— Лиз, ну ты где? Ты же знаешь, что у меня немного времени. У нас с твоим братом свидание намечается, — переминаясь с ноги на ногу, оглядываюсь по сторонам, надеясь в толпе прохожих увидеть сестру своего мужа и по совместительству хорошую подругу.

Порыв ветра едва не сбивает меня с ног. Холод пронизывает до костей. Зуб на зуб уже давно не попадает. Нужно было одеваться потеплее, но осенняя погода в Москве ой как переменчива. С утра, пока светило солнышко, казалось, что я сжарюсь, если надену пальто. Сейчас же в легком бежевом тренче, понимаю, что совсем скоро умру от переохлаждения. Мои светлые волосы, наверное, в воронье гнездо превратились. Уже жалею, что захотела сегодня выглядеть хорошо — даже вот платье длинное, шелковое, цвета серебра надела, ведь после встречи с Лизой, у меня свидание с мужем — первое за… очень много месяцев. На самом деле, мы уже давно не проводили время вместе. У меня работа — профессия хирурга обязывает постоянно быть “включенной”, у Дениса тоже свои проекты, которые отнимают немало времени.

Иногда кажется, что мы уже давно живем просто как друзья, а не любовники, хотя когда-то между нами все чуть ли искрило. Но я успокаиваю себя тем, что любые отношения постепенно затихают — в тот самый момент, когда влюбленность перетекает в любовь. И очень надеюсь, что это наш с Денисом случай. Правда, очень надеюсь, ведь люблю мужа до дрожи и сегодня готовлюсь ему это показать.

— Оля, прости, пожалуйста, я жутко опаздываю, — вроде в голосе Лизы проскальзывает сожаление, но почему-то кажется, что оно напускное. Сестра моего мужа славится своей любовью “задерживаться”, и всем приходится постоянно ее ждать. Но, блин, я же предупреждала, что у меня немало времени. И даже на работу к ней приехала. Вот только никак не ожидала, что Лизы не окажется на месте, хотя мы договаривались о встрече. — Ты что на улице? — подозрительно спрашивает подруга.

— Н-н-ну да, — свободной рукой обнимаю себя за талию в попытке согреться… в провальной попытке.

— Так, зайди в отель! — Лиза включает приказной тон. — Подожди меня в холле. Я девочкам на ресепшн скажу, чтобы они тебя чаем отпоили! И, правда, скоро буду, — заявляет подруга и тут же отключается.

Да, просто сбрасывает вызов.

Может быть, Лиза не хотела, чтобы я услышала тишину в трубке? Такой в метро точно не бывает. Неужели, она до сих пор даже не вышла… оттуда, где бы она не была, а мне лапшу на уши вешает своими “скоро буду”? Это вполне в духе Лизы, она даже на нашу с Денисом свадьбу опоздала.

От этой мысли раздражаюсь еще больше и подумываю о том, чтобы уйти, но капля, упавшая на нос, остужает пыл. Поднимаю глаза на затянутое тучами небо и уже в следующее мгновение осознаю, что никуда я не пойду. Ведь на мое лицо приземляется еще с десяток, а может сотен капель. Не говоря уже о том, что с Денисом мы договорились поужинать в ресторане, который находится как раз в этом отеле.

Черт!

Как же я ненавижу дождь! Да и линуло будь здоров. За пару секунд промокаю чуть ли не до нитки.

Резко разворачиваюсь и сама не замечаю, как оказываюсь в отеле.

Тепло холла обволакивает меня, как нежное одеяло после ледяного плена улицы. Судорожно вздыхаю, пытаясь прогнать колющее ощущение оставшееся на коже после дождя. Аромат дорогого парфюма, свежих лилий в огромных напольных вазах и свежемолотого кофе моментально заполняет легкие. Этот отель, “Карлтон”, — визитная карточка города, место, где тусуются сливки общества и где я, как ни парадоксально, немало времени с учетом, что Лиза занимает должность начальника отдела бронирования. Промокшая, озябшая, чувствую себя мышью, забравшейся в хрустальный дворец.

Пока я отряхиваю капли дождя с рукавов тренча и пытаюсь привести в порядок свои действительно похожие на разоренное воронье гнездо светлые волосы, мой взгляд скользит по знакомому пространству. Холл “Карлтона” — воплощение сдержанной роскоши. Высокие потолки, инкрустированные золотом панели, отражающие свет от массивных хрустальных люстр. Пол — полированный мрамор холодных серых тонов, по которому бесшумно скользят портье в безупречных костюмах. Уютные группы диванов и кресел из темно-синего бархата и кожи табачного оттенка создают островки приватности. По гигантским окнам, занимающим всю стену, струится дождь, превращая вечерний город за стеклом в расплывчатую акварель мерцающих огней. Тишину нарушает лишь тихий перезвон стекла, шепот гостей и мягкая фортепианная мелодия, льющаяся откуда-то из глубины зала.

Лизы, конечно же, все еще нет. Тяжело вздыхаю, собираюсь устроить подруге приличную такую взбучку, а потом направляюсь к центральному элементу холла — длинной, изогнутой стойке ресепшн, выполненной из темного полированного дерева и мрамора. За ней стоят две знакомые мне девушки в элегантных серых костюмах и со светлыми волосами — Анна и Екатерина. Я вижу их почти каждый раз, когда прихожу к Лизе или встречаюсь здесь с Денисом. Их безупречный макияж и идеально зализанные пучки вызывают у меня легкую зависть по контрасту с моим текущим видом.

— Добрый вечер, — мой голос звучит чуть хрипло от холода. Анна, сидящая на высоком стуле ближе ко мне, поднимает глаза. Узнав меня, на ее лице расплывается теплая улыбка, но не проходит и мгновения, как девушка поджимает губы, хмурится и вскакивает с места.

— Ольга Сергеевна! Добрый вечер! Вы промокли… — в ее голосе искреннее участие.

— Да уж, погода подкачала, — стараюсь улыбнуться, отбрасывая влажные волосы назад. — Лиза… то есть, Елизавета Денисовна, сказала, что скоро будет и велела меня чаем отпаивать. Не откажусь, если честно. Замерзла жутко.

— Конечно, Ольга Сергеевна! Сейчас организуем, — Анна тут же начинает суетиться, нажимая кнопку внутреннего телефона. Екатерина, стоящая чуть поодаль, также улыбается мне приветливо. — Может, вам полотенце? Выглядите вы… простите… не очень.

— Полотенце было бы волшебно, спасибо, Екатерина, — напряжение от ожидания и холода начинает понемногу отступать под воздействием тепла и предвкушения горячего чая. Облокачиваюсь о прохладную стойку, наблюдая, как Анна отдает распоряжения. Мысленно я уже представляю как в меня попадет чай — обжигающий, согревающий изнутри. Я немного приведу себя в порядок. Обсужу с Лизой предстоящий юбилей их с Денисом родителей — 30 лет вместе, приличный такой срок. А потом… потом появится сам Денис, и мы пойдем на наше свидание. Мы сможем спокойно поговорить, посмотреть друг на друга без усталости в глазах. Сможем вспомнить, что насколько мы близки. М-м-м… Надежда, теплящаяся внутри, кажется ярче хрустальных люстр над головой.

— Ольга Сергеевна, пожалуйста, — Екатерина протягивает мне большое, пушистое белоснежное полотенце с логотипом отеля.

Я с благодарностью принимаю его. Энергично растираю лицо, волосы. Начинаю снова ощущать себя человеком.

— Чай уже несут, — добавляет Анна, указывая взглядом на портье, который несет через холл поднос с чайным сервизом.

Поворачиваюсь, следуя за его движением, благодарность уже формируется на губах. И тут мой взгляд автоматически скользит по лифтам, расположенным в глубине холла, сбоку от стойки ресепшен.

Один из лифтов как раз мягко динькает, сигнализируя о прибытии. Зеркальные двери разъезжаются. В кабине… пусто.

Мой взгляд бессознательно ищет Лизу в холле, но вместо этого цепляется за знакомую высокую фигуру, направляющуюся к лифтам.

Темно-серое пальто, идеально сидящее на широких плечах.

Русые густые волосы, торчащие в разные стороны, потому что их невозможно уложить.

Это же Денис.

Мой муж.

Радость, теплая и светлая, вспыхивает во мне. Он уже здесь! Раньше меня! Значит, ждет… ждет меня.

Собираюсь окликнуть его, помахать рукой, улыбнуться...

Но замираю с поднятой рукой. Улыбка сходит с лица. Воздух вырывается из легких коротким, беззвучным выдохом.

Ведь спустя мгновение понимаю… Денис не один.

К нему быстрой походкой подходит женщина. Вижу только ее профиль, но точно могу сказать, что она молодая и очень красивая. С густой волной темных, почти черных волос, ниспадающих на спину дорогого, облегающего черного платья. Она заходит за Денимом в лифт.

Муж поворачивается лицом к холлу. На мгновение его взгляд скользит по пространству. Сердце бешено колотится — он сейчас увидит меня?

Но… его взгляд проходит сквозь меня, словно я пустое место.

После чего Денис нажимает на одну из кнопок, а девушка бросается к нему на шею.

Дыхание перехватывает. Сердце больно колет.

“Оттолкни ее! Оттолкни!” — умоляю мысленно.

Меня бросает в еще больший холод, чем я испытывала до этого.

Лифт дзинькает снова. Зеркальные двери начинают плавно сходиться.

В последний миг, перед тем как щель между дверями исчезнет, я вижу, как муж обнимает девушку в ответ, поднимает руку и… нежно проводит рукой по волосам.

Дзинь.

Стою, словно вкопанная. Глаза прикованы к гладкой, холодной поверхности зеркальных лифтовых дверей. Они отражают искаженный холл и мою фигуру с рукой, застывшей в нелепом полуприветствии. Внутри у меня воцаряется ледяная пустота, разрываемая криком души: “Мой муж обнял другую женщину! Он гладил ее по волосам! Денис мне…. изменяет”.

Звон бокалов, стук пианино, шуршание шин и стук дождя за приоткрытым окном — все это тонет в оглушающем гуле моего бешеного сердца. Остается только образ, выжженный на сетчатке: его пальто, ее черное платье, его рука в ее волосах.

Денис…

Мой муж…

Человек, рядом с которым я прошла огонь и воду.

Как он мог?

Перед глазами начинают всплывать картинки. Яркие, как вчерашний день.

“Вижу” Дениса, только что выпустившегося экономиста, с русыми волосами, которые торчат во все стороны, и глазами, горящими амбициями.

Себя тоже “вижу” — студентку-медичку, заваленную учебниками.

Мечта Дениса, тогда только ставшего моим мужем, о сети спортивных клубов казалась безумием. Но я верила в него. Работала ночами, чтобы помочь с первыми арендными договорами, экономила на обедах, а потом с помощью “свободных” денег купила ему деловой костюм для важной встречи. Помню, как Денис нервно теребил галстук перед встречей с первым инвестором, а я держала его руку и шептала: “Ты сможешь”. И он… смог. Теперь у моего мужа целая сеть спортивных клубов, и он считается одним из самых влиятельных бизнесменов Москвы.

Потом моя была моя очередь “строить карьеру”. Ординатура. Ночные смены. Бессонные ночи. И тот кошмарный гололед, который чуть не разрушил всю мою жизнь. Единственное, что я помню с того страшного дня — падение и резкая боль. Несчастный случай привел к сокрушительному диагнозу — повреждение мышц ведущей руки. Отчаяние сжимало горло.

“Все кончено, я больше не смогу оперировать”, — рыдала я тогда.

А что Денис? Он был со мной в самые трудные моменты в жизни. Нашел лучших реабилитологов, пропускал работу, чтобы часами делать со мной упражнения, терпеливо массировал мою ноющую руку по ночам, когда боль не давала уснуть.

“Ты станешь великим хирургом, Оль. Я в тебя верю”, — говорил он, и в его глазах горела такая непоколебимая уверенность, что я заставляла себя верить тоже.

Денис всегда называл мою профессию благородной, священной. Его поддержка была тогда моим спасательным кругом.

И я действительно смогла справиться со всеми испытаниями, которые появлялись на моем пути в тот злополучный гололед — стала не просто врачом-терапевтом, а самым настоящим хирургом. Все благодаря помощи и поддержке мужа.

Мы с Денисом строили все вместе. Его бизнес. Мою карьеру. Нашу жизнь. Костями и кровью, потом и слезами. А что сейчас?

Сейчас Денис там, за этой зеркальной дверью, с другой. С женщиной, которая бросилась ему на шею, а он… он ответил. Обнял. Ласково провел рукой по ее волосам. На глазах у всего этого роскошного холла. Или только на моих?

Ледяное оцепенение внутри взрывается. Его сменяет волна жгучей, невыносимой ярости, смешанной с болью, которая рвет изнутри.

Нет!

Нет, я не могу просто стоять здесь. Не могу позволить ему уйти наверх с брюнеткой, как будто ничего не случилось. Как будто я — пустое место, которое он даже не заметил.

Резко разворачиваюсь к стойке ресепшена.

— Номер. Моего мужа. Дениса Волкова. Сейчас! — говорю хрипло, слова кажутся сбивчивыми, но я не прошу. Приказую. По праву жены, которая только что видела измену мужа своими глазами.

Анна переглядывается с Екатериной. Вижу панику в их широко раскрытых глазах.

— Ольга Сергеевна… — Анна запинается, ее голос дрожит. — Мы не можем… Конфиденциальность… Правила отеля…

— Я его жена! — голос срывается, становится громче, резче. Я вижу, как пара гостей у диванов оборачивается. — Вы видели? Видели, как мой муж зашел в лифт с этой… с какой-то брюнеткой? Как обнял ее? Как…? — не могу договорить. Вдох. Выдох. — Я имею право знать, в каком номере он! — проношу спокойно, но все также твердо. — Скажите мне номер! Немедленно!

— Ольга Сергеевна, умоляю, успокойтесь, — Екатерина делает шаг вперед. Даже несмотря на то, что нас все еще разделяет стойка, замечаю лицо девушки — такое же белое, как полотенце, что она мне дала. — Нам строго запрещено… без разрешения гостя или руководства… Политика конфиденциальности…

Руки трясутся. Они защищают его. Все защищают. Защищают его право на предательство. Кровь стучит в висках, в глазах темнеет.

— Что здесь происходит? — сзади раздается резкий и до боли знакомый голос.

Желудок делает кульбит.

Кручусь на пятках.

Лиза…

Наконец-то!

