферму. Детонаторы на радиоуправлении — небольшой приемник на батарейках, спрятанный под балкой. Над водой протянулись тонкие провода антенны, но в темноте, да еще и в тумане их было не разглядеть. Зибер кивнул, когда минер и Тильд вернулись, вытирая руки от грязи и крови.

Петраускас доложил:

— Готово, герр гауптштурмфюрер. Рванет — полмоста в реку улетит. Ни одна машина не проскочит.

— А теперь заложить фугасы, — приказал Зибер.

Зибер принял меры для изоляции поля боя и после этого ждал в темноте, затаившись в сугробе у дороги под покровом тумана. Марево, висящее в ночном воздухе, ограничивало обзор парой сотен метров. Тем не менее, в бинокль он четко видел, как из-за клочьев тумана вынырнул броневик с крупнокалиберным пулеметом. За ним — грузовики. Много грузовиков.

— Не стрелять и не взрывать до моей команды, — приказал Франц. — Пропустить броневик на мост. Подорвать первым. Потом взорвать первый фугас и бить по середине колонны. Стрелять сперва по грузовикам с пулеметами, потом по санитарным машинам. Пусть они загорятся. Заодно и подсветят нам местность. Как только остановятся или попытаются удрать, взорвем второй фугас сзади колонны. А потом в суматохе мы ворвемся и устроим русским избиение. И я постараюсь найти Ловца и взять живьем.

Рядом под маскировочной сетью зашевелился гауптман Кранц, опытный артиллерист, лично командовавший батареей из своих двух пушек. Он сказал:

— Хорошо. Начинаем по вашей команде, герр гауптштурмфюрер.

Зибер кивнул. Он смотрел, как передний броневик прополз мимо, урча мотором, направляясь прямо туда, где минер фельдфебель Виктор Петраускас заложил фугас между двумя подбитыми и обгоревшими танками, застывшими по двум сторонам шоссе. Но броневик благополучно миновал это место, направляясь к мосту. За броневиком потянулись грузовики с бойцами. А потом — санитарные машины с красными крестами на бортах.

«Наплевать на раненых, — подумал вдруг Франц. — Это война. А раненые — такие же солдаты. Я тоже — солдат. Но я должен победить русских, если не хочу, чтобы они победили меня. Потому я должен действовать беспощадно».

Он поднял руку. И резко опустил, скомандовав открыть огонь:

— Feuer!

Когда начало смеркаться, Петр Николаевич Угрюмов поправил кобуру с пистолетом «ТТ», перекинул через плечо ремень полевой сумки-планшета и вышел на крыльцо почтовой станции в Калугово. Весенний воздух пах талым снегом, прелой прошлогодней листвой, открывшейся на прогалинах, и дымом от костров и горящих складов, которые подожгли немцы, отступая от шоссе. Впрочем, теперь это были уже советские склады со всем тем содержимым, что все-таки не сгорело.

— Значит, снова расстаемся, товарищ майор государственной безопасности, — сказал майор Жабо, протягивая руку. — Удачи вам!

— И вам не хворать, Владимир Владиславович, — Угрюмов пожал его широкую ладонь, задержал руку чуть дольше, чем обычно. — Укрепляйте пока оборону вдоль железной дороги вместе с вашими партизанами. До дальнейших распоряжений. Немцы еще попытаются вернуть позиции.

— Не вернут, — Жабо усмехнулся, поправил съехавшую на затылок ушанку. — Не на тех напали.

Угрюмов кивнул. Он давно не любил пафосные прощания, за долгие годы службы в органах привык, что бывает и так, что хорошего человека видишь в последний раз. Он спустился с крыльца, прошел мимо грузовиков, где бойцы отряда Ловца заканчивали погрузку — ящики с патронами, снаряжение, продукты, трофейное оружие. Он увидел Клавдию, которая проверяла санитарную сумку, потом посмотрел на Ловца, стоявшего у грузовика с винтовкой в руках. Рядом увидел пса Афганца, который сидел у ног хозяина и внимательно смотрел на Угрюмова своими умными, почти человеческими глазами.

— Петр Николаевич, — окликнул его Ловец. — Вы в головной броневик не садитесь. Это может быть опасно. Вдруг дорога заминирована или где-то засада? Давайте лучше в мой грузовик. А я в кузов залезу. Там у меня Ветров с рацией — если что, сразу помощь вызовет.

Угрюмов лишь усмехнулся:

— Со мной все будет в порядке, Николай. Я тертый калач. И у меня в машине сейчас полный экипаж. Кроме меня в броневике водитель, пулеметчик и радист. Так что в дороге связь будем держать постоянно, — Угрюмов открыл дверцу своего броневика — старого, избитого осколками, но достаточно надежного БА-10, оборудованного недавно крупнокалиберным пулеметом ДШК вместо штатного вооружения. Внутри пахло горячим маслом, железом и потными носками. Водитель Костя Тимофеев, молодой сержант, выпускник танковой школы, заимел привычку спать в боевой машине в спальном мешке, развешивая на руле свои носки.

— Тимофеев, — позвал Угрюмов. — Подъем. Едем.

— Есть! — крикнул водитель, словно бы и не спал.

Он тут же встрепенулся, протер глаза, вылез из спального мешка, быстро скатал его, засунув под сидение. Натянул носки на ноги и танковый шлем на голову. Потом он сунул ноги в ботинки и пошел заводить двигатель кривой ручкой. Сапоги и портянки Тимофеев терпеть не мог, а Угрюмов позволял ему некоторые вольности.

Услышав приказ командира, подтянулись и остальные. Рядом с броневиком уже стоял пулеметчик — сержант Алексей Савкин, невысокий, с рябым лицом и широкими плечами. Он залез внутрь, проверил крупнокалиберный ДШК в башне, передернул затвор, дослал ленту. Радист Василий Родионов, старший сержант, тоже занял свое место. Угрюмов устроился на командирском сидении и сказал им:

— Савкин, смотри в оба. Глаза от дороги не отрывай. Немцы, они хитрые, сюрпризы на дороге могут устроить. А ты, Родионов, будь постоянно на связи с машиной майора Епифанова.

— Есть, — коротко проговорил радист.

— Не впервой, буду глядеть внимательно, — ответил пулеметчик, выглядывая из открытого люка в башне, позаимствованной от легкого танка.

Наконец двигатель завелся. Водитель забрался внутрь, захлопнул за собой тяжелую бронированную дверцу. Броневик взревел мотором, повинуясь педали газа. Остальные бойцы тоже быстро рассаживались по машинам. Вскоре по рации Ветров передал: «Колонна к движению готова!» И через несколько минут машины одна за другой начали вытягиваться на Варшавское шоссе, уходя на восток, в темноту.

Колонна ползла медленно — разбитое шоссе, воронки от бомб и снарядов, обгоревшие остовы танков, бронетранспортеров и грузовиков на обочинах. Затемненные фары выхватывали из темноты только узкую полосу дороги, и в вечернем тумане Угрюмову казалось, что они едут сквозь вату — плотную, черную, давящую. Тимофеев вел машину осторожно, вглядываясь в дорогу и стараясь аккуратно объезжать ямы. Потому двигались медленно, делая не больше двадцати километров в час.

Угрюмов тоже всматривался вперед и прислушивался к своей интуиции. Где-то глубоко внутри, на уровне инстинкта, что-то не давало покоя. Он знал, что на войне не бывает все гладко. Саперы генерала Новосельского докладывали, что прочесывали дорогу до моста через речку Пополта. Что шоссе на участке ответственности 146-й дивизии полностью разминировано. Но это было еще днем.

А в темноте многое могло измениться. Хотя к дивизионным саперам у него претензий не было. Они работали грамотно. Их командир, капитан Романов, был опытным спецом, прошедшим Зимнюю войну с финнами. Но профессиональное чутье, которое копилось в контрразведчике годами, шептало: «Не расслабляйся. Смотри в оба. Враг умен. Враг хитер. Враг не сдался, он просто затаился».

— Савкин! — крикнул Угрюмов в башню. — Что видишь?

Тот доложил:

— Вижу дорогу и туман. На обочинах разбитые машины и никого нет. Вдоль дороги деревья вырублены. Только метрах в пятидесяти от шоссе начинается лес.

— Смотри внимательнее. Немцы могут быть в лесу.

— Есть, тащ майор! — выкрикнул пулеметчик.

Слышно было только, как гудит мотор и дребезжит что-то в подвеске броневика на ухабах, и как завывает ветер в смотровых щелях.

Они уже проехали больше трети пути и приближались к мосту через Пополту. Угрюмов уже проезжал по нему, когда ехал в Калугово со стороны Юхнова. Мост был старый, дореволюционной постройки. Его взорвали красноармейцы при отступлении к Москве осенью 1941-го. Но немцы восстановили его. Потом мост бомбили не один раз, но его чинили снова и снова. Заложили взрывчатку немцы и когда бежали отсюда совсем недавно. Но взорвать как следует не смогли: сдетонировала только часть взрывчатки. И саперы быстро привели переправу в порядок, укрепив ее для переброски войск по шоссе на запад. Мост снова стоял, как был: старый, но крепкий. Но что-то казалось не так. Угрюмов прильнул к смотровой щели. Часовых на мосту почему-то видно не было.

— Тормози, — сказал Угрюмов вдруг, и голос его стал жестким.

— Зачем, тащ майор? — Тимофеев удивленно посмотрел на командира. — Мост лучше проскочить на скорости.

Но Угрюмов повторил:

— Тормози сейчас же! Перед мостом езжай медленно.

Броневик сбросил скорость в последний момент и затормозил почти у самого въезда на мост.

Угрюмов прильнул к смотровой щели. Мост был пуст. Ни часовых, ни поста. В темноте, окутанной туманом, он казался безжизненным — только речка шумела внизу, и туманное марево клубилось над дощатым настилом в слабом свете затемненных фар.

— Где часовые? — спросил Угрюмов, и в голосе его зазвенел металл. — На мосту пост охраны. Должны быть часовые. Где они? Савкин, видишь кого-нибудь?

Пулеметчик из башни ответил:

— Нет никого.

— Может, по нужде отошли? — предположил Тимофеев.

— Не уходят часовые с поста все вместе, — буркнул Угрюмов.

Он почувствовал, как по спине побежал неприятный холодок, и приказал:

— Тимофеев, газ еще убавь. А ты, Родионов, передай Ловцу: часовых на мосту нет, выясняем ситуацию. Пусть замедлятся и приготовятся к неожиданностям. У моста может быть засада.

Радист кивнул, забормотал в рацию. Броневик еще сбавил скорость и очень медленно начал въезжать на мост. И тут интуиция закричала Угрюмову об опасности по-настоящему. Двухсотлитровая металлическая бочка, стоявшая при въезде на мост, все еще дымилась, наполненная тлеющими углями. Возле нее должен был греться караул, но часовых по-прежнему нигде не было видно. Лишь когда подъехали совсем близко, в тусклом свете затемненных фар стали заметны на бочке какие-то бурые пятна.

— Назад! — заорал Угрюмов, поняв, что видит брызги крови на бочке. — Тимофеев, задний ход! Скорее!

Но водитель уже не успевал.

Взрыв ударил снизу и спереди. Мост впереди встал на дыбы. Броневик подбросило, мотор взвизгнул, железяки заскрежетали, и мир для Угрюмова раскололся на миллион осколков — свет, тьма, резкие звуки и потом тишина. Его швырнуло головой о броню, и он провалился в черную яму, на дне которой не было ничего — ни боли, ни мыслей, ни времени.

Он не знал, сколько прошло — секунда, минута, час. Пришел в себя от того, что кто-то тряс его за плечо. Голос — далекий, глухой, как из бочки, кричал словно откуда-то издалека:

— Товарищ майор госбезопасности! Вставайте! Немцы!

Угрюмов открыл глаза. Мир плыл, двоился, троился. Перед ним была многотонная туша броневика — перевернутая на бок, горящая, с пробитым боком и развороченным моторным отсеком, принявшем на себя основной удар. Рядом — лицо Савкина, залитое кровью из рассеченного лба.

— Где Тимофеев? — прохрипел Угрюмов.

— Убит, товарищ майор. Мост взорвали. Он рухнул. Нас отбросило назад. Двигатель в хлам. Я вас вытащил. Родионов помогал, но его застрелили. У немцев пулеметы и пушки. Бьют из леса.

Преодолевая тошноту, Угрюмов приподнялся на локте и огляделся. Они находились на обочине недалеко от моста. На дороге перед ними горели машины, стреляли пулеметы, автоматы и винтовки, взрывались снаряды и гранаты — колонна попала в засаду, но пыталась отбиваться. Рядом с грузовиками на шоссе лежали убитые. А немцы, казалось, били со всех сторон: из леса, из-за сгоревших танков, из кюветов. В тумане и дыме трудно было сразу разобраться с системой огня. К тому же, над подбитыми грузовиками дым быстро сгущался. Похоже, в ход пошли еще и дымовые шашки.

— Скорее! — заорал Савкин, подхватывая Угрюмова. — Надо в укрытие!

Пулеметчик, оставшийся без пулемета, потащил его к придорожной канаве, где уже залегли несколько бойцов из отряда Ловца. Пули свистели над головой, высекая искры из камней, сбивая кору с деревьев. Угрюмов, превозмогая тошноту, выхватил из кобуры свой пистолет «ТТ». Слабое оружие для серьезного боя, но лучше, чем ничего.

Ловец видел, как перед мостом броневик Угрюмова замедляет ход.

— Командир, — раздался голос Ветрова из кузова. — Радист Угрюмова на связи. Говорит, что перед мостом нет часовых. Возможна засада.

Попаданец нахмурился. Угрюмов сказал ему перед поездкой, что путь свободен и безопасен, а немцы далеко отогнаны от шоссе на всем протяжении. А теперь, похоже, все изменилось… Он не успел додумать, как взрыв впереди разорвал ночь пополам. Потом раздался еще один — сзади.

Грузовик подбросило, Ловец ударился головой о крышу кабины, прикусил язык до крови. Афганец взвизгнул, но не от боли — от ярости. Но рефлексы сработали. Попаданец мгновенно распахнул дверь и выскочил наружу, упав в дорожную грязь и перекатившись. Пес выскочил за ним, оскалился, и Ловец на мгновение увидел в его глазах не собачью злобу, а холодную человеческую ненависть к врагам.

— Засада! — заорал Ловец. — Всем из машин! В канавы!

Пули уже свистели над головой. Длинные очереди с двух сторон, перекрестный огонь пулеметов. Где-то недалеко из леса били и пушки. Ловец упал в подтаявший снег, превратившийся в грязную кашу, перекатился за пробитое колесо грузовика, приложился к винтовке, заглянул в оптику. В тумане немцев было не видно. Но вспышки выстрелов показывали, что засели они на краю леса с южной стороны от шоссе.

Он поймал в прицел сноп огня от ближайшего пулемета и выстрелил туда, где по его расчетам находился немецкий пулеметчик. Вражеский пулемет заглох, а Ловец сменил позицию и успел оглядеться. Первое, что бросилось ему в глаза в свете горящих машин колонны — броневик Угрюмова, лежащий на боку перед самым мостом, которого больше не было. Передний пролет рухнул в реку. Броневик замер на самом краю провала уродливой горящей тушей, его мотор и передний мост вырвало взрывом, а башня сдвинулась набок. И Ловец понял, что командование обороной остатков колонны ему придется срочно брать на себя.

Ловец действовал на автомате. Ему сразу вспомнилось все: училище, спецподготовка, Бахмут. В голове защелкали команды, как в счетной машинке: «Классическая засада. Фланговый обстрел. Два направления атаки. В голову колонны и в хвост. Мост уничтожен — вперед пути нет. Развернуться под огнем не дадут. Будут добивать. Принимать решение надо немедленно».

— Смирнов! — заорал он. — Автоматчики — в лес, на правый фланг! Подберись к немецким орудиям и заткни их! Живо!

Младший лейтенант госбезопасности, уже выскочивший из грузовика со своим взводом, свистнул своим — и двадцать человек исчезли в тумане, стреляя на ходу.

— Ковалев! Где Ковалев?

Никто не ответил. Ловец понял — разведчиков не докричаться. Или они уже в лесу, или… Он отогнал мысли о худшем.

— Панасюк! Пулеметчики — занять оборону на левом фланге! Огонь на подавление по вспышкам! Отсекать противника огнем. Ветров! Связь со штабом генерала Новосельского! Срочно!

Пулеметчики Панасюка рассыпались между машин — четыре расчета трофейных «МГ-34» и еще столько же с ДП-27. Панасюк сам лег за пулемет, передернул затвор, дал длинную очередь в сторону леса, откуда немцы уже рванули в атаку цепью, чтобы добить колонну. Ловец услышал крики на немецком и понял, что старшина попал.

Но радость была недолгой. Из леса с правого фланга снова ударила пушка. Снаряд попал в грузовик со взрывчаткой саперов Горчакова. Тот взлетел на воздух, разметав вокруг огонь и осколки. Взрывной волной Ловца, который как раз перебегал за машинами, меняя позицию, отбросило к обочине, он ударился спиной о большой валун и на секунду потерял ориентацию, но все-таки использовал большой камень, как укрытие.

Как выяснилось, Ветров уже сидел за этим валуном и вызывал штаб. Но все было бесполезно. Рацию пробили осколки снаряда. И Ветров воскликнул:

— Командир! Нету связи!

Но Ловец уже все понял. Помощи ждать не приходилось. Оставалось под прикрытием дымовой завесы отойти к северу, к лесу. Если там грамотно рассредоточиться, то шансы отбиться будут.

— Нужен дым! — заорал Ловец, вспомнив про дымовую завесу. — Немедленно! Где дымовые шашки?

Ветров оглянулся. Два грузовика сильно горели, давая плотный черный дым. Но этого было мало. Нужно закрыть всю колонну, чтобы немцы потеряли цели, утратили возможность прицельно стрелять. В тумане это должно сработать.

— У Панасюка в машине! — крикнул Ветров. — Я видел у них два ящика!

Ловец побежал к горящему грузовику, пригибаясь под пулями. Пули свистели над головой, высекали искры из металлических частей поврежденной техники, пробивали насквозь деревянные кузова и кабины. Он упал, перекатился, выстрелил в фигуру немца, показавшуюся из тумана, потом вскочил в грузовик с кабиной, охваченной пламенем, залез в кузов и открыл ящик с дымовыми шашками.

Пули по-прежнему свистели вокруг, немецкие пушки стреляли на правом фланге, но он не обращал внимания. Он выдернул чеку и швырнул первую шашку. Потом — вторую и третью. Белый дым заклубился, пополз по дороге, закрывая колонну от немецких стрелков.

А Ловец, набрав шашек, снова перебегал от машины к машине и кидал их, создавая над колонной дымовую завесу. Он помнил, что надо попытаться еще и раненых вытащить из горящих грузовиков. А они уже кричали со всех сторон, призывая на помощь. И дымовая завеса могла дать шанс на эвакуацию.

В голове Ловца работал механизм контрзасадного маневра: «Противник атакует с юга от дороги. Плотность огня высокая, немцев много, у них пушки, сдержать натиск, оставаясь на шоссе, не получится. Нужно, отступать в безопасном направлении, прорываться к лесу с северной стороны шоссе. Больше некуда. Каждая секунда на счету».

Дым от шашек застилал дорогу, смешиваясь с туманом, превращая пространство в едкий молочный кисель, который резал глаза. Точность стрельбы немцев резко упала. И Ловец, задыхаясь от гари, перебежал к ближайшему санитарному грузовику, у которого горели двигатель и кабина, а пламя уже грозило перекинуться на кузов, запалив край брезентового тента. Внутри кричали раненые — те, кто еще мог кричать.

— Скоморохов! — заорал Ловец, увидев возле задней стороны кузова молодого санинструктора. — Ко мне!

Санинструктор вынырнул из дыма, лицо в копоти, глаза бешеные, на его спине — раненый.

— Здесь люди, командир! Я вытаскиваю.

— Знаю. Давай помогу! — крикнул Ловец. — Оттащим пока в канаву за дымом, а потом двинем к лесу.

Те из раненых, кто мог двигаться, сами начали выбираться из машин.

В кабине второго санитарного грузовика Полина услышала взрывы еще до того, как машина остановилась. Она успела схватить санитарную сумку и мешок с бинтами и ватой, который использовала в дороге вместо подушки, и выпрыгнула, когда водитель затормозил, а потом дернулся вперед и навалился на руль, потому что вражеская пуля пробила ему голову, убив наповал.

Полина упала, больно ударившись коленом о камень, но сразу вскочила. Вокруг было темно, только вспышки выстрелов сквозь туманное марево, да дым резал глаза. Из кузова санитарного грузовика выскочила Валя, пытаясь вытащить кого-то из раненых.

— Валя! — крикнула Полина.

— Здесь я! — отозвалась та. — У меня в кузове трое убиты!

— Быстрее вытаскиваем живых в канаву на безопасную левую сторону! — приказала Полина. — Справа немецкие пулеметы у леса! И пушки оттуда бьют!

После подрывов моста и фугасов на шоссе бой завязался мгновенно и без всяких правил. Немцы рассчитывали на легкое избиение колонны, но они не знали, насколько отчаянным будет сопротивление. Панасюк успел выпрыгнуть из кабины своего грузовика за доли секунды до того, как очередь из пулемета пробила ее насквозь, убив водителя. Старшина упал, перекатился. Потом вскочил, услышав голос Ловца. Командир был жив.

И это обнадеживало Панасюка. Он тоже начал командовать. Его пулеметчики, — надежные парни, которых он учил воевать грамотно в любых обстоятельствах, — уже выбрались из кузова без потерь. Они быстро разворачивали пулеметные расчеты между обездвиженными машинами. И уже через полминуты со стороны головы колонны ответили плотным пулеметным огнем, пытаясь отсечь атакующую немецкую пехоту, заставляя ее залечь на открытом пространстве шириной в полсотни метров между лесом и дорогой.

Выполняя приказ Ловца, взвод Смирнова выдвинулся на правый фланг, не давая немцам обходить хвост колонны. Фугас, подорванный там, оставил глубокую воронку на шоссе, но подрыв почему-то произошел неточно. Между замыкающим грузовиком и броневиком. И все-таки обе машины встали. Их ходовые части получили серьезные повреждения от взрывной волны. Но броневик БА — 10 продолжал огрызаться огнем из башни. Его пулемет строчил длинными очередями, а пушка посылала снаряды в сторону немцев один за другим.

И это стало проблемой для немецких артиллеристов. Вместо добивания колонны грузовиков осколочно-фугасными снарядами, им приходилось вести бой с этим броневиком. И потому у взвода Смирнова появился шанс проскочить. Они выскочили с фланга, обходя немцев в тумане. Преодолев метров пятьдесят от шоссе, они оказались на старой вырубке, заросшей молодым ельником. Туман тут был не таким плотным, а высокие деревья росли значительно реже. Где-то там на прогалине и размещалась та самая артиллерийская засада, которую подготовили немцы для колонны.

Смирнов бежал первым. Младший лейтенант госбезопасности не считал себя каким-то героем. В особый отдел к Угрюмову его взяли не за храбрость, а за умение распутывать дела и чувствовать ложь в показаниях. За холодную голову оперативника. За способность смотреть на человека и понимать, что заставляет его совершать те или иные поступки, склонен он к предательству или нет. Но сейчас, в этом лесу, когда бойцы Смирнова, — молодые, но уже обстрелянные десантники, которых он сам за последние недели научил многим премудростям в суровом рейде по вражеским тылам, — побежали вперед, он не мог позволить себе оказаться позади.

— За мной! — крикнул он, перепрыгивая через бурелом. — Бей по вспышкам выстрелов!

Когда водителя грузовика убило, Чодо Баягиров не растерялся. Он сразу выпрыгнул из кузова и забрал винтовку «Светку» у мертвого шофера. Тело после ранения слушалось уже неплохо. Ноги были в порядке. Только забинтованная левая рука и плечо все еще болели. Но перед поездкой Чодо отлежался в госпитале несколько дней и уже мог придерживать левой рукой ствол. Особенно в положении лежа.

Чодо залег с винтовкой за перевернутым соседним грузовиком, под которым взорвался фугас. Вжимаясь в мокрый снег, он слушал. Вокруг стреляли и кричали. В хвосте колонны взрывались снаряды. Повсюду висел дым. Но сквозь весь этот шум и дымовую завесу он слышал шаги. Много быстрых шагов. Немцы бежали к дороге. Они тоже воспользовались дымовой завесой. Ведь она мешала стрелять прицельно не только немецким пулеметчикам.

Эвенк не любил суеты. Он лежал в грязи, смешанной с таящим снегом, и ждал. Его дед, старый шаман, который в молодости был воином и охотником, учил: «Если враг идет, он думает о том, куда поставить ногу. Если враг испуган, то он начинает метаться и шуметь больше. Если враг кричит, то не слышит ничего вокруг, а только себя. Но если ты тихо лежишь и терпеливо ждешь, ты слышишь все. Ты слышишь, как мечется враг. Ты слышишь, как скрипит снег под его ногами. И когда ты слышишь его, а он не слышит тебя, ты получаешь над ним власть».

Наконец Чодо различил силуэты. Из тумана вынырнули фигуры — четверо в серых шинелях, двое из них с автоматами, бежали прямо на него. Чодо не торопился. Он выждал еще немного и выстрелил наверняка. Первый, с автоматом, упал, даже не вскрикнув — пуля вошла в лоб и вышла через затылок. Второй, с карабином, споткнулся о тело, и Чодо выстрелил из СВТ — 40 снова, точно пробив врагу сердце. Немец замертво рухнул на спину, не издав ни звука.

Оставшиеся двое залегли, открыли ответный огонь. Чодо перекатился за колесо, пули застучали по металлу, одна расплющилась о сталь рамы грузовика совсем рядом. Он подождал, пока стрельба стихнет — немцы перезаряжались. Улучив момент, он высунулся и выстрелил еще раз. Чодо стрелял из своей «СВТ» лежа, прижимаясь к земле за перевернутым грузовиком. Но он все-таки переоценил свои силы. Левая рука и плечо, плотно перевязанные после ранения, разболелись нестерпимо. Стиснув зубы, он продолжал сражаться, потому что другого выхода не было. Третий немец дернулся и упал, схватившись за простреленную шею. Четвертый побежал обратно.

— Не уйдешь, — прошептал Чодо.

Он прицелился. Еще один точный выстрел — и четвертый немец упал, сраженный пулей в затылок.

Лейтенант Горчаков услышал взрыв моста, когда его грузовик только начал тормозить. Водитель, молодой парень из партизанского полка Жабо, ударил по тормозам, и машина замерла, вильнув в сторону. Второй взрыв произошел в середине под одной из машин с зенитной установкой и зенитчиками. А третий фугас рванул позади, у замыкавшего колонну броневика. Тут же начали стрелять пушки и застрочили пулеметы. Подтвердились худшие предчувствия: немцы вновь прорвались к шоссе, устроив засаду возле моста, атаковав голову и хвост колонны.

— Из машин! — заорал Горчаков, выпрыгивая из кабины и падая в придорожную канаву, полную талой воды и грязи. — Саперы, за мной!

Он не знал, сколько их осталось. Два отделения, человек двадцать, не больше. Снаряд из немецкой пушки почти сразу попал в грузовик со взрывчаткой. Детонация убила почти всех, кто ехал в грузовиках впереди и сзади него. Но те, кто выжил, выскакивали из кузовов более или менее уцелевших машин, хватая оружие. Горчаков быстро огляделся: две машины сильно горели, обездвиженный транспорт наглухо перекрыл дорогу, немцы били из леса с юга, их артиллерийская батарея стреляла с правого фланга где-то в лесу напротив хвоста колонны. Но с северной стороны от шоссе пока было тихо. И нужно было действовать стремительно. Если не занять оборону, противник зайдет сзади и перебьет всех. Горчаков знал: времени в обрез. Как только противник почувствует слабину, так сразу и рванет добивать.

— Занять оборону вдоль машин! Прикрывать хвост колонны, чтобы немцы не обошли! — кричал он команды. — Пулеметы сюда! И окопаться!

Саперы орудовали саперными лопатками, ножами, просто руками, быстро устраивая неглубокие стрелковые ячейки в мерзлой земле, которая только начала оттаивать после зимы. Горчаков сам лег в одну из таких. Рядом был пулемет, обычный станковый «Максим». Горчаков взглянул в туман и выдал целеуказание расчету.

— Огонь! — скомандовал он.

Пулеметчик поймал в прицел вспышку немецкого пулемета в ста метрах слева. Очередь ушла в темноту. Вспышки от пулемета противника погасли. Горчаков не знал, убит ли вражеский пулеметчик, но главное — еще один пулемет, обстреливавший колонну, заткнулся. Лейтенант собирался показать немцам, что здесь, в хвосте колонны, их встретят огнем. Пусть знают, что просто так в этом месте к машинам, застрявшим на дороге, не подойти.

В центре колонны, где сгрудились санитарные грузовики, творился ад. Раненые кричали, молодая медсестра Валя, выскочив из кузова, огляделась и поняла: еще немного, и немцы прорвутся к грузовикам, перебьют всех. Они не пожалеют никого. Рядом возникла Полина, но и вдвоем они с трудом вытаскивали тяжелых раненых из кузова. Но помощь пришла с неожиданной стороны.

Комиссар Липшиц, который лежал в кузове, услышал стрельбу и взрывы. Голова у него кружилась, боль после операции еще была сильной, но инстинкт командира пересилил недомогание. Усилием воли он приподнялся на здоровом локте, потом попробовал встать. Другие раненые помогли ему. И, с их помощью, шатаясь, он вылез из кузова. Ноги у него подкашивались, голова кружилась, но он удержался, схватившись за борт. И, вроде бы, немного полегчало.

— Раненых вытаскивайте и тащите в канаву, — приказал Липшиц, и голос его прозвучал твердо. — Я здесь командую, как старший по званию.

— Мы и так тащим, — пробурчала Полина.

— Вы одни не справитесь, девки. Пусть раненые помогают друг другу эвакуироваться. Немедленно. Это приказ!

Он вытащил здоровой левой рукой из кармана форменных брюк-галифе наградной пистолет «ТТ» со звездой на рукоятке и поздравительной гравировкой от Ворошилова. Это оружие Липшиц всегда держал при себе, чтобы застрелиться, если возникнет опасность попасть в плен. Рука дрожала, но комиссар сжал зубы и заставил себя успокоиться.

— Товарищ комиссар, вы же тоже ранены, еле на ногах стоите! — сказала Валя, глядя на него с сочувствием.

— Ранен, — согласился Липшиц. — Но не мертв. А пока жив — я воюю, как и положено настоящему коммунисту. Тащите раненых, я сказал! Не отвлекайтесь!

Ему послышалось в тумане за дымовой завесой какое-то движение метрах в двадцати с юга. Он вспомнил свою пластунскую выучку, снял пистолет с предохранителя и выстрелил на звук — пуля ушла в темноту, и оттуда донеслись вскрик и ругательства на немецком. Липшиц усмехнулся, — криво, одними уголками губ, — и выстрелил снова, добив врага с левой руки.

Полина и Валя шустрее потащили раненых к канаве. А сами раненые начали выбираться из кузова, поддерживая тех, кто был совсем плох. Явление комиссара в качестве командира явно возымело действие. Своим личным примером преодоления боли ему удалось приободрить людей. Липшиц огляделся. Он увидел перевернутый грузовик с оружием — тот самый, что вез трофейные автоматы, боеприпасы к ним и ящики с гранатами. Взрывной волной его опрокинуло набок, брезент тента разорвало, но содержимое не сдетонировало и не сгорело.

— Чодо! — крикнул комиссар, пересиливая боль. — Помоги мне добраться до того грузовика. И собери всех раненых, кто может держать оружие. Пусть берут трофейные автоматы и гранаты. Будем держаться здесь, пока медики оттащат тяжелораненых в безопасное место.

Баягиров подскочил быстро. Он подхватил комиссара под здоровую руку, и они, пригибаясь, двинулись к перевернутому грузовику. Пули свистели над головой, одна чиркнула по борту в полуметре от них, но они добрались.

— Слушай меня, Баягиров, — сказал Липшиц прислонившись к колесу. — Организуй оборону по периметру. Раненых, кто может стрелять, вооружи и распредели в укрытия. Тех, кто не может, но держится на ногах, отправь помогать медикам. Самых неподвижных раненых — в кювет на северной стороне дороги. Медики пусть эвакуируют, а раненые пусть им помогают под прикрытием дыма. Понял?

Чодо кивнул и побежал исполнять. И уже через несколько минут из перевернутого грузовика вытаскивали ящики с оружием. Легкораненые, — кто с перевязанной рукой, кто с простреленной ногой, кто с контузией, но еще способный держать оружие, — занимали позиции между санитарными машинами. Раненые потяжелее хватали гранаты и ложились в грязь, готовясь подороже продать свои жизни.

Липшиц, шатаясь, организовал оборону, подбадривая бойцов. Его голос, хриплый от боли, звучал твердо:

— Держитесь, братцы! Не отдадим фашистам наших тяжелораненых! Бейте прицельно! Экономьте патроны!

Когда немецкая цепь попыталась сблизиться, пройдя сквозь туман и дым, ее встретил залп из десятка автоматов. Несколько солдат сразу упали в снег, остальные залегли. Липшиц вытер пот со лба и улыбнулся сквозь боль. Первая атака была отбита. Но он знал: это только начало.

Афганец прикрывал командира. Он появился из дыма внезапно, как призрак — серая тень среди серой мглы. Первый немец даже не успел вскрикнуть — клыки сомкнулись на горле, разрывая артерии. Тело обмякло, рухнуло в талый снег на обочине, а пес уже кинулся ко второму, который пытался наставить на него карабин.

Пес прыгнул, уходя с линии огня. Пуля просвистела над головой. Но немец упустил шанс попасть в овчарку. Передернуть затвор для нового выстрела он уже не успел. Афганец вцепился ему в руку, сжимающую оружие, — острые зубы мгновенно прокусили кожу и мышцы, добрались до кости. Немец заорал, выпустил карабин, попытался ударить пса ногой, но Афганец уже отскочил, чтобы атаковать шею, потом прыгнул. Когда и со вторым немцем было покончено, Афганец почуял других врагов. Четвероногих.

Хромоногий Торн стремительно несся прямо на него. Он сразу кинулся к горлу, но Афганец был быстрее. И он не хромал. Ловко извернувшись, он ушел в сторону, а потом, когда челюсти Торна щелкнули рядом, даже не зацепив, он сам набросился стремительно сбоку, впившись в горло противника и быстро одолев его в честной схватке.

Но тут из дымной мглы вынырнула вторая вражеская собака. Черная, огромная, с красными подпалинами вокруг глаз, похожими на ожоги. Хельд кинулся в драку. Афганец успел развернуться, принял удар на грудь, но был сбит с ног, потому что вражеский пес оказался массивнее. Развивая успех, Хельд сразу прыгнул вперед, и его челюсти сомкнулись на холке Афганца, разрывая шкуру, впиваясь в мышцы. Боль была острой, как удар ножа, но пес-попаданец даже не взвизгнул. Он рванулся всем телом, вырвался и цапнул врага за лапу, хрустнув его костью. Хельд рыкнул, отскочил и развернулся, захромав на правую заднюю ногу. В его глазах горела лютая ярость.

Хельд хромал, но не сдавался. Черный пес был выращен и обучен для убийств, и боль лишь разжигала в нем ярость. Он припал на передние лапы, оскалился. Из его пасти капала слюна, смешанная с кровью Афганца. Глаза свирепого пса горели красным в отсветах пламени горящих машин колонны.

Собаки сражались насмерть. Два пса кружили друг вокруг друга, рыча, оскалив клыки. Хельд, несмотря на поврежденную лапу, был все еще опасен. Он кидался яростно, пытаясь добраться до противника, но Афганец уклонялся, сам переходя в атаку. Он укусил врага за ухо, разорвал его, Хельд взвизгнул, но не отступил.

Афганец просчитал противника за доли секунды. Он тяжелее, сильнее, но уже хромает на правую заднюю — значит, будет давить массой, постарается взять наскоком. Но, Афганец был не просто собакой. В прошлой жизни он был лейтенантом Андреем Кондрашовым, разведчиком, прошедшим Афганистан. И он умел действовать тактически грамотно.

Противник имел преимущество в весовой категории, но Афганец пошел на хитрость. Он припал на передние лапы, изображая усталость, приоткрыл горло и отступил на шаг, заставив Хельда броситься вперед. И в тот момент, когда черная собака рванулась навстречу и опасно приблизилась, Афганец ушел вниз и вбок, поднырнув под челюсти противника. Зубы Хельда щелкнули впустую, а Афганец уже снова вцепился ему в заднюю лапу — ту самую, раненую. Снова хрустнули кости.

Хельд взвыл, — впервые за эту схватку. Он дернулся, извернулся, попытался цапнуть за бок, но Афганец не отпускал. Он рвал мышцы на ноге, добиваясь, чтобы противник потерял подвижность. Хельд пытался достать Афганца клыками, но не смог — угол был неудобный. Толстая и короткая шея вражеского пса не позволяла ему в ближнем бою как следует довернуть голову со страшными челюстями. Но бок противника он все-таки немного зацепил.