Она движится к нам стремительно, сбрасывая капли от дождя с дорогого плаща. Ее темные с легкой рыжиной волосы слегка растрепаны, яркие губы сжаты в тонкую линию. В глазах сестры мужа отражается привычная деловая хватка, мгновенно сменяющаяся шоком, когда она видит мое лицо, мою дрожь, испуганных девушек за стойкой. Лиза — хозяйка здесь… за стойкой, ее авторитет непоколебим. Она одним взглядом сканирует катастрофу.

— Лиза… — из меня вырывается хриплый, сдавленный звук. Слова путаются, слезы душат. — Денис… он… только что… в лифте… с девушкой… она бросилась ему на шею… и он… он обнял ее! Лиза, он обнял ее! Поцеловал в голову! — Это картинку мне подбрасывает воображение, и я ничего не могу с ней поделать. — Они поднялись! Лиза, они сейчас в номере! Я должна знать где! Но они… — я резко указываю на Анну и Екатерину, — отказываются сказать!

Лиза всего на мгновение остается равнодушной, а в следующее — складывается впечатление будто ее живот ударили. Глаза подруги становятся огромными. Она бросает молниеносный взгляд на лифты, а потом снова на меня, ее лицо теряет остатки цвета.

— Что? — выдыхает. — Оля, о чем ты? Кто? Какую девушку? — она хватает меня за плечи, трясет, заставляя сфокусироваться. — Успокойся! Дыши! Что ты видела?

— Его! Дениса! — выкрикиваю я, голос срывается на визг. — Только что! Он подошел к лифту, она подбежала… вошла с ним… бросилась на шею! И он… он не оттолкнул! Он обнял ее! Провел рукой по волосам! Привычным жестом! Также как делает со мной! Как со мной, Лиза, — последние слова вырываются рыданием.

Я задыхаюсь.

Лиза резко, почти агрессивно поворачивается к Анне и Екатерине. Ее взгляд становится ледяным, не терпящим возражений.

— Номер Дениса Волкова. Сейчас же, — голос низкий, опасный.

Девушки буквально съеживаются. Анна, дрожа, тянется к клавиатуре.

— Елизавета Денисовна… правила… мы не можем… нас уволят… — лепечет Екатерина.

— Сейчас же! — Лиза не повышает голос, но ее интонация заставляет Анну вздрогнуть и начать лихорадочно стучать по клавишам. Лиза нависает над ней, смотря на экран. По звуку могу сказать, что Анна вводит сначала имя, потом фамилию.

— Ничего нет, — выдыхает девушка. Мне кажется, или делает это облегченно.

— Еще раз, — требует Лиза, подходя к стойке и буквально нависая над ней, заглядывает в экран. — Проверь корпоративные брони. На его компанию.

Анна снова вводит данные. Лицо Лизы становится каменным по мере того, как результаты появляются на экране.

— Ничего. Нет активного бронирования на сегодня. Ни на его имя, ни на компанию, — произносит подруга тихо, но отчетливо, поворачиваясь ко мне. В ее глазах светится замешательство и нарастающая тревога.

Я не знаю, что сказать… правда не знаю… ничего не понимаю…

— Но как? Я же видела… — меня трясет.

Взгляд Лизы мечется между мной, девушками и чем-то за моей спиной. Лишь спустя секунду понимаю, что решение к подруге приходит мгновенно.

— Пошли. Быстро, — Лиза хватает меня за руку, тянет через все помещение, но к гостевой зоне не ведет.

Подруга тащит меня к неприметной серой двери с табличкой "Служебные помещения". Открывает ее электронным ключом. За дверью оказывается узкий, тускло освещенный коридор с голыми стенами и линолеумом. Запах чистящих средств, пыли, озона от техники тут же бьет в нос. Еще улавливаю гул вентиляции.

Лиза почти бежит, “взяв меня на таран”. В какой-то момент я спотыкаюсь, но хватка подруги железная. Мы проносимся мимо кладовых, мимо комнаты с серверами и еще через много всего, пока Лиза резко не останавливается перед дверью “Служба безопасности. Контроль доступа”. Распахивает ее без стука.

За ней находится тесное помещение, заставленное столами с мониторами, на которых мелькают черно-белые изображения холла, коридоров, парковки... Воздух внутри оказывается спертым, а еще пахнет кофе.

Сразу замечаю двух охранников. Один молодой, в наушниках, пялится в экран и не видит ничего вокруг. Второй лет пятидесяти, с усталым лицом и кружкой в руке. Он моментально вскакивает при нашем появлении.

— Эй! Вы куда? Здесь посторонним… — мужчина начинает грубо говорить, но замолкает, узнав Лизу. — Елизавета Павловна? Что случилось?

— Петрович, срочно! — Лиза не тратит времени. Она подходит к центральному монитору, показывающему холл и лифты. — Запись с камеры над лифтами в холле. Прямо сейчас. Пять-семь минут назад. Быстро!

Петрович хмурится, ставя кружку.

— Елизавета Денисовна, вы же знаете процедуру. Только по письменному запросу или от руководства или полиции. Не могу я просто так…

— Петрович, это экстренная ситуация! — перебивает его Лиза. В ее голосе сталь. — Мой брат, Денис Волков, возможно, в опасности! Или замешан в чем-то! Возможно криминальном! — врет нещадно. — Я должна это проверить немедленно! Включай запись! — она бросает взгляд на меня — промокшую, трясущуюся, с лицом, мокрым от уже от слез. Петрович осматривает на меня скептически, а потом возвращает внимание Лизе.

— Ладно, ладно… — бормочет он, ставя кружку на стол, возвращается на свое прежнее место. Что-то печатает на клавиатуре. — Лифты, холл… Вот. Время?

— Семь минут назад, максимум, — Лиза сверяется с часами. — Отматывай назад. Ускорь!

На экране перед Петровичем тут же начинают мелькать ускоренные черно-белые кадры: люди снуют, лифты открываются-закрываются. Лиза стоит, скрестив руки на груди, взгляд прикован к экрану. Я замерла за ее плечом, сердце колотится так, что кажется, вот-вот лопнет. Каждая секунда — пытка.

Скоро я узнаю правду. Скоро…

— Стоп! — резко командует Лиза. — Вот! Назад секунд на десять. Нормальная скорость.

Петрович щелкает. Кадр замирает, потом начинает двигаться.

Вижу холл с высоты потолка. И вот он… Денис. Несомненно. Его пальто. Его непослушные русые волосы. Он идет к лифту…

Зажмуриваюсь, чтобы снова не видеть причиняемую боль сцену. Распахиваю веки только, когда слышу пресловутое “Дзинь”.

Тишина в комнате безопасности становится абсолютной. Даже гул серверов кажется слишком громким. Я слышу собственное прерывистое дыхание, сдавленный стон, вырывающийся из горла. Боль в груди ощущается ужасно острой… острее любого скальпеля.

Лиза стоит неподвижно, всматриваясь в лица своего брата и женщины, прижавшейся бедром к его бедру. Крупный план. Идеальные черты. Уверенная, почти торжествующая полуулыбка светится на лице у незнакомки. Не знаю, в какой именно момент остановили картинку — но это явно момент до того, как брюнетка бросилась на шею к Денису. Похоже, я рано распахнула веки… на первом “дзинь”.

Лиза поворачивается ко мне. В ее широко раскрытых глазах отражается не просто шок. Там — ошеломляющее узнавание. Или глубочайший ужас. Не уверена.

А может и все вместе, судя по словам, которые она произносит шепотом:

— Я ее знаю. Это… Анна Соколова. Бывшая Дениса. Из университета. Та самая.

Имя падает в тишину комнаты безопасности, как камень в ледяную воду.

— Анна Соколова, — бормочу его, пробуя на вкус.

Мгновенно перед глазами всплывают обрывки давних разговоров, доверчивых, полупьяных откровений Дениса в самом начале наших отношений. Тогда это имя звучало как проклятие, как незаживающая рана.

— Его бывшая? — вырывается у меня хрипло. — Та самая… которая бросила его ради…

— Ради богатого наследника из его же группы, — заканчивает за меня Лиза. Она снова поворачивается к экрану, смотрит на замерший кадр с ненавистью, смешанной с изумлением. — Да. Та самая. Которая разбила ему сердце вдребезги, когда он, бедный студент, собирался на ней жениться… которая назвала его перспективы “жалкими иллюзиями”... которая укатила с тем самым мажором на его “Феррари” прямо со студенческой вечеринки.

“Картина” встает передо мной с пугающей ясностью.

Я прекрасно помню Дениса после предательства бывшей девушки. Раздавленного. Не верящего никому. Опустошенного. Я встретила его именно таким. Мы учились на разных университетах, но наши общежития были рядом. Однажды он сбил меня на тротуаре. Мои учебники рассыпались по асфальту. Денис извинился и помог мне их собрать. В следующий раз мы встретились в общем парке, где Денис сидел на лавочке и что-то обдумывал, а я просто прогуливалась, проветривая голову после многочасовой зубрежки.

— Ты меня преследуешь, — бросает мне тот парень, который сбил меня с нога пару дней назад… из-за которого у меня теперь разбита коленка.

— Да иди ты, — фыркаю я, проходя мимо.

— Подожди…

Слово за слово, и у нас завязался разговор. А потом мы начали общаться. Просто как друзья.

Сначала мы просто разговаривали у подъезда, потом вместе пили чай в моей крохотной комнатке. Я слушала его, пыталась как-то залатать зияющие раны недоверия, которые изрешетили его душу.

Денис действительно стал мне другом. Хрупким, раненым, но невероятно умным и… добрым. Глубоко внутри.

Не помню в какой момент дружба медленно, осторожно переросла во что-то большее. Это было похоже на выращивание редкого цветка — терпеливо, нежно, боясь сломать. Денис долго не мог поверить, что его можно любить просто так. Без денег. Без статуса. За него самого. А я… я видела в нем того сильного человека, которым он станет. И верила в него больше, чем он сам.

— После такого… — голос дрожит, я вся дрожу, — после такого унижения… предательства… Неужели он просто так… встретился с ней? Обнял?! Как меня?! — последние слова срываются на визг. Боль от его ласкового жеста пронзает с новой силой. — А что они делают с ней в номере? — воображение подбрасывает картинки, которые я никогда не хотела “видеть”, на моих щеках вновь появляются влажные дорожки. — Ты уверена… что… это… она? — хватаю ртом воздух.

— Оля, дыши, — Лиза резко отворачивается от экрана, ее лицо все еще бледное, но в глазах появляется привычная решимость. — Уверена ли я, что это она? Да. Сто процентов. Вот, смотри, — она лихорадочно достает телефон, тычет пальцем в экран, открывает приложение. Через несколько секунд находит профиль, поворачивает ко мне экран, на котором светится фотография крупным планом. Уверенная улыбка, безупречный макияж, роскошные темные волосы. Да, эта та самая женщина из лифта. Алиса Соколова. Сердце сжимается в ледяной ком. — Видишь? Она, — Лиза показывает мне экран, ее палец стучит по стеклу. — Но это еще ничего не значит! Совсем ничего!

— Ничего?! — Я смотрю на нее, не веря своим ушам. — Он обнял ее! В лифте! Пошел с ней в номер! Что еще должно случиться, Лиза, чтобы ты поняла, что твой брат изменяет мне с его сукой-бывшей?! Что?!

— Так, никакого криминала нет? — осторожно, будто боясь отгрести, вмешивается в женский разговор Петрович.

— Нет, кажется, я ошиблась, — бросает ему Лиза. — Пошли! — снова хватает меня за руку, на этот раз чуть мягче, но не менее решительно. — Здесь не место разговаривать.

Она коротко кивает Петровичу, который смотрит на нас как на привидение, и вытаскивает меня из душной комнаты безопасности обратно в серый служебный коридор. Мы идем мимо шумящих прачечных, складов белья и еще множества помещений, пока Лиза не останавливается у неприметной двери с табличкой “Нач. отдела бронирования”. Открывает замок своим ключом.

Кабинет Лизы выглядит как островок контраста, по сравнению с предыдущей комнатой, где мы были. Функциональный стол с одним монитором, стеллажи, забитые папками, графики на стене. Но есть и домашний уют: два мягких кресла для гостей, фотографии семьи на столе, ароматическая свеча с запахом ванили, которая меняется с завидной периодичностью. Лиза запирает дверь и буквально усаживает меня в одно из кресел.

— Слушай меня, Оля, — она садится на край стола напротив меня и смотрит пристально, почти гипнотически. — Да, это Аня. Да, он с ней судя по всему общается. Но ты знаешь Дениса! После того, что она с ним сделала? Ты сама видела, во что она его превратила! Ты думаешь, он просто так простил? Забыл? И пошел с ней в номер, чтобы…? — обрывается, брезгливо кривясь. — Нет! Должна быть причина, почему Денис здесь с ней. Серьезная причина. Может, бизнес? Может, шантаж? — она снова возвращается к криминалу. Кажется, Лизе пора заканчивать с чтением детективов. — Но Денис не дурак! Он тебя любит! Он не стал бы просто так… — она ищет слово, — предавать все, что у вас есть. Поговори с ним. Спокойно. Выясни.

Ее слова бьют по моей ярости, как капли о камень. В голове мелькают сомнения. А вдруг?.. Но образ руки Дениса в волосах его бывшей перевешивает.

— Проверь, — говорю я тихо, опуская взгляд в пол, не хочу показывать, что снова готова расплакаться — взор плывет. — Проверь, есть ли номер на ее имя, — проморгавшись, вздергиваю голову. — Соколова. Анна. Сегодня.

Лиза замирает. Вижу, как она не хочет этого делать… как надеется, что я одумаюсь.

— Оль…

— Проверь, Лиза. Пожалуйста.

Она тяжело вздыхает, разворачивается к компьютеру. Поворачивает к себе кран, подтягивают к себе клавиатуру, ее пальцы начинают быстро бегать по ней. Краем глаза, вижу, как она вводит имя, фамилию. Жму “Enter”. Смотрит на экран. Ее плечи слегка опускаются.

— Есть, — произносит она тихо, не глядя на меня. — Люкс на 7-м этаже. Забронирован сегодня днем на имя Анны Соколовой.

— Видишь! — вскакиваю с кресла. Боль и злость снова накрывают волной. — Видишь?! Они там! Вместе! В люксе! И ты мне говоришь о “разговоре”?! О “бизнесе”?! Шантаже?! — язвительно хмыкаю. — Какой шантаж в люксе?!

— Оля, это еще ничего не значит! — Лиза тоже встает, ее голос становится тверже. — Может, Денис просто проводил ее? Может, они действительно что-то обсуждали, но не в ресторане? Может…

— В ресторане?! — перебиваю я ее, из меня вырывается истеричный смешок. — Почему, кстати, они разговаривают не в ресторане? В том самом ресторане, где у нас через… — смотрю на часы на запястье, — через десять минут свидание?! Почему там нельзя было поговорить там, Лиза?! Почему?! Почему он не позвал ее туда? Познакомил бы нас! “Оля, это Аня, моя бывшая, мы тут делами решили поговорить, ты не против?” — с горечью передразниваю фразу мужа, которую никогда не услышу. — Но нет! Денис решил встретиться со своей бывшей тайком! В лифте! В номере!

— Я не знаю почему! — в ответ кричит Лиза, хватаясь за голову. — Но ты не можешь судить, не поговорив! Ты сломаешь все! И себя, и его, и ваши отношения! Поверь мне! Просто поговори! Спроси!

Я смотрю на нее. В ее искренние, полные тревоги глаза. И сдуваюсь.

Воспоминания о поддержке мужа, о том, как он верил в меня, когда я сама не верила, наваливаются тяжелым на меня грузом. Становится совсем трудно дышать. А вдруг Лиза права? А вдруг есть объяснение? Разумное зерно в ее доводах есть. Ярость отступает, оставляя после себя изматывающую пустоту и смутную надежду.

— Возможно… — выдыхаю, опускаясь обратно в кресло. — Возможно, ты права. Но как… как я ему в глаза посмотрю сейчас?

— Ты посмотришь, — Лиза подходит, приседает передо мной на корточки, берет мои холодные руки в свои теплые. — Потому что ты сильная. Потому что вы любите друг друга. Иди в ресторан. Жди его. Спокойно. И… поговори. Выясни. Не обвиняй сразу. Спроси. Дай ему шанс объясниться.

— А юбилей? — вдруг вспоминаю я. — Мы же должны были обсудить с тобой подарок родителям… Тридцать лет…

— Забудь про юбилей! — машет рукой Лиза, вставая. — Я сама все решу и организую. Ты же знаешь, как мама с папой тебя любят. Для них главное — чтобы ты пришла. А сейчас у тебя есть куда более важные дела, — она смотрит на мои мокрые волосы, на помятый тренч. — Приведи себя в порядок в дамской комнате рядом с рестораном. И иди. Жди. Спокойно. Дыши.

Я киваю. Сил спорить нет. У меня остались только глухая усталость и дрожь в руках. Лиза помогает мне встать, поправляет воротник тренча.

— Иди, — подталкивает она меня к двери. — Все будет хорошо. Поверь.

Я выхожу из ее кабинета. Не запоминаю, как преодолеваю лабиринты служебных помещений и снова попадаю в холл. Он кажется еще более огромным и безразличным. Фортепиано все так же льет свою беззаботную мелодию. Я же не останавливаюсь, чтобы ее послушать. Просто иду к ресторану “Зимний сад”, присоединенному к холлу. Все делаю, как во сне.

Сначала привожу себя более менее в порядок, как велела Лиза, отдаю тренч в гардероб. Потом иду к “месту встречи”.

Ресторан поражает. Настоящий оазис под стеклянным куполом. По периметру растут высокие пальмы. Водопады текут по стенам из искусственного камня. Повсюду аромат орхидей и дорогой еды. Столики стоят среди зелени, освещенные мягким светом фонариков. Все “дышит” роскошью и покоем, которые так контрастируют с моим внутренним ураганом. Я сажусь столик у искусственного ручья, куда меня проводит хостес. Заказываю воду. Жду.

Каждая минута тянется будто вечность. Сглатываю ком в горле. Пытаюсь дышать глубже, как советовала Лиза.

“Спокойно. Дай шанс. Спроси”, — звенит в ушах ее голос. Но в голове снова и снова прокручивается одна и та же сцена — рука Дениса в темных женских волосах. Его невидящий взгляд, который прошел сквозь меня.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем Денис появляется в дверях ресторана. Серого пальто на нем больше нет — видимо, тоже сдал в гардероб. Или же оставил в… номере.

Взмахиваю волосами, чтобы избавиться от навязчивых картинок, подкинутых воображением. И снова смотрю на Дениса в темном, идеально сидящем костюме. Внимательно вглядываюсь в каждую деталь его образа. Замечаю, что его русые волосы выглядят еще более взъерошенными, чем были до этого, но в остальном он вроде бы не изменился. Надежда крыльями бабочек делает один взмах в животе.

Денис быстро оглядывает зал, находит меня. Улыбается. Той самой теплой, чуть смущенной улыбкой, которая когда-то меня покорила. А спустя пару секунд подходит.

— Привет, красавица, — его голос звучит как обычно. Денис наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку.

Я невольно отшатываюсь. Как от огня.

Денис замирает. Его улыбка гаснет. Он пристально смотрит на меня, его взгляд скользит по моему лицу — бледному, с запавшими глазами, по моим все еще слегка влажным волосам, по помятому платью. Видит следы слез? Видит отчаяние? Лицо мужа становится серьезным, озабоченным.

Скольжу взглядом ниже… застываю… не дышу.

— Оля? Что случилось? Ты промокла? Замерзла? Почему ты… — он тянется рукой, чтобы прикоснуться ко лбу, проверить температуру.

Я отбиваю его руку. Внутри все сжимается. Лизины уговоры, надежда, попытки быть спокойной — все рушится под напором жгучей боли и унижения. Картина в лифте снова вспыхивает перед глазами, смешиваясь с реальностью.

— Ну и как? — выпаливаю я, не в силах оторвать взгляда от красного следа от помады на шее моего мужа. — Ну и как ты развлекся в номере своей бывшей?

Глаза мужа широко распахиваются. У меня, похоже, получается выбить его из равновесия. Жаль, что ненадолго.

— Откуда ты…? — Денис хмурится. Он всегда славился своей способностью складывать два и два, поэтому быстро приходит к нужному выводу. — Лиза, — не спрашивает, констатирует факт.

Муж не двигается, просто смотрит на меня. Да так пронзительно, будто хочет прочитать мои мысли через глаза, которые я только с усилием воли не закрываю. Мне жутко хочется отвести взгляд, а лучше вскочить с места и сбежать подальше от боли, которая острыми кинжалами пронзает мое тело, заставляя меня корчиться в муках.

Вот только мысли превращаются в кашу, а тело не слушается. Денис словно пригвоздил меня к месту одним своим взглядом. Мне кажется, что он даже мое дыхание отнимает. Пытаюсь сделать вдох, но не получается. Безмолвно задыхаюсь, глядя на человека, который раньше буквально заставлял меня дышать, не сдаваться.

Как хорошо, что муж не дает мне долго мучаться, не проходит много времени, как он прерывает зрительный контакт.

Судорожно вздыхаю, наблюдая за тем, как Денис занимает место напротив меня и принимает меню у подоспевшего официанта. Паренек тут же исчезает, когда замечает взмах руки моего мужа, который сразу же погружается в выбор блюд.

Я же все также не могу сдвинуться с места, в шоке наблюдая за беспечным поведением мужчины, которого поймали на измене. Он как будто не чувствует ни капли вины и, конечно же, не собирается раскаиваться, что выводит меня из себя моментально.

Мозг, который всего мгновение назад, отказывался соображать, теперь работает с удвоенной скоростью. По телу разливается такой жар, состоящий из ярости, боли предательства и отчаяния, что кажется вот-вот и я сгорю заживо. Но сначала выясню пресловутую правду. Выясню и точка!

— Ты на мой вопрос ответить не собираешься? — цежу сквозь стиснутые зубы, цепляясь под столом за скатерть, как за якорь, который должен помочь мне сохранить самообладание. — Как ты провел время со своей бывшей? — стараюсь не смотреть на след от помады, который буквально светится на бронзовой коже Дениса.

Меня прилично так потряхивает, дышать получается с трудом, как и соображать. Рваные вздохи не приносят достаточно кислорода для того, чтобы мозг нормально функционировать.

Но даже со смутным сознанием я точно могу сказать: Лиза была не права — все так, как мне показалось на первый взгляд.

Денис мне изменял, а сейчас ведет себя как полнейший подонок, который не знает значение слова “раскаяние”.

— Хорошо, — муж лишь пожимает плечами, при этом не отрывается от созерцания меню ни на секунду.

Он не может не знать, что я потихоньку закипаю изнутри. Все мои силы сейчас уходят на то, чтобы не устроить публичный скандал. Но скоро они закончатся, и я взорвусь, заодно уничтожая все вокруг. А Денис лишь подталкивает меня к пропасти под названием “Срыв”.

— И чем же вы занимались в люксе, не подскажешь? — прячу за язвительностью желание разрыдаться здесь и сейчас.

Воображение как никогда активно подбрасывает мне причиняеющие жуткую боль картинки. Вот вроде бы я вижу своего мужа здесь передо мной, но стоит моргнуть перед глазами появляется его образ в кровати… обнаженного… в обнимку с брюнеткой.

Каждая клеточка в моем теле начинает кровоточить, но я терплю эту агонию… хотя, если честно, уже не понимаю зачем.

Видимо, Денис на каких-то вибрационных частотах улавливает мое вмиг изменившееся состояние и готовность просто уйти, раз тяжело вздыхает и откладывает меню в сторону.

Его пронзительные зеленые глаза снова встречаются с моими, отнимая частичку дыхания. Руки муж кладет на стол, переплетает пальцы, стискивает их так, что костяшки белеют. Именно они выдают, в каком на самом деле напряжении находится Денис В остальном он остается спокойным, я бы даже сказала безмятежным. И меня его состояние выбивает из колеи окончательно.

— А чем, по-твоему, занимаются люди в номере люкс в одном из самых дорогих отелей города? — делает многозначительную паузу, явно, хочет сделать мне больнее с помощью ожидания. Секунды текут, медленно. Очень медленно. Я чувствую как с каждой из них мое сердце разрывается на части. Но молчу. Смотрю на мужа и молчу. Просто жду. Пусть скажет это! Пусть поставит окончательную точку в нашем браке! И Денис не подводит. — Я завел интрижку со своей бывшей, — наносит мне сокрушительный удар.

Я не думала, что это будет та-а-ак больно. Денис. Мой муж. Моя единственная любовь, предал меня! Завел интрижку с девушкой, которая когда-то сломала его.

После нее мне пришлось собирать Дениса по кусочкам, по крупицам восстанавливать его доверие к девушкам. Доказывать своими поступками, что не все мы одинаковы. Показывать, что мы можем любить и заботиться. А не только вестись на деньги.

Деньги….

Как же я сразу не догадалась, в чем дело? Вот почему эта… Анна вернулась. Бросила-то она бедного студента, а теперь Денис, наверное, для нее желаемый кусочек.

Но один вопрос все-таки останется, и я задаю его вслух:

— Почему? Как ты мог повестись на нее… снова?

Во рту пересыхает, и я тяжело сглатываю, чтобы хоть как-то смочить горло. С губами сложнее, приходиться облизать их, что еще больше привлекает внимание моего мужа.

Под его пристальным созерцанием становлюсь совсем как натянутая струна. Каждая мышца в моем теле напрягается, нервные окончания гудят, в ушах звенит.

К нам снова подбегает официант, наверное, хочет принять заказ, но Денис отсылает его подальше таким же жестом, как и раньше. Муж продолжает вглядываться в мое лицо, ни на секунду не отрываясь.

— Захотел взять реванш, — Денис откидывает на спинку стула, складывает руки на своей внушительной груди. — Это ты от меня хочешь услышать? Да, Оля? — Денис выгибает бровь, вводя меня в замешательство. Вот только длится оно недолго, потому муж решает причинить мне еще большую боль, чем я испытывала до этого. — А что если я все это время ее любил? Как ты на это отреагируешь? Ты все это время была просто временной заменой.

Дар речи пропадает, кажется, даже оставляет меня навсегда. Открываю рот и тут же захлопываю. Сама себе напоминаю рыбку, но не знаю, что сказать. Правда не знаю.

В голове крутится всего одна мысль — он не отрицает, что изменил мне. Не отрицает.

Вот зачем Лиза уговорила меня поговорить с ее братом? Мне стало только хуже. Стало невыносимо…

Пока я пытаюсь справиться с новостью, качаясь на эмоциональных качелях, Денис продолжает внимательно наблюдать за мной. Кажется, он наслаждается. Впитывает каждую частичку боли, которая отражается на моем лице, светится в глазах.

Единственный вопрос, который меня волнует: “За что?”.

За что Денис так поступил со мной?

Я же ничего ему не сделала.

Я же любила его отчаянно… все сердцем.

Я же никогда его не предавала, в отличие от… этой.

Вот только спросить ничего у мужа не получается, Денис меня опережает.

— В общем выбери тот вариант, какой тебя устроит… с которым ты сможешь жить… и, конечно, сохранить наш брак… — снова тянется к меню, словно ничего не произошло… словно он только что не разорвал мою душу на куски.

Возмущение вспыхивает в груди. Дар речи тут же возвращается ко мне.

— Ты же не думаешь, что я продолжу жить… с тобой?! — не выдерживаю, повышаю голос, привлекая внимание нескольких гостей в ресторане.

Но мне плевать на любопытные взгляды, которые замечаю краем глаза. Сейчас для меня другие люди не существует. Сейчас есть только я и Денис — первый и единственный мужчина, которому я вверила свое сердце, и который так безжалостно его растоптал.

— Твою мать, Оля, — вспышка эмоций мелькает на лице мужа. — Только не говори, что ты одна из тех женщин, которая устраивает бабские истерики. И начнет разбрасываться громкими фразами типа: я от тебя уйдут, на развод подам, — закатывает глаза, будто слышал это уже тысячи раз, хотя я ничего подобного никогда не говорила. — Тем более, мы же оба понимаем, что ты меня любишь. Любишь же?

— Да, люблю… — осекаюсь, — любила. И ты прекрасно это знал, когда… изменял. Как ты мог связаться с этой… дрянью, которая буквально разрушила тебя, променяв на мажора?