Афганец тут же отпустил истерзанную лапу врага и отскочил в сторону. Хельд начал разворачиваться, хотел прыгнуть, но разодранная задняя лапа на этот раз совсем подвела. И вместо прыжка он завалился набок. Афганец воспользовался этим, стремительно атаковав и схватив вражеского пса за горло. Хельд пытался отбиваться лапами, царапал Афганца когтями.

Но все было тщетно. Хельд не ждал такой ярости от противника. Он был сильнее, массивнее, увереннее, но Афганец дрался не как пес. Он дрался как человек, которого учили убивать быстро и без жалости. Пес-попаданец держал прочно, прижав врага к рыхлому талому снегу, смешанному с дорожной грязью. Вскоре большой черный пес захрипел, захлебываясь собственной кровью. Он дернулся еще несколько раз и затих навсегда. Афганец отступил, тяжело дыша, кровь врага капала из его пасти. Шкура на боку была разорвана, рана на холке сильно болела. Но он выстоял и победил в поединке с врагом, который оказался сильнее, но глупее.

Угрюмов пришел в себя окончательно. Его спас танковый шлем с защитными дугами валиков. На войне он заимел привычку всегда надевать его в броневике вместо папахи или фуражки. И все равно от сильного удара голова раскалывалась. Из-под шлема из ссадины текла кровь. Во рту тоже ощущался привкус крови. Перед глазами плясали красные всполохи. Левая рука висела плетью, а плечо сильно болело — видимо, вывих или даже перелом. Левая нога плохо слушалась после сильного ушиба. Но он видел, что происходит, и понимал: оборону нужно немедленно организовать хотя бы здесь, в голове колонны, где горели подбитые машины, а немцы уже бежали в атаку от леса с южной стороны Варшавского шоссе.

— Савкин, — сказал он пулеметчику, который помогал ему выбраться, — где зенитная установка?

Тот ответил:

— Одну разбило взрывом, тащ майор, но вторая уцелела! Вон там!

Угрюмов присмотрелся. Одна счетверенная установка «максимов» М-4 перевернулась вместе с грузовиком при взрыве. Но вторая по-прежнему стояла на грузовике, который с виду не сильно пострадал. И зенитные пулеметы в кузове смотрели стволами в небо. Их можно было опустить и пустить в дело! И поскорее.

— Кто у пулеметов? — спросил Угрюмов.

— Сержант Козырев был, да его на моих глазах пулеметной очередью скосило. Из расчета не знаю, кто там остался. Всех, по-моему, осколками посекло.

Угрюмов выкрикнул:

— Нам нужно туда!

Савкин, сам контуженный, с кровоточащей раной на лбу, в таком же танковом шлеме, подхватил командира под локоть и потащил к грузовику. Пули свистели над головой, очередь ударила в борт кузова, вышибая щепки из досок. Но все-таки они добрались. Как выяснилось, возле грузовика с зенитной установкой прятались трое. Двое бойцов из расчета и водитель, который, в отличие от многих других, уцелел, хотя немцы в первую очередь стреляли именно по кабинам грузовиков.

— Слушай приказ! — заорал Угрюмов оставшимся бойцам. — Развернуть установку в сторону леса! Огонь на подавление по вспышкам их пулеметов!

Бойцы засуетились, опуская стволы. Через минуту четыре «максима» дружно ударили. Ленты поползли из коробок, грузовик задрожал от вибрации. Очереди слились в сплошной гул. Трассирующие пули прошили темноту, устремляясь к лесу, срезая ветки с деревьев и заставляя немецких пулеметчиков нервничать.

Угрюмов сам смотрел в бинокль, пытаясь корректировать стрельбу. И он видел, как падают фигуры вражеских пехотинцев под шквальным огнем. Холодная ярость затмила боль.

Внезапно рядом упал боец, сраженный наповал пулей в голову. Второго бойца расчета тоже нашла пуля. Простреленная правая рука у него больше не действовала. Тогда Угрюмов сам встал к пулеметной установке и снова взялся за пулеметные рукоятки.

— Слева, тащ майор! Немцы вдоль реки голову колонны обходят! — крикнул Савкин, отслеживая подачу лент.

И, развернув четырехствольный «Максим» на турели, Угрюмов направил очереди к реке, отсекая немцев плотным огнем. В этот момент все вокруг начал заволакивать дым из дымовых шашек.

Смирнов бежал первым. Взвод автоматчиков растянулся цепочкой, обходя немецкую батарею с фланга. Туман помогал — скрывал их движение, глушил шаги. Немцы, увлеченные обстрелом колонны, не ждали удара с той стороны, откуда, по их расчетам, некому было атаковать.

— Гранаты к бою! — скомандовал Смирнов, когда в просвете между деревьями увидел орудийную прислугу возле пушек.

Два немецких легких полевых орудия продолжали стрелять по колонне, застрявшей на шоссе. По шесть человек сновали у каждой пушки. Вокруг на поляне стояли ящики со снарядами. Немолодой офицер с биноклем командовал артиллеристами.

Первая же граната взорвалась прямо в ящике со снарядами. Взрыв был страшный — детонация части боекомплекта батареи разметала все вокруг, убив сразу половину расчета и оглушив остальных. Вторая граната упала под ноги офицеру — тот отлетел назад в клубах огня и дыма.

— В атаку! — заорал Смирнов, вскидывая автомат.

Автоматчики выскочили из молодого ельника и тумана, поливая уцелевших немцев очередями. Бой был коротким и жестоким — каких-то три минуты, и батарея замолчала. Смирнов, тяжело дыша, обошел позиции. Девять убитых немцев, двое раненых. Один пытался отползти в лес — его добил выстрелом в затылок один из десантников. Второго закололи. А офицера нашли в кустах с животом, распоротым осколками. Он был мертв.

— Орудия развернуть! Выставить на прямую наводку против немцев! — приказал Смирнов. — Закрепиться здесь! Огонь по просеке, откуда немцы подходят!

Он знал: если они удержат эту маленькую батарею и грамотно используют ее, то немецкая атака скоро захлебнется.

Панасюк не любил долго думать. Старшина вообще считал, что на войне лишние мысли только мешают. Есть приказ — выполняй. Нет приказа — действуй по обстановке. А обстановка сейчас была хуже некуда.

— Огонь по вспышкам! Не давай им поднять головы! — командовал он, перебегая от одного пулеметного расчета к другому.

Пулеметчики его взвода держали левый фланг. Они били туда, где немецкая пехота пыталась прорваться к центру колонны. Ленты подносили, меняли стволы, оттаскивали убитых и раненых — все это под непрекращающимся огнем. А потери нарастали с каждой минутой боя.

Панасюк сам лег за один из пулеметов, когда увидел, что расчет выведен из строя — пуля попала в глаз пулеметчику и вырвала кусок затылка на выходе. Второму номеру прострелили правую руку, но он продолжил подавать ленту левой. Старшина отодвинул безжизненное тело пулеметчика в сторону и нажал на спуск. Пулемет снова начал стрелять короткими очередями.

— Товарищ старшина! — крикнул кто-то. — Слева тоже немцы! Обходят вдоль реки!

Панасюк развернул пулемет. В тумане, метрах в пятидесяти, двигались фигуры. Много фигур. Целый взвод. Он дал очередь — длинную, в пару дюжин патронов. Фигуры попадали. Но на их месте появились новые. А вражеские пушки продолжали стрелять. И их снаряды рвались все ближе.

— Держаться! — заорал Панасюк. — Держаться, мать вашу! Не пропустим фрицев!

И тут в помощь им из грузовика застрочила пулеметная установка М-4, а потом почему-то перестали стрелять немецкие пушки…

В центре колонны бой становился все ожесточеннее. Легкораненые, вооруженные трофейными автоматами из перевернутого грузовика, держали оборону по периметру санитарных машин. Под командованием комиссара Липшица они с трудом отбивались от немцев, которые уже достигли колонны и пытались просочиться между машинами. Валя и Полина, не обращая внимания на пули, вытаскивали тяжелых раненых и оттаскивали их в канаву с северной стороны.

— Третий! — крикнула Валя, выпрямляясь. — Еще один там! Я сейчас!

— Нет! — Полина схватила ее за руку. — Слишком опасно. Машина горит!

— А внутри человек! — Валя вырвалась и побежала.

Пламя уже лизало брезент, дым валил густой, черный. Валя вскочила в кузов, кашляя, задыхаясь. Раненый лежал в углу — молодой парень с перевязанной головой, без сознания. Она подхватила его под мышки, потащила. Край брезента обрушился, закрывая выход. Валя рванула его, обжигая руки, но все-таки протиснулась наружу, вытаскивая раненого.

Пуля пролетела в нескольких сантиметрах от ее виска. Валя услышала только неприятный близкий свист, но не обратила внимания. Она тащила раненого, падала, вставала, тащила снова, пока не добралась до канавы.

— Ты жива? — спросила Полина, подбегая к ней после того, как сама дотащила до канавы очередного раненого бойца.

— Жива, — прохрипела Валя, глядя на свои обожженные руки. — А он? Он жив?

Полина проверила пульс у раненого, склонилась к груди, послушав, как дышит. Потом сказала:

— Жив. Ты спасла его.

Руки у Вали болели после ожога. Ей хотелось плакать, но слез не было. Вокруг по-прежнему летали пули и стелился едкий дым, но пушки, кажется, больше не стреляли.

Ловец метался между машинами, разбрасывая дымовые шашки. Белый дым клубился, заволакивая дорогу, смешиваясь с туманом, и немецкие стрелки начали терять цели. Но он знал, что это лишь отсрочка. Противник скоро перегруппируется, поняв, что дым скрывает не только русских, но и немцев. Они подойдут ближе, просочатся между горящих грузовиков, и тогда начнется рукопашная.

Тем временем Ловец, закончив разбрасывать дымовые шашки, вернулся в центр колонны, чтобы взять еще. Там он увидел, что Липшиц и Чодо организовали оборону в центре, а Валя и Полина вытаскивают раненых из горящего грузовика. Лица девушек были перепачканы копотью и кровью — чужой, не своей. Они работали молча, сосредоточенно, как будто вокруг не свистели пули и не рвались снаряды.

— Полина! — крикнул Ловец. — Сколько еще у вас раненых?

— Четверо! — ответила она, не оборачиваясь. — Двое совсем тяжелые.

— Вы не видели Клавдию? — спросил он.

Но обе отрицательно покачали головами. А он с самого начала боя искал повсюду Клаву, но не находил ее.

Сразу после первых взрывов на шоссе Ковалев собрал свой взвод в канаве на северной стороне шоссе и отправился на разведку, направившись прямиком к лесу. Он не дожидался приказов от Угрюмова или от Ловца, думая, что оба погибли при подрыве в голове колонны. Да и от хвоста до головы всей этой вереницы машин было достаточно далеко. Не докричаться, а рация не работала после встряски.

Воспользовавшись тем, что вражеская засада вроде бы находилась с южной стороны от дороги, и все внимание немцев было в этот момент сосредоточено на добивании грузовиков и броневика, который все еще стрелял, Ковалев решил обойти хвост колонны по северной стороне, потом пересечь дорогу в тумане так, чтобы не увидели немцы. После чего зайти к ним неожиданно с тыла. Но впечатление, что в лесу к северу от шоссе никого не было, оказалось обманчивым.

Глаза опытных разведчиков быстро привыкли к туману, подсвеченному заревом пожарища, быстро охватившего несколько взорванных машин. Продвигаясь между черными силуэтами деревьев, Ковалев заметил движение, — несколько человек в белых маскхалатах, выделявшихся на фоне грязного подтаявшего снега возле дороги. Во всполохах пожара Ковалев сразу обратил внимание, что одеты они точно так же, как советские десантники. Но шли они как-то не так. Слишком осторожно. Слишком бесшумно. И никаких эмоций при нападении немцев на советскую колонну не проявляли.

— Вася, — позвал он негромко. — Глянь вон туда. На десять часов. Что видишь?

Василий Суслов, молодой сибиряк, тоже охотник со стажем и меткий стрелок, как и сам Ковалев, прильнул к оптике своей винтовки, всмотрелся. В тумане и темноте даже его зоркие глаза различили немногое, но он уловил то же, что и Ковалев — неестественность движений, слишком правильные интервалы между фигурами и никаких эмоций.

— Не наши, командир, — сказал он негромко. — Слишком правильно идут. Слишком безразлично. Наши десантники уже кинулись бы на помощь своим в колонне. А эти крадутся по лесу и молчат, как призраки. На нападение немцев никакого внимания. Похоже по поведению, что переодетые диверсанты.

Ковалев кивнул. Он и сам это сразу почувствовал, — тем инстинктом, который вырабатывается у разведчиков после многих выходов в тыл врага. Война учит многому, и одно из главных умений — это отличать своих от чужих по мелочам, по тому, как человек двигается, как переступает с ноги на ногу, как поправляет оружие. Эти ряженые были не такими, как те десантники, форму которых они позаимствовали. Они вели себя по-другому, чем сразу выдавали себя с головой.

«Хитрые суки, — подумал Ковалев. — Не лезут в основную заваруху, а пробираются куда-то целенаправленно. Похоже, у них совсем другая задача».

Взвод Ковалева — двадцать три человека, костяк отряда. Разведчики и снайперы. Они прошли с Ловцом десятки километров через мерзлые леса, еще с Поречной. Опытные бойцы. Ковалев сам отбирал их из заплутавших десантников, сам учил всем премудростям полевой разведки. И он знал: сейчас настал их час.

— Слушайте приказ, — сказал он тихо. — Те, кого мы увидели в лесу к северу от шоссе — не наши. Это переодетые немцы. Диверсанты. Они не вмешиваются пока в бой, не стреляют сейчас, потому что идут на свое задание. Видимо, они ждут, когда мы ослабим оборону, чтобы ударить в спину, напав с другой стороны от шоссе. Хотят неожиданно подойти под видом наших. Возможно, они будут изображать подход подкрепления, чтобы приблизиться вплотную, а потом расстрелять оставшихся защитников колонны в упор. Мы не знаем точно, какое у них задание. Но это не так важно, потому что наша задача — перехватить их и уничтожить. Главное, не дать им их задание выполнить. Это понятно?

Вопросов не было. Разведчики быстро рассредоточились по обочине, готовые скользнуть в лес наперерез врагам. Ковалев подал знак — и они исчезли в тумане среди деревьев, как призраки.

Дым и туман смешались в единое молочное марево, в котором звуки стрельбы и крики раненых превращались в причудливый звуковой фон. В воздухе повис запах гари, жженной резины и пороха. Ловец метался между машинами, разбрасывая последние дымовые шашки, когда услышал за спиной знакомый звук — свирепое рычание, смертельный хрип и жалобный взвизг умирающей собаки.

— Афганец! — крикнул он, почувствовав страх за четвероногого друга и поспешив в ту сторону.

Пес-попаданец стоял над поверженным Хельдом, тяжело дыша, кровь капала с его разорванной холки и разодранного бока. Шерсть свалялась, один глаз заплыл, но в другом горел все тот же ледяной огонь — человеческая ярость, смешанная со звериной силой. Афганец сделал шаг к Ловцу. Пес пошатнулся, но устоял, взглянул в глаза человеку.

«Их было двое, командир, — уловил Ловец мысль. — Одного я убил, но тут второй прибежал и накинулся. С ним я тоже справился. Собак послали враги. Я слышу их. Они идут…»

Ловец присел рядом, подхватил пса под грудь, помогая удержаться на лапах, быстро осмотрел раны. Они выглядели рваными, кровоточащими, но не смертельными, если вовремя оказать помощь. Он разорвал индивидуальный пакет и замотал бинтом холку, потом правый бок овчарки.

— Лежи здесь, — сказал он, укладывая пса за колесом подбитого грузовика. — Я вернусь.

«Не уходи… — мысль была слабой, почти угасающей. — Они идут за тобой. За нами обоими…»

Но Ловец уже поднял винтовку и скользнул в дым. В засаду.

Организовав нападение на колонну, Франц Зибер сделал первый шаг к своей цели. На фоне стрельбы у дороги он двигался бесшумно сквозь лес. Они обходили застрявшую колонну с севера, там, где туман сгущался в лесу, и не звучало ни единого выстрела. За гауптштурмфюрером шли Шкловский и четверо прибалтов: Штайнер, Бергер, Петраускас и Мяги. А двое кинологов шли впереди, придерживая собак на коротких поводках: Беккер с немного хромающим Торном и Фостер с Хельдом.

Остальные, арийцы во главе с Отто Тильдом, — прикрывали, шли позади от первой группы на некотором расстоянии. Граф Игнатьев тоже остался с ними, чтобы «запудрить мозги большевистской сволочи», как он выразился, если придется столкнуться с красноармейцами лицом к лицу. Зибер дал задание этой арьергардной группе не только подстраховывать переднюю, оставаясь на достаточном отдалении позади, а и заодно сосредоточиться на поиске Ловца в хвосте колонны.

Зибер и его люди вели поиск Ловца по центру. Русские сосредоточили все внимание на юге, откуда били немецкие пушки и пулеметы, а пехота бежала в атаку. Но с северной стороны от дороги никто из красноармейцев не ждал удара, уверившись, что немцы устроили засаду только с южной стороны от шоссе. И, конечно, никому из русских не могло прийти в голову, что это Зибер так задумал специально для отвлечения их внимания на одну сторону, чтобы самому спокойно пробраться в тыл обороняющимся у дороги и найти Ловца в длинной веренице поврежденных машин.

План казался самому Зиберу безупречным. Но тут в дело вмешался дым. И не только от горящей техники на шоссе, а и искусственный, исходящий из дымовых шашек, разбросанных русскими, видимо, для того, чтобы под прикрытием дыма попытаться эвакуировать раненых. И точно! Зибер увидел, как санитарки тащат раненых к обочине из горящих грузовиков. Но вот незадача: в этом дыму было совершенно непонятно, где находится сам Ловец.

Возможно даже, что этот неуловимый советский диверсант погиб при взрыве фугасов или при попадании снарядов из орудий гауптмана Кранца? Впрочем, Зибер плохо в такое верил. Это было бы чересчур легко. А день выдался трудным с самого начала. Да и нападение на русскую санитарную колонну происходило не совсем так, как рассчитывал Франц. Ну, кто же мог знать, что обороняющиеся смогут быстро ответить такой плотностью пулеметного огня, сбив первый атакующий порыв немецкой пехоты?

— Черт, — воскликнул Зибер, глядя из леса на дымное марево. — Где же этот проклятый Ловец? Не прочесывать же каждый грузовик в его поисках!

Штайнер, латыш наполовину, с лицом хищной птицы и злыми карими глазами, всмотрелся в туман и предположил:

— Вероятно, их командир ближе к голове колонны, герр гауптштурмфюрер.

— Что ж, тогда мы идем туда, — сказал Зибер.

Вдруг ему показалось, что в дыму бегает большой пес. Возможно, то была игра света и теней от языков пламени, но в голову Францу пришла новая идея. Он приказал:

— Беккер, спусти Торна. Пусть идет по следу их собаки. А собака обязательно приведет нас к своему хозяину.

Беккер отстегнул поводок, шепнул команду искать другую собаку. Торн, несмотря на хромоту, рванул вперед, припадая к земле и вынюхивая следы. Вскоре он исчез в дымном мареве возле дороги. А они продолжали осторожно пробираться по лесу в темноте, подсвеченной пламенем пожара, пытаясь сквозь дым высматривать Ловца в бинокли на фоне горящих грузовиков.

Они прошли уже почти вдоль всей колонны. А Торн все не возвращался. И это злило Зибера.

— Где твоя псина, Беккер? — спросил он. — Может, сам пойдешь туда и поищешь своего пса в дыму?

Беккер не сказал ни слова, а покорно проверил оружие и пошел в сторону колонны, но Франц все-таки передумал, приказав другое в последний момент:

— Нет, пока останься. Лучше ты, Фостер, спусти Хельда. Он проворнее.

И действительно, Хельд оказался успешнее. Через несколько минут из облаков дыма, скрывших дорогу, раздался его лай — пес нашел то, что искал!

Ковалев с разведчиками шли по следу. Фигуры в белых маскхалатах советских десантников крались параллельно горящей колонне, держась в стороне, за деревьями леса, чтобы не быть замеченными с шоссе. Всего Ковалев насчитал четырнадцать человек. В арьергарде шли шестеро. И еще восемь — в передней группе, которая маячила подальше метров на сто пятьдесят. Двое — впереди, остальные растянулись цепочкой. И эти двое передних — с собаками на поводках.

Разведчики зашли по дуге и следили за действиями диверсантов, находясь глубже в лесу. Они подбирались к врагам осторожно, чтобы не быть замеченными. Впрочем, бой, продолжавшийся на шоссе, глушил все звуки. А вражеские диверсанты точно кого-то искали. Для этого даже служебных собак приволокли. Ковалев подумал, что Угрюмова, который, разумеется, представлял для немцев большую ценность, как очень значительный советский командир. Не каждый же день немцы могут похвастаться, что взяли в плен майора государственной безопасности? Да еще и начальника Особого отдела всего Западного фронта! Вот только, раз они знают о перемещениях Угрюмова, значит, предатель сидит где-то в важном штабе.

— Передай по цепи, — шепнул он Суслову. — Без команды не стрелять. Подойдем поближе и ударим с фланга по замыкающим. Приготовить глушители. Снимем всех тихо. Их всего шесть человек. А основную группу потом зажмем между нами и шоссе. И никуда они от нас уже не денутся.

Разведчики прикрутили глушители к стволам и сократили дистанцию до сорока метров. Ковалев лучше разглядел ряженых диверсантов: точно чужие, не советские. Слишком строгие и неулыбчивые лица, слишком аккуратная выправка. Не то что десантники Казанкина, вымотанные неделями в тылу врага, но все равно улыбающиеся. Эти же выглядели хорошо откормленными суровыми вояками, полными сил.

— Огонь! — рявкнул Ковалев, когда группа немцев поравнялась с засадой.

Винтовка Ковалева и три автомата с глушителями ударили почти одновременно. Двое немцев рухнули в снег, даже не вскрикнув. Но третий схватился за простреленное левое плечо и упал на колено, тут же открыв ответный огонь тоже из советского автомата, оборудованного глушителем. Пули защелкали вокруг, сбивая ветки. Но стрелок не успел ни в кого попасть, как тоже рухнул на подтаявший снег с пробитой головой.

— Что вы делаете! — заорал граф Игнатьев. — Мы свои! Не стреляйте, дураки! Свои мы!

Голос у белоэмигранта был зычный, уверенный, с южным говорком — точь-в-точь как у десантников из Ростова-на-Дону, которых Ковалев встречал немало. На мгновение разведчики замешкались.

Но секундная заминка сразу стоила жизней двоим бойцам. Отто Тильд, успевший упасть и перекатиться, дал очередь из автомата. Суслов, сибиряк, стоявший рядом с Ковалевым, дернулся и осел, схватившись за пробитую грудь. Рядом с ним упал и разведчик Гаспарян, которому пуля попала в висок.

— Врешь, гад! — крикнул Ковалев. — Не наши они! Бей!

Бой завязался в упор. Тихо ликвидировать арьергардную группу не получилось. Но разведчики Ковалева уверенно теснили оставшихся немцев. Те сражались отчаянно, понимая, что на стороне русских, выдвижение которых они прозевали, значительное численное преимущество. И что пощады не будет. Шарфюрер Оскар Добс, раненный в ногу, отстреливался из-за ствола сосны и кидался гранатами, пока его самого не накрыли гранатой. А гауптшарфюрер Тильд, будучи раненым в бедро и в плечо, пытался уползти под старую разлапистую ель, но его настигли еще две пули, одна из которых оказалась смертельной.

— Сдаюсь! — закричал Игнатьев, он бросил автомат, встал на колени и поднял руки. — Не стреляйте! Я русский! Меня заставили… Я стрелял в воздух.

Ковалев подскочил к нему, схватил за воротник, приставил нож к горлу, крикнул прямо в ухо:

— Кто ты? Говори, сука! Или умрешь!

— Граф Игнатьев Алексей Сергеевич, — прохрипел белоэмигрант. — Я уехал из России, жил в Париже с 18-го года. Никого не трогал. Немцы, когда пришли в Париж, заставили служить им… Переводчиком.

Ковалев спросил:

— Какое задание у вашей группы?

Граф замялся, понимая, что, если его не убьют эти, то потом отомстят те. А у него остались жена и трое детей во Франции. Но все-таки он выдавил:

— Особую группу СС послали за вашим Ловцом. Командует гауптштурмфюрер Франц Зибер.

— Где он? — Ковалев встряхнул графа, сильно ухватив за подбородок, обросший щетиной.

— Впереди, — промямлил Игнатьев, показав глазами в сторону головы колонны. — Ищут вашего командира с собаками. У Зибера приказ — взять живым или мертвым.

— Сколько их всего? — уточнил Ковалев.

Граф пробормотал:

— Восемь. С двумя собаками.

Ковалев убрал нож и, оттолкнув пленного, приказал:

— Связать его! Оставить с ним двоих конвойных. Допросим потом. Остальные — за мной! Надо успеть перехватить этого Зибера и его друзей!

Он оглядел своих. Цену его взвод заплатил немалую. Четверо убитых и пятеро раненых. Но те разведчики, кто остался, смотрели на него с той жестокой решимостью, которая бывает у людей, которые хотят отомстить за своих. За Суслова, за Гаспаряна и за остальных.

— За мной! — повторил Ковалев и побежал в туман.

Разведчики, оставив позади в лесу своих раненых, пленного графа и двоих конвойных, рванули вперед сквозь лесную чащу, продолжая догонять оставшихся вражеских диверсантов. Лыжи их сгорели вместе с машинами. И потому они не могли слишком быстро пробираться сквозь подтаявший, но все равно еще толстый снежный покров. Проваливаясь по пояс в некоторых местах, они все-таки нагоняли группу Зибера. Но не так быстро, как хотелось бы Ковалеву. А он знал: каждая секунда на счету. Если Зибер доберется до Ловца раньше, чем они успеют перехватить его, командиру угрожает смертельная опасность.

В центре колонны, где сгрудились санитарные машины, бой становился все ожесточеннее. Немецкая пехота, оправившись от первого шока, вызванного неожиданным яростным отпором со стороны разбитой колонны, снова пошла в атаку. Пули крошили доски кузовов, где они еще не успели сгореть, разбивали остатки кабин, высекали искры из металлических частей машин.

Комиссар Липшиц, привалившись спиной к колесу перевернутого грузовика, стискивал в здоровой левой руке рукоятку трофейного автомата, подвешенного на ремне на шею поверх перевязи, в которой покоилась его правая рука. Правое плечо горело огнем, повязка намокла от крови, но он не обращал внимания. Глаза его, воспаленные от бессонницы и дыма, вглядывались в туманное марево, откуда то и дело выскакивали серые фигуры.

— Держать оборону! — кричал он, когда очередная цепь немцев попыталась просочиться между горящими машинами. — Бей прицельно! Не давай им подойти!

Раненые, воспользовавшиеся оружием из перевернутого грузовика, наполненного трофеями, встретили вторую волну атакующих плотным огнем. Десяток автоматов снова ударили почти одновременно. Несколько немцев упало, остальные залегли, но тут же открыли ответный огонь.

— Патроны беречь! — командовал комиссар. — Бей короткими! По три — пять выстрелов! Не больше!

Чодо Баягиров лежал за штабелем ящиков, прижимая к плечу винтовку «СВТ». Левая рука, перевязанная и подвешенная на марле, ныла, но он держался. Он ждал. Его дед, старый шаман, учил: «Не торопись, внук. Пусть враг сам придет к тебе. И тогда ты встретишь его точным выстрелом».

И они пришли. Трое немцев, отделившись от основной цепи, попытались обойти санитарные машины с фланга, где, как им казалось, оборона была слабее. Чодо выстрелил дважды. Двое упали и больше не шевелились. Третий, молодой парень с перекошенным от страха лицом, побежал обратно, но Чодо настиг его третьим выстрелом.

— Хорошо стреляешь, таежник, — заметил Липшиц.

— Дед научил, — коротко ответил Чодо, перезаряжая винтовку.

Полина и Валя уже не вытаскивали раненых — некого было вытаскивать. Те, кто еще мог двигаться, сами выползли из кузовов и теперь, вооруженные винтовками и гранатами, лежали в грязи, ожидая новой атаки немцев. А те, кто не мог, остались в канаве. И тащить их дальше не было ни сил, ни времени. Да и уверенности не было, что в том лесу безопасно, потому что девушки слышали звуки боя и с той стороны.

— Полина! — крикнула Валя, перебегая от одной машины к другой с трофейным автоматом. — У меня патроны кончаются!

— У меня тоже! — ответила Полина, стреляя из тяжелого «Парабеллума» — пистолета, найденного в перевернутом грузовике, в разбитом ящике с трофейным оружием. — Держись! Скоро наши подойдут!

Она не знала, подойдут ли? Ближе к голове колонны все еще стреляла зенитная установка Угрюмова, в разных концах строчили пулеметы Панасюка и отстреливались саперы Горчакова. Но здесь, в центре, они и раненые остались совсем одни. И немцы, видимо, это чувствовали.

Новая атака началась внезапно. Из дыма вынырнули еще сразу восемь фигур. Они бежали прямо на позиции раненых, стреляя на ходу из автоматов.

— Огонь! — заорал Липшиц, направляя левой рукой оружие в сторону противника.

Отделение, составленное из раненых, способных стрелять, встретило неприятеля дружным залпом. Несколько немцев упало, но остальные продолжали приближаться, перебегая зигзагами. За первой группой подбегали и другие. Дым от дымовых шашек уже немного рассеялся. И при свете от пламени горящих машин было видно, как расстояние сокращалось с каждой секундой: тридцать метров, двадцать, десять…

— Гранаты! — крикнул комиссар, выдергивая чеку.

Рвануло сразу с трех сторон. Осколки косили и немцев, и своих — трое раненых, лежавших слишком близко к переднему краю, затихли навсегда. Но атака захлебнулась. Оставшиеся в живых немцы отскочили назад и залегли в канаве, но продолжали стрелять. Валя кинулась вперед, чтобы опять перевязывать тех раненых, в кого немцы снова попали.

— Валя! — Полина схватила девушку за руку. — Ты ранена?

— Нет, — ответила та, хотя по щеке текла кровь из рассеченной мелким осколком брови, а на руках выскочили волдыри от ожогов. — А ты?

— Царапина, — Полина кивнула на разорванный левый рукав, под которым виднелась кровоточащая длинная рана, оставленная осколком гранаты, задевшим руку лишь вскользь. — Держись, Валечка. Еще немного.

И они держались. Раненые стреляли, перезаряжались, снова стреляли. Патронов оставалось все меньше, а немцы не кончались.

Афганец почуял запах смерти раньше, чем Ловец услышал приближение Зибера. В тумане над Варшавским шоссе смешались дым от горящих грузовиков и от дымовых шашек, гарь от тротила, запах крови и талого снега. Где-то слева все еще строчили пулеметы Панасюка. Справа и южнее в лесу рвались гранаты — там взвод Смирнова добивал немецкую батарею. А с севера в молочной мгле быстро двигался человек в советской десантной форме и серой лыжной шапочке.

Франц Зибер нашел собак: когда Хельд залаял, направление сразу определилось. Зибер побежал в ту сторону, откуда слышались звуки, и почти сразу споткнулся о труп Торна. Чуть дальше в луже крови лежал и Хельд с перегрызенным горлом. А впереди, за передним колесом подбитого, но не сгоревшего грузовика, тяжело дышал еще один пес. Он был ранен и забинтован, но глаза его оставались открытыми и смотрели на Франца с ненавистью, которая не могла быть просто собачьей.

— Teufelshund! — воскликнул Зибер, наклоняясь к псу. — Дьявольская собака! Вот ты какая. И вправду силен, раз загрыз двоих, даже Хельда. Где же твой хозяин? Это он перевязал тебя?

В ответ раненый пес лишь хрипло прогавкал.

Франц мог бы пристрелить эту овчарку сразу. Но подумал, что тогда псина умрет слишком легко и быстро. Потому Зибер потянул из ножен штык-нож. Ему захотелось, чтобы раненый пес умирал долго, мучительно и жалобно скулил перед смертью. Тогда его хозяин, наверняка, услышит и прибежит на этот скулеж. Но, Франц не успел расправиться с собакой, как из дыма со стороны задней части грузовой машины уже вышел Ловец. И он нацеливал ствол винтовки.

Все решали мгновения. Кого-то другого Ловец убил бы обязательно. Но Зибер обладал отменной реакцией. Он перекатился в сторону и выстрелил из автомата, висевшего на груди на ремне. Пуля Ловца прошла мимо. Но и очередь Зибера в самого Ловца не попала, потому что и он обладал реакцией не хуже, чем немецкий диверсант, и легко ушел с линии огня, отскочив в сторону и оказавшись сзади машины, за металлической рамой грузовика, по которой и пришлись попадания. Пули отрикошетили от металла, выбив искры. Но одна из них ударила в винтовку Ловца, торчащую из-за укрытия, вышибив ее из рук.

Зибер сначала обрадовался, что, хотя бы, выбил оружие из рук противника первой же очередью. Но, уже в следующее мгновение он понял, что русский автомат ППШ — 41 в его собственных руках больше не стреляет, потому что в проклятом диске не то закончились патроны, не то заклинило подачу в самый неподходящий момент. И Зибер замешкался, выхватывая не очень привычный ему советский пистолет «ТТ» из кобуры.

Но, Ловец выскочил из-за грузовика с таким же пистолетом в руке. И Зибер снова не успевал, уже мысленно прощаясь с жизнью. Вот только, ему опять очень повезло, когда пистолет в руке Ловца дал осечку. Ухмыльнувшись, Франц все-таки выдернул свой пистолет из кобуры. Но расстояние, которое их разделяло, Ловец уже сократил настолько, что, ударив ногой, сходу выбил «ТТ» из руки вражеского диверсанта, так и не дав ему прицелиться. Выстрел грохнул, но пуля вылетела вверх и в сторону, не причинив Ловцу ни малейшего вреда. А попаданец уже бил со второй ноги, целя в пах немцу. Но немец в последний момент отскочил назад и выхватил штык-нож.

Они стояли друг от друга в двух шагах — попаданец в замызганном маскхалате и гауптштурмфюрер СС в форме советского десантника, с чужой вязаной шапкой на голове и с чужим автоматом ППШ на груди. В тумане, подсвеченном пожаром, все еще бушующим на дороге из-за разлитого автомобильного топлива, поджарая жилистая фигура Зибера казалась призраком. Он не кричал и не делал лишних движений. Просто стоял с большим ножом в руке, чуть согнув колени, готовый к прыжку — как хищный зверь, замерший перед броском.

«Профессионал», — понял Ловец. — «Опытный и опасный». Но он был готов и к схватке с таким противником. Когда Зибер ударил клинком, не сверху вниз, не снизу вверх, а прямым резким ударом, Ловец проворно отскочил назад и шибанул заклинившим пистолетом по руке противника, используя огнестрельное оружие, как тяжелый кастет. Его когда-то учили использовать любые подручные средства в драке.

Почти килограммовый «ТТ» резко и больно ударил по пальцам, выбив штык-нож из руки немецкого диверсанта. Но Франц не растерялся, быстро отступив на шаг в сторону, он сорвал с себя бесполезный автомат и пустил в дело его приклад, орудуя им ловко и заставив теперь уже Ловца отступить. В тот момент Франц думал, что ему нужно лишь выиграть немного времени. Ведь уже через минуту его парни будут здесь. Но, он снова ошибся.

Ситуация для группы Зибера неожиданно изменилась. Из леса сзади ударили автоматы и винтовки. Разведчики Ковалева пошли в атаку. Ловец узнал его голос: «Бей диверсантов! Кончай ряженых!» А потом Ловец тоже метнулся вперед. Он кинулся в рукопашную, выхватив свой десантный нож — широкое лезвие хищно блеснуло в свете пожара.

Зибер перехватил автомат ППШ как дубину. Удар ножом он отбил ствольной коробкой. Металл лязгнул о металл, посыпались искры. Зибер тут же ушел в сторону и нанес удар прикладом автомата с другой стороны. Ловец едва успел развернуться, снова уходя от удара — на этот раз тяжелый приклад скользнул по его предплечью, ударив больно, но не смертельно.

Ловец стиснул зубы и резко ударил ножом в ответ. Зибер уклонился, парировал своей дубиной, в которую превратился автомат, утративший возможность стрелять. Ловец отскочил в сторону и ударил ножом сбоку, метя противнику в почку. А Зибер снова среагировал вовремя, извернувшись и обрушив тяжелый приклад на голову Ловца. Но попаданец опять отскочил. И приклад просвистел мимо, не причинив вреда.