— Не называй ее так, — грубо обрывает меня муж. Я отшатываюсь словно от пощечены. В шоке смотрю на Дениса. Он никогда… никогда так не со мной не разговаривал. А сейчас повысил на меня голос из-за… из-за этой… — Ты же врач, у тебя мозги должны по-другому работать. Ну просчитай все. Будь более сдержанной и рассудительной. Мои отношения с Аней тебя не касаются. Можешь, не переживать в нашей жизни ее не будет. Я об этом позабочусь. Разведу вас по разным углам, так сказать, — хмыкает, словно услышал очень смешную шутку.

Я же не в силах сформулировать что-то стоящее. Денис обезоружил меня своей “логикой”. Единственное, что мне удается из себя выдавить:

— Чего тебе не хватало?

Брови Дениса взлетают.

— Ты действительно хочешь услышать ответ на этот вопрос? — предупреждение звенит в его голосе.

— Нет, пожалуй нет, — отвожу взгляд в сторону.

Я и так знаю ответ, не хочу рвать себе душу еще и тем, что услышу его от Дениса.

Эта Анна — его первая любовь. А я… просто замена. Замена, постоянно пропадающая на работе.

Права была моя бабушка, которая говорила, что не один нормальный мужик женщины-врача с ненормированным графиком работы в доме не потерпит. Потребности мужиков не только в жизни, но и в постели нужно выполнять исправно, иначе они быстро найдут ту, кто сделает это на стороне.

— Вот и отлично. А сейчас давай поедим, — все тем же жестом подзывает официанта, который материализуется у нашего столика словно из воздуха. — Я голоден, как волк.

“Как всегда после секса”, — проносится в голосе, отчего становится еще противнее.

Мне так хотелось бросить мужу “да пошел ты со своей едой”! Хотелось послать его подальше, но похоже произошедшее настолько выбило меня из равновесия, что я не смогла не то, что сдвинуться с места, но и слово сказать… Я просто сидела и наблюдала за тем, как Денис с остервенением поглощает своей стейк и пыталась поверить в то, что мой муж может быть настолько жестоким. А еще… параллельно гасила в себе огонь ярости.

Как бы зла я не была, Денис прав — я врач… хирург!.., и умею брать себя в руки в экстренной ситуации. А сейчас точно могу сказать, что в моей ситуации поддаться эмоциям — это последнее дело. Нужно отключить чувства, начать мыслить логически, рационально.

Если Денис думает, что я смирюсь с его изменой, то он очень ошибается. Я не из тех женщин, которые засунут гордость подальше и будут терпеть похождения налево мужа, потому что любят его безумно.

Но и сбегать просто так, я не собираюсь!

Нужно сначала все выяснить, разработать план отхода, а потом нанести сокрушительный удар… в тот самый момент, когда Денис не будет ни о чем подозревать.

Именно поэтому вместо того, что встать и уйти, я дождалась того момента, когда Денис закончит… трапезничать на моих глазах, и поехала с ним домой.

Порадовало только то, что Денис на сегодня, похоже, решил оставить меня в покое. Дал мне время так сказать все “обдумать”. Даже спать ко мне не пришел, хотя я готовилась к обороне, если он вдруг попробует пробраться в мою кровать. Вот только сколько бы я не ждала, мужа так и не дождалась.

Но и уснуть не получилось. Я всю ночь пролежала в постеле, сверля невидящим взглядом потолок и обдумывая тот момент, когда у нас с Денисом все пошло не так.

Жаль, что выявить ситуацию, после которой все начало рушиться, так и не получилось. В последние годы в нашей семейной жизни было все спокойно… стабильно. Может быть в этом как раз проблема? В том, что мы с Денисом жили больше как… друзья?

Черт, я же всегда знала, что Денис тот человек, которому нужен драйв в жизни. Он обожает преодолевать препятствия, добиваться целей, чувствовать себя победителем. Но думала, ему в бизнесе хватает эмоциональных качелей, а дома лучше создать тихую гавань, в которой можно отдыхать.

Что ж… похоже, я ошибалась, за что и поплатилась…

Стоп!

Еще не хватало начать винить себя в измене мужа! Это я не пошла налево! Это не я предала наш брак! Это не я чуть не уничтожила любимого человека!

Все это совершил Денис! Именно он разрушил все хорошее, что было между нами. Хотя мог просто поговорить со мной, если его что-то не устраивало. Я же всегда была открыта к диалогу. Да, в последнее время очень сильно уставала на работе, но в любой свободный момент старалась проводить время с мужем. Потому что мне была важна наша семья, в отличие от него. Хорошо, что у нас детей еще нет. Хотя я поглядывала в эту сторону. Но у меня только начала складываться карьера, поэтому я решила отложить вопрос с нашим продолжением до лучших времен… до тех самых, пока я не наработаю себе имя. И Денис полностью поддерживал мое стремление стать хорошим врачом. Неужели, врал? А что если он хотел детей на самом деле и просто молчал? Что если у него все это время было потаенное желание, которое он решил удовлетворить с другой?

Или все до банального проще? Может быть, я действительно все это время была просто заменой? Что если Денис и правда не забыл свою бывшую? Что если любил только ее каждый день нашей совместной жизни? Что если он был мне просто благодарен за поддержку, а на самом деле хотел рядом видеть свою Аню?

Но как такое может быть?

Она же его предала!

Она разбила ему сердце!

Она выбросила его в мусорку, хотя знала, что он ее любит!

Хотя… может они стоят друг друга. Ведь именно так же со мной сейчас поступает Денис… делает со мной то же самое, что сотворила с ним его бывшая.

Как он может? Как?!

Вот только сколько бы я не задавалась этим вопросом, ответ на него получить так и не удалось.

Мой Денис… Денис, которого я знала… любила, со мной никогда бы так не поступил. Этот мужчина, которого я встретила в ресторане… он не тот человек, за которого я вышла замуж. Он даже не стал оправдываться… объясняться. Просто сказал: “Да, изменил. Смирись”. Вот только, похоже, забыл, что я никогда не смиряюсь с несправедливостью. Забывать об его измене тоже не собираюсь.

Да, сейчас я затаилась.

Мне нужно совсем немного времени, чтобы зализать раны. Но не пройдет и пары дней, как я придумаю план отхода и нанесу мужу удар такой же силы, что он задохнется! Обещаю!

Теряясь в собственных мыслях, я не замечаю, как проходит вся ночь. Лишь когда солнце начинает подниматься над горизонтом, понимаю, что наступило утро.

Лежать на кровати и ждать у моря погоды нет никакого смысла. Поэтому я решаю встать и начать собираться на работу. Радует только то, что сегодня меня ждет трудный день в больнице — назначено несколько многочасовых операций, и мне вот точно будет не до личных переживаний.

Благо, к нашей мужем спальне присоединена своя ванная, поэтому мне не приходится пересекаться с Денисом, пока я привожу себя в порядок, надевая первые попавшиеся джинсы и свитер. Вот только выйти из своего своеобразного убежища все равно приходится. Я даже затаиваю дыхание в момент, когда переступаю порог. Прислушиваюсь. Но кроме собственного бешеного сердцебиения ничего не улавливаю.

В квартире стоит мертвая тишина. И если честно, это пугает до чертиков. Всякие нехорошие вещи лезут в голову. А главной из них оказывается мысль, что Денис ушел ночью к своей любовницей, а я этого не заметила.

Ох блин, вот это точно последнее, о чем я сейчас должна думать!

Взмахиваю волосами в попытке очистить голову. Плохо получается, но я все равно делаю глубокий вдох и выхожу в коридор, который ведет прямо в двери.

Непонятно, какой черт меня дергает, задержаться у гостиной, соединенной с кухней, но как только я это делаю, сразу вижу… мужа.

Денис с голым торсом мирно спит на диване. Даже отсюда вижу, как его грудь равномерно поднимается и опускаются. Глаза плотно сомкнуты, рот приоткрыт, одна рука сползла с дивана и лежит чуть ли не на полу. В квартире настолько тихо, что мне удается расслышать монотонное дыхание изменщика.

Перед диваном на стеклянном журнальном столике стоит открытый ноутбук и пару пустых чашек из-под кофе.

Неужели Денис работал всю ночь? Или переписывался со своей любовницей?

В груди снова начинает что-то жечь, и я решаю убраться из квартиры от греха подальше. Вот только тело снова отказывается слушать доводы разума, стопы словно приросли к полу.

Смотрю на открытый ноутбук, и меня посещает безумная идея. Сердцебиение разгонятся, дыхание перехватывает.

— Нет… нет… я не могу, — едва слышно бормочу. — Или могу? — прохожусь языком по пересохшим губам. — Нет, лучше уйти, — делаю шаг вперед, но тут же застываю. Снова бросаю взгляд на ноутбук.

Я должна знать правду. Всю правду. У меня должны быть железобетонные доказательства, прежде чем я перейду к решительным действиям. Тем более имя любовницы мужа мне известно.

Пока не успела передумать, поворачиваюсь и на носочках стремительно направляюсь к дивану. У подлокотника задерживаюсь, вглядываюсь в лицо мужа, прислушиваюсь к его дыханию — он крепко спит. Уставшего Дениса даже выстрелом из пушки не разбудишь. Но я все равно задерживаю дыхание и двигаюсь максимально осторожно, когда огибаю диван и присаживаюсь на корточки перед ноутбуком.

Оглядываюсь через плечо.

Все еще спит…

Ну что ж… была не была.

Провожу пальцем по тачпаду, ввожу пароль мужа и сразу же попадаю на мессенджер. Быстро пробегаюсь взглядом по знакомым именам работников компании мужа, на несколько неизвестных контактов тоже натыкаюсь. Пролистываю их один за другим, пока не нахожу тот самый. На самом деле, я в первую очередь обращаю внимание на аватарку. На меня смотрит та самая брюнетка, которую я видела в отеле. Там ее толком рассмотреть мне не удалось, поэтому поддаюсь любопытству и кликаю по фотографии, увеличивая ее.

Красивая… правда, красивая. Даже очень. Стройная, ухоженная, с миловидными чертами лица и широкой счастливой улыбкой. В глазах бывшей моего мужа отражается настолько сильная беззаботность, что мне становится завидно. Я никогда не была такой. Моя жизнь наполнена важными вопросами, которые мне приходится решать. Да, я сама выбрала для себя такую судьбу, и никогда не пожалею об этом. Вот только сейчас не могу не задуматься о том, что, возможно, Денису всегда была нужна именно такая женщина… беззаботная, счастливая, думающая лишь о том, пойти сегодня в спортзал или к косметологу? Если так, тогда почему он женился на мне? Почему поддерживал меня в моем стремлении стать хирургом, даже в тот момент, когда я сама почти сдалась? Почему он просто не выбрал себе в пары “пустышку”, которая ему бы в рот заглядывала?

Слезы размывают взор.

И я глубоко вздыхаю, заставляю себя проморгаться, а потом начинаю пролистывать фотографии. Да, я была права. Анна ведет активную жизнь. Тут она в спортзале, тут она с подружками в кафе, тут в театре, тут в одном нижнем белье с мужчиной в зеркале, тут…

Стоп!

Возвращаюсь к предыдущей фотографии и застываю.

Лица мужчины, сзади обнимающего Анну, одетую лишь в красное кружевное белье, не видно. Но мне и не нужно его видеть, чтобы сработало узнавание, потому что у моего мужа есть отличительная черта — тату, в виде головы льва на правой стороне груди. Денис когда-то сам нарисовал это изображение, потому второго такого рисунка на свете быть не может.

Наверное, поэтому я чувствую настолько резкую боль в груди, что дышать становится почти невозможно.

Приходится стиснуть зубы и зажмурится, лишь бы остановить волну рыданий, которая резко нахлынывает на меня.

Невольно задумываюсь, когда у Дениса с Анной все началось? Фотография явно сделана не пару дней назад, скорее… прошло несколько месяцев.

Как Денис мог мне врать столько времени? Неужели думал, что я не узнаю… что он сможет усидеть на двух стульях?

Эта мысль причиняет мне еще более сильную боль, поэтому приходится приложить все возможные усилия, чтобы снова восстановить хрупкое равновесие, которое мне все-таки удалось обрести этой ночью.

Вдох. Выдох. И я снова распахиваю веки. Закрываю фотографию и перехожу в переписку. Тут же жалею о своем порыве узнать правду, потому что взгляд падает на сообщение от Анны, отправленное сегодня ночью:

“Знаешь, я так жалею, что бросила тебя тогда. Ты всегда был единственным мужчиной, которого я любила. Аслан… он просто жалкая копия тебя. Может, еще не все потеряно?”

Опускаю взгляд ниже и вижу ответ мужа, короткое:

“Может.”.

Я не думала, что мне может стать еще хуже. Но на этот раз даже не получается сдержать слезинку. Она одинокая скатывается по щеке. Я ее смахиваю, зубами закусываю нижнюю губу. Сильно. В надежде, что физическая боль может заглушить душевную. Не помогает. Наоборот, вызывает желание закрыться где-нибудь в темном месте и разрыдаться. Но я не позволяю себе такой слабости. С еще большей силой закусываю губы и концентрируюсь на экране. Пролистываю переписку вверх. Выцепливаю рандомное сообщение от Анны:

“Жду тебя. Очень. Код от домофона 6739В. Когда ты будешь?”

Денис также коротко:

“Скоро”.

Листаю еще выше, надеясь найти начало всего этого… узнать, когда муж связался со своей бывшей… когда решил предать нашу семью. Но долистать до самого верха так и не удается, потому что я слышу протяжное:

— М-м-м…

Замираю.

Сердце разгоняется до предела.

Медленно, очень медленно оборачиваюсь… и встречаюсь с зелеными глазами моего мужа.

Девочки, кому интересно, тату Максима я выложила в свой телеграм-канал. И кстати, хотите еще одну главу сегодня? Если да, пишите в комментария;)

На меня смотрят зеленые глава. Да, немного затуманенные, но с все таким же острым взглядом. Ни удивления, ни гнева в них не проскальзывает. Только холодная, всепонимающая ясность. В них нет вопроса: “Что ты делаешь?”. Там написано: “Ну что, дорогая, добралась до сути?”

Пальцы на тачпаде коченеют. Весь мир сужается до слишком “понимающего” взгляда мужа, до жгучего следа татуировки на его груди — того самого льва, чью копию я только что видела на фото в объятиях другой женщины. Боль, острая и физическая, пронзает грудь, как будто кто-то вонзил туда раскаленное лезвие. Дышу прерывисто, поверхностно, воздуха не хватает.

Денис медленно приподнимается на локте. Мышцы спины и плеч играют под кожей. Он не спешит закрывать ноутбук или прикрыть наготу. своего торса Наоборот. Муж будто демонстрирует и тату, и свое спокойствие. Его взгляд скользит с моего лица на открытый экран, где все еще светится последнее сообщение Ани: “Жду тебя…”.

— Узнала все, что хотела? — его голос звучит низко, хрипловато от сна, но абсолютно спокойно. В нем нет ни капли смущения, ни тени вины. Только усталая констатация факта.

Я отрываю взгляд от татуировки, от этого живого доказательства его лжи и предательства, и поднимаю глаза к его лицу. Мое горло сжато так, что слова приходится выталкивать наружу с усилием.

— Да, — хрипло выдыхаю. — Все.

Денис хмыкает. Коротко, беззлобно. Почти с облегчением.

— Вот как, — поднимается с дивана во весь рост. Я инстинктивно отползаю назад на корточках, спина упирается в журнальный столик. Муж же проходит мимо меня, направляясь на кухню. — Ну отлично. Теперь маски сняты. Правда вылезла наружу. Удобно, правда? — его голос доносится с кухни. Я слышу, как Денис открывает кран, наливает воду в стакан.

Поднимаюсь на дрожащих ногах. Опираюсь на сидушку дивана, чтобы не упасть. Внутри все горит и леденеет одновременно. Цинизм тона мужа, эта ужасающая обыденность происходящего, выбивает почву из-под ног.

Денис возвращается, держа в руке стакан воды. Останавливается в проеме между кухней и гостиной. Пьет медленно, большими глотками, не сводя с меня глаз. Его взгляд тяжелый, оценивающий. Чувствую себя интересным экспонатом под микроскопом. Эта тишина, прерываемая только звуком глотания, невыносима.

— Когда... — голос предательски дрожит, но я заставляю его звучать громче, резче, — когда ты стал таким? — выпрямляюсь, пытаясь хоть как-то собрать остатки достоинства.

Денис опускает стакан нижу, слегка наклоняет голову.

— Каким?

— Бессердечным! — выкрикиваю. Слезы наконец прорываются, катятся по щекам, но я не вытираю их. — Сволочью! Лжецом! Ты... ты все это время врал мне в глаза! Жил двойной жизнью! С этой... этой тварью! — слова вылетают обрывками, пропитанные горечью и яростью. — Ты предал все, что у нас было! Все, через что мы прошли! Как ты мог?! После того, что она с тобой сделала! Ты стал таким же, как она! Подонком!

Я выпаливаю все, что клокочет внутри. Обиду, унижение, боль от его слов в ресторане, боль от их фотографии в обнимку, боль от переписки… от его спокойного взгляда сейчас. Все. Каждое горькое, режущее слово.

Денис слушает молча. Не перебивает. Его лицо остается непроницаемой маской. Только уголки губ чуть заметно подрагивает. Напоминают не то усмешку, не то нервный тик. Когда я замолкаю, задыхаясь, Денис делает еще один глоток воды.

— Выговорилась? — спрашивает он наконец ровным безэмоциональным тоном. — Вот и отлично. Как я уже тебе сказал в ресторане, это ничего не меняет. Ты все равно останешься моей женой, — его слова, произнесенные с ледяной уверенностью, повергают в ступор.

Я смотрю на мужа, не веря своим ушам.

— Мечтай, — вырывается у меня хрипло. Сил на большее нет. Только этот шепот отчаяния и ненависти.

— Это не мечта, моя дорогая, — Денис делает шаг вперед. Я непроизвольно отступаю. — Это твоя новая реальность. Реальность, в которой в нашем браке больше не будет никакого доверия. Ни капли. Но сам брак... — он разводит руками, как бы демонстрируя незыблемость факта, — он останется. Мы останемся вместе.

— Зачем?! — кричу я, чувствуя, как земля уходит из-под ног окончательно. — Зачем тебе все это?! Ну любишь ты свою бывшую! Разведись со мной и будь с ней счастлив! Иди к ней! Зачем тебе я?! Зачем этот цирк?!

Денис какое-то время стоит на месте, а потом подходит ближе, ставит стакан на журнальный столик рядом с ноутбуком. Звук стекла о стекло кажется невероятно громким в тишине квартиры.

— Я что, дурак по-твоему? — голос мужа наконец приобретает оттенок чего-то живого — презрительного раздражения. — Наступать на одни и те же грабли? Аня… — он кивает в сторону ноутбука, — она уже доказала, что ее слово и любовь ничего не стоят. Она ушла однажды, когда у меня не было ничего. Что помешает ей уйти снова, когда появится кто-то богаче или интереснее? Я не собираюсь с ней связывать свою жизнь. Нет уж. Я не намерен рисковать и терять все ради призрака прошлого.

Он делает еще шаг ко мне. Я отступаю в сторону… к стене. Его взгляд скользит по моему лицу, по моей фигуре, по обычных джинсах и свитору.

— А ты... — продолжает он, и в его голосе звучит что-то похожее на... удовлетворение? — Ты преданная. Надежная. Ты — моя жена. Та самая, что прошла со мной огонь и воду. Ты знаешь меня настоящего. И я знаю тебя. Нас связывает слишком многое. Ты... устраиваешь меня. Как жена. Ты — часть моей жизни, моего статуса, моего образа. Просто похоже, — он слегка наклоняет голову, и в его глазах вспыхивает холодный огонек, — нужно поработать над твоей... импульсивностью. И над тем, чтобы ты не лезла в конфиденциальную информацию другого человека. Это некрасиво. И неумно.

Слова Дениса повисают в воздухе, тяжелые и ядовитые. Такой откровенной, такой расчетливой мерзости, такого цинизма я от него не слышала никогда. Не видела даже намека на это в том человеке, за которого выходила замуж. Передо мной стоит чужой. Холодный, жестокий, поймавший меня в ловушку брака, который для него — лишь удобная клетка и ширма, мужчина.

Я не знаю, что сказать. Нет слов, способных выразить весь ужас, всю глубину падения, до которого муж опустился. Отчаяние и ярость борются внутри, но побеждает глухое, ледяное оцепенение.

Денис выиграл этот раунд. А еще выставил правила игры. Играть по ним я не собираюсь.

Молча, на автомате, разворачиваюсь и иду к прихожей. К выходу. К глотку воздуха, где нет мужа, где нет его лица, голоса… нет его предательства.

— И куда ты собралась посреди разговора? — спрашивает он спокойно, когда я останавливаюсь у порога прихожей. — Сбегаешь? Опять? На работу? Это уже становится привычкой, Оля. Убегать от проблем.

— Я на работу, — не оборачиваюсь, хватаю свое пальто с вешалки. Руки дрожат так, что с трудом попадаю в рукав.

— Как я и сказал, сбегаешь, — Денис жёстко усмехается. — Ладно. Беги. Но не забудь, — произносит громче, четче, когда я открываю входную дверь. — Сегодня вечером мы едем на годовщину моих родителей. Тридцать лет. Очень важная дата. Надеюсь, ты не испортишь праздник и будешь вести себя как приличная жена. Не хватало, чтобы ты и их еще разочаровала.

Тени под моими глазами кажутся фиолетовыми синяками. Каждый шаг по мраморной лестнице главного входа больницы дается с усилием, будто ноги налиты свинцом. Руки, обычно такие точные и уверенные в операционной, едва удерживают сумку с перекинутым через плечо стетоскопом. Шесть часов сложнейших операций. Шесть часов предельной концентрации, где каждая секунда — вопрос жизни. Теперь тело требует расплаты с помощью глухой боли в спине, тумана в голове и странного ощущения пустоты, которое не заполнить даже глубоким вдохом. За окном поздний вечер, сырой и неприветливый. Холодный ветер тут же пробирается под тонкий свитер, заставляя судорожно кутаться. Сумрак сгустился быстро, фонари бросают на асфальт желтые, дрожащие пятна.

Спускаюсь по ступеням, мысленно уже прокладывая маршрут к ближайшей остановке, когда слышу знакомый голос:

— Такси заказывали?

Голова тяжело поворачивается. У тротуара, прислонившись к блестящему черному внедорожнику, стоит Лиза. В свете фар ее фигура кажется нереальной: идеально сидящие темные джинсы, дорогая короткая куртка из мягкой кожи, яркий шарф. Волосы уложены в безупречную каскадную волну, макияж свежий, будто она только что вышла из салона. Я же… Я чувствую себя выжатым лимоном. Растрепанные волосы, собранные в хвост еще утром и давно утратившие форму, бледное, осунувшееся лицо без намека на косметику, мешки под глазами, которые не скрыть, помятый свитер и обычные джинсы. Контраст между мной и сестрой мужа — как между глянцевой обложкой и черновиком жизни.

— Что ты здесь делаешь? — выдавливаю из себя, останавливаясь. Голос звучит хрипло от усталости.

Лиза быстро подходит, ее взгляд скользит по мне, оценивающе и чуть тревожно.

— Брат просил забрать тебя. Сказал, что у тебя сегодня адский день, несколько сложных операций подряд. Не хотел, чтобы ты в таком состоянии сама добиралась, — тараторит она.

Саркастическая усмешка сама собой кривит мои губы.

— Все продумал… как всегда, — бормочу себе под нос.

Лиза хмурится, настороженно вглядываясь в мое лицо.

— Что ты имеешь в виду? — ее голос теряет легкую беспечность.

— А почему он сам не приехал? — спрашиваю вместо ответа, отводя взгляд в темноту улицы. Легко догадаться, чем… а точнее, кем, мой муженек может заниматься прямо сейчас.

— Понятия не имею, — пожимает плечами Лиза, но в ее глазах мелькает что-то неуловимое. догадка? — Дела у него какие-то, поэтому попросил меня тебя подвести. Я же тут недалеко живу.

Не хочу никаких разбирательств. Не хочу сейчас ворошить эту грязную клоаку чувств. Просто качаю головой, делая шаг в сторону от машины:

— Я никуда не поеду, Лиза. Спасибо. Очень устала. Просто хочу домой. Лечь и… выключиться.

— Как не поедешь?! — голос Лизы резко повышается. Она делает стремительный шаг вперед, перекрывая мне путь. — Поедешь! Еще как поедешь! Родители тебя очень ждут! Весь день готовятся! Или… — она прищуривается, — вы с Денисом что ли не помирились? После вчерашнего?

— Нет, — выдыхаю я, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — Не помирились. Совсем.

Лиза долго, пристально смотрит на меня. Ее взгляд напоминает сканер, пытающийся прочитать сквозь усталость и отчаяние. Потом, без предупреждения, она хватает меня за руку выше локтя — крепко, почти больно.

— Не-е-ет, милая. Ты просто так не отвертишься, — заявляет она, пока тянет в сторону.

— Лиза, отпусти! — пытаюсь вырваться, но ее хватка железная. Откуда у этой хрупкой на вид девушки столько силы? Она буквально тащит меня к машине, не обращая внимания на мои попытки сопротивляться. Ноги заплетаются от усталости и неожиданности. Вырваться удается только тогда, когда дверь с пассажирской стороны открывается, и Лиза почти впихивает меня внутрь.

— Сиди! — командует она, хлопая дверью, а потом, наверное, на всякий случай запирает меня внутри. Конечно, я бы могла попытаться выбраться, когда Лиза разблокирует машину, чтобы забраться внутрь самой. Но стоило мне принять сидячее положении, уставший организм словно понял — пора расслабиться, и теперь откажется действовать.

Поэтому беспомощно откидываюсь на дорогую кожу сиденья, закрываю глаза. Слышу, как Лиза быстрыми шагами обходит машину, садиться за руль, заводит двигатель. Его ровный гул заполняет салон.

Резко трогаемся.

— Рассказывай, — голос подруги, и по совместительству сестры мужа, звучит резко, без права на отказ. — Что случилось? Весь путь до родителей — твое время на исповедь. Я слушаю.

Наверное, мне нужно с кем-то поделиться своей болью, поэтому я не отказываюсь от предложения “исповедоваться”. Сначала рассказываю сбивчиво, обрывочно — про вчерашний разговор в ресторане, про цинизм ее брата. про признание в измене. Потом про ночь, про ноутбук, про переписку, про фото с той самой татуировкой… Про слова Дениса сегодня утром, про “новую реальность”. Сама не замечаю, как слова начинают литься потоком, перемешиваясь с рыданиями, которые я уже не могу сдержать. Рассказываю все. Каждую гадкую, режущую душу подробность.

Жаль, что дорога к дому родителей Дениса оказывается недолгая. Элитный жилой комплекс, где находится их квартира, расположен в престижном, тихом районе. Поэтому приходится закончить рассказ тогда, когда Лиза резко притормаживает у знакомого подъезда.

Она выключает двигатель. Тишина салона внезапно становится оглушительной. Лиза поворачивается ко мне. Ее лицо в свете уличного фонаря кажется осунувшимся, а глаза — огромными и темными.

— Не верю, — произносит она четко, отчеканивая каждое слово.

Я аж захлебываюсь воздухом, не в силах поверить своим ушам. Лиза не верит, что ее брат мне изменяет? Не верит после всего, что я ей рассказала? После всего?!

Видимо, подруга — если ее можно назвать таковой, — видит, как вытягивается мое лицо, раз сразу же спохватывается объяснять свою “позицию”.

— Не знаю, что у моего братца в голове в последнее время творится, — продолжает Лиза, глядя мне прямо в глаза. — Но я не верю, что он связался с этой… мадам. По-настоящему. Серьезно. Она же ему сердце разбила вдребезги! Я хорошо знаю своего брата, такого предательства Денис не может простить. Тем более, мой брат презирает свою бывшую! Я это точно знаю!

— А что если он ее все еще любит? Знаешь, любовь и ненависть… или как последнюю назвала “презрение”, очень похожи, — вытираю ладонью предательские слезы, которые лились по щекам во время моей исповеди. Хорошо, что сейчас они остановились, вот только голос все еще подрагивает, выдавая меня с потрохами. — Не говоря уже о том, что первая любовь… она ведь не забывается. Особенно такая… яркая.

— Бред! — отрезает Лиза, махнув рукой. — Любит он как раз тебя, Оля! Я видела, как он смотрел на тебя! Как он о тебе заботился! Это… это что-то другое. Игра какая-то. Черт его знает, что у Дениса в башке. Но не любовь к Анке Соколовой. Не верю!

— Ну да, — горько усмехаюсь я. — Вчера и сегодня я воочию увидела, как он меня “любит”. Очень трогательно.