Они кружили друг вокруг друга, как два волка в тесной клетке, образованной горящими грузовиками и клубами дыма. Никто из них не кричал. Никто не звал на помощь. Оба молча сжали зубы. Только напряженное дыхание, только скрип мокрого снега под ногами на фоне стрельбы, продолжающейся вокруг них. А единственным зрителем этого поединка был раненный пес Афганец, выглядывавший из-за колеса грузовой машины. Но, обессиленный из-за потери крови, он ничем не мог помочь своему командиру.

Ловец успел заметить, как за спиной Зибера в тумане мелькали силуэты — немецкие диверсанты отстреливались от бойцов Ковалева. Кто-то упал. Кто-то закричал. И чей-то голос, очень знакомый, захлебнулся на полуслове. Кажется, Ковалев тоже словил пулю. Но, отвлекаться было некогда.

Зибер атаковал снова — ткнул стволом низко, целясь в живот. Ловец ушел от атаки вбок и ударил ногой в голень противнику. Немец пошатнулся, но удержался и ответил ударом приклада в лицо. Ловец успел отклонить голову — и все же край приклада задел, сильно рассек бровь, залив левый глаз кровью. Окончательно рассвирепев, Ловец рванулся вперед. Они сцепились в клинче, упали в грязь. И Зибер увидел, как лезвие ножа устремляется к его горлу. Но он вовремя подставил автомат поперек под лезвие, двумя руками отжимая от себя Ловца с ножом, навалившегося на немца сверху.

Внезапно что-то сильно взорвалось. Взрывная волна оглушила обоих, и они откатились друг от друга в разные стороны. Это недалеко в горящем грузовике пламя добралось до ящиков со взрывчаткой. И огненный шар взметнулся в небо, выжигая туман. А ударной волной разметало все вокруг на несколько десятков метров.

Когда Ловец вскочил на ноги, в ушах у него звенело, а перед глазами поплыли красные круги от контузии. Нож куда-то вылетел из его руки. Зибер тоже неуверенно поднялся. Он потерял и автомат, оставшись безоружным. Он стоял перед Ловцом возле кабины грузовика, пробитой пулеметными очередями, и шатался, а из носа текла кровь. И в этот момент из-за переднего колеса грузовика вылез Афганец.

Раненый пес-попаданец, собрав все последние силы, укусил Зибера за левую ногу над лыжным ботинком. Франц выругался по-немецки и резко дернулся, вырвал прокушенную икроножную мышцу из зубов пса и, пригибаясь, побежал в туман на южную сторону шоссе к центру колонны. Туда, откуда слышались крики на его родном языке. Там основные силы немецкого батальона, как раз в этот момент, прорвали оборону, взяв под свой контроль несколько санитарных машин.

«Он убегает», — с запоздалым удивлением понял Ловец. — «Умный гад! Чует, что проиграл. И уходит, чтобы скопить силы для следующего боя».

Пес выбрался из-под машины и приковылял к хозяину. Ловец наклонился, быстро осмотрел его. Кажется, кровь в ранах свернулась, и кровотечение почти остановилось под повязками. Не смертельно. Жить будет.

Потом Ловец поднял свою винтовку. Пуля попала посередине, разбив цевье. В этот момент к нему подошли свои. Все те разведчики, кто остался на ногах после боя с немецкой диверсионной группой. Зибер сбежал не просто так. Он вовремя заметил, что его людей больше нет. И помочь ему просто некому.

Разведчики Ковалева добили ряженых. Из восьми диверсантов, которые были в передовом отряде, семеро убитых остались лежать в снегу, перемешанном с грязью и кровью. И только сам Зибер сумел уйти. Но и разведчики отряда Ловца понесли значительные потери.

Они быстро доложили командиру отряда, что потеряли еще пять человек убитыми, в том числе и Ковалева. Вражеская пуля пробила ему грудь, когда он заходил с фланга на второго диверсанта из группы Зибера, кричавшего по-русски, что они, якобы, свои. Но, тот же диверсант и выстрелил в Ковалева. Командир разведчиков успел добить врага выстрелом в голову, потом осел на колени, схватившись за грудь, откуда хлестала кровь. Потом Ковалев упал лицом в снег и умер. А его бойцы добили всех противников. Никого из передовой группы диверсантов в плен они не взяли. Но имелся все-таки один пленник из группы прикрытия. Некто граф Игнатьев.

В это время в центре колонны творилось нечто страшное. Остатки немецкого батальона из 131-й дивизии, — еще около семидесяти солдат, — оказались в отчаянном положении, когда с тыла по ним начали бить собственные пушки, неожиданно захваченные русскими. И немецким солдатам ничего другого не оставалось, как только смешаться с русскими на шоссе в надежде на то, что русские по своим же из пушек стрелять вряд ли станут. Подгоняемые инстинктом самосохранения, немецкие солдаты усилили натиск и наконец прорвали оборону раненых. Они шли через дым, перешагивая через трупы своих же, с оружием наперевес, и расстреливали всех, кто двигался.

Валя успела оттащить к канаве еще троих тяжелораненых, когда очередь из немецкого ручного пулемета скосила еще нескольких защитников колонны, а саму Валю ранило в правую ногу. Девушка упала, затянула на своей простреленной ноге жгут, и поползла дальше, таща за собой бесчувственное тело комиссара Липшица, который снова потерял сознание от потери крови.

— Полина! — крикнула Валя. — Сюда!

Полина кинулась вперед и увидела, как из дыма выходят немцы. Много немцев. Серые шинели, черные каски, стволы карабинов и автоматов. Она выхватила «Парабеллум», но выстрелить не успела. Кто-то схватил ее за шиворот и оттащил назад в канаву, сбив с ног. Ловец упал рядом, почти накрыв ее своим телом, и в тот же миг недалеко разорвалась вражеская граната — осколки посекли борт грузовика, к которому только что спешила Полина.

— Отходите к лесу! — заорал Ловец. — Все раненые, кто может двигаться — эвакуируйтесь в лес! Мы прикроем!

Десяток разведчиков, — все, кто остался от разведвзвода, — уже подбежали следом за Ловцом. Они быстро заняли оборону рядом в канаве и метко стреляли по прорвавшимся немцам. А сам Ловец помог Вале дотащить до канавы бесчувственное тело комиссара Липшица и снова скрылся в тумане с винтовкой. На этот раз с обычной «Светкой», подобранной рядом с кем-то из погибших взамен прежней, разбитой очередью Зибера.

Помощь пришла внезапно. На дорогу вышли свои. До места боя наконец-то добрался усиленный патруль, отправленный из ближайшей деревни. Там забили тревогу, как только услышали взрывы возле моста. Красноармейцы — целый стрелковый взвод, человек тридцать с тремя ручными пулеметами, — пришли на выручку. Они ударили в тыл немцам со стороны хвоста колонны, с юга, сразу объединившись с автоматчиками Смирнова, удерживающими батарею из двух орудий, захваченных у неприятеля. И немцы, зажатые между огнем защитников колонны и свежим подкреплением, побежали, бросая раненых и оружие. Их последняя атака, когда они все-таки прорвались к санитарным машинам, была жестом отчаяния. Теперь они поднимали руки и сдавались.

— Товарищ майор! — крикнул Смирнов, подбегая к Ловцу. — Вы живы?

— Жив, — подтвердил Ловец. — Только голова кружится после контузии. Помогите раненых вытащить.

Смирнов привел остатки своего взвода — двенадцать человек. Все в крови, с опустошенными подсумками. Пулеметчики Панасюка тоже вышли к командиру — девять из двадцати двух. Панасюк тащил на себе раненого Ветрова, у которого осколком раздробило плечо.

— Потери большие? — хрипло спросил Ловец у Смирнова.

Младший лейтенант госбезопасности посмотрел на него долгим тяжелым взглядом и проговорил с грустью:

— Большие. Ковалев убит. Горчаков — тоже. Почти весь его саперный взвод, кроме семерых бойцов, полег. Много раненых погибло…

— А немцы?

— Часть из них отошла на юг по просеке дальше в лес. Преследовать и добивать мы их не стали — не хватило бы боезапаса. Двадцать шесть сдались в плен уже здесь, на шоссе. Остальных положили. Захватили два полевых орудия, но снаряды к ним закончились. — Смирнов сплюнул кровью — у него была разбита губа. — А, наш главный командир, кажется, остался цел.

Он кивнул в сторону, где несколько фигур копошились у подбитого броневика Угрюмова. Сам майор госбезопасности сидел на каком-то ящике бледный, с окровавленной повязкой на голове и с танковым шлемофоном в руках, но живой. Рядом с ним пулеметчик Савкин с двумя бойцами пытался что-то вытащить из догоревшего остова броневика. Похоже, тело погибшего шофера, сгоревшее наполовину.

— Угрюмов жив, — сказал Смирнов. — Уцелел в бою. Теперь главное — выйти нам к Юхнову.

Ловец молча кивнул. Он посмотрел на поле боя — Варшавское шоссе, усеянное сгоревшими остовыми машин, разбитыми ящиками, стреляными гильзами, трупами и бурыми пятнами на снегу от крови напоминало пейзаж из какого-нибудь кошмарного сна. Но, это была всего лишь обыденная реальность войны. От колонны из двадцати шести грузовиков осталось всего три, которые выглядели внешне целыми. Но это не гарантировало, что и они поедут дальше без ремонта. Да и как дальше ехать, если мост взорван? Значит, придется идти на восток пешком маршевой колонной.

Потом попаданец перевел взгляд на своих: много раненых и контуженных, а остальные еле стоят на ногах от усталости. И он подумал: «Вряд ли дойдут. Надо бы разбить лагерь прямо здесь, и дать людям отдохнуть после трудного ночного боя».

Он подошел к Афганцу, который лежал в канаве возле тяжелораненых совсем ослабленный, но дышал ровно. Пес открыл глаза, посмотрел на хозяина.

«Живой, командир?»

— Живой, брат, — сказал Ловец, садясь рядом и осторожно гладя пса по голове там, где не было раны. — Мы все-таки отбились.

Пес снова прикрыл глаза. Он потерял много крови. Ловец поднял голову к небу. Сквозь дым и туман пробивался слабый свет — на востоке занимался новый день войны, в котором нужно было опять сражаться и опять терять друзей.

— Где же ты, Клава? — прошептал он.

Но лишь тишина была ему ответом.

Рассвет над Варшавским шоссе наступал медленно, словно нехотя. Сквозь плотную пелену дыма и остатки ночного тумана пробивался мутный белесый свет, который придавал окружающему миру призрачный, нереальный оттенок. Пожар почти угас, — гореть было уже нечему. Топливо, разлившееся из пробитых баков автомашин, сгорело, как все деревянные части и шины, до которых смог добраться огонь. А все боеприпасы, которые могли сдетонировать от пожара, уже сдетонировали.

От большинства из двадцати шести грузовиков остались только обгоревшие металлические остовы, похожие на скелеты каких-то больших доисторических животных. Кое-где еще поднимались тонкие струйки дыма, да потрескивали в тишине последние тлеющие остатки обугленных досок кузовов. Запахи гари, паленой резины и горелого мяса въелись в одежду, в волосы, в кожу выживших, казалось, навсегда.

Ловец сидел на обочине на одном из перевернутых и частично разбитых ящиков, выброшенных взрывными волнами далеко из машин. Он тупо уставился на свои руки. Ладони были в ссадинах, пальцы выпачканы в грязи и в чужой крови. Очередная контузия никак не отпускала: в ушах стоял противный звон, а голова казалась чугунной. Разбитая бровь перестала кровоточить, но болела, над ней на лбу набухла шишка. Каждое движение отдавалось тошнотой, но попаданец запрещал себе показывать слабость. Бойцы смотрели на него. Они ждали от командира решений, надеялись на него.

А он не знал, что сказать им, потому что пока и сам не решил, что делать: разбить лагерь или все-таки двигаться дальше, не теряя времени. Он снова оглядел материальную часть. Ему бросился в глаза героический броневик БА — 10, застывший в конце колонны сгоревшим и развороченным от попаданий из вражеских пушек. Именно он сразу взял на себя артиллерийскую дуэль с немецкой батареей, дав время остальным защитникам колонны организовать оборону и предоставив Смирнову с его автоматчиками возможность выйти к немецким артиллеристам в тыл, пока они отвлеклись на эту перестрелку с броневиком.

Весь экипаж боевой машины погиб. И Ловец думал о том, что надо обязательно сказать Угрюмову, чтобы представил погибших к наградам. Пусть и посмертно, но они заслужили. Потери в колонне оказались велики. Но в такой ситуации хорошо еще, что все-таки удалось отбиться.

Три уцелевших грузовика стояли в разных местах колонны. Один «Опель-Блиц» и два «Газ-ААА». Им удалось чудом уцелеть, оказавшись между очагами пожаров и эпицентрами взрывов. Возле них уже возились с ремкомплектами несколько водителей, которым повезло выжить и даже остаться на ногах. Остальная техника в той или иной мере превратилась в груду металлолома. Возможно, кое-где уцелели какие-то запчасти, которые можно будет использовать для ремонта трех оставшихся машин. Но, не более того.

Положение усугублялось тем, что один пролет моста через реку Пополту рухнул, отрезав для машин путь на восток. Значит, даже уцелевшие грузовики бесполезны до тех пор, пока этот мост не починят. И получается, что им предстоит пеший марш по весенней грязи, без транспорта, без достаточного количества боеприпасов, с почти полусотней раненых.

Хорошо еще, что их все-таки заметили и помогли. А то снова вырисовывалась какая-то ерунда: войска рванули вперед к новому рубежу, к железной дороге Киров-Вязьма, не добив до конца неприятеля в собственном тылу и не организовав как следует прикрытие шоссе. По этой причине они и попали в засаду. Но, имелась и другая: раз немецкие диверсанты охотились целенаправленно, то, похоже, какой-то предатель подсказал им маршрут.

Угрюмова Ловец нашел у взорванного моста, где он так и сидел на том самом ящике недалеко от своего подбитого броневика. Вид у начальника Особого отдела Западного фронта был жутковатый: лицо серое, левая рука висит плетью, перевязанная бинтом, который уже пропитался кровью, правая сжимает танковый шлемофон с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Когда танковый шлем он снял, Ловец увидел на его голове еще одну рану, которую кто-то перетянул бинтом наспех, прямо поверх волос, пропитанных кровью.

— Петр Николаевич, — Ловец присел рядом, заглянул в глаза Угрюмову. — Вы меня слышите?

Майор госбезопасности поднял голову, посмотрел на Ловца мутным взглядом. Зрачки у него были расширены.

— Слышу, Николай. Я головой сильно ударился, а потом еще и пулю поймал в левую руку, — голос его звучал глухо, как из бочки. — Как там наши потери?

— Большие, — ответил Ловец честно. — Но мы отбились. Немцев положили больше сотни. Взяли двадцать шесть пленных и два орудия.

— Хорошо, — Угрюмов попытался встать, но ноги его не слушались, и он снова осел на ящик. — Мне нужно… Нужно допросить пленных. Узнать, откуда они получили информацию про наш маршрут. Кто предатель?

— Петр Николаевич, — Ловец мягко, но настойчиво положил руку на здоровое плечо начальнику. — Вы контужены и ранены вражеской пулей. Сами же сказали. Вам нужно в лазарет. Раны обработать, отдохнуть.

— Никуда я не пойду, — проговорил Угрюмов, он снова попытался встать, но едва не упал с ящика. — Я должен…

— Вы никому не должны, — Ловец поддержал его, осторожно усадил обратно. — Тем более, сейчас. Отдыхайте. Я сам всем займусь и все сделаю, как надо.

Угрюмов хотел возразить, но, видимо, наконец-то осознал свое немощное состояние. Он обмяк, закрыл глаза и прошептал:

— Коля, найди, кто это сделал… Найди предателя…

— Найду, — пообещал Ловец. — Обязательно.

Он подозвал санитара Скоморохова, и тот под руку повел Угрюмова к уцелевшему санитарному грузовику. Одному из тех трех, что остались от колонны. Полина, увидев их, тут же подскочила, помогла уложить майора госбезопасности на носилки, принялась обрабатывать рану. Ловец стоял рядом, смотрел, как ее ловкие руки уверенно орудуют бинтами, ножницами, йодом. Она работала молча, сосредоточенно, только иногда бросала на него короткие взгляды. В этих взглядах сквозили эмоции: и боль, и надежда, и вопрос об их отношениях, на который она боялась услышать ответ.

Когда Угрюмова кое-как устроили в кузове уцелевшего грузовика, Ловец отправился к пленным. Их держали в низине возле леса, окружив автоматчиками. Двадцать шесть человек — грязные, перепуганные, в разодранных шинелях. Кто-то из них молился, кто-то стоял молча, уставившись в одну точку. Старший среди них, — немолодой фельдфебель с нашивкой за ранение, — при виде русского офицера вытянулся и смотрел с какой-то угодливостью. Субординация, похоже, была у него в крови.

— Кто командовал вашей засадой? — спросил Ловец. И сержант-переводчик из выживших разведчиков Ковалева, бывший школьный учитель немецкого, перевел.

Немец ответил, уставившись на петлицы Ловца:

— Гауптман Кранц, герр майор. Но он убит. Погиб возле пушек от взрыва гранаты. Я сам видел.

Ловец спросил еще:

— А кто отдавал приказ стрелять по санитарным машинам?

Обер-ефрейтор опустил глаза:

— Это не гауптман Кранц. Нам приказал другой человек. Гауптштурмфюрер СС Франц Зибер. Диверсант. Но, мы не знали, что в машинах раненые. Он нам сказал, что едет колонна с боеприпасами и с русскими солдатами.

— Врал! — Ловец шагнул ближе и сказал злее. — На машинах были красные кресты. Вы не могли не видеть!

Фельдфебель молчал. За него ответил другой пленный, — молодой обер-ефрейтор с полными губами:

— Зибер приказал нам стрелять по всему, что движется на дороге. Сказал, что русские маскируют военные грузовики под санитарные. Мы выполняли приказ…

Ловец смотрел на этих двоих долго, с ненавистью. Потом сплюнул и отошел. Что с них взять? Они всего лишь солдаты. А приказы солдаты обсуждать не должны. Они их только выполняют. По-настоящему виноват тот, кто такой приказ им отдал. Но гауптман Кранц уже мертв. С него не спросишь. А этот подлец Зибер сбежал с теми немцами, которые скрылись в лесу.

Он уже собрался отложить допрос остальных на потом, когда заметил в толпе пленных одно лицо, которое показалось ему странно отличающимся своими правильными чертами. Мужчина с породистой внешностью, с цепкими глазами и тяжелой челюстью смотрел прямо на него. Этот явно не был испуган. И он был одет в форму советских десантников.

— Этого ко мне, — сказал Ловец сержанту, показывая на незнакомца.

Автоматчики выволокли мужчину вперед. Тот не сопротивлялся, но Ловец заметил, как напряглись его плечи, как сжались кулаки.

— Кто такой? — спросил Ловец по-русски.

Переводчик не понадобился. Мужчина ответил на чистом русском языке, который и был его родным.

— Граф Игнатьев, — наконец выдавил пленный и грустно усмехнулся. — Бывший граф. Белая эмиграция. Жил в Париже с 18-го года. Немцы мобилизовали переводчиком.

— О! — Ловец кивнул. — Вот ты откуда взялся! Из самого Парижа! Граф, значит?

— Бывший. Раз я теперь в плену у ваших, — он криво улыбнулся. — Я знаю, что у вас тут в Совдепии графов не признают. Так что считайте, что я простой солдат.

— Чьи приказы выполнял? — Ловец шагнул к нему вплотную. — Кто твой командир?

— Франц Зибер, гауптштурмфюрер СС, — Игнатьев не отвел взгляда. — Он нас собрал в отряд, чтобы охотиться за вами, переодевшись в вашу форму. Ведь вы тот самый Ловец, верно?

— А откуда Зибер узнал про нашу колонну? — Ловец проигнорировал вопрос про себя, заглянул Игнатьеву в глаза. — У него был информатор в наших штабах?

— Не знаю, — проговорил граф. — Возможно, я что-нибудь вспомню, если, хотя бы, меня накормят чем-нибудь горячим. Я, знаете ли, очень замерз и проголодался.

Игнатьев замолчал. Ловец ждал. Но пауза затягивалась. Ловцу хотелось влепить кулаком в эту наглую рожу, но он сдержался и лишь зло процедил сквозь зубы:

— Здесь я решаю. Если будешь сотрудничать, то едой обеспечу. А если станешь в молчанку играть, то расстреляю. Выбирай, граф.

Игнатьев прочитал в глазах Ловца нечто страшное, потому сразу отшатнулся и заговорил уже без попыток торговаться:

— Зибер не посвящал нас в детали. Сказал только, что действует по заданию своего непосредственного начальника Хорстера. И еще, вроде бы, по заданию генерала Вальтера Моделя. Вы рассматриваетесь немецким командованием в Вязьме, как очень важная цель. Когда мы вышли на маршрут, Зибер обронил при мне фразу, что есть агент в штабе какого-то Жабо. Но больше он ничего на эту тему не говорил.

— Значит, в штабе Жабо? — Ловец усмехнулся, хотя усмешка вышла невеселой. — Спасибо и на том, граф.

Он сказал автоматчикам, чтобы развели костер и накормили пленных, и отошел в сторону. В голове закрутились мысли. Агент в штабе Жабо — это значит, что немцы знали не только о перемещениях санитарной колонны, но и о ее составе. Знали, что Ловец будет ее сопровождать. Возможно, знали, что и Угрюмов поедет с ними. Очень подробная информация. И добыл ее явно кто-то, кому доверял сам Жабо.

«Эх, Володя! Твой штаб надо чистить. И побыстрее», — подумал Ловец.

Но это потом. Сейчас — главное побыстрее добраться до своих. Он бы сообщил Жабо по рации. Но вся имеющаяся приемо-передающая радиоаппаратура вышла из строя во время боя.

— Клавдию нашли? — спросил Ловец у Смирнова, и в голосе его прозвучало волнение.

Смирнов отрицательно покачал головой. Он доложил, что уже дважды лично обошел поле боя, заглянул в каждый грузовик, в каждую воронку. Опрашивал раненых, санитаров, уцелевших водителей. И никто ничего не мог сказать. Клавдия словно бы сквозь землю провалилась.

— Я обыскал все вокруг, — сказал он глухо. — Ее нет среди убитых. И среди раненых тоже. Значит…

— Значит, жива, — закончил Ловец. — Я чувствую, что жива.

Он вспомнил о той минуте, когда в последний раз видел Клаву в Калугово перед посадкой в машины. Она тогда проверяла свою большую санитарную сумку, поправляла там внутри что-то, потом улыбнулась ему и сказала: «До встречи, Коля, доброй дороги». Он не ответил тогда. Просто кивнул. Вечно занят, вечно спешил, вечно не до нее было. А теперь он не находил себе места, вспоминая ее глаза и губы…

После допроса пленных Ловец вернулся к тому месту, где оставил Афганца. Пес лежал на боку, тяжело дыша, но глаза были открытыми и ясными. Повязки пропитались кровью, но кровь уже не сочилась — свернулась окончательно. Ловец присел рядом, осторожно, чтобы не причинить боли, погладил шерсть на здоровом боку. Пес заглянул в глаза.

«Я буду жить, командир?» — пришла слабая мысль.

— Будешь, — сказал Ловец. — Куда же денешься? Ты не имеешь права умирать, пока мы не победим. А до конца этой войны еще три года.

Ловец достал флягу, налил на ладонь немного воды, поднес к морде пса. Афганец начал пить, жадно, с чавканьем, расплескивая воду и демонстрируя, что все-таки намерен выжить.

Ловец пошел к уцелевшим машинам, но по пути его окликнула Валя. Санинструктор сидела на ящике, прислонившись к колесу того грузовика, в кузов которого отнесли Угрюмова, правая штанина на ней оказалась разрезана, а правая нога ее была замотана бинтами выше колена, но девушка, увидев Ловца, попыталась встать, опираясь на трофейный немецкий карабин, как на костыль.

— Товарищ майор, — позвала она. — Погодите!

Он подошел, нахмурился:

— Ты почему не в кузове, Валя? Тебя же ранило.

— Легко, — отмахнулась девушка. — Пуля только мякоть ноги задела. Я сама себя перевязала.

Она посмотрела на него серьезными черными глазами, в которых застыла какая-то обреченность. И сказала то, что собиралась сказать:

— Я нашла вам свидетеля того, как Клаву уводили. Вернее, свидетельницу. Партизанскую медсестру Евдокию Михайловну.

Ловец замер, переспросил:

— Кто уводил? Куда?

Она сказала:

— Немцы уводили в лес на южную сторону.

— Ты уверена? — Ловцу трудно было поверить в такой поворот.

А Валя сказала:

— Так вы сами эту Михайловну и расспросите. Вон там она в кузове с Угрюмовым сейчас возится, обрабатывает и перевязывает вместе с Полиной. А во время боя она на другом конце колонны была. Хотите, я ее позову?

Ловец кивнул. Валя крикнула, позвала партизанку. Женщина средних лет выбралась из кузова, подошла, поняла, что от нее хотят, и рассказала:

— Когда немцы напали, я сразу вылезла из машины. А потом взорвался тот первый грузовик со взрывчаткой, и меня отбросило в сторону. Я лежала в грязи на обочине возле южного края шоссе и видела, как Клава потащила раненого к канаве. Но, она потащила его к лесу не с северной стороны, а с южной. Ведь поначалу было трудно понять, где именно безопасно. И вот она сразу нашла там какое-то ровное место возле подбитого танка, куда, видно, она хотела собирать раненых. И она там устроила того, первого, которого притащила. Клава собралась уже идти за другим, но тут из тумана выскочили несколько немцев, — Евдокия Михайловна всхлипнула. — И они забрали ее. И того раненого тоже. Клава кричала, вырывалась, но они ее скрутили и утащили в лес. Тут рядом еще что-то рвануло. Наверное, снаряд от пушки. Я потеряла сознание. А когда очнулась — в той стороне возле подбитого танка никого уже не было.

Ловец слушал, и холодная ярость поднималась в нем, застилая глаза. Попаданец замер, переваривая информацию. Значит, не убита! Клава жива, но в плену. Пока жива. Но это же могло измениться в любую минуту!

— Вы уверены, Евдокия Михайловна, что это была именно Клавдия? — спросил он, чтобы окончательно уточнить.

— Уверена, — кивнула свидетельница. — Я видела ее лицо. Точно Клавдия, а не какая-то другая женщина.

Клавдия очнулась от того, что кто-то грубо тряс ее за плечо. Голова раскалывалась так, словно в ней поселилась целая бригада кузнецов, каждый из которых бил своим молотом. Во рту был привкус крови, а перед глазами все плыло — серые пятна сменялись черными, потом снова серыми. Она попыталась сесть, но сильные руки прижали ее обратно к чему-то твердому и колючему.

— Лежать, большевистская сука! — услышала она по-русски, но с таким характерным акцентом, что сразу поняла — прибалт.

Она заставила себя открыть глаза. Над ней нависало красное потное лицо с толстыми губами и маленькими поросячьими глазками. На левом рукаве шинели — нашивка ефрейтора. Рядом стояли еще двое — молодой рыжеватый парень со злыми глазами и пожилой унтер-офицер, который лениво ковырял в зубах спичкой.

— Очухалась, — сказал унтер по-немецки и сплюнул. — Живучая.

Клавдия попыталась освободиться, но поняла, что руки у нее связаны за спиной веревкой, а ноги — у щиколоток. Она лежала на подтаявшем снегу. Вокруг стояли деревья и виднелись голые кусты края леса, за ними — дорога, где все еще продолжался бой. Там горели машины, строчили пулеметы, взрывались гранаты, кричали люди.

«Как я здесь оказалась?» — мысли ее путались, не желая собираться в связную картину.

А потом она вспомнила взрывы. Те самые первые, когда фугасы рванули впереди на мосту, и сразу же — в середине и в хвосте колонны. Она оказалась в зоне подрыва второго фугаса. Машина, где она сидела рядом с водителем, — молодым парнем, которого звали Костей, — перевернулась. Клава ударилась головой, на какие-то секунды потеряла сознание. А когда очнулась — все на дороге уже превратилось в настоящий ад. Горели машины, свистели пули, рвались снаряды, орали люди.

«Вытащить раненых!» — это была первая и единственная мысль, которая возникла у нее тогда.

Клавдия огляделась. Она выпала из кабины. А грузовик, в котором она ехала, перевернулся от взрыва на левую обочину и лежал в кювете кверху колесами. Клава знала, что в кузове были раненые. Но прямо перед ней в перевернутой и помятой кабине лежал, скрючившись и истекая кровью, Костя, водитель. Он был без сознания, голова разбита, но, кажется, живой, раз дышал.

Клавдия решила первым делом вытащить его. Он был небольшого роста и сухощавый. И она решила, что справится быстро. Санитарная сумка осталась при ней. Наскоро забинтовав голову Косте, девушка вытянула его из помятой кабины, перекинула руку раненого через свое плечо и потащила прочь от дороги.

А Костя, как оказалось, мог переставлять ноги, хоть и с трудом. Это вселяло оптимизм. У нее самой в голове шумело после контузии, перед глазами двоилось, но она упрямо двигалась вперед, туда, где совсем недалеко виднелся в отсвете пожара, начавшегося на шоссе, силуэт подбитого советского танка. Т-34, горелый и ржавый, с разорванными гусеницами, но все еще массивный, бронированный. Подходящее укрытие от пуль и осколков.

«Хорошее место, — подумала она. — За танком безопасно. Туда можно будет оттащить и остальных раненых. Тех, кто еще жив после переворачивания грузовика».

Она не понимала, что совершает ошибку. Клавдия не знала, что немцы наступают именно с юга. Ее контуженный мозг отказывался нормально соображать, а инстинкты кричали только одно: «Надо спасать раненых! Скорее в укрытие! За танк!»

И она потащила Костю туда. За подбитым танком просматривалась относительно ровная и сухая площадка там, где сгорело топливо, вытекшее из боевой машины. Вокруг стреляли, но они добрались быстро, не попав под пули. И Клавдия, усадив раненого за танком, уже собиралась снова идти к шоссе за остальными. Там, возле перевернутого грузовика, осталась и ее санитарная сумка. Но тут из-за деревьев с края леса выскочили серые фигуры. В свете пожарища их было отлично видно. Их было много — человек двадцать в шинелях, с автоматами, с карабинами, в касках. Они бежали к дороге, перемахивая через подтаявшие сугробы и придорожные канавы.

Клавдия замерла на секунду. Голова у нее все еще кружилась после контузии. Но до нее все-таки дошло страшное: прямо на нее шли немцы. Она хотела выхватить свой «Вальтер». Но вдруг вспомнила, что отстегнула ремень, на котором висела тяжелая кобура с пистолетом, когда спала по пути в кабине грузовика. И оружие осталось там.

Она собралась бежать назад, к шоссе, но было поздно. Двое немцев вынырнули из-за подбитого танка и наставили на нее карабины.

— Стой на месте! — крикнул один по-русски, но с сильным прибалтийским акцентом. — Стоять будешь — жить будешь!

Она не послушалась, рванулась в сторону. Но второй, который по-русски не говорил, уже кинулся к ней и схватил за руку. Клавдия попыталась вырваться, ударить, укусить. Но тут подоспел тот самый прибалт. Двое мужчин схватили девушку за руки, быстро связав их каким-то шнурком, который оказался у прибалта в кармане. Костя, все еще оглушенный, ничем не мог ей помочь. И она боялась, что его просто застрелят. Но его тоже подхватили немцы и потащили в лес. А Клава все еще пыталась упираться и звать на помощь.

— Ого, какая злая стерва! — засмеялся прибалт, молодой рыжеватый солдат с желтыми прокуренными зубами. — Хорошая будет нам подстилка сегодня.

Клавдия продолжала сопротивляться, пока чья-то тяжелая рука не ударила ее так сильно по голове, что мир в глазах взорвался тысячей осколков, а потом наступила тьма.

Когда она очнулась, вокруг плясали отблески пламени, было холодно, пахло кровью и мочой. Ее, связанную, оттащили в кусты, подальше от дороги. Рядом стояли двое молодых немцев, которые ее скрутили. Третий, — унтер постарше, — стоял в отдалении и наблюдал за боем. Она немного понимала немецкий язык. Учила в школе, а потом практиковалась на войне, когда иногда ей приходилось оказывать помощь пленным.

— Скоро всех русских на дороге кончат, — сказал прибалту толстогубый ефрейтор, кивнув в сторону шоссе. — Тогда и займемся этой бабенкой.

— А если к ним придут на помощь, Оскар? — спросил прибалт.

Ефрейтор с красным лицом и толстыми губами ответил:

— Не придут, Алвис. Им сейчас не до нас. Русские наш корпус окружили к северу отсюда. Там сейчас мясорубка. Но там и все их силы.

Толстогубый наклонился к Клавдии, потрогал ее за грудь грязной ладонью и проговорил:

— Ничего девка, смазливая. Давно такой у нас не было.

Клавдия сжалась от отвращения. Она слышала достаточно страшных историй о том, что немцы делают с пленными женщинами. И не только слышала, а видела трупы в освобожденных деревнях. Женщин оккупанты насилуют, пытают, издеваются, вешают. И то, что они собираются с ней сделать, рисовалось в ее воображении самыми ужасными черными красками. Но внутренний голос, жесткий и злой, говорил: «Не сметь бояться! Ты советская комсомолка и старший санинструктор. Ты можешь умереть, но не можешь сдаться».

И она решилась на хитрость. Если ее развяжут, то можно попробовать убежать.

— Развяжите, — сказала она прибалту. — Я контужена. Мне нужна помощь. Я не представляю для вас угрозы.

Немцы переглянулись. Толстогубый ухмыльнулся, спросил прибалта:

— Что она говорит, Алвис?

Тот перевел, а она продолжала:

— Я медсестра, санинструктор. Спасала раненых. Развяжите…

— Это мы еще посмотрим, — сказал прибалт, но в этот момент у дороги что-то сильно взорвалось, и все трое отвлеклись.

Хитрость не удалась. Ее не развязали. А бой продолжался. Клавдия лежала в снегу по-прежнему связанная. Девушка прислушивалась к звукам стрельбы и мечтала о том, чтобы отряд Ловца победил, и Коля пришел прямо сюда, где она лежала на снегу совершенно беспомощная. Она представляла, как разлетятся головы этих троих немцев под его точными выстрелами.

Но, никто не приходил. Стрельба то затихала, то вспыхивала с новой силой. От шоссе доносились русские и немецкие боевые кличи, команды, ругательства, вопили от боли раненые. А потом что-то изменилось. Со стороны горящих машин стрельба усилилась. И, кажется, немцы начали отступать.

— Ложись! — крикнул унтер, и все трое попадали в снег, вжимаясь в сугробы.

Они почему-то не участвовали в сражении. Судя по всему, были дезертирами. Неявными, а такими хитрецами, которые предпочитали отсидеться во второй линии, пока другие идут в атаку. Мимо, метрах в десяти, пробежала группа немецких солдат. И вместе с ними почему-то бежал человек в форме советского десантника и в серой вязаной лыжной шапке. Это выглядело странно и необычно, потому что он не был похож на пленного, напротив, сам отдавал немцам команды. Клавдия не успела разглядеть его лицо.

— Отходим! — крикнул кто-то. — Приказ отходить! Скорее! К русским подошло подкрепление.

Толстогубый ефрейтор приподнялся, огляделся.

— Что с бабой? — спросил прибалт.

— Забираем с собой, — приказал унтер. — Пригодится, скажем, что в бою захватили, а позабавимся потом.

Клавдию подхватили, поставили на ноги. Веревки на ногах развязали, но тут же погнали в лес, на юг, подальше от дороги, где еще продолжали бить русские пулеметы.

Шли быстро, почти бегом. Клавдия спотыкалась чуть ли не на каждом шагу — ноги плохо слушались после контузии и связывания, голова кружилась. Немцы подгоняли ее, толкали в спину, ругались. Костю, раненого водителя, тоже подгоняли. Его, как ни странно, немцы не убили. И Клава с удивлением отметила значительное улучшение его состояние, раз уже шел сам и даже почти не спотыкался.

— Куда вы нас ведете? — спросила Клавдия у молодого прибалта, который шел рядом с ней.

— Молчать! — рявкнул он, но потом почему-то смягчился и добавил: — К нашим. Там разберутся.

Они вышли на поляну, где уже собралась небольшая группа отступающих — человек пятнадцать, не больше. Все в серых шинелях, некоторые раненые, перевязанные наспех кое-как. А посередине стоял тот самый человек в советской десантной форме — поджарый, жилистый, острые скулы, светлые глаза, злое выражение лица, серая вязаная шапочка на голове. Остальные держались с ним неуверенно, поглядывая с опаской.

— Кто такие? Кого тащите? — раздраженно спросил этот самый человек в советской десантной форме.

Немолодой унтер подошел к нему, козырнул.

— Герр гауптштурмфюрер, я командир охранного взвода Герхард Пфальц. Мы русскую санитарку в плен взяли. И еще одного. Водителя раненого. Может, вам пригодятся для допроса?

Тот тоже спросил:

— И где же ваш взвод, Пфальц?