На это Лизе нечего ответить. Она сидит несколько секунд, молча, сжав губы. Потом резко берет с заднего сиденья огромный шикарный букет белых роз и лилий и подает мне. А следом подхватывает две коробки: одну поменьше и изящно упакованную в черную с золотом бумагу, а вторую прямо огромную, обернутую чем-то вроде крафта.

— Так, бери! — передает мне еще коробку поменьше. — Цветы маме от нас обеих. Подарок папе — коньяк, он какой-то там редкий, Денис пол-Москвы объездил в его поиске. И сервиз для мамы — японский, фарфор, тот самый, который она на аукционе видела и мечтала. Представляешь, его удалось выкупить буквально вчера! — она мотает головой, словно отгоняя ненужные мысли. — Короче, бери и пошли. Главное — поздравить родителей в такой важный день. А я… — в ее глазах загорается решительный огонек, — я прижму братца к стенке и все у него выясню. Выцарапаю правду когтями! Я уверена на сто процентов, что все не так, как тебе кажется! Давай, Оля, давай! Ты же не хочешь, чтобы в такой день мама с папой расстроились?

Ее напор, ее искренняя, пусть и слепая, как мне кажется, вера в брата, ее забота о родителях — все это ломает мое сопротивление. Я устала бороться. Устала.

— Ладно, — тихо соглашаюсь.

Лиза мгновенно выскакивает из машины, помогает мне выбраться с моей ношей. Мы идем к подъезду.

Квартира родителей Дениса всегда мне нравилась. Она просторная, светлая, дышащая историей и достатком. Ее купил Павел Денисович, отец Дениса, еще когда сын только поступил в университет. Потом был крах его бизнеса, тяжелые времена, но мой свекр сумел невероятным усилием воли и ума не только восстановить свой капитал, но и приумножить состояние раньше, чем дела пошли в гору у самого Дениса.

Дверь распахивается, прежде чем Лиза успевает нажать звонок. На пороге стоит Светлана Ивановна, мама Дениса. Она одета в элегантное белое платье с высоким воротником-стойкой, подчеркивающим ее лебединую шею. Светлые волосы с благородной сединой уложены в мягкую прическу. Лицо — удивительно молодое, подтянутое, с лучистыми, добрыми глазами. Она вся светится радостью.

— Девочки мои! Наконец-то! — отступает чуть в сторону, чтобы мы прошли в квартиру. В прихожей взгляд сразу падает паркет, сияющий зеркальным блеском. Перевожу его на высокую старинную вешалку, а потом на зеркало в золоченой раме. Пахнет свежими цветами и чем-то вкусным. Но уже через мгновение все оказывается забыло, когда Светлана Ивановна открывает объятия, сначала притягивая к себе Лизу, в потом — меня. Женщина крепко, по-матерински, обнимает меня и даже не обращает внимания на мою помятость, что мне мгновенно становится стыдно за мое нежелание ехать к ней в такой важный день. Духи свекрови — нежный, дорогой цветочный аромат, — быстро заполняют легкие. Глаза начинают пощипывать, потому что я понимаю, что скоро лишусь этого семейного тепла, которое мне всегда дарили родители Дениса. И от этого становится особенно больно. — Оленька, родная, как ты устало выглядишь! Ой, какие цветы! А это что подарки? Поставьте их туда, — указывает на комод рядом с входом. — Спасибо, милые! — она забирает букет, мы с Лизой ставим подарки на указанное место. — У меня все готово, стол накрыт. Павел застрял в кабинете с какими-то бумагами, вечно он занимается рабочими вопросами до последнего! Но не волнуйтесь, сейчас вытащим его. А Денис? Где он? — она оглядывается, как будто ожидая, что сын выйдет из-за угла.

— Денис… — начинает Лиза, но ее перебивает резкий дверной звонок.

— А, вот и он! Наверняка! — лицо Светланы Ивановны снова озаряется улыбкой.

Она стремительно идет к двери, поправляя платье, после чего открывает дверь широким жестом.

— Ну наконец-то, сынок! Все тебя жд… — ее голос обрывается.

Она застывает на пороге.

Я стою чуть позади, в проеме между прихожей и гостиной. Лиза рядом. Мы обе видим то же, что и Светлана.

В дверном проеме стоит Денис. В темном костюме, с галстуком. На его лице — каменная маска, но в глазах мелькает что-то напряженное, почти вызов. Он не один.

Из-за его широкой спины, приподнявшись на носочках, выглядывает женщина. Идеальные темные волны волос, безупречный макияж, уверенная, чуть застенчивая улыбка. На ней элегантное платье глубокого изумрудного цвета, подчеркивающее фигуру. В руках — скромный, но дорогой букет.

Муж на праздник своих родителей привел… Анну Соколову. Ту самую.

Тишина обрушивается на прихожую, давя на барабанные перепонки… на грудь. Даже часы на старинном комоде, обычно тикающие размеренно, будто замерли в ужасе. Светлана Ивановна застыла в дверном проеме, ее белое платье внезапно кажется призрачным. Рука, только что протянутая для объятий сына, медленно опускается. Жаль, что я не вижу, глаз женщины, но представляю, как ее взгляд, полный недоумения и нарастающего ужаса, скользит с лица Дениса на лицо незнакомки, выглядывающей из-за его плеча. Вижу ее улыбку… ее уверенность… и взгляд Дениса, в котором нет ни раскаяния, ни смущения, а только каменная решимость, смешанная с вызовом.

Мое сердце замирает, а потом срывается в бешеную скачку, ударяя раз за разом где-то в горле. Кровь отливает от лица, оставляя ощущение ледяного покалывания под кожей. Весь мир сужается до этой двери, до этой женщины в изумрудном платье, до профиля мужа. Анна Соколова. Здесь. В доме родителей Дениса. Пришла семейный праздник. Это не укладывается в голове, разбиваясь о внутренние стены непонимания. Как? Зачем? Какого черта?! Голова гудит от невысказанного крика. Слезы подступают жгучей волной, сдавливая горло. Я готова разрыдаться, исчезнуть, рассыпаться в прах прямо здесь, на этом сияющем паркете.

— Аня? — произносит Светлана Ивановна совсем тоненьким, надтреснутым, полный неверия голосом. Она делает шаг вперед, словно пытаясь рассмотреть призрак. — Это… ты? — она машинально отодвигает сына в сторону, не глядя на него, все ее внимание приковано к пришедшей. — Господи, сколько мы с тобой не виделись! — Светлана Ивановна бросается вперед, обнимая Анну с силой, которая кажется невероятной для ее хрупкой фигуры. — Какой красивой женщиной ты стала! Как ты? Как здесь оказалась?

Их объятия — нож в мою спину. Каждое слово Светланы — соль на рану.

Вижу, как Анна отвечает на объятия, ее улыбка становится теплее, чуть смущенной. Она что-то шепчет в ответ, но слова тонут в гуле крови в моих ушах. Я не могу дышать. Не могу пошевелиться. Стою, как истукан, в проеме гостиной, чувствуя, как Лиза рядом превращается в сжатую пружину ярости. Ее дыхание становится резким, поверхностным.

Прежде чем я успеваю хоть что-то сделать — закричать, убежать, упасть — Лиза резко хватает меня за запястье. Ее пальцы впиваются в кожу, как стальные клещи. Она не смотрит на меня, ее взгляд прикован к сцене в дверях, полный немого обвинения и бешенства. Без единого слова она резко дергает меня за собой, отрывая от кошмарной картины, и почти волочет через прихожую в гостиную.

Большая, светлая, с высокими потолками и огромным окном, за которым уже темнеет, комната встречает нас фальшивым уютом. В центре стоит длинный стол, застеленный белоснежной скатертью, уставленный хрустальными бокалами, столовым серебром и изысканным фарфором с тонкой золотой каймой. Вазы с белыми лилиями и розами благоухают, смешиваясь с ароматами праздничных блюд — запеченной рыбы, дичи, свежеиспеченного хлеба. Свечи в изящных подсвечниках еще не зажжены, их восковые стеки ждут своего часа. Все дышит ожиданием праздника, семейного тепла, которого для меня здесь больше нет. Эта роскошь, эта безупречная подготовка — теперь лишь фон для моего публичного унижения.

Лиза с силой усаживает меня на один из стульев у дальней стены, подальше от двери в прихожую, но не настолько, чтобы не слышать голоса.

— Сиди здесь, — шипит она, ее голос низкий, сдавленный яростью. — Я со всем разберусь.

Она бросает на меня взгляд, в котором мелькает что-то, похожее на жалость, но тут же гаснет, поглощенное гневом. И прежде чем я успеваю что-то промямлить, подруга разворачивается и стремительно исчезает в направлении кухни, откуда уже доносится приглушенный, но жесткий мужской голос Дениса.

Я же не могу сдвинуться с места. Сижу. Спина прямая, неестественно напряженная. Руки сжаты в кулаки на коленях, ногти впиваются в ладони. Боль сейчас единственное отвлечение от внутреннего хаоса. Пытаюсь дышать глубже, но воздух не идет. Прислушиваюсь. Из прихожей доносятся обрывки фраз Светланы, ее взволнованные вопросы, сдержанные, сладковатые ответы Анны. Голос Павла Денисовича — бархатистый, спокойный — пока не слышен. Он, наверное, еще в кабинете.

А из кухни… из кухни доносятся голоса. Сначала приглушенные, потом все громче, резче. Я узнаю шипящий шепот Лизы, полный невероятной злости, и жесткие, рубленые фразы Дениса.

— …какого хрена ты творишь?! — произносит Лиза дрожащим от бешенства голосом.

— Это не твое дело, — отрезает Денис. Спокойно. Холодно.

— Да-да, не мое! — ирония в словах Лизы ледяная. — Ты понимаешь, что рушишь свой собственный брак своими же руками?

— Не переживай, до тебя мне далеко, — жестко обрубает муж. Цинизм в его тоне заставляет меня сжаться внутри.

— Не далеко, еще немного и ты тоже станешь “разведенкой”, — парирует Лиза.

— Не стану, если ты свою руку к моему браку не приложишь, — голос Дениса становится опасным. — Думаешь, я не знаю, что это ты сдала меня Оле? Не лезь в наши дела. Предупреждаю один единственный раз.

Их перепалку прерывает легкий шум шагов и голос Светланы, появившейся в дверях кухни:

— Хорошо, что вы здесь. Денис, принеси еще один стул к столу, Лиза, проводи Анну в гостиную. Я схожу за вашим отцом и можем начинать.

Светлана Ивановна старается говорить ровно, но в нем слышится напряжение, растерянность. Не проходит много времени, как ее шаги быстро исчезают в глубине квартиры.

Из кухни выходит Лиза, ведя за собой Анну. Лицо Лизы — маска ледяной вежливости, но в глазах — буря. Анна идет спокойно, ее взгляд скользит по комнате, останавливается на мне. И я вижу в ее глазах… нет не вызов, не торжество, а… любопытство? Оценивает? Легкую неловкость? Не могу понять.

Лиза лишь кидает мне короткий взгляд — в нем читается все: ярость, предупреждение не делать глупостей и то самое сожаление, которое я уловила мгновение назад. Она усаживает Анну на стул напротив меня, по другую сторону от стола, и тут же отворачивается, будто не в силах смотреть ни на нее, ни на меня.

Анна садится, поправляя складки своего изумрудного платья. Она не смотрит на меня прямо, ее взгляд блуждает по сервировке стола, по вазам с цветами. Но я чувствую ее присутствие кожей. Каждую клеточку. Унижение, боль, ярость — все смешалось в клубок у меня под ребрами. Сжимаю кулаки еще сильнее. Не собираюсь здесь больше оставаться. Мысль проносится ясная и четкая. Сейчас. Сейчас встану и уйду. Плевать на все это.

Делаю резкое движение, чтобы подняться, но застываю на полпути. Из кухни, придерживая дверь, выходит Денис. В руках он несет еще один стул. Его лицо непроницаемо. Он ставит стул у торца стола, рядом с местом, где уже сидит Анна. Потом разворачивается, и его взгляд скользит по комнате, останавливаясь на нас с Анной. На двух женщинах, сидящих друг напротив друга по разные стороны праздничного стола. В его глазах отражается не извинение, не мука, только тяжелая, неумолимая решимость.

— Девушки познакомьтесь, — говорит муж громко, четко. Он указывает на меня. — Это Оля, моя жена. — Пауза. Его рука поворачивается в сторону Анны. — А это Анна, моя девушка... бывшая.

Слова повисают в воздухе, как нож гильотины перед падением.

“А как же развести по разным углам?” — мелькает в моей голове иронично. Но сказать ничего не успеваю.

В дверях гостиной появляется Павел Денисович. Копия Дениса, только старше. У него густые волосы с благородной сединой, такая же сильная линия подбородка, те же пронзительные глаза, но с морщинками у век и прожилками мудрости на лице. Глубокая седина серебрится и в щетине. Свекр одет в черных брюки и черную рубашку с расстегнутым воротником. Его взгляд мгновенно оценивает ситуацию: меня, замершую в полуприседе, бледную и сжавшуюся Лизу, Анну, старающуюся выглядеть спокойной, и Дениса, стоящего как монумент своей жестокости. Его взгляд останавливается на Анне.

— Анна? — произносит он, и в его голосе слышится неподдельное изумление, смешанное с настороженностью. Он подходит к ней, протягивает руку. — Вот это встреча, — пожимает ее руку, но его взгляд вопросительно скользит к сыну.

Следом залетает Светлана Ивановна с лишними приборами и тарелкой для нежданной гостьи, которые тут же раскладывает перед ней. Свекровь с деловитой поспешностью, пытаясь вернуть хоть какое-то подобие нормы, поправляет уже безупречные бокалы.

— Садитесь, садитесь все, пожалуйста, — ее голос дрожит, но она старается не показывает своей… чего?.. растерянности?.. указывает места. Денис оказывается между Анной и пустующим стулом… который тут же занимает Лиза, опускаясь на него, как на электрический стул. Светлана Ивановна занимает места у мужа, который устроился во главе стола.

Свекровь складывает руки перед собой, делает глубокий вдох. На ее губах растягивается благоговейная улыбка.