— Все погибли в бою, герр гауптштурмфюрер Зибер. Остались только я, ефрейтор Оскар Берг и стрелок Алвис Линкявичус.

Человек в десантной форме поднял голову. Глаза у него были почти белые, и смотрели они очень холодно, словно внутри у него был лед, когда он повернул голову в сторону Клавдии.

— Кто такая? — спросил он по-немецки.

— Санитарка, — доложил унтер Пфальц. — Злая, оказывала сопротивление, царапалась. Пришлось по голове ударить.

— Подведите ее ко мне, — приказал Зибер.

Клавдию подтолкнули вперед. Она стояла перед человеком в десантной форме, стараясь держаться прямо, хотя колени тряслись от слабости.

— Ты кто? — спросил он по-русски, с сильным акцентом, но вполне понятно.

— Санинструктор, — честно ответила Клавдия, глядя врагу прямо в глаза, но больше ничего решила не говорить.

Человек в советской десантной форме усмехнулся одними уголками губ, но глаза его оставались ледяными и внимательными, без всяких эмоций.

— Она смелая. Я уважаю смелых женщин. — Он повернулся к унтеру: — Где второй пленный?

— Вот, герр гауптштурмфюрер. Водитель грузовика, — унтер вытолкнул вперед Костю с окровавленной повязкой на голове.

— Допросите его. Я хочу знать, с кем имею дело.

Клавдию отвели в сторону. Она стояла со связанными руками под дулом карабинов и смотрела, как Костю начали допрашивать, спрашивая, кто он, откуда, кто командир колонны. Костя сначала молчал. Тогда его несколько раз ударили по лицу, потом сломали палец на левой руке. Молодой водитель заголосил, запричитал и, не выдержав боли, заговорил.

— Майор Николай Епифанов. Он командир отряда, который сопровождал санитарные машины. Его еще Ловцом называют… — выпалил он сквозь слезы. — А эту санитарку зовут Клавдией… Это его женщина. Майора Епифанова любовница.

«Предатель, — подумала Клава с ненавистью. — Слабак. Не выдержал боли и предал».

Но где-то в глубине души она понимала — не каждый способен терпеть пытки. Не каждый рожден героем. Костя был простым водителем, обычным парнем из деревни. Он не проходил никакой особой подготовки, его не учили молчать под пытками, а только крутить баранку. И он просто сломался. И это было даже не предательство — это была обыкновенная человеческая слабость.

Человек в десантной форме выслушал показания, потом подошел к Клавдии, встал напротив нее, снова ухмыльнулся.

— Значит, ты женщина Ловца, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала заинтересованность, а в глазах мелькнула какая-то хитроватая искорка. — Это меняет дело!

Прибалт перевел слова Зибера, хотя она и без того поняла. Но Клавдия не хотела признаваться.

— Я не его женщина, — сказала она. — У него другая. А я просто его сослуживец. Санинструктор.

— Врешь, — спокойно сказал Зибер. — Я вижу ложь в твоих глазах. Но это неважно. Когда Ловец придет за тобой, я убью его. На этот раз не промахнусь.

— Он не придет за мной, — твердо сказала Клавдия. — Он не бросит свой отряд ради женщины.

— Придет, — так же спокойно и твердо возразил Зибер. — Я знаю таких, как он. Они не бросают своих женщин в беде. И если я предложу ему обмен — он согласится и попадет в ловушку.

К этому моменту все немцы, бежавшие от шоссе, подтянулись на поляну. И Зибер отдал приказ продолжить движение. Клавдии снова связали ноги и кинули плашмя на сани вместе с тяжелоранеными немцами. А Костю толкнули на снег и жестоко закололи штыками, не тратя на него патроны, — он был Зиберу больше не нужен.

Они двинулись на юг, углубляясь в лес. Немцы сами тащили сани по влажному снегу вместо лошадей. Клавдия оглянулась назад, туда, где за деревьями все еще что-то дымилось, и догорали машины на шоссе. Там остался Ловец, остался отряд, осталась ее прежняя жизнь. И она заплакала. Тихо, почти беззвучно, стараясь, чтобы не услышали немцы.

Выплакавшись, она осматривалась, слушала немецкую речь и разглядывала лица солдат. Все они были другими, не такими страшными, как этот Зибер, у которого внутри чувствовались только лед и жестокость. С виду ее окружали обычные парни. Многие совсем молодые — такие же, как тот Костя, который сломался на допросе и предал ее, а потом поплатился своей жизнью.

Она смотрела на немецких солдат вблизи и думала: «Вот они — враги. Они с виду, вроде бы, не чудовища, а просто обычные люди. Такие же, как все остальные. Только их отправили воевать по другую сторону фронта, пообещав им нашу землю и соврав, что мы тут какие-то нелюди и негодяи, которые не достойны на этой земле жить. И ведь они искренне поверили в эту ужасную ложь! Значит, они хотят в нее верить. Значит, в их сердцах нет места ни для правды, ни для жалости». И от этого понимания Клаве становилось еще страшнее.

Через несколько километров они вышли к какой-то деревне, которую немцы, видимо, использовали как промежуточную базу. Несколько домов, конюшня, колодец. По деревне бродили солдаты в серых шинелях, — еще какая-то полевая часть, оставшаяся в окружении.

Клавдию под охраной отвели в пустой сарай на окраине, бросили на сено, но развязали руки и ноги. Даже дали кружку с теплой водой и кусок черствого хлеба. Потом охранник вышел, закрыв дверь снаружи на засов.

Клавдия осталась одна. Она сидела на соломе, сжимая в затекших руках черствый хлеб, но есть не могла — кусок застревал в горле. Она очень замерзла. А в ее голове пульсировала одна мысль: «Коля, не ищи меня, пожалуйста, не ищи!»

Но где-то глубоко, в самой темной и потаенной части души, другие мысли шептали: «Приди и спаси меня поскорее! Я не хочу умирать здесь, среди врагов. Но я и не хочу жить без тебя».

Когда Ковалева хоронили, Ловец забрал себе его винтовку, — последнюю исправную из тех трех «СВТ» специальной серии, которые им выдали по приказу Угрюмова на полигоне под Можайском при выходе в рейд. С удлиненным стволом, с более мощным оптическим прицелом и с возможностью прикручивать глушитель, имеющийся в комплекте к этому штучному снайперскому оружию. Ловец бережно взял уникальную «Светку», каждая деталь которой была тщательно обработана вручную. А еще эта винтовка хранила в себе память о погибшем друге.

Потери отряда были на этот раз очень тяжелыми. Ковалев запомнился Ловцу спокойным, уравновешенным, рассудительным человеком, опытным охотником, умевшим читать лес, как открытую книгу. Лейтенант Горчаков, который тоже погиб, запомнился вечно хмурым, чем-то озабоченным, немного ворчливым, но очень профессиональным сапером, надежным, как скала, что он и показал в последнем бою, прикрыв хвост колонны, погибнув, но удержав позиции. Горькое сожаление вызывала у Ловца и смерть разведчика Суслова, молодого сибиряка, сына охотника, так и не успевшего получить письмо от невесты, которое он очень ждал. И гибель Гаспаряна, который вечно подшучивал над всеми, но обладал отменной реакцией и завидной ловкостью. Да и потеря многих других бойцов из отряда, защищавших колонну, как и гибель многих раненых, тоже легла на сердце Ловца тяжелым грузом.

Похороны погибших были краткими, без долгих речей и митингов. Пленные немцы вырыли братскую могилу в мерзлой земле на небольшом пригорке у леса. Хоронили без гробов. Замотали тела в плащ-палатки, опустили в яму, сложив в ряд. Комья еще не оттаявшей земли глухо стучали по брезенту. Кто-то тихонько прослезился, кто-то незаметно перекрестился, кто-то шепотом выругал проклятую войну сквозь зубы.

— Прощайте, братцы, — сказал Ловец. — Мы за вас отомстим.

Как раз к похоронам подошло настоящее подкрепление. Две роты стрелкового полка прислали по распоряжению генерала Новосельского, как только ему доложили, что случилось с колонной. С ротами прибыли батарея сорокапяток на конной тяге и взвод саперов, которым дали задание чинить мост. Командовал подкреплением капитан Иван Ермаков — коренастый, с прокуренными усами, в потертой шинели. Он сразу нашел Ловца, представился, коротко кивнул на свежую братскую могилу, потом на остовы сгоревших машин на дороге и сказал:

— Лихие ребята полегли. Жалко ваших бойцов. Но немцев они побили много. Не дали им прорваться через шоссе.

— Не дали, — согласился Ловец.

Потом он попросил:

— Вот что, капитан, просьба такая. Санитарную колонну надо бы побыстрее довести до Юхнова. В трех уцелевших грузовиках — раненые, которые на ногах не стоят. Среди них майор государственной безопасности Угрюмов, начальник Особого отдела Западного фронта. Так что придется поторопиться. Везти нужно или в объезд взорванного моста. Или переправлять через реку по льду. Сделаете?

Ермаков кивнул:

— Сделаем. Рухнул только один пролет моста. Значит, починим быстро. Мы по рации сообщили. С той стороны реки уже материалы везут, и тоже саперы вот-вот подтянутся. Так что разбейте пока лагерь и подождите.

— Нет, некогда мне ждать, — Ловец покачал головой. — Мне надо срочно организовать поиск неприятеля в южном направлении. У немцев в плену моя Клавдия… Мой старший санинструктор. Я должен ее вернуть. Да и немецкого диверсанта необходимо догнать.

Опытный Ермаков понимающе посмотрел, сразу понял, что не просто санинструктор эта женщина для майора Епифанова, но не стал задавать лишних вопросов. А Ловец попросил воспользоваться рацией. И с помощью раненого Ветрова, который, тем не менее, не утратил ясности сознания для шифрования, как и навыков работы ключом, передал Жабо информацию о предателе в его штабе.

К полудню Ловец собрал остатки отряда на поляне у леса. Уцелевших и сохранивших силы после ночного боя осталось немного: всего двадцать шесть человек, кто мог держать оружие и идти дальше. Остальные, — еще двадцать восемь бойцов, выжившие, но раненые и контуженные, — отправлялись в Юхнов вместе с остатками санитарной колонны.

Ловец не стал скрывать цель нового похода.

— Мне нужны добровольцы, — сказал он, глядя на усталых бойцов. — Немцы взяли в плен Клавдию. Я иду ее выручать и постараюсь ликвидировать того вражеского диверсанта, который сбежал. Кто хочет идти со мной — шаг вперед.

Никто не остался на месте. Все шагнули. Ловец усмехнулся — горько, одними уголками губ. Потом проговорил:

— Мы идем на поиски нашей соратницы. Нашей Клавдии, которая не боялась вытаскивать раненых под вражескими пулями. А теперь настал наш черед отплатить ей добром, вытащить ее из лап немцев. И еще мы должны найти и обезвредить немецкого диверсанта Зибера.

Смирнов и Панасюк тут же деловито начали командовать остатками своих взводов, распределяя боеприпасы, оперативно позаимствованные у интендантов капитана Ермакова. Только разведчики, оставшиеся без командира, выглядели осиротевшими.

И тут к ним, увидев построение, подошел Баягиров с левой рукой на перевязи и туго перебинтованным заново левым плечом.

— Чодо, ты как? — спросил Ловец.

— Хочу пойти на охоту, — сказал таежник.

— А ранение не помешает? — Ловец с сомнением посмотрел на него.

Баягиров покачал головой:

— Не помешает, товарищ командир. Левая рука уже лучше. Я могу стрелять правой. А левой могу винтовку придерживать. И идти могу. Нога у меня выздоровела.

— Хорошо, нам как раз нужен опытный охотник на место Ковалева, — Ловец посмотрел на Чодо. — Будешь пока в разведвзводе за главного. Справишься?

Баягиров ответил загадочно:

— Справлюсь. Мне дух предка сказал. Надо идти на помощь Клавдии.

Ловец приказал:

— Сбор через пятнадцать минут. К оружию возьмите глушители. У кого остались.

Ловец достал карту, принялся внимательно изучать южное направление: леса, болота, редкие деревеньки. Немцы могли затаиться в любом месте. Вроде бы, теперь там находился тыл. Но в этом тылу пока не было ни советских войск, ни советской власти. А вот остатки немецких частей точно имелись. Тщательную зачистку там еще не проводили, потому что Красная Армия, прорвавшись по Варшавскому шоссе от Юхнова, в этом месте слишком быстро ушла дальше на запад. И непонятно, куда этот мерзавец Зибер увел Клавдию? А то, что она попала в лапы именно к нему, попаданец почему-то даже не сомневался.

— Коля, — внезапно раздался женский голос за его спиной.

Он обернулся. Полина стояла в двух шагах, бледная, с осунувшимся лицом, с черными кругами под глазами. Ушанка сбита на затылок, ватная телогрейка в копоти, на рукаве — чья-то кровь. Санитарная сумка через плечо, на поясе — трофейный пистолет «Парабеллум» в кобуре.

— Чего тебе? — спросил Ловец. Голос его прозвучал жестче, чем он хотел.

— Я тоже пойду с вами, — сказала Полина решительно, глядя в глаза Николаю. — Я пригожусь. В походе могут быть раненые. И Клава… Она же моя боевая подруга. Я должна ее выручить.

Ловец посмотрел на нее долгим взглядом и проговорил:

— Полина, это не женское дело. В лесу, когда мы догоним немцев, будут бои. Мы не знаем, сколько их там. Может быть, нам самим придется уходить от погони, прятаться, голодать.

— Я не боюсь, — ответила она твердо. — Вспомни, Коля, я прошла с тобой от деревни Иваники до Поречной. Я побывала в плену у немцев. Я защищала раненых в недавнем бою на дороге, стреляя из пистолета. Я имею право быть рядом с тобой.

Он хотел возразить, но передумал. В ее лице было что-то такое, отчего у него сжалось сердце. Не от жалости к ней, а от понимания, что эта женщина тоже полюбила его. Может даже не меньше, чем Клавдия.

А она все смотрела на него своими ясными глазами и думала о том, что боится его потерять. А еще она очень хотела искупить свою вину перед ним, выдуманную ею же самой, когда не пошла за ним тогда, в Поречной. Отчего, как ей казалось, ее место заняла Клавдия.

— Хорошо, Поля, — сказал он наконец, смягчившись. — Иди собирайся. Только имей в виду: я не смогу тебя защитить, если внезапно начнется бой в лесу…

— Я не прошу защиты, — перебила Полина.

Она развернулась и пошла прочь, но на полпути остановилась, обернулась и проговорила:

— Коля… Я знаю, что ты любишь Клавдию. Я не собираюсь становиться между вами. Я просто хочу помочь. И я надеюсь, что может быть, когда-нибудь ты меня простишь.

Она ушла, чтобы собраться. Ловец посмотрел ей вслед, потом отвернулся и опять уставился в карту. После контузии мысли его все еще путались и скакали: о Клавдии, о Полине, о погибших, о мести Зиберу. Но попаданец все-таки заставил себя сосредоточиться на главном: «Надо перехватить этого эсэсовца. Клава ждет помощи. И я найду ее. Обязательно».

В это же время, километрах в восьми от места боя в южном направлении, Франц Зибер проклинал все на свете. Засада на советскую колонну провалилась. Его группа охотников, — те, кого он собирал по крупицам, лучшие из лучших, — была уничтожена. Тильд, Штайнер, Бергер, Петраускас, Мяги, Беккер, Шкловский и остальные, — все погибли. Даже собаки, и те не вернулись из боя. Он один остался среди деморализованных солдат разбитого батальона гауптмана Кранца, которые чудом уцелели, вовремя отступив в лес.

Зибер, конечно, выслал разведку, но доклады не радовали.

— Герр гауптштурмфюрер, — к нему подошел молодой ефрейтор с испуганными глазами из разведгруппы. — Русские подтянули резервы. Шоссе надежно перекрыто. Нам не пробиться на этом участке.

— Я верю. Русские быстро учатся воевать, — процедил Зибер.

Он и сам поднялся на небольшой холм, стоял там на пригорке и смотрел в бинокль на Варшавское шоссе, где двигались маршевые колонны пехоты и обозы с артиллерией. Русские опомнились, подтянули силы, запечатали дыру, через которую можно было прорваться, пересечь дорогу с юга на север.

«Плохо, — подумал Зибер. — Очень плохо. Мы в окружении».

— Сколько вас осталось всего? — спросил он у фельдфебеля Бруно Векслера, который оказался главным командиром среди солдат разбитого батальона, когда перебили всех офицеров.

— Двадцать семь с теми, кто оставался в деревне, герр гауптштурмфюрер. И еще двенадцать раненых. Рации разбиты. Боеприпасов мало.

Двадцать семь солдат в строю. Всего один взвод! Обычные пехотинцы, деморализованные потерями, голодные, потерявшие надежду. С ними не пробьешься к своим дерзкой атакой через шоссе. С ними придется пробираться осторожно и медленно лесами, болотами, прятаться, обходить русские заставы.

— Собрать всех, — приказал Зибер. — Построить.

Через пять минут весь взвод, оставшийся от батальона, стоял перед ним — грязные, обмороженные и обветренные, с опущенными глазами люди, призванные на Восточный фронт из разных концов Германии. Они ждали, что скажет этот странный человек, появившийся среди них так некстати в форме противника. Впрочем, он уже успел сменить одежду на обычный немецкий офицерский пехотный мундир. Запасной комплект оказался в одном из деревенских домов среди вещей покойного гауптмана Кранца. Вот только, размер не пришелся в пору, был побольше. И потому на нем все висело, придавая неряшливый вид. Впрочем, это обстоятельство только добавляло Зиберу злости.

— Солдаты, — сказал он, и голос прозвучал твердо. — Мы попали в тяжелое положение. Русские перекрыли шоссе. Прорваться к своим с боем прямо сейчас у нас не получится. Нас слишком мало, а боеприпасы на исходе.

Он сделал паузу, оглядел их потемневшие лица, обмороженные носы и уши, стиснутые зубы.

— Но это не значит, что мы сдадимся. Мы будем пробиваться на север в обход и просочимся мимо русских постов там, где нас не ждут. Это займет больше времени. Но мы обязательно выйдем к своим. Я обещаю вам это.

— А если не выйдем? — спросил кто-то из заднего ряда.

Зибер усмехнулся:

— Тогда мы умрем, как храбрые солдаты. Умрем за фюрера и Германию с оружием в руках. Без плена и без позора. Кто со мной?

Он смотрел на них, и постепенно в глазах солдат начало загораться что-то. То ли надежда, то ли какой-то азарт. Те, кому нечего терять, всегда идут за смелым командиром.

— Я с вами, герр гауптштурмфюрер! — выкрикнул молодой ефрейтор, тот самый, с испуганными глазами, который только что ходил в разведку. Его звали Фриц Грубер, он был призван из Баварии, и ему было всего девятнадцать лет. А Зибер быстро запоминал верных людей. Этот ему сразу понравился.

— И я! И я! И я! И я! — поддержали другие молодые солдаты.

Молодежь явно была за Зибера. Сомневались, поглядывая со скептицизмом в глазах, только старики, вроде Бруно Векслера, плотного, с лицом бульдога, и Герхарда Пфальца, тщедушного субъекта с вечной спичкой в зубах. Но Зибер не собирался спускать им с рук сомнения в его компетенции.

Готовясь к выходу в трудный поход, Полина укладывала санитарную сумку — бинты, вату, йод, ножницы, лекарства и все остальное, что могло пригодиться в пути. Руки у нее дрожали от волнения, но она заставляла их слушаться.

«Спокойно, — уговаривала она себя. — Ты нужна. Ты пригодишься. Не раскисай».

Она прекрасно знала, зачем идет. Не только Клавдию выручать. Она хотела быть рядом с Ловцом. Хотела, чтобы он увидел — она тоже сильная, тоже смелая, тоже достойна его любви. И если Клавдия вдруг не вернется, — а такое на войне случается часто, особенно с женщинами, попавшими в плен к немцам, — то она будет рядом. Чтобы утешить. Чтобы заменить. Чтобы…

«Нет, — одернула она себя. — Не смей так думать. Клава жива. Она освободится из плена и вернется. А ты просто помогаешь. Сама ведь побывала в плену. И ничего. Смогла выкрутиться».

— Готова? — Ловец заглянул в кузов уцелевшего грузовика, где она собиралась.

— Да, Коля, — Полина подняла на него глаза. — Иду уже.

Он кивнул, отвернувшись. И пошел дальше.

«Холодный, — подумала она. — Словно ледышка. Вся его душа сейчас там, в том лесу, где Клава. А я — пустое место для него».

Она вздохнула, застегнула сумку, перекинула через плечо. Вытащила тяжелый пистолет из кобуры, проверила, как учили ее десантники в Поречной, когда там приходилось обороняться в окружении без Ловца.

«Сойдет, чтобы подстрелить какого-нибудь немца, — решила она. — В крайнем случае, можно застрелиться, но лучше бы не пришлось».

Она вылезла из кузова. Николай уже стоял перед бойцами. Рядом с ним — Смирнов, Панасюк, Чодо. Все в маскхалатах, с оружием и с вещмешками за спиной.

— Выходим, — сказал Ловец. — Идем цепочкой. Чодо и Смирнов — в головном дозоре, я — за ними, потом остальные. Панасюк замыкает. Полина, держись в середине. В бой без команды не вступать. Задача — найти следы немцев, выследить их и освободить Клавдию.

Они двинулись в лес на юг, пошли по следам немцев, отходя от шоссе все дальше и углубляясь в чащу по старой просеке. Ловец шел и думал о Клавдии — о ее улыбке, о ее глазах, о том, как она сказала ему перед выездом из Калугово: «До встречи, Коля». Он не ответил тогда. Не успел. А теперь не знал, успеет ли вообще.

«Я найду тебя, — пообещал он мысленно. — И больше никогда не отпущу».

А сзади шла Полина и смотрела на его широкую спину, на автомат за плечом, на винтовку покойного Ковалева в руке. И думала о том, что судьба — странная штука. Она отвела ее от него тогда, в Поречной. А теперь свела снова в самый трудный и рискованный момент.

«Может, это знак? — подумала девушка. — Может, я не должна была тогда отдаляться от него? Может, если бы я пошла в тот раз с ним, все бы осталось между нами по-прежнему?»

Но ответа не было. Только мерный шаг идущих впереди и сзади от нее бойцов. Только хруст снега под ногами, снова примороженного весенним морозцем. А вокруг — только тишина леса. И неизвестность впереди.

Лес встретил их настороженной тишиной. Зима в этом году затянулась. В начале апреля снег лишь немного подтаял, но еще и не думал сходить. Если утром температура воздуха поднималась выше нуля на несколько градусов, то к вечеру снова все подмерзало. А тут еще ветер сменился на северный и заметно похолодало. И теперь подмороженный снег хрустел под ногами так, что казалось — этот звук слышен в лесу за версту. Тем более, что идти на этот раз им пришлось без лыж, которые сгорели вместе с грузовиками.

Ловец шел вторым, сразу за Баягировым и Смирновым, всматриваясь в серые массивы голых стволов берез и зарослей осинника. Винтовка Ковалева лежала у него на сгибе локтя — тяжелая, надежная, словно живая, тщательно закутанная в чехол из марли для маскировки. Он то и дело слышал шепот Чодо: «Смотри, командир, вон там ветка сломана. Не вчера — сегодня утром. И мох на коре содран. Прошли люди недавно, задели».

Таежник читал лес, как раскрытую книгу. Он шел, чуть пригнувшись, и время от времени останавливался, нагибался, трогал снег, вглядывался в кроны, даже, казалось, принюхивался вместо Афганца, которого Ловцу пришлось оставить на попечение контуженного Угрюмова и санитарки Вали. Левая рука у Чодо по-прежнему висела на перевязи, но правой он действовал уверенно, держа наготове свою «СВТ-40», переброшенную на ремне через здоровое плечо.

— Здесь они прошли, — сказал он негромко, когда углубились в лес. — Много людей. И недавно. Часа три-четыре назад. Вон следы от саней.

Ловец подошел ближе. Две широкие полосы тянулись по снегу, пересекая просеку и уходя в сторону, в чащу. Следы были глубокие — сани тяжело нагрузили.

— Раненых везли, — определил Чодо. — Толкали сами.

— Откуда знаешь? — спросил недоверчивый Смирнов.

Чодо усмехнулся, объяснил:

— Нету отпечатков лошадиных копыт. Только немецкие сапоги. А раненые потому на санях были, что потеки кровавые на снегу возле полозьев попадаются. Значит, кровь с кого-то стекала, кто на санках лежал.

Ловец кивнул. Он уже привык доверять чутью этого лесного человека. Да и выводы его были очевидными.

— Идем по их следу, — приказал Ловец. — Только тихо. Глушители на всякий случай приготовить. Можно напороться на патруль. И лучше бы его ликвидировать бесшумно, если встретится. Во всяком случае, надо попытаться обойтись без шума, чтобы Зибера не спугнуть.

Санитарные машины выехали совсем скоро после того, как Ловец с добровольцами пустился на поиски Клавдии и немцев, которые ее увели. Ждать, пока починят мост, не стали, хотя объезд взорванного моста через ледовую переправу был делом рискованным. Весна вступала в свои права, и ледяной панцирь на реке тоже истончался с каждым днем. Но саперы, сделав замеры толщины льда, уверили, что пока что переправа надежна.

Лед на реке еще держал, хоть и жалобно потрескивал под тяжестью грузовиков. Водители вели машины осторожно, по одной, выезжая на противоположный берег там, где саперы выровняли его, сделав что-то вроде пандуса из досок. Раненых на время переправы все-таки пришлось выгрузить из предосторожности, перенести на носилках, а потом погрузить заново уже на противоположном берегу Пополты. Но красноармейцы из пополнения прекрасно справились с этой задачей.

И вскоре уцелевшие санитарные машины уже снова ехали по шоссе на восток. Маленькая колонна из трех грузовиков растянулась, соблюдая дистанцию. В двух задних машинах, набитых битком, как сельди в бочках, лежали обычные раненые красноармейцы — те, кого успели вытащить из горящих машин после ночного боя, и те, кто получил ранения уже в этом бою. Стоны, крики, горячечный бред, перемежающиеся с матерной руганью и молитвами, доносились из-под брезентовых тентов, смешиваясь с запахом крови, мочи и карболки. Там негде было яблоку упасть — раненых складывали плотно рядом друг с другом. На носилках, на шинелях, клали их прямо на дно кузова, лишь бы довезти до госпиталя поскорее.

В головной машине, которую оборудовали под санитарный транспорт для старшего командного состава, было гораздо просторнее. В кузове под брезентовым тентом, посеченным осколками, но наспех заштопанным в местах самых больших повреждений, везли всего двоих: майора государственной безопасности Угрюмова и батальонного комиссара Липшица. Командный состав — особая статья. Им полагались отдельные места, чистое белье и даже запас тех медикаментов, которых не хватало для остальных.

В кабине, рядом с водителем, — молодым красноармейцем Ромой Карпенко по прозвищу Кирпич за его квадратную угрюмую физиономию, — сидел пулеметчик, сержант государственной безопасности Алексей Савкин из личной охраны Угрюмова. Тот самый, что вытащил его, спас начальника из подбитого броневика на мосту. Голова пулеметчика была забинтована, но в остальном он отделался легко и даже успел переодеться в чистое. Савкин держал на коленях автомат ППШ и внимательно вглядывался в дорожное полотно.

— Кирпич, не гони, — сказал он водителю. — Еще не хватало снова немецкие фугасы не заметить.

— Сам знаю, — буркнул водитель, не отрывая глаз от дороги. — Но и тянуть резину нельзя. Надо скорее раненого товарища Угрюмова в госпиталь доставить. До темноты успеть бы.

В кузове, затянутом брезентом, было сумрачно и пахло лекарствами. Угрюмов лежал на носилках, прикрепленных к левому борту. Голова его была замотана бинтами, сквозь которые проступала розоватая сукровица. Левая рука, зафиксированная лубком из двух дощечек, покоилась поверх одеяла неподвижно. Правая временами вздрагивала — словно бы майор госбезопасности даже в забытьи в кого-то пытался стрелять.

Напротив него, на таких же носилках, прикрепленных к правому борту, лежал комиссар Липшиц. Только он уже не дышал. Бинты на его груди и плече пропитались кровью, но кровь засохла, превратившись в бурую корку. Лицо его, обычно суровое, с глубокими морщинами вокруг рта и прищуренными глазами, сейчас казалось спокойным и даже более молодым. Руки он сложил поверх одеяла — правую сверху левой, словно приготовился к погребению.

Валя сидела на ящике между ними, время от времени проверяя пульс Угрюмова и его температуру своими пальцами, на которых вспухли волдыри от ожога, поправляя сползающие повязки, смачивая пересохшие губы водой из фляги. Правая нога ее, перевязанная выше колена, ныла и пульсировала, но девушка старалась не обращать внимания. Главное, что кость и артерию пуля не задела, значит, можно терпеть.

Рядом с Валей на ватной телогрейке, укрытый шинелью, лежал у ног забинтованный Афганец. Пес был слаб, дышал тяжело, но глаза его оставались открытыми. Он смотрел на Угрюмова, потом переводил взгляд на Липшица, и в этом взгляде было что-то странное, глубокое, почти человеческое.

Петр Скоморохов, молодой санинструктор, сидел у заднего борта на еще одном ящике с перевязочным материалом и держался за раненую левую руку. Ранение в плечо давало о себе знать — рука болела, каждое движение отдавалось неприятной пульсацией. Но он терпел, потому что на войне не принято жаловаться.

— Валя, — позвал он тихо, косясь на Липшица. — Мне кажется, что он умер.

Девушка приподнялась, переключила внимание на комиссара. Потрогала его и отдернула руку. Он уже похолодел.

— Не успели довезти до госпиталя, — сказала Валя и заплакала.

— Но ведь как-то не по-людски получается, — Скоморохов поежился. — Лежит он вот так, напротив живого. Глаза закрыты не до конца, и кажется, словно смотрит на меня, сощурившись.

— Не выдумывай, — одернула его Валя. — Покойники не смотрят. Они просто мертвые. А мы — живые. И наша задача — Угрюмова и других раненых довезти до госпиталя. А комиссара похороним в Юхнове.

Она говорила уверенно, даже жестко, но в глубине души сама чувствовала неправильность происходящего. Комиссар Липшиц, который в последнем бою, раненный, с перевязанной рукой, командовал обороной в середине колонны. Который организовал раненых бойцов в настоящее стрелковое отделение, а сам стрелял из пистолета левой рукой и кричал «Держитесь, братцы!», — этот человек заслуживал большего, чем лежать мертвым в трясущемся грузовике рядом с контуженным майором ГБ и забинтованным псом.

Валя до последнего надеялась, что комиссар выживет. Но раны оказались слишком серьезными. И его немолодой организм, потеряв слишком много крови, все-таки не выдержал. И Валя снова заплакала.

— Ты его карманы проверила? — внезапно спросил Скоморохов, прерывая рыдания девушки. — Может, документы какие? Партбилет?

— Неудобно как-то покойника обыскивать, — буркнула Валя, утирая слезы. — Тем более, комиссара.

— Не обыскивать, а проверить, — поправил Скоморохов. — Вдруг там родным письма? Или важное донесение? Мы же потом все равно в госпитале вещи его сдадим, как положено. А так — сразу знать будем, кому отдавать.

Валя помолчала, раздумывая. Потом вздохнула и перебралась ближе.

— Ты прав, — сказала она. — Надо проверить.

Она осторожно расстегнула карман гимнастерки Липшица. Там лежало несколько сложенных вчетверо тетрадных листков, исписанных мелким, убористым почерком простым карандашом. В другом кармане обнаружился партийный билет. И в нем — фотография. Старая, пожелтевшая, на которой молодой Липшиц в буденовке времен Гражданской войны обнимал женщину с ребенком на руках.

Валя развернула листки. Это были письма. Неотправленные и непонятно кому адресованные исписанные листы, которые комиссар носил с собой, видимо, считая их важными.

— Что там? — спросил Скоморохов, приподнимаясь на своем месте и даже забыв от любопытства о больном плече.

— Какие-то письма, — тихо ответила Валя.

— Прочти вслух, пока едем, — попросил Скоморохов.

Валя оглянулась на Угрюмова — тот лежал с закрытыми глазами, и только веки его подрагивали, выдавая тяжелый, беспокойный сон. Потом она перевела взгляд на Афганца. Пес смотрел на нее внимательно, словно тоже хотел услышать, что же там написано в письмах покойного.

— Ладно, — сказала она и начала читать.

Первое письмо было сыну.

«Мой дорогой Ицик! Прости, что не уберег тебя. Прости, что не смог прийти на помощь тогда, в сорок первом, когда вы попали в окружение. Командиры говорили мне — они прорвутся, и я поверил. Думал, выйдут наши из окружения вместе с тобой. Не вышли. И ты не вышел. И не только ты и твои боевые товарищи, а и тысячи других. Я виню себя каждый день за то, что выжил пока на этой войне, а ты — нет. Но я старался жить за двоих. За себя и за тебя. Воевал, как умел, и мстил, как мог. Бил проклятых немцев, и убил их много. Когда-нибудь, там, на небесах, мы встретимся. И ты не будешь на меня в обиде. С любовью. Твой отец».

Голос Вали дрогнул, но она взяла себя в руки и продолжила. Второе письмо было адресовано не какому-то одному человеку, а сразу многим, словно бы то было даже не письмо, а заготовка обращения на собрании или митинге. Черновик предстоящего выступления. Вот только, комиссар обращался к мертвым.

«Товарищи мои! Братья по оружию, коммунисты, комсомольцы и беспартийные! Вы пали в боях за Родину и революцию, за каждую пядь нашей земли, на которую ступил враг. Но не все дожили до этих новых сражений с немцами. Многие сгинули в застенках, расстрелянные как враги народа, хотя были преданы делу партии и стране. И те, и другие — вы все мои братья. Я не знаю всех ваших имен, но я помню ваши лица. Я помню, как вы воевали со мной плечом к плечу еще в Гражданскую. Как шли в атаку под огнем белогвардейских пулеметов. И я помню тех старых большевиков, кого потом увели ночью и больше их никто никогда не видел. Но оставшиеся верные ленинцы не сдались, а сделали все, что могли. И больше, чем могли. Вы отстояли Москву от немцев! Спасибо вам! Земля вам пухом. А мы, живые, довоюем за вас. Мы не подведем. Мы победим Германию, а потом наведем порядок и у нас».

Скоморохов замер, переваривая услышанное. Он ожидал патриотических лозунгов, здравиц в честь партии и товарища Сталина, а услышал то, за что могли бы и расстрелять.

— Это что, правда? — переспросил он шепотом, будто боясь, что кто-то подслушивает, хотя Угрюмов не приходил в себя.

— Наверное, — кивнула Валя, пробегая глазами следующий листок.

Третье письмо было адресовано «тем, кто остался».

«Дорогие мои! Я не знаю, кто прочитает эти строки. Может, случайный человек. Может, товарищ по оружию. Может, особист, который решит, что я враг народа. Мне все равно. Я уже мертв, если вы это читаете. Я хочу сказать вам правду, которую боялся говорить при жизни. Советская власть, за которую я воюю и за которую я готов умереть, — она больна. Она допустила перегибы, которые нас чуть не погубили в сорок первом. Расстрелы верных ленинцев, старых большевиков и грамотных командиров. Лагеря для своих, шараги для ученых и конструкторов. Подозрительность, доходящую до паранойи. Мы воюем с фашизмом, а сами ведем себя для своих подло — расстреливаем без суда, сажаем по доносам, уничтожаем лучших людей. Я не знаю, как это лечить. Может, война очистит нас? Может, после победы все изменится? Но я слабо верю в это. Слишком много пролилось крови между своими. Слишком много ненависти внутри страны. Слишком много тех, кому выгодно, чтобы все оставалось, как есть. Простите меня за правду. Но если не говорить правду сейчас — кто ее скажет потом?»

Валя дочитала и опустила письма на колени. Руки у нее дрожали.

— Он сумасшедший был? — спросил Скоморохов, и в голосе его слышался страх. — Такое писать! За такие слова…

— Не сумасшедший, — перебила Валя, поднимая глаза. — Он просто был честный. Моего дядю старого большевика расстреляли в 37-м по доносу. А дядя был виноват только в том, что его коммунальная комната оказалось лучше, чем у соседей. Вот на него доносы и строчили, чтобы хорошую комнату себе забрать.

Она вспомнила, как Липшиц в последнем бою, раненный, с открывшейся раной, не зажившей как следует после операции, и с перевязанной правой рукой командовал обороной. Как стрелял из пистолета левой рукой, как кричал «Держитесь, братцы!», как не думал о себе, а только о других. И как потом, уже в грузовике, когда раненых перегружали на ледяной переправе, он сказал ей тихо: «Валя, я умираю. Не мешайте мне, не тащите в госпиталь. Лучше оставьте здесь и освободите место в машине кому-то другому. Я свое отвоевал». Она тогда приняла его слова за горячечный бред. А потом он тихо скончался уже в дороге. И Валя снова заплакала.