— Дети мои… — начинает она, но голос срывается. Светлана Ивановна кашляет, берет себя в руки. — Спасибо… спасибо, что пришли к нам в такой важный день. Все-таки тридцать лет… важная дата, — она смотрит на своего мужа, ищу в его глазах опору. Он кивает, его лицо остается серьезным. — Мы так рады видеть вас всех вместе… — ее взгляд скользит по нам, задерживаясь на мне, потом на Анне, и в нем читается мучительная растерянность. — Мы… мы надеемся, что брак Оли и Дениса… — она запинается, глотая ком, — …продержится столько же, как и наш, и будет таким же крепким… несмотря ни на что…

Слова свекрови… наивная, отчаянная надежда на фоне этого кошмара… желание сохранить видимость семьи, праздника — последняя капля. В этот самый момент чаша терпения переполняется, и вместо слез, вместо крика, приходит холодная, кристальная ясность. И идея. Жестокая. Освобождающая.

Тишина после слов Светланы Ивановны висит гнетущая. Все замерли. Денис смотрит на мать, его челюсть напряжена. Анна опустила глаза в тарелку. Лиза стиснула зубы. Павел мрачно смотрит на сына. Светлана ждет… хоть какого-то знака, подтверждения.

Я медленно поднимаюсь. Скрип стула, отодвинутого по паркету, кажется оглушительным. Все взгляды впиваются в меня. Страх, боль, унижение — все отступает перед ледяным спокойствием, накрывшим меня волной. Я беру свой бокал с шампанским. Золотистая жидкость слегка колышется.

— Светлана Ивановна, Павел Денисович, — мой голос звучит на удивление ровно, громко, отчетливо в этой мертвой тишине. Я смотрю на свекров, не на Дениса. — Поздравляю вас со столь значимой датой. Тридцать лет брака… — делаю небольшую паузу, давая словам вес, — это действительно потрясающе. Это подвиг. Это пример настоящей любви и преданности.

Вижу, как Светлана Ивановна робко улыбается. Вижу, как Павел Денисович чуть кивает, его взгляд смягчается. Лиза смотрит на меня с тревогой и вопросом. Денис напрягся.

— Я восхищаюсь вами, — продолжаю, поднимая бокал чуть выше. — Искренне. Но… — мой голос крепнет, становится металлическим. Поворачиваюсь, и наконец мой взгляд встречается с зелеными глазами Дениса, в которых отражается все: предчувствие, тревога, предупреждение. Но уже поздно. — …к сожалению, вашему примеру ваш сын не последовал. Нашему браку с Денисом конец.

Я делаю крошечную паузу, достаточную, чтобы увидеть, как кровь отливает от лица Светланы Ивановны, как Павел Денисович резко выпрямляется, как Денис делает резкое движение, будто хочет вскочить.

— Мы разводимся, — произношу я громко, отчетливо, подношу к губам бокал и залпом выпиваю все его содержимое.

Девочки, сегодня еще одной главы не будет, но… у меня для вас сюрприз сегодня начала выходить книга про родителей Дениса (Светлану Ивановну и Павла Денисовича).

Небольшой спойлер — в день тридцатой годовщины брака родителей Дениса, распалась и их пара!

Чтобы узнать, что произошло, переходите в книгу:

БЫВШИЕ В 50. ЗАБУДЕМ ПРОШЛОЕ?

— У меня важное объявление! — заявляет мой муж на празднике в честь тридцатой годовщины нашего брака. — Света, я собираюсь с тобой развестись!

— У тебя кто-то есть?

— Даже если есть, тебя это не касается, — обрывает меня муж. — Это никак не связано с тем фактом, что я хочу разойтись.

Во мне как будто что-то перещелкивается. Теряю самообладание напрочь.

— Я имею право знать, если ты кого-то себе нашел! — где-то глубоко внутри себя понимаю, что Паша вряд ли просто так решился бы на развод. — Ты врал мне все это время? Врал, да?!

— Нет, не врал! Но я женился на тебе по молодости… по глупости. Совсем не нагулялся. Сейчас же я хочу пожить… просто пожить. Попробовать других женщин. Все-таки я мужчина в полном расцвете сил!

После тридцати лет проведенных в браке, я получила статут "разведека в 50". Но это не помешало мне начать новую жизнь! Я даже дом купила, чтобы окончательно забыть о прошлом. Но не прошло и недели спокойствия, как все мои планы полетели коту под хвост, когда я узнала, что моим новым соседом стал... бывший муж.

ЗАГЛЯДЫВАЙТЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО

Три года спустя

Три года. Три долгих, холодных года. Они пролетели как одна бесконечная смена в операционной — в запахе антисептика, в свисте мониторов, в криках боли и тихом гуле надежды. И вот я снова здесь. В своем кабинете. Поздно вечером. За окном — кромешная тьма, разорванная лишь желтыми пятнами фонарей и ливнем, который отчетливо виден в свете прожекторов больничной парковки. Дождь льет стеной, за ночь запросто может залить всю Москву. Я же замерзаю изнутри.

Мой кабинет — крохотный островок спокойствия. Узкий, заставленный стеллажами с папками и медицинскими журналами. На столе чего только нет: стопки бумаг, компьютер с мерцающим экраном, забытая кружка с остывшим чаем. А воздухе витает “аромат” пыли, бумаги, слабые отголоски хлорки. Надо бы убраться, но у меня пока не доходят руки — слишком много времени я провожу в операционной, а из нее выползаю еле живая. Приползаю в кабинет, чтобы насладиться тишиной. Такой гулкой послеоперационной какофонии, как сегодня.

Скидываю белый халат на спинку стула, оставаясь в темных хирургических брюках и простой серой кофте. Руки сами тянутся к вискам, массируя точки, где пульсирует усталость. Двадцать часов на ногах. Две сложные операции подряд. Тело ноет, как старый мост. Голова тяжелая, ватная.

Сажусь в кресло. Оно жалобно скрипит, но не ломается, хотя его и пора заменить.

Закрываю глаза. Протяжно выдыхаю.

Надо идти домой…

Стоит последней мысли сформироваться в голове, она вызывает резкую гримасу отвращения.

Дом — это та холодная, пустая квартира в престижном районе, которую Денис отдал мне после развода без какого-либо спора, как ненужную вещь. Просторная, светлая, с видом на парк. И абсолютно чужая. В ней я себя чувствую, словно попала музей моей прошлой жизни, где каждый угол кричит о предательстве. Там слишком много места для одиночества, которое буквально стало частью меня. Там слишком громко тикают часы в тишине.

Память… проклятая память, тут же подкидывает картинку. Яркую, как будто все произошло вчера. “Вижу” накрытый матерью Дениса стол, бывших свекра со свекровью, бокал в моей руке. “Чувствую” холод стекла на подушечках пальцев. “Слышу” собственные слова, брошенные, как вызов, в гробовую тишину: “Мы разводимся”.

В глазах Светланы Ивановны появляется шок, боль. Павел Денисович выглядит растерянным и… злым. Лиза пытается схватить меня за руку, шепчет что-то умоляющее. Я отшатываюсь. Мой взгляд находит Дениса. Он сидит. Не двигается. Его лицо — каменная маска, в глазах… пустота. Бросаю ему последний взгляд. Презрительный. Полный такой ненависти, что самой стало страшно. И ухожу. Просто разворачиваюсь и ухожу из этого ада. Никто не смог меня остановить.

Денис… Он не пришел домой той ночью. И на следующий день тоже. Мой мужинек вообще больше не появился. Ни разу. Как будто растворился. Уведомление о разводе принял молча, через адвокатов. Последняя встреча — холодный зал суда. Он вошел в дорогом костюме, пахнущий парфюмом. Деловитый. Отстраненный. Мы стояли у дверей перед залом. Он повернулся ко мне., и я увидела его зеленые глаза — все те же, но бездонно холодные.

— Поговорим? — предложил он.

— Нам не о чем, — обрубила я.

— Ты уверена? — спросил Денис в ответ.

— Да…

Больше слов не было. Имущество поделили поровну. Чисто, быстро. Адвокаты мужа выкупили мою долю в его компании. И последняя нить оказалась порвана. Деньги от продажи до сих пор лежат на счетах. Мертвым грузом. Я их не трогаю. Мне хватает того, что зарабатываю скальпелем и бессонными дежурствами.

Никакой связи. Никаких напоминаний. Я вычеркнула Дениса из своей жизни. Я…

Резкий, настойчивый стук в дверь вырывает меня из ледяного плена воспоминаний. Дверь распахивается, не дожидаясь моего ответа. Врывается Лена, медсестра из приемного отделения. Молодая, обычно жизнерадостная. Сейчас же ее круглое лицо бледные, глаза широко раскрыты от паники. Темные волосы выбились из-под шапочки, на лбу — испарина. Она дышит часто, слишком часто.

— Ольга Сергеевна! Вы почему на звонки не отвечаете?! — почти кричит она, заламывая руки. — Я вам десять раз звонила!

Я хмурюсь, машинально шарю взглядом по столу. Телефон. Где телефон? А, вот он. Завален бумагами. Беру в руки. Экран черный. Пациент мертв. Села батарея. Вдобавок стоит на беззвучном, как всегда во время операций, так что я все равно не услышала бы вызова. Черт.

— Я только из операционной, Лен, — устало провожу рукой по лицу, голос хрипит. — Что такое? Горим?

— В приемном нужна ваша помощь! Срочно! — Лена делает шаг ко мне, ее глаза умоляют.

— А где дежурный врач? Романов? — встаю, кости ноют. — Лена, я больше двух суток на ногах. Я вообще никакая. Глаза слипаются. Сейчас только до кушетки доползу…

— Все в операционной! — перебивает она, голос срывается. — Ольга Сергеевна, сегодня просто ад! Аварий — как… луж за окном! Такое чувство, что дождь пошел в пустыне, а все водители забыли, как руль держать и что видимость нулевая! Хотя синоптики предупреждали… но аварий столько, что просто жуть! Пойдемте скорее! Пожалуйста!

Я смотрю на нее. Вижу настоящий ужас в ее глазах. Не панику новичка, а холодный, профессиональный ужас от масштаба катастрофы. Вздыхаю. Глубоко. Ноги сами несут меня к двери, к вешалке, где висит мой халат. Надеваю его на автомате. Запах старой крови и антисептика врывается в ноздри, привычный, почти родной.

— Ладно, — цежу сквозь зубы. — А точно больше вызвать некого? Совсем? Может, с соседней больницы кого? Я на последнем издыхании, Лен.

Она качает головой, лицо безнадежное.

— Некого, Ольга Сергеевна. Если бы было кого, я бы вас не беспокоила, честное слово, — она уже разворачивается и почти бежит по коридору в сторону приемного. Я плетусь следом, заставляя ноги двигаться.

— Ладно, рассказывай по дороге, что случилось, — догоняю ее, шагая рядом.

Коридор больницы мелькает, улавливаемый лишь периферийным зрением.

— Авария, — выпаливает Лена, запыхавшись. — На трассе. Скорость… страшная. Водитель одной машины… — она глотает, — не был пристегнут. Его… выбросило через лобовое. Спасатели говорят… сразу.

Я киваю, не глядя на нее. Понимаю. Летальный. Такое бывает. Часто.

— А второй… Вторая машина. Там были… мужчина и женщина на передних сиденьях. Женщина… она отделалась легким испугом, слава Богу. Ссадины, царапины, пара ушибов, шок. А вот у мужчины… — Лена замедляет шаг перед тяжелыми дверями приемного покоя, ее голос становится тише, жестче. — Удар пришелся прямо на его сторону. Сильнейшая деформация салона. Спасателям его… вырезать пришлось. Долго. Он в сознании был, но состояние… Ольга Сергеевна, думаю, у него внутреннее кровотечение. Его только что привезли, положили в третий. Я позвала Козлова, но он еще в ОРИТ с тем ребенком после падения…

Мы вбегаем в ярко освещенный, гулкий хаос приемного отделения. Крики, плач, стоны, запах крови, йода, пота. Каталки, врачи, медсестры — все в движении. Лена, не останавливаясь, ведет меня к нужному боксу, распахивает дверь.

Следом за ней захожу в небольшое, пахнущее антисептиком помещение и… застываю.

На каталке, под капельницей, с датчиками на груди, в разорванной, залитой кровью дорогой рубашке… лежит Денис. Его лицо напоминает бледную маска боли и шока. Глаза полуприкрыты, губы сжаты. Бывший муж отрастил чуть ли не бороду, а не просто щетину. Русые волосы, теперь немного короче, чем три года назад, в беспорядке, в крови и пыли. На лбу — глубокая ссадина. Но я в любом случае узнаю его. Сотню раз видела это лицо во сне и наяву. Поэтому узнаю даже сквозь боль и кровь.

Шок парализует на долю секунды. Сердце замирает, потом срывается в бешеный галоп. Кровь стучит в висках. Нет. Не может быть. Не он. Это совпадение. Галлюцинация от усталости.

Но долго в шоке оставаться не получается. Потому что передо мной, отталкивая Лену, появляется знакомая брюнетка.

Анна…

Ее растрепанные волосы больше черную гриву напоминаю. Все лицо в ссадинах и царапинах, одна щека распухла. Темно-зеленое платье порвано у плеча и на боку, испачкано грязью и… кровью? Ее кровью? Его кровью? Анна дрожит, глаза — дикие, полные животного ужаса. Она не узнает меня или не обращает внимания, кто перед ней. Просто видит белый халат и срывается.

— Что застряла?! — визжит пронзительно, истерично, после чего тычет пальцем в мою грудь. — Помоги ему! Немедленно! Он умирает!

Что сегодня за день такой?

Три года спокойной жизни сжались в один миг. В этот гулкий, пропитанный кровью и антисептиком ад приемного покоя.

Денис. На каталке. Бледный, как полотно под ним. На его разорванной рубашке кровь. Взгляд цепляется за ту самую татуировку льва — теперь она почти скрыта под грязью и запекшейся краснотой. Но я все равно “вижу” полностью. Она словно высечена в памяти.

Бывший муж выглядит… старше. Внушительнее. Не тем мальчишкой с торчащими волосами, в которого я влюбилась, и не тем циничным монстром у разбитого семейного стола. Он стал мужчиной. И сейчас этот мужчина умирает у меня на глазах.

Время не просто остановилось. Оно схлопнулось. Весь шум приемного — крики, плач, лязг каталок, сирены за окном — отступил, заглушенный бешеным стуком собственного сердца в висках. Воздух стал густым, сиропообразным.

Я вижу только Дениса и… его женщину. Аню, чье зеленое платье превратилось в лохмотья, а лицо — в палитру синяков и ссадин. Ее дикий, истеричный визг — “Он умирает!” — в какой-то момент пронзает тишину в моей голове. Где-то на краю сознания отмечаю, что она мечется, ее пальцы вцепились в мой халат, тряся меня.