— И что нам теперь с этим делать? — спросил Скоморохов, кивнув на письма. — Сжечь? Чтобы никто не видел?

— Нет, — твердо сказала Валя, промокнув слезы рукавом. — Не сжигать. Он хотел, чтобы правду узнали. Мы узнали. Этого достаточно.

Она осторожно сложила письма обратно в карман гимнастерки Липшица, рядом положила партбилет и фотографию.

— Пусть пока побудут у него, — сказала она. — До Юхнова. А там… Там похороним по-человечески. И письма пусть лежат с ним. В могиле. Так безопаснее.

— А если кто найдет? — спросил Скоморохов, покосившись на Угрюмова, который пока в себя не приходил.

— Не найдут, — перебила Валя. — Я позабочусь, чтобы не нашли.

Афганец, все это время лежавший неподвижно, вдруг зашевелился. Он приподнял голову, посмотрел на Валины руки, потом перевел взгляд на Угрюмова. Майор госбезопасности не то спал, не то лежал без сознания. Температура у него поднималась, а лицо искажала мука — то ли от боли, то ли от тяжелых видений.

«Письма, — пронеслось в голове у пса-попаданца, который все слышал. — Липшиц, оказывается, писал их, зная, что умрет. И не боялся. Писал правду о тех, кто наверху. О том, о чем другие боялись даже думать. Настоящий человек. Жаль, что умер».

Он вспомнил Афганистан. Горы, вертолеты, лица товарищей, которые остались в ущельях навсегда. И свои мысли того времени — невысказанные, непроизнесенные, которые так и крутились в голове, но высказать их вслух начальству было нельзя, хотя и объявили уже перестройку и гласность, печатая в газетах статьи про репрессии 1930-х годов. «Зачем мы в Афгане? — думал он тогда. — Кого мы спасаем? И зачем нужен весь этот интернациональный долг, если не разрешают убивать всех настоящих врагов? И если простые жители этой страны считают врагами нас?» — но вслух он ничего не говорил. И не писал писем. Боялся. А Липшиц не боялся. «Спи спокойно, боевой товарищ, — подумал пес-попаданец. — Ты свое отвоевал. И правду сказал. Мы довоюем за тебя».

Афганец закрыл глаза, проваливаясь в тяжелую, беспокойную дремоту, в которой смешались и лай собак, и команды немцев, и стрельба, и голос Ловца, и тихий шепот комиссара Липшица, который перед смертью сказал ему, псу, странную фразу:

— Знаешь, брат, вы, собаки, может быть, лучше нас, людей. Честнее.

Пес подумал: «Может, он был прав? Потому что собаки не умеют врать. Потому что они живут, как живется, и умирают, когда приходит время. Без страха сказать правду».

В лесу было тихо и пусто. Зверье разбежалось подальше от людей. И даже птицы куда-то улетели. Тишина повисла над лесом тревожная. Чодо Баягиров шел впереди и чуть правее. Он уверенно вел отряд по следу. Впрочем, немцев прошло тут достаточно много, да и тяжелые сани четко отпечатали свои полозья, продавив наст. Чодо пояснял Ловцу шепотом, где сани солдаты волокли через бурелом, где кто-то споткнулся и упал, где кто-то из немцев остановился, чтобы справить нужду. Таежник читал следы не хуже Афганца, и даже Смирнов, опытный особист, признавал его безусловное превосходство над собой в этом деле.

— Следов много, — прошептал Чодо Ловцу, вглядываясь в чащу.

— Сколько их прошло? — спросил Ловец.

— Много. Двадцать, не меньше. Может, больше. С ними легко раненые — вот капли крови возле сапог. Значит, кто-то из раненых не на санях ехал, а пешком шел.

— А что Клава? Жива ли? — Ловец не удержался от вопроса, хотя знал, что Чодо не может знать ответ наверняка.

Таежник помолчал, потом ответил, глядя на снег:

— Жива. Вот следы ее сапог. Подошвы наших сапог другие, чем у немцев. Но с ней был кто-то еще в таких сапогах.

— Может, переодетый Зибер в нашей форме? — предположил Ловец.

Но Чодо отрицательно покачал головой и проговорил, показывая на следы:

— Нет, командир. Не Зибер. У того на ногах лыжные ботинки. Вот их следы. А вот отпечатки ног Клавдии. Маленький размер сапог у нее. Не спутать. А у второго в наших сапогах нога большая. Да и идет косолапо. Мужик какой-то. Боец. Наверное, пленный.

— Может, предатель? — предположил Смирнов.

Но Чодо опять не согласился, сказав:

— Не похоже. Этого явно в спину толкали. Шел рывками. И Клаву толкали. По следам вижу.

Ловец стиснул зубы. Ему тоже казалось, что Клавдия еще жива. Во всяком случае, он хотел на это надеяться. В то же время, ему представлялось, как связанную девушку волокут по снегу, как она сопротивляется, ее бьют и толкают в спину немцы, а Зибер смотрит и ухмыляется. Но Ловец запретил себе думать об этом. Сейчас главное — это догнать врагов. Остальное — потом.

— Веди дальше, Баягиров — приказал он.

Они вышли на поляну примерно через час. Солнце уже опускалось за деревья, и сквозь плотные облака пробивался лишь мутный белесый свет догорающего дня, который придавал всему вокруг какой-то блеклый вид. Поляна была небольшой, окруженной старыми елями, с прогалиной в центре, где подтаявший снег был утоптан десятками ног. Здесь немцы явно останавливались, отдыхали, перегруппировывались. Отсюда же они и ушли дальше — следы тянулись на юг, в глубь леса.

Внезапно Чодо свернул в сторону, к голым деревьям, где снег был менее утоптан. Там он замер, подняв руку.

— Сюда! — позвал он, показывая на невысокий сугроб у основания старой березы.

Ловец подошел ближе и увидел тело. Оно лежало лицом вниз, руки были связаны за спиной, шинель и гимнастерка на спине пропитались кровью — темной, уже застывшей, превратившейся в бурую корку. На голове — окровавленная повязка.

— Поверните его, — приказал Ловец.

Чодо и Смирнов осторожно перевернули тело.

— Это Костя Сидорчук, водитель, — сразу опознал труп младший лейтенант госбезопасности. — Он вел грузовик, в котором ехала Клавдия.

Лицо Кости было белым, как снег, глаза широко открыты, в них застыл ужас. На груди — несколько глубоких ран, нанесенных холодным оружием. Немцы не стали тратить патроны. Просто закололи, как скотину, и бросили в сугроб.

— Зверье, — прошипел Смирнов, сплевывая. — Нелюди.

— Зачем? — спросила Полина, протиснувшись вперед. — Он же был безоружный, раненый, со связанными руками. Зачем его убивать?

— Потому что немцы решили, что он бесполезен, — ответил Ловец, и голос его прозвучал жестко, металлически.

Место для Полины определили в середине. Но она даже не заметила, как приблизилась к Ловцу и пошла за ним по цепочке, ступая след в след. Он находился перед ней: широкоплечий, собранный, с автоматом на груди и винтовкой Ковалева за спиной. Она смотрела на его спину, на разводы на маскхалате, на грязные сапоги, которые он снял с кого-то погибшего и надел вместо лыжных ботинок, потому что все лыжи отряда сгорели. И, глядя на Николая сзади, она думала о том, как сильно изменилась ее жизнь с того момента, как она встретила его.

Тогда, в Иваниках, он сразу показался ей не обычным красным командиром, не одним из многих, а особым, не таким, как другие. Тогда он представился сначала парашютистом, а потом выяснилось, что он из ОСНАЗа и прислан Угрюмовым с секретным заданием отстреливать немецких офицеров. Во всяком случае, ей тогда говорили о нем именно так. А Николай просто молчал. Воевал молча. Она же чувствовала в нем какую-то тайну. И это обстоятельство сразу начало притягивать ее к нему, словно магнитом. Потому она и сблизилась с ним так легко в Можайске.

Когда Коля неожиданно выручил ее из немецкого плена, то сразу стал для Полины кем-то большим, чем просто объект женского интереса — защитником, опорой, человеком, на которого можно положиться в самой страшной ситуации. А потом была Поречная и разлука. А уже после возникла Клавдия, заставив Полину испытывать боль от того, что она не пошла с Николаем тогда, в тот самый решающий момент, когда он поставил перед ней выбор: оставаться в Поречной или идти вместе с ним в неизвестность. И тогда она выбрала остаться. Сглупила. Теперь же она шла за ним по холодному лесу в опасную погоню за немцами, которые увели Клаву. Его нынешнюю женщину. А на нее, на Полину, Николай в последнее время даже и не смотрел.

«Она забрала его себе, — подумала Полина, и эти мысли снова обожгли горькой правдой. — Да, Клава забрала у меня Колю».

Но она не злилась на Клавдию. Как можно злиться на женщину, которая попала в плен к фашистам, которую ведут под конвоем по ледяным дорогам, которую, может быть, пытают, насилуют и бьют прямо сейчас, пока они идут по следу? Нет, злость у Полины была не на Клавдию. Злость была на эту проклятую войну, которая все перепутала, все перемешала, всех бросила в одну кучу, без разбора, без жалости.

«Ты прости меня, Клава, — подумала Полина. — Прости, что я думала о нем, когда тебя немцы тащили в плен. Прости, что в моей голове были глупые бабьи мысли, пока ты боролась за жизнь. Я не хотела тебе зла. Просто я тоже его люблю».

Она перевела взгляд на Ловца. Он шел, не оборачиваясь, сосредоточенный, напряженный, как струна. Только иногда поднимал руку, заставляя отряд замереть, и прислушивался к лесу вместе с охотником Чодо Баягировым.

«Коля не знает, — подумала она. — Не знает, что я иду за ним, как привязанная, не только потому, что хочу помочь. Он не знает, что я каждую минуту боюсь потерять его из виду. Не знает, что я готова умереть за него, если понадобится, потому что продолжаю любить его, как дура».

Полина видела много смертей. За долгие месяцы войны она насмотрелась на такое, от чего в мирное время волосы встали бы дыбом даже у видавшего виды патологоанатома. Разорванные снарядами тела, обгоревшие дочерна останки танкистов, которые не успели выбраться из горящего танка, молодые ребята с оторванными конечностями, умирающие от потери крови прямо на ее руках, распоротые животы с выпавшими кишками… Она привыкла уже ко всему. Научилась не пугаться при виде смертей, не отворачиваться от мертвых, не плакать над каждым погибшим. Говорят, война притупляет чувства. Полина прочувствовала это на себе, но все равно не очерствела окончательно.

Когда Чодо и Смирнов перевернули тело Кости, Полина стояла в нескольких шагах. Она узнала его сразу — тот самый молодой водитель, который улыбался ей перед выездом из Калугово, когда она прощалась с Клавдией возле кабины ее грузовика. «Не боись, сестра, довезем твою подругу в лучшем виде, куда надо, — сказал этот парень тогда, подмигнув Поле. — Я дороги знаю, не впервой». Она ответила ему улыбкой — дежурной, вежливой, какой санитарки улыбаются всем на войне, чтобы подбодрить бойцов даже тогда, когда те умирают от ран у них на руках.

Теперь молодой шофер лежал на снегу. И его шинель почернела от крови. Полина смотрела на него и не могла поверить, что этот парень, такой живой, такой веселый, такой добродушный, небольшого росточка, — больше никогда не встанет. Никогда не улыбнется. Никогда не скажет: «Не бойся, сестрица, довезем».

«Ну что, Костя, — подумала она, чувствуя, как подступает к горлу ком. — Ты свое дело сделал. Покрутил на войне баранку. А теперь отдыхай».

Она не зарыдала, только тихо смахнула пару слезинок. Она старалась не мешать бойцам. Только стояла в сторонке и смотрела, как Ловец закрывает Косте глаза, как Смирнов обыскивает погибшего в поисках документов, как потом бойцы тащат тело к краю поляны, к проталине в снегу, чтобы наскоро похоронить.

«Господи, — прошептала она про себя, — сколько же можно? Сколько еще будет этих Костей, этих Маш, этих Ковалевых? Когда это все закончится? И закончится ли вообще? А вдруг эта война будет тридцатилетней или даже столетней, как уже бывало в истории?»

Ответа у нее не имелось. Улучив момент, когда все отвлеклись на мертвого шофера, Полина все-таки решилась подойти к Николаю. Даже взяла его за руку.

— Ты любишь Клаву, да? — спросила она тихо.

Ловец посмотрел на нее долгим тяжелым взглядом.

— Я отвечаю за каждого, кто пошел со мной, — он мягко высвободил руку. — И за Клавдию тоже. И за тебя, Поля. За каждого бойца. Это не про любовь. Это про долг.

Полина опустила глаза.

— Врешь ты, Коля, — сказала она едва слышно. — Все это — про любовь. Просто ты сам себе боишься признаться.

Она отвернулась и пошла на свое место в середине построения. А вокруг ветер шумел в голых ветвях берез, да где-то далеко к северу ухали тяжелые орудия, продолжая обстреливать окруженных немцев.

— Суки, — выдохнул Смирнов.

Ловец опустился на корточки, закрыл Косте глаза. Погибшему не было и двадцати лет. Обычный деревенский парень, каких тысячи на этой войне. Он не был героем. Просто крутил руль грузовика.

Смирнов по привычке кинулся искать на трупе документы, но их не оказалось. Видимо, забрали немцы.

— Неважно, и без документов запишем в потери, — сказал Смирнов. — Имя, фамилия и часть известны.

Ловец кивнул, проговорил:

— Похороним здесь. Оставь троих бойцов для похорон. Пусть прикопают его на проталине. Потом нас догонят.

— А Клавдия? — спросила Полина. — Она тоже могла погибнуть…

— Нет, — оборвал ее Ловец. — Она жива. Я знаю.

Полина замолчала, опустила глаза и отошла к остальным бойцам.

— Чодо, — позвал Смирнов. — Сколько времени немцы здесь пробыли, как думаешь?

Таежник обошел поляну по кругу, внимательно вглядываясь в следы. Потом сказал, показывая здоровой правой рукой:

— Ушли не быстро. Ждали отставших. Потом пошли дальше, на юг. Вот здесь немцы сидели, — на бревне и на пне, где рядом снег утоптан, — кто-то курил, кто-то ел. На снегу окурки и крошки хлеба. Вот здесь стояли сани с грузом — тяжелые, с широкими полозьями. А вот здесь стояла Клавдия. Вот ее последние следы. Потом в сани посадили.

— Может, убили ее, как Костю? — спросил Смирнов.

Но Чодо отрицательно покачал головой и объяснил:

— Если бы убили или ранили, то кровь на снегу была бы. А крови нет. И следов ее дальше нет. Ногами не шла. На санки посадили и повезли. Лыжня от санок дальше поглубже. Груза больше.

Конспиративная квартира в центре Вязьмы была устроена с немецкой педантичностью, хоть и находилась в старом здании, одно крыло которого рухнуло еще осенью из-за попадания тяжелого снаряда. Высокие потолки, лепнина на стенах, выкрошившаяся местами, и паркет, который громко скрипел. Впрочем, Анна Петровна Зуева запомнила все скрипучие половицы за три дня, стараясь их обходить. Тяжелые портьеры на окнах, которые никогда не отодвигались, навевали скуку. В спальне стояла большая кровать с горой подушек, — слишком много для одного человека. Но Хорстер в последние дни не оставлял ее одну по ночам.

Штурмбанфюрер Карл Хорстер появлялся на квартире каждый вечер после семи. Он приходил с чувством собственности, которое маскировал для своих коллег под служебную необходимость. Приносил шоколад, вино, даже цветы — тепличные, маленькие, выросшие где-то под стеклом в помещениях с обогревом, пахнущие невесомо и неубедительно. Он ужинал с Анной, расспрашивал о настроении, о снах, о том, как прошел день. А потом, — и это было для нее самым трудным, — он оставался на ночь.

Анна играла свою роль блистательно. Она была актрисой городского театра до войны, и это помогало ей сейчас больше, чем любые шпионские навыки. У нее появились три степени усталости, две степени головной боли и одна — полного изнеможения, которые она использовала в зависимости от того, насколько Хорстер проявлял активность в постели. А в постельных сценах Анна была весьма умелой. И эти умения стали ее оружием. Хорстер быстро привязался к ней, поддавшись плотскому искушению. Ей это казалось очевидным. И потому она надеялась им манипулировать. Он же надеялся использовать ее в своих шпионских играх.

— Вы так восхитительны сегодня, дорогая Анна, — сказал Хорстер, отдавая служанке тарелку с недоеденным супом.

Он сидел напротив за круглым столом, накрытым белой скатертью. На шее у него красовался Рыцарский крест Железного креста с дубовыми листьями. Анна рассматривала награду, улыбаясь краешком губ, и думала: «Сколько же русских жизней стоит эта железка? Десять? Сто? Тысячу?»

— Вы мне льстите, герр штурмбанфюрер, — ответила она, опуская ресницы. — Женщина в моем положении не может быть восхитительной. Только благодарной.

— Благодарность мне не нужна. Мне нужна ваша искренность, — Хорстер отодвинул стул, встал, подошел к окну. Тяжелые бордовые шторы были задернуты, как и всегда, но он все равно поправил их, — привычка человека, который никогда не забывает о снайперах в окнах напротив.

Анна подняла на него глаза. В них не было страха — только легкое недоумение, как у женщины, которую просят о чем-то неприличном, когда они проговорила:

— Я искренна с вами. Насколько это возможно для женщины, которая потеряла все.

— Все? — Хорстер выглядел удивленным. — У вас же есть я!

Она заставила себя улыбнуться. Тепло. Доверчиво. Так улыбаются женщины, которые наконец-то нашли защиту. А про себя думала в этот момент: «Если бы ты знал, Карл, кого ты пригрел на своей груди. Если бы ты знал, как я ненавижу твои руки, твой запах, твой голос. Как я считаю минуты до того момента, когда смогу вымыться после того, как ты уйдешь».

— Я знаю, — сказала она вслух. — И я благодарна судьбе за эту встречу с вами, дорогой Карл.

Хорстер подошел ближе, взял ее руку, посмотрел в глаза.

— Я должен уехать в Смоленск на три дня, — сказал он негромко. — Потому не могу остаться. Выезжаю сегодня в полночь. Вы будете одна.

— Я привыкла, — ответила Анна. — Война разлучает.

— Да. Война. — Хорстер посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. — Я оставлю вам охрану. Два человека у подъезда и служанка внутри. Не выходите на улицу без крайней необходимости. В городе неспокойно.

Она кивнула.

— Я поняла.

Он встал, поправил мундир, прошелся по комнате. Остановился у тумбы, на которой стоял его портфель. Раскрыл его, заглянул внутрь. Там лежали служебные бумаги и какие-то папки. Он взял одну из папок, пролистал, положил обратно. Анна заметила, что эта папка помечена красным: «Sonderaktion 'Jäger» — «Особая операция 'Охотник».

Хорстер перехватил ее взгляд и тут же спросил:

— Вас интересуют мои бумаги, фрау Зуева?

— Меня интересует только моя безопасность, Карл. — Анна зевнула, прикрыв рот ладонью. — Извините, сегодня был трудный день. Раз вы уходите, то я, пожалуй, лягу спать пораньше.

Он кивнул, убрал папку обратно в портфель.

— Спокойной ночи. Увидимся через три дня.

Уходя, он поцеловал ей руку — сухо, церемонно, без страсти. Затем вышел, оставив после себя запах дорогого одеколона и сигарет.

Анна подождала, пока затихнут шаги в коридоре, потом подошла к двери, прислушалась. Охрана, — двое, как и сказал Карл, — переговаривались на лестничной клетке. Но слов было не разобрать. Она вернулась в комнату, села на кровать, сняла туфли, легла. И заплакала. Тихо, почти беззвучно, в подушку, чтобы не услышала служанка, которую тоже приставил к ней Хорстер. Анна Зуева чувствовала себя в мышеловке.

Когда уже над лесом догорал закат, следы привели отряд к небольшой деревеньке. Она возникла впереди из серой лесной мглы внезапно, как только чаща поредела, — десятка два изб, разбросанных по берегу неширокой замерзшей речушки, протекающей сквозь лес. Половина домов превратилась в сожженные пепелища с почерневшими печками, сиротливо торчавшими на месте жилья. Еще несколько изб не сгорели, но стояли разрушенные, с покосившимися заборами и провалившимися крышами. Ни жителей, ни скотины, ни собак, — ни единого признака обычной деревенской жизни. Только черные провалы окон, смотрящих на лес, как пустые глазницы.

Ловец поднял руку. Отряд замер за его спиной на краю леса в густых зарослях молодого осинника. Он достал бинокль, — трофейный, цейсовский, забранный у убитого немецкого офицера еще под Поречной, — и принялся вглядываться в дома на пригорке.

— Тишина в деревне, — прошептал Смирнов, залегший справа. — Словно вымерли все.

— Не вымерли, — Ловец кивнул в сторону дальней избы, где из печной трубы поднималась тонкая струйка дыма. — Видишь, как дым стелется? Значит, протопили наспех на сыроватых дровах. Немцы там.

Чодо подполз ближе. Здоровой рукой он указал на снег перед деревней:

— Вон там следы саней, командир. Обрываются у того сарая с левого края. Свежие следы, сегодняшние. Немцы здесь. И Клава здесь. Я чувствую.

Ловец повернулся к Смирнову, потом жестами подозвал поближе Панасюка и Чодо, чтобы выдать им указания:

— Деревня небольшая. Да и половина домов сожжена. Немцы сидят тихо. Похоже, они собираются отдохнуть, дождаться темноты, а потом идти дальше. Может быть, готовят быстрый прорыв к своим в ночи. — Он провел пальцем по карте, которую держал раскрытой на сумке-планшете. — Немцы могут попытаться просочиться через болото ночью, сделать крюк, чтобы выйти к шоссе и перейти его там, где у наших пока редкие патрули. Я на их месте поступил бы также.

— Значит, надо брать их сейчас, — сказал Панасюк, хмурясь. — Пока они не ушли.

Ловец кивнул.

— Правильно. Надеюсь, что твои пулеметчики к бою готовы? Поставишь пулеметы с правого фланга, за гумнами. Прижмете немцев плотным огнем к земле. Не давайте им уйти в лес. А ты, Смирнов, со своими людьми снимешь вон того часового, — Ловец указал особисту направление, где в сотне метров к ним боком стоял немец с карабином, — потом зайдешь с левого фланга, через огороды. Чодо, возьмешь трех разведчиков и зайдешь с тыла, через тот сарай, где сани. Ваша задача — найти Клавдию и вытащить ее.

— А вы, товарищ майор? — спросил Панасюк.

— Я и еще двое метких стрелков — в центре. Спины нам пусть прикроют два твоих резервных пулеметных расчета, — Ловец приготовил к бою винтовку Ковалева, проверил оптику, потом продолжил. — Буду бить немцев точечно. А пулеметчики в это время станут отвлекать внимание на себя. Я прикрою от немецких стрелков. А вы сначала атакуйте тихо, без криков. Слышишь, Смирнов? Глушители применяйте, в ближнем бою работайте ножами. Чем меньше шума, тем больше шансов, что они не успеют организовать оборону, как следует.

— Понял, — сказал младший лейтенант ГБ.

— Сделаем, — подтвердил старшина Панасюк.

А Чодо лишь кивнул.

— А если они убьют заложницу? Если убьют Клаву? — спросила Полина, снова оказавшаяся позади Ловца. Она уже вынула из кобуры свой «Парабеллум», тоже готовясь к бою.

Ловец обернулся, посмотрел на нее долгим взглядом и ответил:

— Давай без «если», Поля. Мы постараемся освободить Клавдию раньше. Главная задача — вытащить ее. Вторая — ликвидировать Зибера. Понятен приказ?

Полина кивнула, но попаданец заметил, как дрогнул ее подбородок. Она не боялась за себя. Она боялась за него.

В углу на лавке лежал молодой немецкий лейтенант, командир той части, остатки которой находились в деревне. Лицо его было бледным, как мел, повязка на правом боку пропиталась кровью, и он тихо стонал сквозь зубы. Рядом стоял сам Зибер с озабоченным лицом.

— Что с ним? — спросил эсэсовский диверсант у солдата, который суетился рядом.

— Пулевое ранение в бок, герр гауптштурмфюрер. Пуля застряла внутри. Медиков у нас не осталось. Но медпомощь нужна срочно, иначе боюсь предположить худшее.

Франц Зибер подошел к окну избы и посмотрел на лес. Солнце уже опускалось за горизонт, едва просвечивая между деревьями, и серые сумерки медленно затягивали небо. В комнате пахло кислой капустой, печным дымом и сырым деревом. За его спиной возились солдаты: кто-то чистил оружие, кто-то перевязывал раны, кто-то просто лежал на полу, прикрыв глаза, экономя силы.

— Герр гауптштурмфюрер, — раздался голос позади.

Зибер обернулся. Фельдфебель Бруно Векслер стоял в дверях, двое солдат рядом с ним держали с двух сторон большой котелок с дымящейся похлебкой, пахнущей луком.

— Я организовал ужин, — сообщил он.

— Раздайте солдатам, — бросил Зибер и снова повернулся к окну.

Векслер приказал своим помощникам поставить котелок у стола и начать раздачу порций, но не ушел, а задал вопрос: — Позвольте поинтересоваться, герр гауптштурмфюрер, мы останемся здесь на ночь?

Зибер ответил:

— Нет. В темноте выступаем. Надо пройти болото, когда луна взойдет, чтобы потом пересечь шоссе и успеть до рассвета выйти к нашим окруженцам из 12-го армейского корпуса.

Векслер пробурчал недовольно:

— Но, герр гауптштурмфюрер, люди устали. Боюсь, что не выдержат такого темпа. К тому же, у нас есть раненые, но нет медицинской помощи.

Зибер резко повернулся. Глаза его в полумраке комнаты казались совсем белыми, когда сказал:

— Если мы останемся здесь, то русские скоро найдут нас. Ловец, уже идет по нашему следу. Я недавно лично сражался с ним лицом к лицу. И я понял, что такого, как он, победить непросто. Он очень умен и слишком хорошо обучен. И он не остановится до тех пор, пока не найдет нас, не отобьет у нас свою женщину или не умрет. А вы, как я понимаю, предлагаете ждать его здесь, где нет никаких условий для нормальной обороны? Или я неправильно понял вас, фельдфебель?

Бруно Векслер опустил глаза и пробормотал:

— Простите, герр гауптштурмфюрер, я не имел в виду ничего такого. Просто спросил… Будем готовиться к выходу, раз такое ваше решение.

Фельдфебель поспешно вышел, закрыв за собой дверь. А Зибер остался стоять над умирающим лейтенантом. Он чувствовал себя очень усталым после ночного марша, боя с Ловцом, а потом еще и бегства в эту деревню. Потому он позволил себе закрыть глаза на секунду. И сразу же перед его внутренним взором возникло лицо Ловца, которое он хорошо рассмотрел, когда они сцепились в рукопашной. Молодое, дерзкое, заросшее щетиной, с горящими глазами. И он видел беспощадные глаза этого человека. Заглянув в них, Зибер сразу понял, что Ловец умеет убивать хладнокровно и никого не боится. Очень опасный противник.

«Ты идешь по моим следам, русский? — подумал Зибер. — Я знаю это. Но я готов к новой встрече с тобой. И на этот раз я не промахнусь».

Охранник вышел, закрыв дверь снаружи на засов, а Клавдия сидела на соломе, сжимая в руках черствый хлеб, который ей выдали, как подачку, и смотрела в одну точку. В сарае пахло прелым сеном, мышами и сыростью. Сквозь щели в стенах пробивался тусклый свет уходящего дня, рисуя на полу длинные полосы. Где-то за стеной слышались голоса: немецкие, гортанные, чужие.

Мысли ее путались. «Коля… Что ты сейчас делаешь? Ты жив? Ты ранен? Или…» — она запретила себе думать о худшем. Он жив. Она знала. Та связь, которая возникла между ними за последнее время, не могла оборваться просто так. Она бы почувствовала, если бы его не стало. Сердце бы заныло по-особенному. А оно ныло, но не так. Оно ныло от разлуки, от страха за собственную жизнь, от неизвестности.

Она снова вспомнила их последний разговор в Калугово. Совсем короткий. Николай был занят, проверял готовность колонны к движению, отдавал распоряжения. А она стояла рядом, держала санитарную сумку и смотрела на него, на его широкие плечи, на его лицо, обросшее, осунувшееся, но такое милое, родное. И она в ту минуту хотела сказать ему что-то важное. Что-то, что отложила на потом. Но сказала только несколько слов. «До встречи, Коля, доброй дороги», — только и вымолвила тогда. А он кивнул, улыбнулся краешком губ и отвернулся. И она не успела сказать ему главное.

«Дура, — подумала Клавдия. — Какая же я дура! Нужно было сказать. Нужно было обнять, поцеловать, прижать к себе. А теперь даже неизвестно, увидимся ли мы вообще».

Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Ей совсем не хотелось умирать. И она сказала себе: «Нет, я выживу. Я должна выжить! Ради него. Ради нас. Я не дам этим проклятым немцам сломить меня!»

А еще ей вдруг вспомнились слова, которые ей говорила мама: «Дочь, помни: ты сильная. Ты — наша порода. Никогда не сдавайся. Даже когда кажется, что все потеряно, борись. Борись до последнего вздоха. Потому что жизнь — это борьба. Жизнь дается только одна, и она стоит того, чтобы за нее бороться».

Клавдия поднесла хлеб ко рту, но кусок застревал в горле. Слезы текли по ее щекам, капали на ватную телогрейку, оставляя темные пятна на грубой ткани.

«Коля, я люблю тебя, — шептала она. — Я никогда не говорила тебе этого вслух. Думала, еще успею. Надеялась, что у нас еще будет время. Мы победим, и тогда я скажу. Обязательно скажу после победы. И теперь я боюсь, что меня убьют, и я не успею тебе сказать… Только бы ты пришел. Только бы ты нашел меня. Я боюсь, Коля!»

Она закрыла глаза, и перед ней снова возникло лицо Ловца. Такое, каким оно было, когда они впервые встретились в том бою возле вражеской батареи. Он тогда показался ей суровым, неразговорчивым, даже жестоким. Она сперва боялась его, потому что все побаивались диверсанта из ОСНАЗа, о храбрости и дерзости которого ходили самые невероятные слухи. Но потом она увидела его глаза. Они смотрел на мир с какой-то грустной мудростью, которая не вязалась с его молодым лицом. И она поняла: он не такой, как все. Он особенный. И она влюбилась. Влюбилась в него с первого взгляда, хоть и не признавалась себе в этом долго. А уже потом она случайно узнала, что Коля — человек из будущего. Она видела его смартфон… Но эту тайну она собиралась хранить в себе до самой смерти и не выдавать ни под какими пытками.

Они ждали темноты. Ловец приказал не двигаться, пока окончательно не стемнеет. Лес вокруг деревни погружался в сумерки медленно, словно нехотя. Тени сгущались, дома возле замерзшей речки превращались в расплывчатые пятна.

— Смирнов, ты готов? — спросил Ловец.

Тот ответил:

— Готов, командир. Мои бойцы на исходных позициях.

— А ты, Панасюк?

— Готов. Пулеметы расставлены, — ответил старшина. — Как условились.

— Чодо, ты как?

— Жду сигнала, разведчики на местах, — голос таежника был спокоен и уверен.

Ловец взял винтовку в боевое положение. Полина сидела рядом за спиной. И он чувствовал ее дыхание — частое, прерывистое.

— Ты не бойся, — сказал он тихо. — Все будет хорошо.

— Я не боюсь, — ответила она и добавила то, чего говорить не хотела, но все-таки сказала: — Я за тебя боюсь, Коля.

А он словно и не услышал, лишь коротко бросил, не глядя на Полину:

— Держись в середине. Не лезь вперед. Если начнется стрельба — ложись и не высовывайся.

— Я не буду прятаться, — проговорила она. — Я буду выполнять свои обязанности. И я умею стрелять.

— Хорошо, поможешь, если надо будет раненых вытаскивать. Но не раньше, — Он все же повернулся к ней, но сказал сурово:

— Это приказ!

Полина замолчала. Обида от его резкого тона обожгла изнутри, но она подавила ее. Не время сейчас обижаться. А он ничего ей больше не сказал. Только посмотрел на часы и произнес:

— Через пять минут начинаем.

Николай перевел винтовку в боевое положение, взглянул в оптический прицел и вдруг увидел, как из сарая выводят Клавдию и под конвоем ведут к самой большой избе из уцелевших. Тогда он сразу же отменил приказ:

— Отставить атаку! Там Клава в самой большой избе. Меняем план. Действовать придется по-другому.

Клавдия едва успела доесть черствый хлеб, который ей принесли, запив его водой из жестяной кружки, когда ею снова заинтересовались. За ней пришли, вытащили из сарая и опять связали руки обрывком грязной веревки. Потом прибалт Алвис Линкявичус грубо толкнул ее в спину, подгоняя к соседней избе, которая выглядела более прилично, чем остальные. Это был добротный дом из бревен, а не из досок, да и цоколь у него имелся каменный. Один такой в этой деревне из всех уцелевших строений.

— На допрос к гауптштурмфюреру! — рявкнул Алвис. — Пошевеливайся! Не рыпаться!

Подталкиваемая дулом автомата, она поднялась на крыльцо и шагнула через порог. Внутри было сумрачно, пахло луком и мужским потом. Клава поняла, что ее привели в избу, которая служила немцам временным штабом. В углу на лавке лежал молодой офицер. Лейтенант. Лицо его было бледным, бинты на перевязанном боку пропитались кровью. Рядом стоял Зибер.

— Ты есть санитар, — сказал он по-русски, коверкая слова. — Ты уметь помогать раненый. Ты есть помогать!

Клавдия поняла, чего от нее хотят. Она внимательно посмотрела на лейтенанта. Молодой совсем, лет двадцати на вид, с бледным вытянутым лицом. Война не разбирает людей, убивая и раня их по обе стороны фронта.

— Сперва развяжите мне руки, — сказала она. — Столько мужиков с оружием, а одну бабу испугались!

Прибалт перевел ее слова. Зибер зыркнул на нее своими страшными глазами, но тут же приказал снять веревку. Клавдия размяла руки, подошла к раненому и осмотрела рану. Пуля, видимо, была на излете. Она застряла в жировой ткани справа под ребрами. Ранение не было слишком опасным. Но лейтенант потерял много крови, сильно мучился от боли и рисковал получить заражение с нагноением.

Внезапно она поняла, что роли несколько поменялись. Немцы замерли и сейчас зависят от нее. От пленной медсестры. Потому что в ее руках жизнь их лейтенанта, а, быть может, и жизни других раненых, которых она видела в санях, куда ее бросили по дороге в эту деревню. Поняв свою значимость, она просто встала, скрестив руки на груди, и ждала, что они ей предложат.

Зибер снова повернулся к Клавдии. В его глазах на секунду мелькнула нерешительность. Но он снова заговорил. На этот раз через переводчика из Прибалтики.

— Ты санинструктор, — сказал он. — Ты можешь помочь нашему лейтенанту Марку Бюлеру?

Клавдия молчала, глядя на Зибера с ненавистью.

— Я спрашиваю, — повторил Зибер, повышая голос. — Ты можешь спасти его?

— Могу, — ответила она наконец. — Но зачем мне это делать?

— Затем! — крикнул он. — Если Бюлер умрет, я прикажу отдать тебя для утех своим солдатам. А если ты поможешь нашему Марку выжить, то я обещаю, что тебя не тронут. Это мое слово офицера.

Клавдия смотрела на раненого лейтенанта. На лбу у него выступил пот, глаза закатились, он уже терял сознание от боли и потери крови. Она часто видела такие случаи на войне — и среди своих, и среди чужих. Война косила всех подряд.

— Хорошо. Я постараюсь помочь, — сказала она. — Только дайте мне медицинские принадлежности. Надо извлечь пулю, почистить рану и зашить.

Дым из трубы дальней избы уже почти рассеялся, превратившись в едва заметную струйку, когда Ловец отдал приказ. Солнце окончательно скрылось за лесом, и серые сумерки опустились на деревню, смешивая тени домов с тенями деревьев. Время работало против них — с каждой минутой темнота сгущалась, и немцы могли сняться с места в любой момент. Но они почему-то медлили.

— Смирнов, — прошептал Ловец, не отрываясь от бинокля. — Видишь ту большую избу с западной стороны? Вторую от покосившегося сарая?

Тот кивнул.

— Вижу, командир.

— Там немцы держат раненых. Я видел в бинокль, как одного туда тащили. И сейчас Клавдию тоже туда повели. Значит, нам нужно взять этот дом в первую очередь.

— А остальные? — спросил Панасюк.

— Прижмешь их пулеметным огнем с флангов, чтобы не могли организованно обороняться. Не давай немцам высунуться, когда бой начнется. У нас преимущество в пулеметах. Смирнов, заходишь по дуге с левого фланга через огороды. Я сам иду прямо в этот дом, где Клава. Чодо и разведчики — прикрывают. Полина, ты остаешься в резерве позади за пулеметчиками. Раненых будешь вытаскивать после боя. Он не должен быть долгим. Вопросы?

Вопросов не было. Новый план Ловца казался вполне понятным.

Зибер распорядился. И Клавдии принесли немецкие медицинские сумки, снятые с погибших. Это были вовсе не те богатые трофейные инструментальные наборы, захваченные у немецких военных врачей и применяемые теперь в тех госпиталях, где ей доводилось работать. Перед ней лежали скромные пехотные санитарные подсумки, — «Sanitätstaschen für Unberittene» с фабричным клеймом прошлого года «fvz 41». Они представляли собой прямоугольные кожаные футляры с откидывающимися крышками, с петлями для крепления к поясному ремню. На внутренней стороне крышки был наклеен список предметов и схема их укладки.

Клавдия открыла первый подсумок. Внутри находились: перевязочный материал, бинты, лейкопластырь, коричневая бакелитовая мыльница. Баночка с аспирином в алюминиевой упаковке. Коробочка с мазями, — салициловая, алкалиновая, вазелиново-цинковая и еще какие-то мази в тюбиках. Таблетки кардиазола для сердца. Слабительное — корневища ревеня в таблетках. Аспирин, антисептик и баночка йода. Но ни скальпеля, ни пинцета.

Клавдия подняла глаза на Зибера.

— Здесь нет необходимых медицинских инструментов. Нужен зонд, нужен скальпель или ланцет, нужен пинцет или щипцы, — сказала она. — Мне будет нечем извлекать пулю и чистить рану.

— У нас нет хирургических инструментов, — ответил Зибер через переводчика. — Только то, что в санитарных подсумках. Ты должна справиться тем, что есть.

— Как? Пальцами? — переспросила Клавдия, и в голосе ее прозвучало раздражение.

Но Зибер невозмутимо сказал:

— Да. Пальцами. Или он умрет. Покажи, где нужно сделать надрез, чтобы вынуть пулю?

Она показала. Пуля сидела неглубоко. Всего в каком-то сантиметре под кожей и жиром. Можно разрезать, чтобы достать. Клавдия попросила, чтобы ей принесли теплой воды и полили из кружки. Она тщательно вымыла руки с мылом, обнаруженным в бакелитовой мыльнице, потом еще раз более точно показала Зиберу, где именно сидит пуля в боку у лейтенанта. Тот достал из ножен свой большой острый нож, прокалил лезвие в пламени свечи, подошел к раненому и приказал солдатам:

— Держите его. Он может дернуться.

Двое немцев прижали лейтенанта к лавке, а Зибер быстрым движением сделал надрез у него на боку. Марк Бюлер застонал сквозь зубы.

— Разрез готов, — сказал Зибер, убирая нож. — Делай свое дело, женщина.

Вытирая лезвие какой-то тряпкой, Зибер выглядел бесчувственным мясником, но Клавдия заставила себя успокоиться. Она глубоко вздохнула, опустилась на колени рядом с раненым. Кровь уже вовсю потекла из разреза. Клавдия сунула два пальца в рану и нащупала пулю, застрявшую в жировой ткани под ребрами. Пальцы ее были тонкими, но действовали уверенно и быстро. Клавдия стиснула скользкую от крови пулю между пальцами, потянула на себя. Лейтенант закричал — резко, пронзительно, но она не остановилась.

Еще немного, еще усилие — и пуля выскользнула из раны, оказавшись у нее в пальцах. Теплая, окровавленная. Клава держала пулю в пальцах, глядя на этот маленький кусочек металла, который едва не убил человека. Потом она промыла рану антисептиком и начала зашивать. Хорошо еще, что медицинская игла и нитки все-таки обнаружились в сумке покойного немецкого санитара. Потом Клавдия наложила повязку и туго забинтовала. Немецкий офицер, хоть и бледный, дышал ровно, даже приоткрыл глаза, мутно глядя на свою спасительницу.

— Danke… — прошептал он едва слышно. — Спасибо…

Клавдия не ответила, потому что он тут же снова провалился в забытье. Она смотрела на мундир лейтенанта, пропитанный кровью, который пришлось с него снять ради извлечения пули. Мундир висел на спинке стула, и в расстегнутом кармане Клава заметила что-то черное, металлическое. Маленький «браунинг», — запасной пистолет, который офицеры иногда носили с собой на случай, если основное оружие выйдет из строя. В голове у нее пронеслась мысль: «Если я смогу достать его и припрятать, то смогу защитить себя. И Колю, когда он придет».

Она огляделась. Зибер отошел к двери и что-то говорил в сенях фельдфебелю Векслеру. Солдат, который помогал, приносил ей таз и воду, вышел наружу. Прибалт-переводчик возился у печки в другом конце комнаты, подкладывая дрова. Немцы, кажется, отвлеклись.

Клавдия быстро сунула руку в карман мундира лейтенанта, нащупала холодный металл. «Browning M1906» скользнул в карман ее телогрейки. Она застегнула пуговицу и отвернулась, делая вид, что поправляет повязку на раненом. Сердце ее колотилось. Но, никто, вроде бы, не заметил.

Тут Зибер вернулся к ней. В его глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Ты хорошо справилась, — сказал он, подозвав прибалта для перевода. — Я не ожидал.

— Я делаю свою работу, — ответила Клавдия холодно. — Я обязана спасать раненых. Даже если это враги.

Она нагло подошла к печи, не спрашивая разрешения, присела на лавку, чтобы согреться, положив руки на колени. В кармане ее телогрейки лежал «браунинг» — небольшой, но вполне смертельный, и от этого ей становилось немного спокойнее. Она смотрела, как Зибер отдает распоряжения, как немецкие солдаты готовятся к новому походу, и думала только об одном: «Коля, где же ты? Я здесь. Я жду тебя. И у меня есть оружие».

Ее мысли прервал Зибер. Через переводчика он приказал ей идти в другую избу. Туда, где лежали раненые немецкие солдаты.

В сумерках Ловец видел, как из самого большого деревенского дома вышла Клавдия. Сердце его забилось тревожно. Ее опять куда-то переводили. Но, она была жива! И на этот раз руки ей развязали. Она даже на мгновение остановилась на крыльце и посмотрела в сторону леса, словно искала кого-то. Он понял: она ждет. Чувствует его присутствие.

— Смирнов, — прошептал он. — Не стрелять. Клава снова вышла. Если что — я беру ее спасение на себя.

Он видел, как она перешла в другую избу, поменьше, как конвойный закрыл за ней дверь и куда-то отошел. А к большой избе немцы подтащили сани. Видимо, собирались грузить припасы или раненых. И тут же в голове у попаданца сложился новый план. Нужно было действовать быстро, пока они не ушли из этой деревни, к окраинам которой так удачно подходил лес почти вплотную. Ловец перевел винтовку в боевое положение, приник к прицелу.

— Начинаем, — сказал он Смирнову.

Зибер стоял у окна в крайней избе и смотрел в бинокль на лес. Солнце уже село, и плотные сумерки все больше окутывали деревню. Но Зибер чувствовал, что Ловец уже здесь. Он притаился где-то рядом. В бинокль из окна немецкий диверсант видел, как на окраине леса в ельнике пару раз качнулись ветки. На зверей не похоже.

Профессиональное чутье, выработанное годами охоты на людей, подсказывало Зиберу: враг уже близко. Ловец уже видит их позиции, уже готовится к атаке. Зибер не мог объяснить этого чувства — просто знал. Так подсказывала ему интуиция. Да и элементарная логика говорила о том же.

Вряд ли такой профессионал, как Ловец, упустит возможность догнать их и прижать в полуразрушенной деревне, где не имелось никаких преимуществ для обороны со стороны леса, который стоял полукольцом с трех сторон. А с четвертой стороны находился речной берег. И только он мог обеспечить позиционное преимущество. Но, именно с той стороны никто их атаковать не собирался. Зибер достаточно изучил почерк Ловца. Русский диверсант всегда предпочитал нападать из леса.

— Векслер, — позвал он. — Усилить охрану в том доме, где пленная санитарка и наши раненые. Заминировать подходы и расставить вокруг дополнительно метких стрелков.

— Позвольте узнать, зачем, герр гауптштурмфюрер? — вытаращился фельдфебель.

Зибер повернулся прямо к нему, и в глазах его мелькнула злая холодная улыбка, когда он сказал:

— Вы не должны задавать вопросы старшим по званию, не так ли? Ваше дело — исполнять. Но я все-таки объясню свой приказ. Русский диверсант по прозвищу Ловец уже здесь. Он пришел за своей женщиной. И я хочу, чтобы он попал в ловушку.

Векслер кивнул и вышел, отдавая распоряжения. Зибер остался один. Он проверил офицерский «Вальтер», доставшийся ему вместе с вещами покойного гауптмана Кранца. Потом подошел к столу, где в тусклом свете свечи лежала подробная схема деревни, тщательно нарисованная самим Кранцем или кем-то из его офицеров. Может быть, тем же лейтенантом Бюлером. Зибер уставился в то место на карте, где стояла изба с ранеными, внутри которой сейчас с ними возилась Клавдия.

«Ты придешь туда, Ловец, — подумал он. — Потому что она там. И ты попадешь в мою ловушку. Я убью тебя и твоих людей. А потом я уйду и прихвачу с собой твою голову, чтобы подарить ее генералу Вальтеру Моделю».

Выстрел Ловца прозвучал сухо, почти бесшумно — глушитель сделал свое дело. Часовой у крыльца дальней избы взмахнул руками и рухнул в снег, не издав ни звука. Второй, стоявший у колодца, упал почти одновременно, сраженный пулей Смирнова, который тоже воспользовался глушителем.

И тут же все пришло в движение. Пули засвистели над головой. Несмотря на применение глушителей, немцы сразу заметили гибель своих часовых и быстро открыли ответный огонь. Словно бы они только того и ждали.

Одна пуля даже чиркнула вскользь по левому плечу, разорвав маскхалат, но Ловец не обратил на это внимания. Он бежал к избе, в которой держали Клавдию. Бежал зигзагами, пригибаясь, меняя направление в наступающей темноте. Он заранее наметил себе маршрут, когда еще при свете дня внимательно рассматривал в бинокль каждую пядь земли возле деревенских домов, отмечая для себя пути подхода.

Как только пулеметы Панасюка ударили по окнам и крыльцу центральной избы, где засели основные силы немцев, стекла посыпались, из бревенчатых стен брызнули щепки, дерево затрещало, а изнутри послышались крики на немецком. Одновременно Смирнов со своими автоматчиками, развивая атаку, перемахнул через плетень и побежал к дому, где держали Клавдию, с другой стороны. А Чодо и трое разведчиков незаметно просочились с тыла под речным берегом. Воспользовавшись начавшейся перестрелкой, они проворно выскочили на невысокий речной откос и скользнули к сараям, отрезая немцам путь к отступлению по льду через реку.

В избе с ранеными немецкими солдатами Клавдия услышала стрельбу, начавшуюся снаружи, буквально за секунду до того, как дверь распахнулась. В комнату ворвались трое немецких солдат, — усиленное охранение, которое Зибер выставил для присмотра за пленной и ранеными. Один из них, тот самый рыжеватый ефрейтор с толстыми губами по имени Оскар, который брал ее в плен вместе с прибалтом, увидел, что Клавдия перевязывает одного из раненых возле печи, и ухмыльнулся, крикнув:

— Ну что, сука русская, попалась! Сейчас мы с тобой поразвлечемся, пока наши воюют!

Он шагнул к ней, расстегивая шинель. Двое других застыли по двум сторонам от двери с карабинами наизготовку. Клавдия вскочила и отступила на шаг, повернувшись спиной к печи. Ее сердце колотилось где-то у горла. Она чувствовала тяжесть маленького «браунинга» в кармане телогрейки. Пальцы сами собой скользнули к пуговице, расстегнули ее, нащупали холодный металл. Затвор она передернула заранее, улучив момент. Когда на какое-то время оставалась одна наедине с ранеными, а охранник вышел наружу из душной избы, она сделала вид, что наклонилась за тазом с теплой водой и поставила пистолет на боевой взвод. Сейчас ей оставалось лишь снять его с предохранителя.

Толстогубый ефрейтор сделал еще шаг вперед, протягивая потные руки к ее груди. И Клавдия сняла пистолет с предохранителя, не вынимая его из кармана.

— Не подходи! — крикнула она.

Ефрейтор засмеялся:

— А что ты мне сделаешь, сучка?

Маленький «Browning M1906» дернулся в ее руке, грохот выстрела показался ей оглушительным. Пуля попала ефрейтору в живот, чуть выше пряжки ремня. Он охнул, схватился за рану, удивленно уставился на нее — словно не верил, что эта русская баба, которую они тащили как вещь, чтобы потом поразвлечься с ней, поиздеваться и убить, как делали это уже много раз с русскими женщинами, посмела выстрелить в него.

— Сука! — закричал он и дернулся, пытаясь дотянуться до карабина, который положил на лавку, когда ринулся к ней.

Но Клавдия отступила еще на шаг, придвинувшись почти вплотную к печке, и выстрелила снова. На этот раз в другого, в солдата, который стоял у двери. Тот схватился за грудь и сполз на пол, выронив оружие. А она не собиралась ждать. Третий, в которого она попала следующим выстрелом, пошатнулся, упал на колени, потом завалился на бок, забился в агонии и затих.

Но губастый ефрейтор был все еще жив. Он схватил карабин с лавки, пытаясь направить ствол на нее. Но, он не успел, потому что Клавдия снова выстрелила в него, и пуля вошла прямо в висок — он даже не вскрикнул, просто осел на пол, как подкошенный, заливая доски кровью.

В избе остались только раненые. Один из них был в сознании, — пожилой фельдфебель с ногами, перебитыми осколками, которого она только что перевязала, — потянулся за своим пистолетом. Но он был старым, медлительным, потерявшим много крови, а Клавдия — молодой и быстрой. Она выстрелила еще раз почти в упор. И пуля попала ему в правый глаз. Он коротко вскрикнул, выронил оружие, дернулся и затих.

Клавдия перешагнула через тела, подошла к еще одному раненому немцу, который лежал на лавке напротив без сознания. Он не был угрозой. И она не стала его убивать. Просто направилась к двери мимо убитых, продолжая держать в руке дымящийся «браунинг», и собираясь выскочить наружу. Но, едва она приоткрыла дверь, как внутрь влетел Ловец со своей длинной снайперской винтовкой в руках, готовый застрелить любого, кто встанет на пути.

Ловец влетел в избу, а Клавдия застыла перед ним с пистолетом в руке над трупами. У ее ног валялись несколько немецких солдат.

— Коля! — крикнула она. — Я застрелила их!

Она запнулась, опустила пистолет, зарыдала, дрожа всем телом. Ловец подскочил к ней, обнял, прижал к себе.

— Они хотели меня убить, — прошептала она сквозь слезы. — Но я не далась…

— Правильно сделала, — сказал он. — Главное, что ты жива!

Ловец держал ее в объятиях, чувствуя, как дрожит ее тело, как часто стучит сердце. И в этот момент он услышал какой-то звук наверху, на чердаке. Скрип досок. Он поднял голову и замер. Что-то было не так. Слишком легко все прошло. Слишком мало солдат Зибер оставил охранять Клавдию.

— Клава, — сказал Ловец тихо, почувствовав неладное. — Отойди от меня к стене. Скорее!

Она не поняла, что случилось, но послушалась, чуть отступив. И в этот момент потолок над ними рухнул.

Зибер действовал быстро. Еще до того, как началась стрельба, он понял, что Ловец выберет для атаки именно дом с Клавдией внутри. Элементарная ловушка: мышеловка, а внутри — приманка. Простейшая и старая, как мир, но вполне годная. С той лишь разницей, что в роли мыши выступал Ловец, а в роли приманки — его женщина. Но сработать должно.

Пока пленная санитарка оказывала помощь немецким раненым, Зибер отдал приказ двум группам: одной предстояло зайти с тыла, перерезая Ловцу путь к отступлению к берегу реки, вторая заходила с фланга, отсекая Ловца от его людей. Сам Зибер взял с собой ефрейтора Фрица Грубера с двумя другими солдатами, которые ходили в разведку. И они заранее затаились на чердаке в этом доме-ловушке, где должна была начаться самая серьезная заварушка.

На чердаках остальных изб были расставлены пулеметные расчеты. А в самой большой избе, где размещался штаб покойного Кранца, даже удалось сделать что-то вроде дзота в подполе с подвальным окошком, из которого теперь выглядывал ствол пулемета. К тому же, фельдфебелю Векслеру были даны распоряжения заминировать подходы. Но, сделать это полноценно он не успевал, потому что бой начался неожиданно и гораздо раньше, чем предполагали немцы.

«Ты попался, Ловец! Твоя женщина стала приманкой в мышеловке, которую я подготовил для тебя», — думал Зибер, осматривая дранку потолка, прибитую ржавыми гвоздями к чердачным балкам старого дома. Тоненькие дощечки, на которые была нанесена потолочная штукатурка, уже сильно подгнили. А несколько прочных досок лежали на чердаке только посередине. Стоило лишь ступить с них чуть в сторону, — и гарантированно провалишься через потолок в комнату. Этим обстоятельством и решил воспользоваться Зибер, чтобы неожиданно свалиться Ловцу прямо на голову. А возле печной трубы имелась щель, сквозь которую просматривалось кое-что из происходящего внизу в комнате.

Когда первые выстрелы прозвучали снаружи, Зибер уже был на месте. Он сидел на корточках на чердаке, прислушиваясь к звукам боя. Пулеметы застрочили с флангов из леса. Им ответили пулеметные очереди из деревни. А одиночные выстрелы из карабинов и автоматные очереди ударили, казалось, со всех сторон. Судя по интенсивности стрельбы, силы атакующих и обороняющихся казались примерно равными.

По звукам Зибер определил у атакующих шесть пулеметов. Четыре русских ручных «ДП-27» и два немецких «МГ-34». Немцы отбивались из пяти таких-же «МГ». Один — в центре в импровизированном дзоте под штабом, два с правого фланга на чердаках, два — с левого. Обороняющиеся имели преимущество в своих укрытиях.

Но русские атаковали грамотно. Не лезли в лоб на пулеметы, а заходили сразу с трех направлений, быстро приближаясь к крайним избам ползком и короткими перебежками, используя слепые зоны, где не было пулеметного огня. Зибер знал, что главный прорыв будет нацелен Ловцом именно туда, где находится пленная. И потому пулеметы русских так яростно били на подавление, не жалея боеприпасов, которых, наверняка, у них немного.

По лесу много пулеметных лент преследователи вряд ли притащили. А вот у фельдфебеля Векслера много чего было припрятано в этой деревне, которую покойный гауптман Кранц использовал, как свою базу. Потому немцы могли обороняться достаточно долго. Русские рассчитывали незаметно просочиться в темноте. Но у них не вышло.

Как раз в этот момент Векслер, командующий обороной, пока сам Зибер охотился на Ловца, приказал выпустить осветительную ракету. Зибер прильнул к щели между чердачными досками и увидел в ее свете, как сам Ловец бежит к избе с заложницей. Гауптштурмфюрер сразу узнал этого русского по особой манере двигаться. Бежал он быстро, непредсказуемыми зигзагами, умело уходя с линии огня.

Зибер почувствовал, как внутри у него возникает чувство, похожее на уважение. Настоящий профессионал! Такой противник достоин того, чтобы его убил лично он, Франц Зибер. Не какой-то безвестный солдат, а именно он сам!

— Беги, беги, мышка моя, — прошептал он, глядя в прицел, как Ловец стремительно приближается к избе. — Ты почти у цели. Но сегодня я охотник. Я кот, а ты — мышь, идущая в мышеловку!

Зибер нажал на спусковой крючок и выстрелил, прицелившись Ловцу в грудь. Но Ловец, словно бы почувствовав, что он на мушке, снова вовремя ушел в зигзаг, рванулся вбок, и пуля лишь порвала его рукав. Тут произошло неожиданное. Внутри дома внизу в комнате раздались крики, а потом, вместе с выстрелом Зибера, там грохнул пистолетный выстрел, и за ним подряд — еще несколько.

Клавдия нарушила планы. Зибер не ожидал, что пленная медсестра внезапно откроет точный огонь из «браунинга», который умудрится украсть у раненого лейтенанта Бюлера. Гауптштурмфюрер оказался не готов к такой неожиданной перемене роли заложницы, внезапно превратившейся в убийцу его солдат, потому немного замешкался, увидев в чердачное окно, как в дом врывается Ловец. И Зибер снова не успел пристрелить Ловца из своего карабина, как тот уже оказался внутри, потому что Клавдия отворила ему дверь.

Зибер осторожно переместился и заглянул в щель возле печной трубы, проходящей сквозь чердак. Но Клавдию через эту щель видно уже не было. Она сместилась ко входу в избу, который отсюда не просматривался. А на том месте, где она находилась до этого, валялся на полу окровавленный труп ефрейтора по имени Оскар.

«Черт! Она хитрее, чем я думал, — мелькнула мысль в голове Зибера. — Ты убила моих солдат, предназначенных для того, чтобы сковать Ловца боем перед моим появлением. Но это ничего не меняет. Ты все равно умрешь, Ловец! Ты и твоя женщина». Если поначалу подготовленная ловушка казалась Зиберу вполне надежной, с тремя солдатами внизу, и еще тремя на чердаке с ним самим во главе, то теперь он больше не был в этом уверен.

Тем не менее, он не собирался изменять план. Он поднял руку, готовясь к прыжку. Полевой разведчик Фриц Грубер кивнул, демонстрируя готовность. Двое его стрелков тоже кивнули. Они, пожалуй, были лучшими из всех людей Векслера. Лучшими из худших. Но других под рукой у гауптштурмфюрера просто не имелось. Еще раз взглянув на них, Зибер резко опустил руку.

— Spring! Прыгаем! — выкрикнул он команду.

Он первым спрыгнул с центральных чердачных досок, проломив своим весом тонкую дранку потолка. Его солдаты последовали за ним. И все четверо рухнули вниз в облаке пыли от разлетевшихся кусков потолочной штукатурки и щепок дранки. Но еще раньше, чем они приземлились, Зибер услышал выстрел Ловца и увидел, как один из солдат Грубера падает вниз уже мертвый, сраженный в прыжке пулей в грудь.

Сам Зибер приземлился неудачно. Он задел плечом об край печки, больно ударившись, отчего его карабин опять выстрелил мимо. Пуля просвистела над головой русского, врезавшись в стену. Зибер выругался. Его бесило, что снова так глупо промахнулся. Ловец же сразу выстрелил в еще одного из солдат, убив его наповал пулей в голову.

Русский диверсант оказался даже быстрее, чем ожидал Зибер. Он передернул затвор карабина и выстрелил в Ловца еще раз, пока он не развернул свою длинную винтовку. Но тот уже отскочил в сторону. Зибер опять промазал, а русский, понимая, что не успевает развернуть ствол своей длинной винтовки в тесноте, прыгнул на немца, сбив его с ног. И они сцепились в рукопашной на полу в полумраке среди трупов, крови, пыли и обломков потолка.

В это время Клавдия пыталась отбиться от Фрица Грубера, который, прыгнув сверху вслепую сквозь потолок, повредил ногу. Во время прыжка он неудачно наткнулся правой ногой на лавку и упал прямо перед ней, но не выпустил из рук карабин. И Клавдия, не раздумывая, выстрелила в него, сразу же бросившись вперед и схватившись свободной рукой за ствол его карабина, не давая целиться в Ловца.

Выстрелы прогремели одновременно. Пуля из карабина ушла в сторону, не причинив вреда Ловцу, а пистолетная пуля перебила Груберу правую руку чуть выше кисти, прошла сквозь нее и застряла в животе. Молодой баварец выпустил карабин. Его пальцы на правой руке перестали действовать. И он больше не мог передергивать затвор. Ефрейтор выглядел напуганным, его левая рука дрожала, когда он пытался зажать рану. А Клавдия тут же попыталась его добить. Не теряя времени, она снова нажала на спусковой крючок пистолета. Но, выстрела не произошло.

В маленьком пистолете закончились патроны. Их в «браунинге» было всего шесть. Для Клавы это стало неприятным сюрпризом. Она не считала свои выстрелы. А Грубер собрался с силами, привстал с пола, намереваясь кинуться к девушке с проворством раненого зверя. В глазах его бушевала ярость, а левой рукой он выхватил нож.

И Клавдия крикнула:

— Коля! Помоги!

Но она тут же подавила страх, взяла себя в руки и замолчала, обернувшись и увидев, что Ловец и Зибер яростно сражаются возле печки. И она видела в свете пламени из открытой печной топки, что Зибер слабеет, а Ловец побеждает, но не может отпустить противника, чтобы тот не вырвался.

Тут раненый ефрейтор, припадая на больную ногу, рванулся к ней, выставив вперед острое лезвие. Клавдия не растерялась — она вспомнила, как учил ее Ловец, как он показывал ей простые приемы самообороны. Она резко отскочила в сторону и ударила немца носком сапога в пах. Противник был ранен и оттого недостаточно проворен. Он взвыл, согнулся, но не собирался умирать. Даже свой нож из руки не выпустил.

Тогда Клавдия схватила тяжелую кочергу, попавшуюся ей под руку прислоненной к стене там, где девушка стояла, и огрела ею немца по голове. Он осел на пол, нож выпал, а она тут же подхватила упавший клинок и всадила ефрейтору в шею сбоку. Грубер захрипел, закатил глаза, схватился за рану, теряя равновесие и сознание. Потом он завалился на спину и затих, захлебываясь собственной кровью. Лишь ноги его несколько раз дернулись в агонии.

Зибер и Ловец сражались насмерть, не давая друг другу достать ни пистолеты, ни ножи. Их весовая категория оказалась примерно равной. Немец был опытнее и злее в рукопашном бою, но реакция у Ловца все-таки была быстрее. К тому же, он знал некоторые приемы из будущего, которыми не владел немец. Они катались по полу в облаке пыли и дыма, нанося короткие удары головами и коленями, блокируя руки друг друга, пытаясь провести борцовские захваты, стараясь добраться до запасного оружия или до горла противника.

— Ты умрешь! — прохрипел Зибер на ломаном русском, пытаясь извлечь нож из ножен. О том, чтобы выдернуть пистолет из кобуры, он, прижатый к полу, даже уже и не помышлял.

— Ты первый, — ответил русский диверсант, оказавшись сверху и пытаясь пережать горло немцу стволом его же карабина.

Зибер захрипел, лицо его побагровело. Он извивался под Ловцом, пытаясь сбросить его, но тот продолжал давить. Немец чувствовал, как сознание начинает ускользать, как темнеет в глазах. Еще немного — и он умрет здесь, в этой проклятой избе, позорно задушенный собственным оружием.

— Коля! — внезапно раздался крик Клавдии. — Помоги!

Как только Зибер услышал ее голос, он понял, что подходящий момент для перелома ситуации настал. Ловец отвлекся, остановился на мгновение, ослабил давление, повернувшись к своей женщине и оценивая степень угрозы ей. Тогда гауптштурмфюрер сделал последнее отчаянное усилие, извернулся на полу всем телом и сбросил Ловца с себя, а потом тут же поднялся на ноги. Ловец тоже вскочил, готовый продолжить бой. И в руках у него остался карабин Зибера. Вот только, он не знал, что в нем больше нет патронов. А Зибер знал. Потому правой рукой немедленно потащил пистолет из кобуры, посчитав, что успеет убить противника, пока тот поймет, что в карабине патроны закончились. Но Ловец не стал даже пытаться выстрелить, а сразу двинул прикладом, попав Зиберу в правое плечо как раз в тот момент, когда он уже снимал «Вальтер» с предохранителя. Выстрел он произвести не успел, как пистолет от сильного удара полетел на пол.

Зибера от удара даже немного развернуло, но он пережил боль в правой руке, одновременно ударив Ловца левой ногой в промежность. Тот выронил карабин и скрючился от боли, а Зибер успел воспользоваться этой заминкой, вытащив свой большой нож из ножен.

— Умри, русский! — закричал он, бросаясь на Ловца.

В этот момент Клавдия, расправившись с Фрицем Грубером, не раздумывая, бросилась между ними. Она заслонила собой своего любимого, замахнувшись кочергой на немца. Но Зибер ударил не с размаха, а быстрым прямым и коротким тычком. Зибер замер на мгновение, глядя на то, что сделал. Он почему-то все-таки не хотел убивать эту женщину. Он хотел убить Ловца. Но она встала между ними. Она приняла удар на себя. И клинок, предназначенный для Ловца, вошел в ее грудь.

Зибер тут же выдернул нож и резко отступил. Девушка охнула, схватилась за грудь, удивленно глядя на немца. Потом медленно начала оседать на пол, прижимая руки к глубокой ране, откуда хлестала кровь. А Ловец рванулся вперед, тут же выбил нож из руки Зибера ударом ноги. Лезвие отлетело в сторону, звякнув о печку. Ловец попытался выхватить из кобуры пистолет «ТТ», но Зибер тоже ударил ногой, и пистолет вылетел, упав куда-то в груду битой штукатурки и щепок, обрушившихся с потолка. А немец кинулся вперед с кулаками. Ему уже терять было нечего. Но и Ловец сразу ответил тем же. Кулаки летели в лица, ноги наносили удары в корпус. Они кружили, нанося удары, блокируя, пытаясь сломить друг друга.

— Ты не уйдешь отсюда! — закричал Ловец, нанося удар в челюсть.

Зибер пошатнулся, но удержался, ответил ударом ногой по голени. Ловец охнул, покачнулся, чуть согнулся, но тут же выпрямился и ударил снова — собрав всю массу своего тела в прямом ударе, он двинул кулаком с разворотом корпуса прямо в переносицу немцу. Кровь хлынула из разбитого носа Зибера, заливая лицо. Он упал навзничь в нокауте. А Ловец только тут заметил, что Клава тоже упала, и бросился к ней, забыв о противнике.

— Клава! — закричал Ловец. — Клава, нет!

Ловец даже не смотрел в сторону Зибера, лежавшего на полу. Он упал на колени рядом с Клавдией, схватил ее, прижал к себе.

— Держись, милая! — кричал он. — Дыши! Полина сейчас придет с санитарной сумкой! Она поможет!

Клавдия смотрела на него мутными глазами. Ловец зажимал ее рану своими сильными пальцами, но кровь все-равно продолжала пропитывать ее телогрейку, растекаясь по полу темной лужей.

Стрельба снаружи ослабла. И, действительно, в избу вбежала Полина с санитарной сумкой в руках, застав Ловца, стоящего на коленях над Клавдией, которая лежала в луже крови. За минуту до этого Полина почувствовала, что должна быть рядом с Ловцом и, нарушив все его приказы, побежала к этой самой избе, в которую он недавно вошел.

— Клава! — закричала Полина, падая на колени рядом с раненой. — Держись, подруга! Сейчас мы тебя перевяжем…

Санитарный грузовик медленно тащился по разбитому Варшавскому шоссе, где недавно отгремели бои, в сторону Юхнова. Угрюмов лежал на носилках, укрытый старым одеялом, которое пожертвовали госпиталю партизаны. Голова майора государственной безопасности была замотана бинтами. Сквозь повязку проступала розоватая сукровица. Левая рука, перевязанная и зафиксированная лубком из двух дощечек, покоилась поверх одеяла неподвижно, как чужая. Правая, сжимавшая пустую пистолетную кобуру, временами вздрагивала. Майор даже в забытьи не хотел расставаться с оружием, но сержант госбезопасности Савкин, отвечавший за его охрану, предусмотрительно забрал командирский «ТТ», чтобы в бреду Угрюмов, чего доброго, не начал стрелять.

Валя по-прежнему сидела на ящике у изголовья между Угрюмовым, впавшим в забытье, и мертвым комиссаром Липшицем. Ее правая нога, перевязанная выше колена, ныла и пульсировала, но девушка старалась не обращать внимания на боль. Главное, что кость уцелела. Значит, можно и перетерпеть. Другие раненые терпели же как-то.

— Водитель, осторожнее! — все-таки крикнула она в сторону кабины, когда грузовик подпрыгнул на очередном ухабе, и по кузову прокатилась сильная дрожь, отдавшись болью в ее ране.

Рядом с Валей, свернувшись калачиком на подвернутой шинели, лежал забинтованный пес Афганец. Он выглядел неважно. Насколько вообще овчарка может выглядеть плохо: высунул язык, дышал тяжело, почти не двигался, экономя силы. Но его умные глаза были открыты. Пес смотрел на Угрюмова, и в этом взгляде было что-то странное, почти человеческое. Словно бы пес пытался прочитать мысли контуженного майора.

«Афганец тоже потерял много крови, — подумала Валя, погладив овчарку по голове. — Но жить будет. Сильный пес. Его организм сильнее, чем у некоторых людей…»

Она вспомнила тех, кого убили немцы, кто не выжил. Вспомнила опять Машу и других погибших вокруг за последнее время. Особенно остро она переживала гибель тех, кого хорошо знала. Мертвый Липшиц, лежавший перед ней, всю дорогу напоминал о том, что жизнь на войне прерывается внезапно.

И сейчас, когда грузовик мерно покачивался на ухабах, а за бортами проплывал серый, еще не проснувшийся до конца весенний лес, Валя думала о том, что война — это не только пули и взрывы. Это еще и проверка на прочность. Кто-то ломается сразу, кто-то держится до конца. А кто-то, как Ловец или как вот этот контуженный майор госбезопасности, или такие, как комиссар Липшиц, оказываются крепче стали.

Внезапно майор государственной безопасности открыл глаза. Но, он словно бы никого вокруг не замечал, а лишь таращился на собаку.

Полина потом не помнила, как они выбрались из той проклятой избы. В ее памяти остались лишь отдельные эпизоды, вырванные из реальности, как куски разорванной кинопленки: сильные руки Ловца, сжимающие тампон на ране у Клавдии; темная кровь, сочащаяся сквозь пальцы; бледное лицо боевой подруги; и собственные пальцы, нашаривающие пульс. Слабый, нитевидный, но он все-таки был!

— Жива! — выдохнула Полина.

И в голосе ее в тот момент прозвучало такое облегчение, что Ловец на мгновение поднял на нее глаза. В них была благодарность. Чистая и искренняя благодарность без тени той отстраненности, которая обычно стояла между ними в последнее время. И Полина запомнила этот взгляд, как запоминают последний луч солнца перед тем, как наступает тьма.

Они вынесли Клавдию на руках. Ловец нес ее сам, отказываясь от помощи, прижимая к груди, словно боялся, что если передаст кому-то, то она исчезнет, растворится в ночном воздухе, как утренний туман. Полина шла следом, держа санитарную сумку и вглядываясь в темноту леса, где все еще мог таиться враг. Где-то сзади Смирнов с бойцами добивал остатки немецкого гарнизона в деревне. Очереди стихали, сменяясь одиночными контрольными выстрелами.

Деревня горела. Избы, которые не успели сжечь немцы, теперь полыхали ярким пламенем, выбрасывая в небо снопы искр. И от этого пожарища стало светло, как днем. А за избами стелился плотный дым, сносимый ветром к реке. И там, в этом дыму, скрылся Зибер, добить которого Ловец забыл, полностью переключившись на раненую Клаву.

Угрюмов метался в бреду. И ему снился странный сон. Он стоял на высоком холме, поросшем ковылем, и смотрел вдаль. Внизу, в долине, выгоревшей на солнце, двигались колонны бронетранспортеров. Но не таких, какие он видел у немцев, а других, низких и приземистых с большими колесами и маленькими башенками. Над ними кружили огромные стрекозы из металла с красными звездами. Но, насколько знал Угрюмов, таких машин не было даже в мечтах советских авиаконструкторов довоенной поры. Какое-то отдаленное сходство просматривалось лишь с автожирами, вроде «А-7». И все это двигалось на восток, в сторону достаточно высоких гор, чьи заснеженные вершины сияли на горизонте.

А рядом, чуть поодаль, стоял незнакомый молодой боец с автоматом неизвестной конструкции, оснащенным изогнутым рожком магазина. Да и одет он был в какую-то странную форму: на голове плотно сидела панама, гимнастерка имела короткие рукава, с пятнистым рисунком, похожим на камуфляж, но не на тот, что выдавали перед отправкой на боевые задания ОСНАЗу в 41-м. И на плечах у неизвестного военного красовались погоны защитного цвета с двумя звездочками.

Угрюмов поинтересовался:

— Ты кто?

— Свой я. Советский лейтенант Андрей Кондрашов из разведки мотострелков, — ответил тот.

— Где мы? — спросил Угрюмов, и голос его прозвучал глухо, словно издалека.

— В Афганистане, — ответил незнакомец. — В тысяча девятьсот восемьдесят восьмом. Здесь я воевал до того, как попал к вам, погибнув и став собакой.

— Афганистан? — Угрюмов удивился.

Он попытался вспомнить эту страну. Далекую, азиатскую, с дикими горами и пустынями. Вроде бы царская Россия когда-то там воевала, да и по границам там гоняли басмачей уже при советской власти… Тут Угрюмов вспомнил, что уже прочитал в смартфоне Ловца о том, что и советские войска воевали там в будущем долгие годы. Хотя, все это казалось каким-то абсурдом.

— Почему вы здесь воюете уже столько лет и никак не можете победить? — спросил он.

Кондрашов усмехнулся. Горько, одними уголками губ.

— Врага не одолеть, Петр Николаевич. Потому что настоящий враг Советского Союза — не в этих горах и ущельях. Враг — у нас самих внутри. Он засел в Москве, в самых главных кабинетах. Потому что все со времен Хрущева в стране пошло наперекосяк. Вот враги и расплодились.

— Я читал уже об этом у Ловца в смартфоне. Но до сих пор не понимаю, зачем надо было в тот Афганистан лезть так глупо? А если полезли, то почему же не воевали, как следует, на полное уничтожение противника, а все только «выполняли интернациональный долг» и оглядывались на «мнение мирового сообщества»? — признался Угрюмов.

Голова его раскалывалась, мысли путались, не желая складываться в связную картину.

— И не надо пока понимать, — лейтенант шагнул ближе к нему, положил руку на плечо. — Вы отдыхайте, Петр Николаевич. Я буду рядом.

Кондрашов внезапно растаял, как утренний туман. А вместо него из темноты выступила овчарка с очень умными глазами. Та самая. Афганец, пес Ловца. Только теперь он смотрел на Угрюмова в упор.

«Ты слышишь меня?» — раздался в голове Угрюмова голос. Не собачий лай, не рык, а именно голос — низкий, усталый голос лейтенанта Кондрашова.

— Слышу, — прошептал Угрюмов и сам не поверил, что слышит собаку. Но… Он, действительно, слышал.

«Я тоже из будущего, — сказал пес. — Только из другого. Не из того, откуда Ловец. Из 1988 года, где СССР еще существовал. Долгая была война в Афганистане. И мы никак не могли победить. Потому что не воевали в полную силу, а сиськи мяли, выполняя „интернациональный долг“ ограниченным контингентом сил и средств. Причем, сами же себя ограничили. Хорошими наши руководители хотели казаться в глазах тех самых наших врагов, которые назывались „мировым сообществом“. А это самое сообщество вражеское только и мечтало о том, чтобы Советский Союз развалить изнутри без всякой войны между НАТО и странами Варшавского договора. Потому натовцы разжигали войну в Афганистане, как могли. Вот мы свою экономику и надорвали, да бесцельно тысячи советских солдат в Афгане положили. Посылали наши командиры солдат против душманов в горы, в ущелья, в засады, на верную смерть. А генералы сидели в Ташкенте и Душанбе, и спокойно пили там чай. Ну, а враги хотели, чтобы народ наш всем этим возмутился. И все у врагов получилось, развалили они вскоре Советский Союз изнутри. Об этом рассказал мне Ловец».

— Но почему так вышло? — спросил Угрюмов. — Почему нельзя было тогда победить?

«Потому что войну нельзя выиграть, если не знаешь, зачем именно ты воюешь. Нельзя воевать в пол силы, — ответил пес. — Нашим солдатам говорили: вы защищаете южные рубежи на дальних подступах, вы боретесь с империализмом, вы помогаете афганскому народу построить светлое будущее. А сами афганцы нас ненавидели. Они не хотели строить будущее, а хотели продолжать жить по своим старым порядкам. И потому они считали нас оккупантами. Понимаете, Петр Николаевич? Мы сами так себя там поставили из-за собственной нерешительности и ограниченности задач. А полумерами обойтись было нельзя. Мы не проиграли на поле боя. Но, не победив политически, мы проиграли стратегию».

Угрюмов молчал, переваривая услышанное. Голова его гудела, мысли рассыпались, но одно он понял твердо: собака, которая лежит сейчас рядом в санитарном грузовике, — это пес только с виду. А внутри — это человек. Русский человек, лейтенант Кондрашов, погибший в той странной и непонятной войне, которая еще только должна была случиться в далекой стране через десятки лет после того, как закончится эта страшная война с Германией.

— Значит, ты не овчарка внутри, а лейтенант Андрей Кондрашов? — уточнил он.

Пес ответил мыслями:

«Да. Я погиб в засаде под Кандагаром. А очнулся в теле немецкой овчарки. И теперь я здесь. Вместе с Ловцом. Он говорит, что мы оба — попаданцы. Только он человек, а я — пес».

— И что вы хотите? — спросил Угрюмов, чувствуя, как снова проваливается в темноту забытья.

«Выиграть эту войну с Германией, — послал мысль Афганец. — Но не так, как ее выиграли в той истории, которую мы оба знаем. А лучше: быстрее и с меньшими потерями. Чтобы не повторилось потом того, что случилось в Афганистане. Чтобы народ не разучился верить своей армии. Чтобы Советский Союз не потерял лучших людей на фронтах, не надорвался и не развалился через полвека…»

Голос затихал, растворялся, а Угрюмов все пытался ухватиться за его нить, но темнота смыкалась вокруг, и он провалился в беспамятство.

В кузове грузовика Валя задремала на своем ящике, когда неожиданно услышала голос Угрюмова. Майор госбезопасности метался в горячке и бредил. Говорил громко, отрывисто, словно спорил с кем-то невидимым.

— Афганистан… — бормотал он. — Восемьдесят восьмой… Пес… Человек…

Валя встрепенулась, наклонилась к нему, положила ладонь на лоб — горячий, сухой. Температура поднялась, рана воспалилась.

— Тихо, товарищ майор, — прошептала Валя, пытаясь его успокоить. — Все хорошо. Мы скоро доедем.

Надо было срочно менять повязку, промывать, но в грузовике не было возможности. К счастью, они уже подъезжали к Юхнову. Едва проехали посты, как водитель направил машину прямиком к госпиталю.

Но Угрюмов не слышал. Он продолжал бредить, и слова его становились все более бессвязными, пока вдруг не выпалил четко и ясно несколько вполне понятных фраз:

— Ловец — это снайпер из будущего! Он из две тысячи двадцать третьего! Он знает, чем кончится война! Знает, кто победит, кто возьмет власть после Сталина, а кто будет сидеть в тюрьме! Он все знает! И его пес тоже знает многое!

Валя замерла. На ящике напротив зашевелился Скоморохов. Молодой санинструктор, раненный в плечо, все это время сидел с закрытыми глазами и делал вид, что спит. Но после слов Угрюмова он резко открыл глаза и уставился на Валю.

— Ты слышала? — спросил он шепотом.

— Слышала, — так же тихо ответила Валя, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

— Это бред, — сказал Скоморохов, но в голосе его не было уверенности. — Контузия. Майор сам не понимает, что говорит. В бреду сам с собой разговаривает. Это бывает у многих.

— А если не бред? — Валя посмотрела на Угрюмова, который снова затих, обмяк, закрыв глаза. — Помнишь, что говорили про Ловца? Что он необычный везунчик. Что знает такое, чего знать, вроде бы, не может. Что операции планирует так, будто видит будущее.

— Так он просто талантливый командир, — возразил Скоморохов, но голос его дрогнул.

— А пес? — Валя кивнула в сторону Афганца, который уже спал, положив голову на лапы. — Видел, как он смотрит? Не по-собачьи. Словно в самую глубину души заглядывает.

Скоморохов молчал, переваривая услышанное. Потом сказал:

— Ты это, Валя… Никому не говори. Если правда, то такие вещи знать опасно. Если бред, то зачем же людей пугать? Мы с тобой санинструкторы. Наше дело раненых спасать. А секреты государственной важности разгадывать нам ни к чему. А что майор ГБ в бреду несет — так кто ж его разберет? Может, сказки какие прочитал, а может, сам сказки сочиняет на досуге. Да и мало ли чего, вдруг он просто был в запое перед контузией?

— На таких должностях вряд ли запойных держат, — сухо заметила Валя.

— Ну, значит, сказок начитался, — уперся Скоморохов. — Ты главное — молчи. И всем скажи, что ничего не слышала. Поняла?

— Поняла, — кивнула Валя, хотя внутри у нее все клокотало от противоречивых чувств.

Она снова посмотрела на Угрюмова. Тот лежал с закрытыми глазами, дышал ровно, но лицо его под бинтами было бледным, болезненным. Сотрясение мозга давало о себе знать. Потом она снова перевела взгляд на Афганца. Пес спал, и во сне его лапы подрагивали, словно он бежал куда-то, догонял кого-то, но никак не мог догнать.

«Неужели Ловец из будущего? — подумала Валя. — И неужели же Афганец — это не пес, а тоже человек, только в собачьей шкуре? Разве такое возможно?»

Вдруг она вспомнила свою суеверную бабушку, которая верила в приметы, в духов, в загробную жизнь. Та часто говорила: «Мир не такой простой, каким кажется, внучка. Есть в нем вещи, которых наука не объяснит». Валя тогда смеялась, считала бабкины рассказы глупыми деревенскими сказками. А теперь…

Она перекрестилась украдкой, — непривычное дело для комсомолки, но бабушкина закваска давала о себе знать.

— Господи, помоги, — прошептала она. — Помоги Ловцу найти Клавдию. И помоги нам всем выжить.

— Ты чего это? — удивился Скоморохов, увидев ее крестное знамение. — Богу молишься? А атеизм?

— Атеизм — это когда войны нет, — ответила Валя. — А когда вокруг смерть — тут поневоле задумаешься.

Скоморохов уставился на нее, но ничего не сказал.

— Надо было идти с Ловцом, — проговорила она, обращаясь скорее к себе, чем к Скоморохову. — Может, там я бы больше поняла.

— Ты ранена, — напомнил тот. — И рана у тебя в ноге — это не шутка. В лесу с такой раненой ногой далеко не уйдешь.

— Знаю, — вздохнула Валя. — Потому и осталась.

В избе за печкой, в углу, который казался глухим и беспросветным, на самом деле имелся узкий лаз, ведущий в дровяной сарай. Старая, еще дореволюционная изба была устроена хитро — за печкой находился своеобразный «черный ход», которым когда-то пользовались хозяева дома, чтобы подавать дрова из сарая и кормить скотину, живущую в том же сарае, не выходя в непогоду на двор. А еще с помощью этого хода можно было ускользнуть из дома незаметно. Выход из сарая вел к обрывистому берегу реки.

Немецкий диверсант знал о существовании черного хода, когда выбирал избу для ловушки. Но ход был слишком узким, чтобы сам Зибер и трое солдат смогли бы быстро вбежать в избу. Через узкий лаз, сделанный, скорее, под размеры ребенка, нужно было протискиваться. Быстро и незаметно такое не вышло бы. А вот в качестве пути отхода лаз вполне годился. Впрочем, когда Зибер пришел в себя на полу возле печки после нокаута, он думал, что Ловец не даст ему шанса воспользоваться этим лазом.

Однако, ранение Клавдии и еще одна русская санинструктор, ворвавшаяся в избу, создали суматоху. Пока Ловец отвлекся на свою раненую женщину, Зибер сумел воспользоваться ситуацией, как только снова смог двигаться. Нокаут оказался не смертельным — прямой удар Ловца пришелся Зиберу больше в лоб, чем в переносицу. Переносица не сломалась, а лишь обильно хлынула кровь из носа.

Франц недолго пролежал на полу среди обломков потолка и штукатурки. Он слышал, как Полина кричит «Держись, подруга!», как Ловец ругается сквозь зубы, как Клавдия стонет и хрипит. И как входят в помещение русские автоматчики. Он понял: момент упущен. Он проиграл этот бой. Но все еще можно будет переиграть, если выжить. А если о нем вспомнят, если заметят, что он жив, то убьют сразу.

Он потихоньку отползал к лазу, пока русские суетились возле раненой Клавдии. Когда все внимание русских сосредоточилось на ней, Зибер медленно, почти беззвучно, пополз к задней стороне печки. Ему помогали два фактора: русские сами заглушили все звуки в избе своими громкими разговорами, а еще темнота. Свет от пожара, начавшегося в соседних домах в результате стрельбы и взрывов гранат, падал в комнату через открытую дверь, но он не доставал до того места, где лежал Зибер. И он подполз к ходу за печкой незамеченным.

Лаз был узким, но сухощавый и жилистый Зибер смог в него протиснуться. Через несколько секунд он уже был в дровяной пристройке, а еще через минуту — в лесу, на берегу реки. Там он, все еще шатаясь от головокружения после нокаута, спрятался под береговым уступом у замерзшей речки, промокнул лицо рукавом, пытаясь остановить кровь из носа, поднял его кверху и сделал глубокий вдох. Ночь пахла гарью, порохом и весенней сыростью. Рядом горела деревня, подсвечивая огненными бликами лес, стоящий вокруг.

В крайней избе справа гремели последние одиночные выстрелы. Это десантники Ловца добивали солдат фельдфебеля Векслера. Но Зибер не мог им помочь. «Я отомщу, — пообещал он мысленно, глядя на зарево пожара. — Я еще доберусь до тебя, Ловец! И в следующий раз удача будет на моей стороне».

Когда Полина бросилась в ту избу, где скрылся Ловец, внутри которой прогремели выстрелы, и когда она увидела Клавдию на полу в луже крови, у нее внутри все перевернулось. Не от страха — нет, страх пришел позже. Сначала Полина почувствовала другое: пустоту, которая возникает, когда понимаешь, что твои самые потаенные желания могут вот-вот исполниться, но цена им будет слишком высока. «Если Клава умрет, — пронеслось тогда у нее в голове, — то Коля останется один. А я буду рядом. Я смогу утешить его, смогу поддержать. И со временем он простит меня». Но эти мысли промелькнули лишь на миг. Но они все-таки были. А потом Полина возненавидела себя за них. Так сильно, что чуть не закричала от омерзения к самой себе. «Какая же я тварь, — подумала она, когда бинтовала рану Клавдии, разрывая на ней окровавленную рубашку. — Какая же я подлая тварь! Она умирает, а я думаю о том, как занять ее место. Нет, так нельзя! Нельзя, потому что я не хочу быть такой. Не хочу!»

И тогда она сосредоточилась только на своих обязанностях. Не как соперница, не как женщина, любящая того же мужчину, а просто как медик, который обязан спасти жизнь раненому. Она тампонировала рану, накладывала повязки, прижимала, давила, зажимала. Пальцы ее двигались быстро, точно, словно кто-то другой управлял ими. И она делала это не для того, чтобы заслужить любовь Ловца. Она делала это, чтобы снова начать уважать себя.

Теперь, глядя на Клавдию, лежавшую без сознания на немецких эвакуационных носилках, которые добыли автоматчики Смирнова в деревне, только что освобожденной от немцев, Полина чувствовала странное спокойствие. Как будто внутри нее что-то разрешилось. Как будто она наконец-то сделала свой выбор, который давно должна была сделать.

«Я люблю тебя, Коля, — мысленно обратилась она к Ловцу, тащившему носилки вместе с Панасюком. — Я буду любить тебя всегда. Но я не буду мешать тебе любить Клавдию. Если она выживет — я отойду в сторону с ее пути. Тихо, без упреков. Я добьюсь, чтобы меня перевели куда-нибудь подальше. И тогда ты забудешь меня через некоторое время. А если она умрет… — она сглотнула ком в горле. — Если она умрет — тогда я останусь рядом. Но только, если ты сам позовешь. Потому что я не хочу занимать чужое место».

Она снова посмотрела на забинтованную Клавдию, лежащую на носилках. Та была бледна, как снег, дыхание ее казалось поверхностным, почти отсутствовало. Но она все-таки дышала, и сердце ее билось. И это было главное.

«Коля ее не зря любит, — подумала Полина, и эта мысль уже не обжигала, а лишь тупо ныла где-то под ребрами. — Есть за что. Она же такая смелая и решительная, что даже не побоялась кинуться на немцев, защищая его. А я бы, наверное, так не смогла. Задрожала бы от страха».

Клавдия очнулась в госпитале. Она открыла глаза и увидела белый высокий потолок, старый, дореволюционный, с лепниной, которая местами обвалилась. Где-то рядом капала вода из умывальника в раковину, пахло карболкой и чистым бельем. Над ней склонилось незнакомое молодое женское лицо — усталое, с темными кругами под глазами, с белой косынкой на волосах, завязанной назад.

— Очнулась, — сказала эта женщина, проверяя пульс и заглядывая ей в глаза, подсвечивая трофейным электрическим фонариком. — Реакция на свет нормальная. Это хорошо.

— Где я? — прошептала Клавдия, чувствуя, как пересохло в горле.

— В госпитале. В городе Юхнове. Вас привезли ночью. Операцию сделали. — Врач убрала фонарик, вздохнула. — Вам повезло. Настоящее везение. Если бы не… — она замялась, подбирая слова.

— Что? — Клавдия попыталась приподняться, но резкая боль пронзила грудь, и она снова упала на подушку.

— Если бы не ваша грудь, — сказала молодая докторша, чуть покраснев. — Простите за прямоту, но это так. Нож глубоко вошел в ткани, но до сердца не достал. От силы сантиметр. Если бы у вас была менее объемная грудь, мы бы вас потеряли. Так что считайте, что с большой грудью вам очень повезло. Она вас спасла.

Клавдия засмеялась — тихо, надрывно, чувствуя, как от смеха снова болит рана в груди, которую уже зашили. Смех перешел в кашель, потом — в рыдания. Врач улыбнулась, не стала говорить ничего лишнего, просто наклонилась, поправила подушку, накрыла одеялом. Лишь на прощание произнесла:

— Лежите спокойно, постарайтесь не двигаться лишний раз. Мы вам укол сделали, сейчас боль уйдет, и вы заснете. Вы потеряли много крови. Вам нужен полный покой.

Она вышла, оставив Клавдию одну. Клава лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как слезы текут по щекам. Не от боли, а от облегчения. Она осталась жива! Она выжила!

И она вспомнила, как в тот момент, когда холодный металл ножа резко вошел в ее грудь, когда тот страшный немец выдернул его, и сильная боль разлилась по телу, а кровь хлынула по телогрейке, она успела подумать: «Только бы не умереть так глупо! Только бы успеть сказать Коле, что я люблю его». Но она больше ничего не смогла сказать, потому что потеряла сознание. А Николай был рядом. Она слышала его голос сквозь забытье. Он нес ее и кричал, что не даст ей умереть, подгоняя тех, кто тащил ее через лес вместе с ним.

Она закрыла глаза и провалилась в сон — глубокий и спокойный, без сновидений, какой бывает только после того, как пережил смерть, но остался жить.

Юхновский госпиталь разместился в уцелевшем крыле здания бывшей земской школы — двухэтажном, с высокими потолками и широкими коридорами, где когда-то звенели детские голоса, а теперь стоял запах карболки, йода и крови. Раненых привозили со всей округи: после боев за Варшавское шоссе, после зачистки немецких опорных пунктов вдоль трассы, после окружения немецких корпусов, после артобстрелов и авианалетов. Мест в палатах не хватало, и тяжелых клали прямо в коридорах, на носилках, на матрасах, набитых соломой.

Но Угрюмова определили в отдельную палату на втором этаже. Начальнику Особого отдела Западного фронта полагались особые условия. Комната была небольшой, с одним окном, выходящим во двор, где санитары устроили прачечную под открытым небом: стирали белье и бинты, и кипятили все это в огромных баках, установленных над кострами.

Майор ГБ лежал на кровати с металлическими спинками, под белой простыней, с перевязанной головой и левой рукой, по-прежнему зафиксированной в лубке из двух дощечек. Лицо его было серым, глаза закрыты, но веки подрагивали — он не спал, а бредил.

Скоморохова с Валей и с Афганцем, тоже раненых, в госпитале не хотели оставлять вместе с Угрюмовым, говорили, что так не положено. Но начальник охраны майора ГБ, сержант государственной безопасности Савкин, добился исключения из правил, сразу же позвонив кому-то из важных начальников, сослуживцев Угрюмова. И откуда-то с самого верха распорядились оставить при раненом начальнике Особого отдела Западного фронта его собаку и его санитара с санитаркой.

Теперь Скоморохов сидел у двери на табурете, привалившись спиной к стене. Его левая рука была перевязана, но он уже мог ею двигать. Хирург извлек осколок, зашил, и рана начала заживать. Он смотрел на Угрюмова и думал о том, как странно устроена жизнь: еще пару дней назад майор госбезопасности казался ему грозой всего фронта, а теперь лежал беспомощный, как ребенок, и бредил. Несмотря на все принятые меры, температура поднялась под сорок, и Валя, дежурившая у его постели, то и дело прикладывала ко лбу майора мокрую тряпку.

— Я знаю, кто он… — вдруг прошептал Угрюмов, и Валя вздрогнула. — Знаю… Они не верят… А я знаю…

— Товарищ майор, — Валя наклонилась к нему, поправляя мокрую тряпку на лбу. — Вы меня слышите? Вам нельзя говорить. Вам нужен покой.

Но Угрюмов не слышал ее. Он продолжал бредить, откинув голову на подушку, и слова его звучали четко, как будто он в самом деле говорил с кем-то невидимым, словно бы кому-то докладывал.

— Он из будущего… Я видел его вещи… Смартфон… Там было кино с атомной бомбой… С тем огромным грибом взрыва… Одной бомбой американцы уничтожили весь город… Ловец не просто снайпер… Он посланец… И пес… Он внутри не собака, а человек… Из будущего, но из другого года… Из Афганистана…

Валя замерла. Рука ее, державшая тряпку, повисла в воздухе.

— Что же это? — прошептала она, глядя на Скоморохова.

Молодой санинструктор тоже привстал, забыв о боли в плече. Лицо его побледнело.

— Ты слышал? — спросила Валя.

— Слышал, — ответил Скоморохов. — Он говорит, что Ловец из будущего. И собака оттуда. А еще и про какую-то ужасную бомбу…

— Тихо, — Валя приложила палец к губам. — Может, это просто бред? У него же высокая температура!

Но в этот момент Афганец, лежавший на соседней кровати, свернувшись калачиком поверх одеяла, поднял голову и посмотрел на Угрюмова. Пес смотрел пристально, не отрываясь, и Вале показалось, что его глаза засветились каким-то внутренним, нечеловеческим светом. Она зажмурилась, потом открыла глаза. Показалось, наверное? А ведь с виду совсем обычный пес…

В бреду Угрюмова, смешанном с полузабытьем, снова возникло странное ощущение: будто кто-то говорит с ним. Не словами, а мыслями. Где-то на границе сознания, там, где кончается реальность и начинается горячечный сон, он услышал голос. Чужой, но в то же время знакомый мужской голос, говоривший на чистом русском языке.

«Петр Николаевич, вы меня слышите?»

Угрюмов попытался открыть глаза, но не смог — веки были свинцовыми. Но он ответил мысленно, удивляясь самому себе:

«Кто здесь?»

«Я. Андрей. Точнее, тот пес, кого вы зовете Афганцем. Я лейтенант Кондрашов. Погиб в Афганистане. А теперь я — эта собака. Я уже рассказал вам об этом, пока мы ехали».

Угрюмов внутренне ахнул. Даже в бреду, даже в горячке он понял, что это не галлюцинация. Этот голос был настоящим. Он чувствовал присутствие не собаки, а человека — холодное, спокойное, уверенное.

«Как ты это делаешь?» — спросил Угрюмов.

Пес-попаданец ответил:

«Не знаю. Может, из-за вашей контузии. Может, потому что вы, как и я, побывали на грани смерти и сейчас находитесь в каком-то пограничном состоянии между жизнью и смертью? А может потому, что мы оба знаем правду о Ловце, с которым я почему-то могу общаться таким же образом? Я не знаю точно, почему так происходит, могу только строить догадки. Но совершенно точно, что между нами установилась некая телепатическая связь, раз я слышу ваши мысли, Петр Николаевич. И вы слышите меня».

«И что ты хочешь мне сказать?» — так же мысленно спросил Угрюмов.

«Берегите его, — мысль была четкой, как приказ. — Ловец — единственная надежда на то, что война закончится раньше и с меньшими потерями. Он знает то, чего не знают другие. И он делает то, что другие делать боятся. Я видел его в бою. Он не боится смерти. Он боится только одного — что не успеет изменить историю, что не успеет предотвратить напрасную гибель множества людей».

Угрюмов попытался ответить, но сознание ускользало, уходя в темноту. Он слышал последнюю мысль Афганца:

«Он настоящий боец. Пока есть те, кого надо защищать — он будет сражаться. И вы, Петр Николаевич, тоже очень нужны ему. Не умирайте. Слышите? Не смейте умирать».

Потом все исчезло. Угрюмов провалился в глубокий, бездонный сон, в котором не было ни бреда, ни голосов — только черная успокаивающая тишина.

Валя смотрела, как Угрюмов вдруг перестал метаться, успокоился, и дыхание его стало ровным. Она потрогала лоб — жар начал спадать.

— Слава Богу! — прошептала она.

Но она видела, как Афганец, только что поднявший голову и внимательно смотревший на Угрюмова, теперь тоже снова лег, закрыл глаза и уснул. И Вале показалось, что между человеком и псом произошло что-то необъяснимое. Что-то такое, чему нет рационального объяснения.

— Что это было? — спросил Скоморохов, глядя то на Угрюмова, то на Афганца.

— Не знаю, — честно ответила Валя. — Но я поняла одну вещь.

Скоморохов выглядел удивленным и испуганным, когда поинтересовался:

— Какую?

— Ловец действительно необычный человек. И его собака тоже необычная. Внутри нее, похоже, скрывается человек. И я не хочу знать больше. Почему и как так получилось, для чего и зачем? Потому что, если я узнаю правду… — она запнулась. — Если я узнаю правду, меня могут убить. И тебя тоже. Ты понял?

Скоморохов кивнул. Лицо его было бледным, но в глазах появилась какая-то новая взрослая серьезность.

— Я сразу понял. Еще в дороге. И я тебе говорил. Это какая-то важная государственная тайна, — сказал он. — Мы ничего не слышали. Мы просто дежурили у постели раненого майора госбезопасности. И все.

— И все, — повторила Валя. — Молчи. Никому никогда не говори об этом.

Она оперлась на костыль, подошла к окну, посмотрела на двор, где санитарки уже закончили мыть простыни и наволочки и теперь развешивали бинты на веревках. Весенний ветер колыхал их, словно белые флаги. Где-то далеко на западе гремела канонада — война продолжалась. Но здесь, в этой маленькой палате, время как будто остановилось.

«Я выхожу его, — подумала Валя. — Спасу Угрюмова. И собаку вылечу. Но я буду молчать. Потому что правда иногда опаснее пули».

Она повернулась к больному, поправила одеяло, проверила повязки. И увидела, как Афганец положил морду на лапы и тихонько заскулил во сне. Может быть от тоски по той прежней человеческой жизни, которую он потерял?

Зибер сидел под береговым уступом у замерзшей речки, прижимая к лицу лед. Нос болел, кровь все еще сочилась, но уже значительно меньше. Голова гудела после удара Ловца. Все-таки он ударил очень сильно. Хорошо еще, что основная сила удара пришлась в лоб. Переносица распухла, но не сломалась. Франц чувствовал, как внутри черепа пульсирует тупая боль. Но он был жив. И Зибер благодарил судьбу за это, понимая, что на месте Ловца обязательно добил бы опасного противника. Ведь тот был настоящим профессионалом.

Но тут вмешалось нечто, чему объяснения не имелось: Ловец отвлекся, переключил внимание с врага на раненую женщину. А сам Зибер так никогда не поступал. Он сначала обязательно добил бы противника. О таких случаях немцы говорили, что рациональное начало в действиях русских иногда в самые неожиданные моменты уступало место тому, что называлось весьма неопределенно «загадочной русской душой». И тут, несомненно, имело место нечто подобное.

Франц поднял голову, осторожно высунул ее из-за кромки берегового обрыва и посмотрел в сторону деревни. Там все еще горели избы, освещая ночной лес багровым заревом. Стрельба стихла. И Зибер слышал, как русские перекликаются, как громко разговаривают и совсем не таятся. Это могло означать лишь то, что они одержали полную победу в бою за деревню.

Сначала он хотел убраться с этого места, как можно быстрее. Он хотел незаметно уйти в ночи от горящей деревни под прикрытием берега, чтобы добраться до леса и затеряться там в темноте. Но что-то заставило его замереть и подождать. Он понял, что русские не ищут его. Они не прочесывают горящую деревню, не выставляют посты и заслоны. Они торопливо собирают своих раненых и уходят. Тащат носилки в сторону шоссе, к своим.

Зибер прислушался. Голоса русских удалялись. Кто-то громко командовал: «Быстрее! Нужно выходить обратно к шоссе, а там остановим машину до Юхнова!» Франц узнал голос Ловца, который звучал торопливо, но уверенно.

«Они уходят, — понял Зибер. — Забирают раненых. Им некогда искать меня. Они думают, что я мертв или лежу без сознания и скоро умру в этом пожаре».

Он подождал еще несколько минут, прислушиваясь. Вскоре голоса и шаги русских начали удаляться. Еще немного — и в деревне воцарилась тишина. Только потрескивали горящие бревна, да иногда рушились прогоревшие кровли и стены, поднимая столбы искр в ночное небо.

Зибер медленно поднялся обратно на кромку обрыва над рекой. Сутки для него выдались ужасные. Нога до сих пор болела в том месте, где его укусила та проклятая собака Ловца. Место укуса припухло. Но Франц все же вполне мог идти. Перебинтованная нога слушалась, хоть и заставляла немного прихрамывать. Правая рука, ударенная в драке несколько раз, распухла и плохо слушалась. Голова по-прежнему кружилась. Но Франц взял себя в руки, встряхнулся усилием воли и пошел в деревню, стараясь ступать бесшумно, готовый в любой момент упасть и затаиться.

Он боялся, что русские оставили заслоны. Но их не было. Вокруг лишь разгоралось пожарище, пожиравшее трупы немецких солдат. Своих убитых русские, по-видимому, забрали с собой. Но тела немцев чадили в огне и источали тошнотворный запах горелой плоти не хуже, чем тела русских. Зибер шел мимо горящих изб, мимо разбитых сараев, мимо мертвецов. В воздухе пахло гарью и смертью.

Он подошел к той самой избе, где его чуть не убили, где он ударил ножом Клавдию. Огонь еще не добрался сюда. Дверь была распахнута настежь, внутри все перевернуто. На полу в отсветах пожарища застыли трупы: унтер Герхард Пфальц, ефрейторы Фриц, Оскар, стрелок Алвис и еще двое солдат. А на лавках находились умершие раненые. И Зибер лишь убедился, что все они мертвы.

— На этот раз ты победил, Ловец, — проговорил Зибер тихо, подобрав свой нож и вытащив из кобуры «Люгер» у покойного унтера Пфальца. И в голосе его прозвучала ненависть. — Это ненадолго. Я все равно отомщу, найду тебя и убью!

Он перешагнул через труп прибалта, подошел к печке, где все еще тлели угли. Лаз в сарай был открыт, и оттуда тянуло из-за печки сквозняком. Он огляделся в поисках оружия. Свой карабин он потерял в суматохе боя, но среди мертвецов было чем вооружиться. Он подобрал карабин — обычный «Mauser 98k». Проверил исправность. Патроны нашлись в подсумке у убитого ефрейтора.

Теперь Франца волновала одежда. Ее надлежало подобрать применительно к ситуации. Офицерский мундир, позаимствованный им у покойного гауптмана Кранца, был слишком приметным. Он вспомнил, что в соседней избе видел какую-то русскую одежду, но тут же отбросил эту мысль.

В гражданское переодеться? Прикинуться местным жителем? Не получится! Русский язык он знал слишком плохо: всего несколько десятков слов, выученных наспех и произносимых неправильно, с ужасным немецким акцентом. Если его остановят патрули красноармейцев или партизаны, он выдаст себя с первого слова. И тогда его расстреляют на месте.

«Нет, — решил он. — Лучше уж выглядеть простым немецким стрелком. Рядовым пехотинцем, отставшим от своей части. Если меня возьмут в плен русские, то, скорее всего, они не станут меня пытать. Простой солдат — это не офицер, тем более, не эсэсовец. А простого сдавшегося немецкого солдата русские даже накормят, потом отправят в лагерь для военнопленных, а оттуда всегда можно сбежать».

Он начал искать подходящий труп. Ему нужен был солдат, похожий на него — примерно тот же рост, телосложение, цвет волос, овал лица. И чтобы документы были в порядке. Кому-то другому поступать так не полагалось. За такое переодевание грозил трибунал. Но только не Зиберу. Как элитный диверсант, он имел право на выбор любой маскировки применительно к ситуации.

Франц нашел подходящего мертвеца возле крайней избы. Молодой парень лет двадцати трех с бледным лицом и открытыми светлыми глазами был убит выстрелом в голову. Пуля вошла в лоб и снесла затылочную кость на выходе. Он откинулся назад, свесив голову с крыльца. Кровь с кусками мозга уже застыла на стене рядом и на подтаявшем снегу возле покосившихся ступенек. Но на одежду почти ничего не попало. Зибер внимательно посмотрел на его лицо. Светлые волосы, голубые глаза, тонкие черты, волевой подбородок. Не совсем похож, но в темноте и при многодневной щетине не разберешь. Вполне сойдет.

Он вытащил у убитого Soldbuch — солдатскую книжку. Фридрих Мюллер, 1919 года рождения, уроженец Саксонии, рядовой 2-й роты 431-го пехотного полка. Призван в 1940 году, участвовал во Французской кампании, на Восточном фронте с октября 1941-го. Никаких особых отметок. Обычный солдат, один из миллионов. Взял Франц и солдатский жетон.

«Фридрих Мюллер, — прошептал Зибер. — Теперь я — это ты. Прости, что присвоил твое имя. Но мне сейчас нужны твои документы и твоя форма».

Он быстро переоделся. Его не коробило от того, что надевает форму с мертвеца. Он даже испытывал какое-то нездоровое возбуждение. Зато теперь он выглядел как самый обычный немецкий пехотинец, отставший от своей части. В ранце убитого он нашел зубную щетку, огрызок мыла, опасную бритву, полотенце, швейный набор и запасную рубашку. В центре главного отделения находились котелок и паек. Внизу основного отделения подошвами вбок были втиснуты запасные ботинки. Внутри ботинок лежали шерстяные носки и маленькая щетка для обуви. Надев ботинки вместо прежних лыжных, Зибер собрал в опустевшее отделение ранца сухой паек: несколько банок консервов, галеты, кусок хлеба, завернутый в вощеную бумагу. Пристроив ранец за спиной, Зибер подтянул ремни по размеру, потом проверил оружие: карабин заряжен, пистолет в кобуре на поясе, нож с другой стороны в ножнах. Вроде бы все.

Он нацепил на голову пехотный шлем, валявшийся в стороне, подошел к двери, выглянул наружу. Деревня горела, но огонь уже не пылал так угрожающе. На другие строения огонь не перекинулся, а те, что горели, постепенно догорали. Зибер перешагивал через трупы. Он знал, что никто из этих немецких парней не желал погибнуть так глупо. Но война есть война.

Зибер шагал по улице горящей русской деревни, намереваясь уже покинуть ее, как вдруг услышал слабый стон. Он замер, прислушался. Стон доносился из-под обломков сарая, разбитого взрывами гранат и наполовину сгоревшего, где еще тлели угли и поднимался едкий дым. Франц осторожно приблизился, разглядывая груду почерневших горелых досок.

Под обломками возле поврежденного пулемета лежал фельдфебель Бруно Векслер. Он был жив, хотя выглядел ужасно в свете пожарища: лицо обожжено, правая рука неестественно вывернута, на груди — глубокая рана, из которой сочилась кровь. А его ноги завалило упавшими досками. Несмотря на все переодевания, Векслер сразу узнал Зибера, и в глазах его мелькнула надежда.

— Герр гауптштурмфюрер… — прохрипел он, пытаясь приподняться. — Помогите… Я ранен… Меня придавило. Вытащите меня… Спасите!

Зибер остановился, глядя на Векслера сверху вниз. И в глазах у Франца не было ни капли сострадания. Только холодная, ледяная ярость, которая копилась в нем в течении этих долгих неудачных суток.

— Векслер, — произнес он тихо, но в голосе его звучал металл. — Ты провалил оборону. Ты не смог удержать деревню. Ты позволил русским прорваться и уничтожить наших людей.

Фельдфебель попытался возразить, закашлялся, выплюнув кровь:

— Герр гауптштурмфюрер, я сделал все, что мог… Русских было слишком много… Они зашли с флангов… У них было больше пулеметов, а заминировать подходы мы не успели…

— Молчи! — рявкнул Зибер, и его голос эхом разнесся по пустынной деревенской улице. — Ты не выполнил приказ. Ты не организовал оборону. Ты позволил Ловцу войти в деревню и убить немецких солдат. Ты виноват в том, что мы проиграли этот бой!

Он шагнул ближе, и Векслер инстинктивно попытался отползти глубже под доски, но раненое тело не слушалось его. Пожилой фельдфебель смотрел в глаза Зибера и видел там смерть.

— Герр гауптштурмфюрер… Я верно служил Германии… Я воевал с 1914 года… У меня есть семья… Жена, дети…

— Мне плевать, — оборвал его Зибер. — Мне плевать на твою семью, на твою службу, на твою жизнь. Ты был слаб. Ты не справился. Ты позволил русским победить. И за это ты заплатишь!

Зибер вытащил нож, — тот самый, которым он ударил Клавдию. Лезвие тускло блеснуло в свете пожара. Векслер закричал, умоляя о пощаде, но Зибер не слушал его причитания.

Он наклонился, схватил фельдфебеля за волосы, запрокинул его голову назад и одним резким движением перерезал ему горло. Кровь хлынула на землю, смешиваясь с пеплом и грязью. Векслер захрипел, дернулся несколько раз и затих, уставившись на свой пулемет мертвыми глазами.

Зибер вытер нож о мундир убитого и спрятал его обратно в ножны. Он смотрел на труп Векслера без всякой жалости.

— Ты был слаб, Бруно, — прошептал он. — Слабые не должны жить. Ты испортил мне охоту, пропустил русских. И теперь ты — никто. Просто еще один труп в этой проклятой войне. И ты никому не расскажешь о моем позоре. Никто не узнает, что русский диверсант побил меня в драке. Мне не нужны свидетели моего позора, вроде тебя.

Он перешагнул через тело Векслера, потом отвернулся и пошел дальше, перешагивая через мертвые тела солдат. Он не оглядывался. Направившись к лесу, оставляя за спиной догорающую деревню, он не чувствовал ничего, кроме холодной, ледяной пустоты внутри. А в голове его пульсировала одна всепоглощающая мысль: «Я отомщу за этот позор. Я отомщу тебе, Ловец! И всем остальным, кто встанет на моем пути».

Вспомнив что-то еще, он в последний момент снова вернулся к трупу рядового Фридриха Мюллера. Снимая с него одежду, он заметил, что на руке убитого есть часы. И теперь он прихватил еще и их. Хорошие часы. Старые, серебряные, швейцарские. С гравировкой на задней крышке: «Дорогому Фридриху от любящей матери».

Зибер подержал часы в руке, потом сунул в карман. Просто так, на всякий случай. Может быть, пригодятся, как лишнее доказательство того, что он теперь Фридрих. И он пошел дальше, как самый обычный немецкий пехотинец.

Он шагал по лесу, и ночь принимала его в свою черную утробу. За спиной догорала деревня, освещая его путь последними отблесками пламени. А впереди была неизвестность.

Он двинулся через лес на север. Туда, где, по его расчетам, проходила новая линия фронта. Он знал, что где-то там, за болотами и перелесками, все еще держатся части 12-го армейского корпуса, окруженного русскими. Он должен был добраться до своих. И когда он доберется, он снова возьмется за охоту на Ловца.

— Я вернусь, — прошептал Зибер, шагая сквозь ночь по подтаявшему и вновь подмороженному снегу, хрустевшему под сапогами. — Я вернусь, Ловец! Ты не уйдешь от меня. Ты не спрячешься. Я найду тебя и уже не промахнусь.

Через час он вышел к болоту. Лед там в последние дни начал подтаивать, и местами вода проступала на поверхность, покрываясь в морозные ночи обманчивой тонкой коркой льда, которая проламывалась под тяжестью сапог. Зибер шел осторожно, обходя болото по краю и проверяя каждый шаг длинной тяжелой веткой, которую подобрал возле бурелома. Он понимал, что русские могли оставить где-то здесь свои посты. И если они заметят немца, пробирающегося в темноте, то могут пристрелить на месте без всякого допроса. В его новом обличье рядового пехотинца у него был шанс сдаться в плен, но он не хотел сдаваться. Он хотел дойти до своих.

Он шел всю ночь. Иногда останавливался, прислушивался к звукам леса. Пару раз уже недалеко от Варшавского шоссе слышались голоса — русские патрули ходили вдоль дороги. Он замирал, прижимаясь к земле, и ждал, пока голоса стихнут вдали. Потом поднимался и шел дальше. Так он и пересек трассу.

К утру он добрался до небольшой деревни, стоящей на невысоком холме. Дым из труб, петушиное пение, запах свежего хлеба — мирная картина, которая выглядела нереальной после всего, что он пережил. Но Зибер знал, что эта картина мирной жизни обманчива. В деревне уже стояли русские, потому и местные крестьяне не волновались, возвращаясь в свои дома. Он обошел населенный пункт стороной, прячась в кустах, и двинулся дальше.

Теперь его главной целью было пересечь линию фронта. Он нашел у покойного Кранца карту и слышал от его солдат, что где-то здесь, всего в нескольких километрах к северу от шоссе, проходила теперь граница между немецкими и русскими позициями. Немцы держали оборону на высотах севернее, русские — в низинах южнее. Если он сможет найти слабое место, он проберется к своим.

Еще несколько часов он обходил поле боя, где взлетали осветительные ракеты, грохотали орудия и строчили пулеметы. Он совсем уже выбился из сил, когда заметил впереди дым и почувствовал знакомый запах. Не тот горелый, что поднимался от пожарищ, а вкусный — от полевых кухонь, от походных печей. И он наконец-то услышал немецкую речь.

— Свои! — крикнул он, выходя из леса с поднятыми руками. — Я свой! Рядовой Фридрих Мюллер, 2-я рота 431-го пехотного полка! Я отстал от остальных!

Из окопов на него смотрели несколько человек в серых шинелях. Один из них, с нашивками унтер-офицера, спросил, глядя с подозрением:

— Где твоя часть, Мюллер?

— Вся часть погибла, герр унтер-офицер, — ответил Зибер, прикидываясь окруженцем. — Мы попали в засаду русских к югу от шоссе. Мой командир фельдфебель Бруно Векслер героически погиб, отстреливаясь из пулемета до последнего, пока русские не подобрались сзади и не перерезали ему глотку. Наши, кто остался, отходили к лесу. Но потом все побежали в разные стороны. Русских было очень много. Они нас преследовали. Я не знаю, что случилось с остальными. Я долго блуждал по лесу. Потом перебежал через шоссе, когда не было патрулей, и еле добрался до вас.

Унтер-офицер проверял документы и смотрел на него долго, изучающе. Потом кивнул:

— Проходи. Расскажешь все командиру. У нас тут неспокойно. Русские скоро начнут новое наступление.

Зибер прошел через окопы, чувствуя, как на него смотрят солдаты. В их глазах было любопытство, сочувствие, но не подозрение. Они поверили ему. Они приняли его за настоящего Фридриха Мюллера, рядового пехотинца, отставшего от своей части, заплутавшего, но все-таки сумевшего добраться к немецким позициям. Он сел на лавку, взял кружку с горячим кофе, которую ему протянул молодой солдат, и сделал глоток. Кофе был горьким, обжигающим, но Зиберу он показался лучшим напитком в его жизни.

«Я добрался, — подумал Зибер, входя в блиндаж, где его ждал командир роты. — Я сделал это! Теперь я снова в игре».

Оставшись с молодым офицером наедине, он назвал лейтенанту свое настоящее имя, настоящее звание, секретный пароль и личный код, попросив немедленно связать его с штурмбанфюрером Карлом Хорстером.

Когда Угрюмов очнулся, сознание возвращалось медленно, как утренний туман, постепенно рассеивающийся над полем боя. Сначала он почувствовал боль — тупую, пульсирующую боль в голове, которая отдавалась в левом плече и в ране на руке. Потом — запах карболки и чистого белья. Потом — свет, пробивающийся сквозь прикрытые веки.

Он открыл глаза и увидел белый потолок с лепниной, обвалившейся в нескольких местах. Напротив него находилось большое окно, за которым синело весеннее небо. И тишина — такая редкая на войне, что казалась почти неестественной.

Угрюмов попытался приподняться, но боль пронзила левую руку, и он застонал сквозь зубы. Рядом тут же засуетились. Валя, дежурившая у его постели, подскочила, поправила подушку, помогла ему сесть, подложив еще одну подушку за спину.

— Вы наконец-то очнулись, Петр Николаевич! — голос девушки дрожал от волнения. — Как вы себя чувствуете?

— Вроде бы жив, — прохрипел Угрюмов. — Голова раскалывается, и рука болит. Где это я?

— В госпитале, в Юхнове, — ответила Валя. — Вас и нас с вами привезли сюда после того ужасного боя у моста.

Угрюмов кивнул, вспоминая. Взрыв впереди на мосту. Броневик, перевернувшийся на бок. Еще взрывы и горящие машины на шоссе. Пулеметные очереди. Выстрелы немецких карабинов в тумане и грохот орудий со стороны леса. И он сам, стреляющий из счетверенных «максимов»… Потом пуля ударила его в левую руку, и ясность в воспоминаниях совсем пропала.

Сознание тогда ускользало, но он кое-что все-таки запомнил: как его вытащили из горящей бронемашины, как потом он стрелял по немцам из установки М-4, как его несли на носилках, как трясло в грузовике, как рядом стонал комиссар Липшиц. Поначалу он считал его назначенцем Судоплатова и соглядатаем лично от Наума Эйтингона в отряде Ловца. Но в боях этот немолодой человек показал себя с лучшей стороны. И доносы, вроде бы, ни на кого не писал за время рейда. Но, его все равно нужно контролировать…

— Где Липшиц? — вдруг спросил Угрюмов. — Где батальонный комиссар?

Валя опустила глаза и ответила тихо:

— Он умер в дороге. Потерял слишком много крови, и организм не выдержал. Его забрали, чтобы похоронить с воинскими почестями.

Угрюмов закрыл глаза. Он знал, что Липшиц был старым большевиком, прошедшим Гражданскую войну. Честным, прямым. Даже слишком прямым для эпохи чисток партийного аппарата. Угрюмов подумал, что Липшиц, возможно, мог бы стать хорошим союзником им с Ловцом. Но война всегда забирает лучших.

— А что Ловец, то есть майор Николай Епифанов? — спросил он, вновь открывая глаза. — Что его отряд?

— Епифанов в порядке, даже не ранен, — ответила Валя. — Отряд понес потери, но выжившие сейчас в госпитале или на отдыхе в казарме. Ковалев погиб. Смирнов и Панасюк по-прежнему командуют. Ветров потерял много крови, но жив. Чодо долечивается. Клавдию прооперировали, она лежит в женской палате. Ее спасли. А за раненой собакой Епифанова мы с Петей Скомороховым тоже присматриваем, как и за вами.

— Почему именно вы? — удивился Угрюмов. — Здесь что, персонала не хватает?

Валя пожала плечами, проговорила:

— Так уж получилось. Мы сопровождали вас в пути, а потом остались с вами по распоряжению сержанта государственной безопасности Савкина. Он внизу сидит в караулке, охраняет, не пускает сюда посторонних. А Скоморохов сейчас на перевязку ушел.

Угрюмов почувствовал взгляд и повернул голову. Афганец лежал на противоположной кровати, перевязанный, с забинтованной холкой и боком, но глаза его были открыты, и в них светилось понимание. Пес смотрел на Угрюмова, и майору госбезопасности показалось, что он снова слышит тот голос, говорящий с ним в бреду прямо в его сознании:

«Вы живы, Петр Николаевич, а я уже боялся за вас».

Угрюмов не ответил, лишь чуть заметно кивнул в сторону пса. Валя этого не заметила — она возилась с бинтами, готовясь сменить повязку. Угрюмов пошевелился, пытаясь устроить поудобнее свое тело, затекшее за время забытья. И тут он почувствовал, что под его подушкой лежит что-то твердое. Он пошевелился, и кожаный командирский планшет уперся ему в затылок.

— Что это? — спросил он, нащупав здоровой рукой под подушкой жесткий край сумки планшета.

Валя замерла. Лицо ее побледнело. Но ответила она честно:

— Это сумка комиссара Липшица, товарищ майор. Я положила ее под вашу подушку, чтобы сохранить. Думала, что у покойного комиссара ее могут изъять для проверки. Вы же понимаете, как у нас бывает… А вы, как начальник Особого отдела, сможете лучше решить, что делать с этим…

Угрюмов внимательно посмотрел на нее. Валя отвела взгляд.

— Что-то ты не договариваешь, товарищ санинструктор, — сказал он, и голос его, несмотря на слабость, прозвучал твердо, как в прежние времена. — Говори, что там такое, в планшете?

Валя опустила голову и проговорила сдавленным голосом:

— Там очень странные письма, товарищ майор государственной безопасности. Комиссар Липшиц писал их перед смертью. Они адресованы разным погибшим людям. И там есть такие слова… Что я испугалась…

— Чего испугалась? Бумаг? — не понял Угрюмов.

Она запнулась, подбирая выражения, потом решительно сказала:

— Там о том, что творилось в стране до войны. О расстрелах старых большевиков, о лагерях и доносах. Комиссар написал много всего. Что советская власть больна, и что мы воюем с фашизмом, но сами ведем себя как мерзавцы по отношению к своим.

Угрюмов молчал, переваривая услышанное. Это выглядело весьма серьезно. Тянуло на суровую статью. Потом спросил у Вали:

— Ты читала эти письма?

Она кивнула и призналась:

— Да, товарищ майор. Письма были у Липшица в кармане, когда он умер. Мы с Петром Скомороховым прочитали их в дороге. Потом я спрятала их в сумку комиссара и положила вам под подушку. И еще фотографию его семьи. А партбилет мы сдали вместе с телом.

— Ладно, разберемся, — буркнул Угрюмов.

Здоровой рукой с помощью Вали он извлек планшет из-под подушки и открыл его. Внутри лежали несколько сложенных вчетверо тетрадных листков, исписанных мелким убористым почерком простым карандашом. Он развернул первый листок и начал читать. Письмо погибшему сыну. Потом — второе, обращенное к мертвым товарищам. Потом — третье, посвященное «тем, кто остался». Майор ГБ читал, и лицо его становилось все мрачнее, а губы сжались в тонкую линию. Когда он дочитал последнее письмо, он закрыл глаза и долго молчал.

— Смелый был человек, — наконец сказал он. — Очень смелый. И очень честный. Таких сейчас почти не осталось.

— Что вы с ними сделаете, с этими письмами? — спросила Валя, и в голосе ее прозвучала тревога. — Вы же, наверное, обязаны доложить…

— Ничего я не обязан, — перебил Угрюмов, голос его звучал увереннее, хотя в нем все еще слышалась слабость после болезни. — А вот вы обязаны никому не говорить об этом. Понятно?

— Мы со Скомороховым ничего не расскажем, — прошептала Валя. — Никому и никогда.

Угрюмов кивнул и сунул письма обратно в планшет. Он подумал при этом: «Эти письма останутся у меня. Я сохраню их. Может быть, когда-нибудь я покажу их тем, кому нужно. А может, спрячу так, что никто не найдет». Потом он спросил:

— При Липшице больше ничего не было?

Валя отрицательно покачала головой:

— Нет, только эти письма, партбилет и фотография.

— Хорошо, — сказал Угрюмов, потом снова заглянул в планшет, открыл внутренний кармашек.

Там лежали еще несколько сложенных листов со списками личного состава и с заявками для снабженцев. С виду обычные служебные комиссарские бумаги. Вот только, таких людей, которые значились в этих списках, в отряде Ловца никогда не было. Да и тех предметов снабжения для особого отряда никто никогда не заказывал. Угрюмов пробежал их глазами. И лицо его изменилось. Сначала — удивление. Потом — тревога. Потом — холодная ярость. Он вспомнил этот шифр. Старый шифр большевиков-конспираторов. Еще дореволюционный.

— Что там, товарищ майор? — спросила Валя, видя его реакцию и не удержавшись от любопытства.

Но Угрюмов не ответил. Он перечитывал зашифрованные записи еще и еще раз, не веря своим глазам. Но теперь он все понял! На самом деле Липшица подослал Лаврентий Фомич Цанава, обставив все так, чтобы явно просматривался след взаимодействия Липшица с Эйтингоном! Каков хитрец!

Угрюмов стиснул зубы. Цанава раньше, с 19 июля 41-го, возглавлял Особый отдел НКВД Западного фронта до того момента, как был тяжело контужен 21 октября. Потом он долго болел, но получил назначение на должность заместителя начальника Управления Особых отделов НКВД СССР. Он продолжал болеть и зимой, подхватив воспаление легких. Потому Угрюмова и назначили на должность начальника Особого отдела Западного фронта. Но назначили с приставкой «ВРИО»: временно исполняющим обязанности. Хотя Угрюмов надеялся, что Цанава уже не вернется на эту должность. Пневмония у него, якобы, дала осложнение на сердце. Но теперь, судя по этим зашифрованным бумагам комиссара Липшица, получалось, что Цанаву рано списывать со счетов. Он снова в деле. Цанава выздоравливал. И вот-вот должен был снова официально приступить к обязанностям.

«Если Цанава вернется, — подумал Угрюмов, — все наши с Ловцом планы полетят к чертям! Он из команды Берии. Он будет следить за каждым моим шагом. Он перекроет доступ к информации, к агентуре, к связям. Он уничтожит все, что мы начали с Ловцом. И наша операция по изменению хода войны провалится. А тут еще я так не вовремя попал в госпиталь».

Валя, стоявшая у кровати, смотрела на Угрюмова с тревогой. Она видела, как менялось лицо майора, как сжимались его челюсти, как пальцы сжимали планшет.

— Товарищ майор, — тихо сказала она. — Что мне сделать? Я могу помочь?

Угрюмов поднял на нее глаза. В них появилась какая-то новая решимость.

— Ты уже помогла, Валя, — сказал он. — Ты спасла меня и спасла важные бумаги. Теперь молчи. Никому ни слова. Даже Скоморохову. Поняла?

— Поняла, — ответила Валя.

— И еще, — Угрюмов понизил голос. — Найди Ловца. Скажи ему, чтобы пришел ко мне. Срочно. И никому не говори, что я очнулся. Пусть думают, что я все еще лежу в бреду.

Девушка кивнула.

— Хорошо, товарищ майор.

Валя вышла, опираясь на костыль и прикрыв за собой дверь. Угрюмов остался один со спящим псом Афганцем. Майор ГБ смотрел в окно, где синело весеннее небо, и думал о том, что война идет не только на фронте. Что враг не только явный, но и тайный, окопавшийся за спиной и растворившийся в высоких кабинетах. И что Ловец, попав в это время, сам того не желая, влез в самую опасную игру — не только с немцами, но и с внутренней советской системой. «Ничего, Коля, — подумал Угрюмов. — Мы выкрутимся вместе с тобой, парень из будущего! Мы должны выкрутиться. Потому что, если мы проиграем, то проиграет вся страна. И не в этой войне, а в той „Холодной“, что будет после».

Ловец сидел у дверей женского отделения госпиталя, привалившись спиной к стене. Его сильно клонило в сон, потому что не спал двое суток. Он уже немного успокоился, знал, что Клава жива и теперь просто спит в палате, набираясь во сне сил.

Полина подошла внезапно. Она тоже выглядела уставшей, с воспаленными от бессонницы глазами и темными кругами под ними. Не только от недосыпа, но и от слез. Она много плакала в последнее время. Но Ловец об этом не знал.

— Коля, — тихо сказала она, и он поднял голову.

Она смотрела на него, и в ее взгляде было что-то новое. Что-то, чего он раньше не видел. Не ревность. А спокойная и выстраданная решимость.

— Ты должен поесть, — сказала она. — Я принесу тебе что-нибудь.

— Не хочу, — ответил он.

— Знаю. Но ты должен. Клаве, когда выздоровеет, нужен будет сильный человек рядом. А не обессиленный живой труп. Ты понял?

Ловец поднял глаза. Впервые за долгие дни он взглянул на Полину не как на «бывшую», не как на соперницу Клавдии, а как на друга, который просто хочет помочь. И он кивнул.

— Хорошо. Принеси. Пожалуйста.

Она ушла. Попаданец смотрел ей вслед и думал о том, как странно устроена судьба. Он переместился во времени, чтобы вновь полюбить. Он встретил Клавдию, но и Полина стала ему за это время почти родной. Не так, как Клава, а по-другому. Потому что она была совсем другая сама по себе. С другой внешностью и с другим характером. И он не знал, как с этим быть и что делать. Ведь и Полина тоже ему нравилась…

«После войны, — подумал он. — После войны я во всем разберусь. А сейчас — только война с немцами. Только долг перед страной и перед народом. Надо постараться, чтобы погибло гораздо меньше русских людей. А любовь пока подождет».

Ловец посмотрел на дверь палаты, за которой лежала Клавдия. Потом на Полину, которая возвращалась с черным хлебом с салом в одной руке и с кружкой чая — в другой. Глядя на нее, он почему-то вспомнил пса-попаданца. Афганец тоже всегда смотрел на него с таким же преданным выражением умными, все понимающими глазами.

Он знал, что война продолжится еще очень долго. И что самые трудные сражения еще впереди. Но впервые за долгое время он чувствовал, что у него есть уже и в этом времени для кого жить. И есть за что бороться. В Можайске у него остался молодой дед с семьей. Клавдия спала за дверью операционной. Полина стояла рядом и смотрела на него с любовью. Угрюмов прикрывал, как мог. Уникальный пес Афганец считал его своим вожаком и боевым товарищем. И целый отряд особого назначения считал его своим командиром не только по приказу, а вполне искренне признавая лидером. И попаданец понял, что, возможно, он теперь не так уж и одинок в этом суровом мире, раз вокруг него есть те, кто готов идти за ним до конца.

Едва Ловец успел доесть хлеб с салом и запить чаем, как, опираясь на костыль, приковыляла Валя и позвала его за собой в палату к Угрюмову.

Валя осталась снаружи, а Ловец вошел в палату почти бесшумно, закрыв за собой дверь. Когда он увидел Угрюмова, сидящего на кровати, его глаза расширились от удивления, и он воскликнул:

— Петр Николаевич! Рад, что вам уже намного лучше!

— Тихо, — сказал Угрюмов. — Садись, Коля. Есть разговор.

Ловец опустился на табурет, стоявший рядом, а Угрюмов достал из-под подушки планшет, вытащив из него бумаги покойного Липшица.

Лицо Угрюмова стало мрачным, когда он сказал:

— Из этих зашифрованных бумаг следует, что Липшиц работал на Лаврентия Цанаву.

— Значит, за ним стоял не Судоплатов, а Берия? — спросил Ловец. — Ведь Цанава, кажется, человек Берии?

Угрюмов кивнул и проговорил:

— Да. Берия повысил Цанаву, назначив заместителем Абакумова. Но за ним продолжала числиться и должность начальника Особого отдела Западного фронта. Цанава болен был, не мог справляться с двумя должностями сразу. Потому я исполнял обязанности и надеялся закрепиться на этом месте. Но, судя по этим бумагам, он уже поправился. И подослал к нам своего человека. Этого Липшица. Явно для того, чтобы накопать какой-то компромат на меня и на тебя заодно. Очень уж любопытно стало ему, что это за такой особый отряд я создал с особым командиром. И теперь получается, что он вот-вот снова вступит в должность. А я, как видишь, как назло, болен. А это значит, что меня отзовут в резерв. И ты останешься без прикрытия сверху. Нам надо срочно решать, как действовать дальше.

— Но почему? — Ловец недоумевал. — Вы же, получается, отлично работаете! Вы спасли армию Ефремова, вы организовали прорыв на Варшавском шоссе, вы внедрили к немцам агентуру…

— Я им мешаю, — перебил Угрюмов. — Мешаю Берии. Потому что я не из его команды. Потому что я мыслю самостоятельно. Потому что я игнорирую приказы, если они противоречат интересам фронта. Потому что у меня есть своя агентура, своя собственная контрразведывательная сеть, свои планы. А Берия хочет все контролировать сам. И Цанава — его человек, внедренный в обход Абакумова. Цанава будет делать то, что скажет Берия, потому что он Берии обязан всем. А Берия, возможно, скажет ему: «Следи за Угрюмовым. Прекрати его игру. Арестуй его людей. Сдай немцам его агентов, если понадобится, — лишь бы ослабить его».

— Но это же предательство! — Ловец сжал кулаки. — Сдавать своих!

— Для Берии нет понятия «свои». Есть только его власть и его амбиции, — Угрюмов вздохнул. — Потому я и позвал тебя. Мы должны успеть перепрятать все твои приблуды из будущего до того, как Цанава снова приступит к должностным обязанностям.

Угрюмов по-прежнему сидел на кровати, прислонившись спиной к стене. Его голова все еще кружилась после контузии, но уже значительно меньше. И, если он не делал резких движений, то вполне мог снова собраться с мыслями. А взгляд его опять стал ясным и цепким, — прежним, угрюмовским.

Ловец сидел напротив на табурете, внимательно разглядывая бледное лицо майора государственной безопасности и впитывая каждое его слово. Ведь этот человек стал за последнее время его надежным мостом, связывающим все действия попаданца с реальностью советской системы, с которой без Угрюмова ему было бы очень трудно взаимодействовать. Угрюмов являлся для Ловца настоящим «подарком судьбы» в этой суровой эпохе, в которой попаданцу предстояло теперь жить и воевать. Уникальность Угрюмова состояла в том, что он оказался не просто сочувствующим, но и стал для Ловца настоящей «крышей». И потому этот человек был для бывшего «музыканта» очень важен и, практически, незаменим.

— Слушай меня внимательно, Коля, — сказал Угрюмов, и голос его, хоть и ослабленный болезнью, звучал твердо. — Цанава возвращается. Это вопрос недели, может быть, нескольких дней. Как только он вернется, он начнет чистить ряды. Первым под удар попаду я. Вторым — ты. Потому что мы с тобой — не его люди. Мы — сами по себе. Но для Цанавы мы — люди Жукова. Для доказательства этого Цанаве хватит факта, что мы работаем в связке с Жабо, который и есть порученец Жукова. А Жуков и Берия — это две разные силы.

Ловец кивнул. Он уже понял, что все тут, в реалиях 1942-го года, очень непросто не только потому, что идет война с Германией, но и потому что и между своими нет согласия.

— Что будем делать? — спросил он коротко.

Угрюмов наклонился вперед, понизил голос:

— Первое: надо спасти твои артефакты из будущего. Смартфон, винтовка Лобаева, приборы, броня из кевлара, — все, что осталось. Их нужно спрятать так, чтобы никто не нашел. Даже я не должен знать, где они, чтобы не смог показать, если арестуют и пытать начнут. Если Цанава или его люди доберутся до этого — мне конец. Тогда нас с тобой расстреляют, как шпионов, и никто не станет разбираться. Потому ты сам должен спрятать все эти предметы так, чтобы никто до них не добрался, понял?

— Понял, — кивнул Ловец. Он сразу прикинул, где видел подходящее место. Старая полуразрушенная усадьба под Можайском, где находился тот парк, в котором он показывал смартфон Клавдии. Там сохранился каменный цокольный этаж и подвал. И вряд ли кто-то туда сунется.

— Второе, — Угрюмов загибал пальцы здоровой руки. — Нам нужно восстановить связь с моей агентурой в Вязьме. С одной актрисой с позывным Офелия. Она действовала в окружении майора фон Браухвица. Но в последнее время от нее нет сообщений. Я дам тебе пароли и явки. Ты отправишь туда надежного человека, чтобы активизировать работу нашего подполья.

— А если эту вашу Офелию немцы уже раскрыли? — спросил Ловец.

Но майор ГБ возразил:

— Тогда мы узнали бы об этом по косвенным признакам. Но пока такой информации нет. Оперативные каналы у меня старые, довоенные, но они работают. И я надеюсь, что Офелия еще в игре. Она талантливая актриса.

Угрюмов помолчал, потом добавил, загнув еще один палец:

— Третье: Шаталин. Тот самый особист, который приставлен к генералу Новосельскому. Его надо убрать с должности, но так, чтобы это выглядело естественно. Я подготовлю приказ о переводе его в другой отдел — в Казань. Далеко от фронта. Там он генералу не помешает. А на его место я поставлю своего человека — капитана Зайцева. Он из старой школы, ему можно доверять. А этот генерал нам еще пригодится.

Ловец слушал и кивал. План был четким, как схема боевой операции. Но один вопрос все же вертелся на языке. И он спросил:

— А если Цанава уже приказал арестовать нас? Пока мы тут сидим и планируем, он может отдать приказ, и нас возьмут прямо в этом госпитале.

Угрюмов усмехнулся — невесело, скривив губы, потом проговорил:

— Это вряд ли. Здесь в Юхнове пока людей Цанавы нету. Иначе Савкин доложил бы. Он очень мне предан, раз вытащил из горящего броневика, жизнь мою спас. Такому бойцу можно доверять. И у меня не он один такой в подчинении. Так что есть надежная команда. А еще есть люди в лесах среди партизан, кому я доверяю больше, чем начальству: проводники, связные, разведчики. Если будет опасность ареста, то мне сообщат загодя. И я отговорюсь срочным выездом к партизанам, а там пережду в лесах, пока перетряхнется обстановка. В тылу врага Цанава до меня не доберется. Липшиц, который подробный отчет для него о нас писал в зашифрованном виде, погиб. Его записи у меня. Так что Цанаве время понадобится, чтобы что-то против нас собрать. И мы не станем ждать, а попробуем переиграть его. У нас есть время. Дней пять, может быть неделя. Этого достаточно, чтобы подготовиться. Я постараюсь за эти дни выздороветь. А пока надеюсь на тебя. Поезжай немедленно в Можайск, забери свои вещи из будущего и перепрячь.

Он протянул Ловцу планшет покойного Липшица и сказал:

— Внутри найдешь приказ с моей подписью, что назначаю тебя своим главным заместителем с правом пользования моим кабинетом в Можайске. Там покажешь Орлову, которого ты знаешь. Он неплохой парень. Должен выдать тебе ключи без лишних вопросов. Пока ты будешь добираться до Можайска, я передам ему устный приказ, напрягу Савкина, чтобы связал меня с Орловым по телефону или по радиосвязи. Когда получишь ключи от моего кабинета, что делать дальше прочитаешь в инструкции, которую я накропал, пока тебя Валя искала. Она тоже здесь, внутри этого планшета. Она короткая. Там всего несколько слов. Но ты поймешь. Там же записка с явками и паролями в Вязьме. Думаю, что ты справишься.

Он протянул руку — здоровую, правую. Ловец пожал ее. Рука у Угрюмова была сухая и горячая — лихорадка еще не прошла до конца, но его воля оказалась сильнее болезни. Прощаясь, он сказал:

— Мы не сдадимся, Коля. Мы победим. Слышишь?

— Слышу, Петр Николаевич.

Тут внезапно подал голос Афганец, который до этого спал.

— Приходит в себя, — сказал Ловец, повернувшись к овчарке.

Он перевел взгляд на Афганца, который разлегся на кровати, положив морду на лапы. Пес был еще слаб. Он спал, но, услышав знакомый голос, поднял голову, зевнул, слегка заскулил, чтобы обратить на себя внимание, и теперь смотрел на Ловца и Угрюмова своими умными, все понимающими глазами.

Ловец присел рядом, погладил его по голове.

— Ты пока останешься здесь, дружище, — сказал он тихо. — С Петром Николаевичем. Он тебя выходит. А мне нужно съездить в Можайск. Срочно. Дела зовут.

Афганец посмотрел ему в лицо. В голове Ловца раздалась слабая мысль:

«Я понимаю, командир. Ты нужен там. Я слышал ваш разговор сквозь сон краем уха. Я присмотрю за майором. И за собой тоже».

— Ты надежный боевой товарищ, Афганец, — сказал Ловец, вставая. — Охраняй Угрюмова.

«Обязательно», — пришла мысль от пса-попаданца.

Ловец встал, направился к двери. А Угрюмов спросил в след:

— А как Клавдия? Что с ней?

— Она в порядке, — сказал Ловец, обернувшись на пороге. — Врачи говорят, что через неделю сможет ходить. Еще через две — вернется в строй. Но я не стану брать ее в следующий рейд. Она слишком много пережила. Пусть отдохнет.

Ловец вышел из палаты, прикрыв за собой дверь. А в коридоре, словно стражники, сидели на лавке Валя и Скоморохов. Увидев командира, они поднялись.

— Товарищ майор, как там Петр Николаевич? — спросила Валя, опираясь на костыль.

— Гораздо лучше, — ответил Ловец.

Он развернулся, пошел по коридору к женскому отделению и остановился у двери женской палаты, где лежала Клавдия. Он хотел войти, попрощаться, сказать ей что-то важное — то, что не успел сказать раньше. Но у дверей стояла врач — та самая, довольно молодая, с усталым лицом и белой косынкой на голове.

— Извините, — сказала она, преграждая ему путь. — Пациентка спит. Ей нужен покой. После операции она еще очень слаба. Ее нельзя тревожить.

— Я только на минутку, — попросил Ловец. — Мне нужно уехать. Я должен попрощаться.

— Я передам ей, что вы заходили, товарищ Епифанов, — твердо сказала врач. — Завтра она проснется, и вы сможете с ней поговорить. А сейчас будить нельзя. Ей сделали укол. Нужно соблюдать режим.

Ловец помедлил. Он смотрел на дверь, за которой лежала Клавдия, и чувствовал, как в груди у него что-то сжимается. Она была там, за этой дверью. Спасенная. Но он не смел войти.

«Прости, Клава, — подумал он. — Я вернусь. И тогда обязательно поговорим».

Он кивнул врачу и пошел дальше, вниз по лестнице. На выходе из госпиталя ему встретился сержант госбезопасности Савкин, который тоже поинтересовался здоровьем Угрюмова. Обрадовавшись, что начальник уже пришел в себя, он сразу побежал к его палате о чем-то докладывать. А Ловец пошел в казарму, чтобы сдать командование отрядом.

На плацу его догнал Смирнов. Младший лейтенант госбезопасности выглядел уставшим, но держался прямо. Его правая рука и голова были забинтованы. Но лицо уже не было бледным. Оба ранения оказались легкими. Зацепило только вскользь.

— Принимай командование, я еду в Можайск, — сказал ему Ловец. — Угрюмов распорядился.

Смирнов выглядел смущенно, проговорил неожиданно:

— А вы бы не могли, товарищ майор, оставить за главного Панасюка, а меня взять с собой в Можайск?

Ловец посмотрел на него с удивлением и спросил:

— А что тебе там надо?

— Так ведь родня у меня там. Под Можайском. Я думал, что к ним заеду повидаться, — объяснил Смирнов.

Ловец помолчал, раздумывая. Смирнов был кстати. Попаданец понимал, что один вряд ли справится. У него иная специализация. Он — диверсант и снайпер. Но не штабист, не бюрократ и не интриган. Он не знал всех тонкостей здешних аппаратных игр, не знал, как обходить «подводные камни» системы НКВД. А Смирнов знал. Он служил оперативником еще до войны, знал людей, знал правила игры. И он был надежен.

— Хорошо, сдавай дела Панасюку и поехали, — сказал Ловец. — А я пока машину найду.

Вскоре они выехали из Юхнова на том же самом «ГАЗ-ААА», который привез Угрюмова и мертвого Липшица. За рулем сидел знакомый водитель, сержант Рома Карпенко, к которому приклеилось прозвище Кирпич.

— Гони в Можайск, — коротко бросил Ловец.

— Есть, — ответил Кирпич и нажал на газ.

И машина покатила по разбитой дороге, оставляя позади сильно разрушенный город, где только совсем недавно отгремели бои. Когда мимо потянулись поля с подтаявшим снегом и перелески с высокими елками, еще не успевшими окончательно сбросить зимние снежные шапки, ловец смотрел на дорогу и думал.

Назначение на должность заместителя начальника Особого отдела Западного фронта стало для него полной неожиданностью. Он был готов воевать, стрелять в немцев, устраивать диверсии, формировать партизанские отряды в тылу противника, громить вражеские обозы и освобождать военнопленных. Но сидеть в кабинете, заниматься вопросами контрразведки, разбирать бумаги, вести аппаратную борьбу с людьми типа Лаврентия Цанавы — это было совсем не его стихией. Он не знал, как противостоять системе, в которой доносчиков поощряли, а честных людей сажали. Не знал, как бороться с теми, кто сидит в высоких кабинетах и плетет интриги, не заботясь о том, сколько людей погибнет на фронте и в тылу из-за их амбиций.

Он вспомнил свой разговор с Угрюмовым. Майор ГБ говорил о Цанаве как о смертельной угрозе, о том, что тот может уничтожить все, что они начали. И Ловец понимал: если этот Цанава вернется на службу и начнет все подминать под себя и чистить ряды, их отряд, их боевая работа, их планы — все пойдет прахом. А вместе с ними — и надежда на то, что войну можно выиграть с меньшими потерями, что можно спасти тысячи жизней.

Попаданец стиснул зубы. Он знал, что есть один способ остановить Цанаву быстро — радикальный, жестокий, но действенный. Он вспомнил про свои навыки снайпера, умеющего стрелять точно издалека. Если понадобится, он сможет устранить этого Цанаву, как опасного человека, который мешает делу победы.

Но он понимал, что это — крайний случай. Сначала нужно попробовать другие способы, попробовать переиграть Цанаву, используя его же методы. Вот только, успеть бы спрятать артефакты из будущего!

«Я справлюсь, — сказал себе Ловец. — Должен справиться. Ради деда. Ради Клавдии. Ради Угрюмова. Ради Афганца. Ради всех, кто погиб, и кто еще жив. Я не имею права сдаться».