Но я ничего не чувствую и не сдвигаюсь с места.

Стою. Каменею. Как тогда, в гостиной у родителей Дениса. Все мое существо — сплошное противоречие. Хирург видит пациента: бледность, испарина на лбу, пульс на сонной — слабый, частый, нитевидный. Живот под разорванной тканью — напряжен, слишком сильно напряжен. Признаки массивного внутреннего кровотечения. Счет идет на минуты. Но женщина в глубине души видит предателя. Того, кто разбил ее мир вдребезги. Того, кто привел любовницу в дом своих родителей. Ненависть, холодная и острая, поднимается комом в горле, смешиваясь с профессиональным адреналином.

Лена в какой-то момент оказывается рядом, мягко, но решительно отстраняет Аню от меня, заслонив меея собой.

— Успокойтесь! Вы мешаете врачу! — властно тормозит порыв истеричной женщины.

Аня отшатывается, будто обожженная, ее истерика сменяется немым ужасом. Она поднимает взгляд на меня, и в ее глазах что-то мелькает… узнавание? Сомнение? Неважно.

Этот момент разрыва позволяет мне сделать шаг. Всего один шаг. Я огибаю Аню, не глядя на нее, не удостаивая даже взгляда. Как обходят лужу грязи.

Она не существует. Существует только каталка. Существует только пациент с признаками катастрофы в брюшной полости.

Подхожу к Денису. Его полуприкрытые глаза медленно открываются. Зеленые. Все те же. Глубина боли в них заставляет мое сердце сжаться вопреки воле. Он фокусируется на моем лице. Сознание проясняется на мгновение. Шок? Узнавание? В его взгляде нет ни изумления, ни радости. В нем появляется что-то тяжелое, невыносимое. Стыд? Отчаяние? Он пытается что-то сказать, но из горла вырывается только хрип. Его губы бескровные, сухие.

— Лена, — мой голос звучит на удивление ровно, с проскальзунувшими в нем командные нотками, как у профессионала. Я не смотрю на медсестру, мои пальцы уже на шее Дениса, проверяют пульс, второй рукой скольжу по животу, осторожно пальпируя. Напряжение мышц брюшной стенки — доскообразное. Холодный пот.

— Что с ним?! — кричит мне на ухо непонятно откуда взявшаяся Анна.

— Уведите ее отсюда, — рявкаю. — И обработайте ей ссадины. Сейчас же.

— Я никуда не пойду! — Анна снова рвется вперед, ее голос срывается на визг. — Я остаюсь с ним! Вы не имеете права!

Игнорирую ее. Все мое внимание приковано к животу под моими пальцами. Малейшее надавливание вызывает у Дениса стон, глухой, вырванный из самой глубины. Он стискивает зубы, на его лице появляется гримаса нечеловеческой боли.

— Денис, — говорю я тихо, наклоняясь чуть ближе, чтобы он услышал сквозь шум в ушах и боль. Мой голос лишен тепла. Он профессионально ровный. — Денис. — Быший муж снова фокусируется на мне. — Давно не виделись. — Он пытается кивнуть, но это лишь усиливает гримасу. — Жаль, что встретились при таких обстоятельствах. Я осмотрю тебя? — Это не вопрос, скорее. констатация.

Денис хочет что-то сказать. Его глаза полны муки, не только физической. Губы шевелятся.

— Оль… — хрип вырывается из горла, на большее у Дениса нет сил. Он крепче стискивает губы и кивает. Еле заметно. Согласие. Капитуляция.

Выпрямляюсь. Лена уже держит Аню за локоть, пытаясь увести. Та сопротивляется, но слабее с каждой секундой, словно истерика лишила ее последних сил.

— Лена! — повторяю я резко. — Уведи ее отсюда и успокой. Если нужно вколите седативные. Сейчас же!

Лена кидает на меня быстрый, понимающий взгляд и решительно обволакивает рыдающую Анну прочь, за дверь бокса. Тишина, которая только возможна в приемном, обволакивает нас.

— Давление? — спрашиваю у медсестры, которая остается внутри. Почему я ее раньше не заметила? Ах да, все мое внимание было приковано к Денису и его… кем ему сейчас приходится Анна? Не важно.

— Семьдесят на сорок, Ольга Сергеевна, — чеканит Соня молоденькая светловолосая девушка, недавно только закончившая университет. — Пульс сто тридцать, слабого наполнения. Сатурация девяносто.

— Вены?

— Периферический доступ есть. Капаем кристаллоиды. Но давление не поднимается.

— Естественно, — бормочу я, снова наклоняясь к Денису. Мои пальцы продолжают осмотр. — Холодный. Липкий пот. Живот — доска, — говорю громко, для медсестры, для себя, для протокола в голове. — Болезненность при пальпации по всем отделам, максимально — в эпигастрии и левом подреберье. Притупление перкуторного звука в отлогих местах, — стучу согнутым пальцем по бокам живота. Глухой звук подтверждает подозрения. — Признаки разрыва паренхиматозного органа. Селезенка? Печень? Массивное внутрибрюшное кровотечение. Шок третьей степени.

Каждое слово — гвоздь в гроб Дениса и в мою хрупкую оболочку спокойствия. Видеть мужа, хоть и бывшего, таким… слабым, беспомощным, зависимым от моих рук… — пытка. Денис действительно изменился, по-крайней мере внешни. Стал взрослее. Эта проклятая борода придает лицу жесткости, которой не было раньше. Но сейчас эта жесткость разбита болью. И где-то в глубине зеленых глаз, смотрящих на меня сквозь муку, я вижу тень того Дениса, которого когда-то любила. Того, кто верил в меня… кто предал. Жесткое болезненное воспоминание возвращает фокус моему вниманию.

— Соня, — поворачиваюсь к медсестре. — Срочно ОАК, коагулограмма, группа крови, резус. Экспресс. ЭКГ монитор. Готовимся к переливанию. Первая отрицательная, пока своя не готова. Два периферических катетера восемнадцать-джи. Немедленно.

Медсестра кидает “Есть!” и вылетает из бокса.

Остаюсь наедине С Денисом. отмечаю, что его дыхание поверхностное, частое. Взгляд затуманен, но он пытается удержать фокус на мне.

— Держись, — говорю, автоматически поправляя капельницу. Голос чуть срывается. — Операция нужна. Срочно.

Денис снова пытается что-то сказать. Кажется, слышу его шепот. Да и губы едва шевелятся. Наклоняюсь ближе.

— …виноват… — хриплое, больше похожее, на стон слово вырывается из Дениса.

Резко выпрямляюсь. Отвожу взгляд.

Не сейчас. Не собираюсь говорить о личном.

Я хирург. Он — пациент. Точка.

— Молчи. Экономь силы, — произношу жестко.

Дверь распахивается. Возвращается Лена, запыхавшаяся, с бумагами в руках. За ней появляется Соня с тележкой для забора крови и ЭКГ-аппаратом.

— Гемоглобин семьдесят! — выпаливает Лена. — Тромбоциты снижены. Коагулограмма — признаки ДВС-синдрома в начальной стадии!

Еще хуже. Кровь не только теряется, но и перестает сворачиваться. Смертельная комбинация.

— Подготовить операционную! — командую я, отходя от каталки, чтобы дать место медсестрам. — Срочно! Лапаротомия. Ревизия брюшной полости, остановка кровотечения, вероятно — спленэктомия. Готовимся к массивной трансфузии. Зовите анестезиолога — Борисова, если свободен.

Лена, устанавливая датчики ЭКГ на грудь Дениса, бросает на меня тревожный взгляд.

— Ольга Сергеевна… — она колеблется. — Операционная свободна. Но хирурги… — она тяжело сглатывает. — Все в работе. Романов на аппендэктомии, час как начал. Козлов, как я говорила, в ОРИТ с тем ребенком — там сложная репозиция, еще часа два минимум. Петров в травматологии — множественные переломы после падения с высоты… Из свободных хирургов… — она замолкает, ее взгляд говорит за нее.

Только вы.

Ледяная волна накатывает на меня. Операционная свободна. Пациент умирает. Хирург свободен только один. Я.

— Я… — голос предательски дрожит. Я вижу, как взгляд Дениса, казалось бы теряющий сознание, снова фокусируется на мне. Полный понимания. И немого вопроса. — Я не могу его оперировать, — говорю четко, глядя Лене прямо в глаза, избегая взгляда на каталку. — Это же мой муж.

Девочки, ну что ж мы переходим к самому интересному. Надеюсь вам понравится… А у меня для вас наш уже традиционный вопрос: хотите сегодня еще одну проду? Если да, пишите в комментариях!

— Бывший муж, — выкрикивает непонятно откуда взявшаяся Анна.

Она, словно фурия, подлетает ко мне, хватает меня за плечо, разворачивает к ней.

— Ты… — ее лицо красное, опухшее, но в глазах отражается самая настоящая жажда расправы. — Если он… — прерывается на секунду, прежде чем исправиться, — мой жених умрет, я тебя… — снова замолкает, словно не может подобрать нужное слово, — засужу! Нет! Своими же руками задушу! Ты должна его спасти! Поняла? — последний вопрос задает, сдуваясь.

Кажется, она израсходовала последние силы на угрозы мне. Непонятно еще как ей удается ровно стоять, но, видимо, она передо мной не хочет выказывать даже признаки слабости. Вот только похоже любовница… или уже невеста моего мужа, кажется, забывает, что я врач и вижу, что она вот-вот упадет в обморок.

— Успокойтесь, женщина, — стараюсь абстрагироваться от всей этой ситуации. — Не нужно указывать мне, что я должна или не должна делать!

— Ты… ты… ты… — наверное, Анна хочет кричать, но у нее пытается выдавить из себя лишь бормотание, — ты решила ему… нам так отомстить?

— Не неси чушь! — грубо осождаю ее.

Сама же теряюсь в сомнениях. Бросаю взгляд на Дениса, который из последних сил смотрит на меня. Еще немного и его глаза закроются, возможно, навсегда. Но смогу ли я отстраниться от того, что когда-то мы были близки с этим человеком? Что когда-то я любила его всем сердцем? Что передо мной на операционном столе будет лежать мужчина, который предал меня…. променял на другую… на ту, кто сейчас пытается испепелить меня злым взглядом?

Дилемма… так дилемма…

— Ольга Сергеевна, если вы волнуетесь о врачебной этике, то по закону вы больше не родственники. Поэтому можете оперировать, как я понимаю, бывшего мужа, — Лена решает вмешаться в наш разговор.

— Я знаю, — выдыхаю, — знаю, но…

Денис — не просто мой муж. Это мужчина, который изменил мне, тем самым разорвав мое сердце на кусочки. Он шрам на моей душе, незажившая до конца рана. А все потому что я не задала ему главный вопрос “Почему?”. За годы проведенные по-отдельности, к ним добавилось еще несколько.

Проходят всего мгновения, пока я колеблюсь. Но кажется, что вечность. Денис израсходовал последние силы, чтобы продолжать смотреть на меня. Его губы шевелятся беззвучно. Гримаса боли на лице бывшего мужа смешивается с чем-то еще. С обреченностью? Пониманием? Мольбой? Не знаю. Знаю только, что если он умрет, я никогда не получу ответов на свои вопросы. Никогда не узнаю, почему он так поступил. Почему разрушил нас? Почему выбрал ее? Эти вопросы будут преследовать меня вечно, как неотмщенное проклятие.

Что делать? Что теперь делать?

Денис закрывает глаза. Его дыхание сбивается.

Решение приходит мгновенно.

— В операционную его! Живо! — командую, голос звучит резко, как удар хлыста. Решение принято. Не ради него. Не ради нее. Ради себя. Ради того, чтобы закрыть эту чертову страницу с ответом, а не с многоточием. Ради того, чтобы спасти жизнь. Я врач все-таки! — Лена, готовьте операционную! Максимально быстро! Анестезиолога Борисова — срочно!

Медсестры оживают, хватаются за каталку. Анна, увидев движение, снова бросается вперед, пытаясь загородить девочкам путь.

— Нет! Куда?! Я с ним! — она делает рывок к каталке.

Я делаю шаг, перекрывая ей дорогу.

— Как я поняла, они не родственники, — говорю Лене, не глядя на Аню. — И она мешает оказанию экстренной помощи. Не подпускать ее даже близко к операционной! Ясно?

— Да, Ольга Сергеевна! — Лена передает каталку Соне и снова решительно берет Анну под локоть, отстраняя ближе к углу комнаты. Та пытается вырваться, но медсестра не ранена и силенок у нее, явно, побольше. — Я сейчас охрану вызову! — доносится до меня предупреждение Лены, когда я покидаю бокс.

Каталку с Денисом быстро катят по коридору к лифтам операционного блока. Я иду рядом, шагаю быстро, почти бегу. Смотрю на его лицо бывшего мужа.

Борода. Эта проклятая борода делает его незнакомцем. Взрослым. Чужим. Но под ней — те же скулы, тот же разрез губ, которые когда-то целовала. В голове невольно всплывает воспоминание: мы в старой “волге” Дениса. Учимся водить. Я глохну на каждом светофоре, он смеется, не злится, терпеливо объясняет сцепление. Его рука лежит поверх моей на рычаге переключателя передач. Это было теплое, уверенное прикосновение...

Черт, больно. Острая, режущая боль пронзает грудь.

Я отгоняю от себя образ. Засовываю его поглубже.

Не сейчас.

Концентрируюсь на происходящим вокруг.

Лифт. Яркий свет операционного блока. Холодный воздух, пахнущий антисептиком и сталью. Персонал в разноцветных шапочках мелькает как в ускоренной съемке. Дениса перекладывают на операционный стол. Анестезиолог Борисов уже тут, быстрый, собранный, настраивает аппаратуру. Его медсестра ловко вводит катетеры, подключает мониторы. Писк, цифры. Быстрол понимаю — все плохо. Давление еле держится.

— Оль, — шепчет Борисов, кивая мне. — Готовимся. Ты уверена? — в его взгляде светится не сомнение в моей квалификации, а понимание личной драмы.

— Нет выбора, Боря, — отвечаю коротко, уже отходя к раковине.

Сбрасываю халат. Сую руки под струю ледяной воды. Резкий запах мыла тут же забивается в ноздри.

Перехожу к механическим движениям: щетка, ногти, предплечья, от локтя к кисти. Три раза.

Ярость. Боль. Воспоминания.

Мыло пенится.

Денис приносит мне кофе в постель после ночной смены. Говорит, что гордится мной. Его глаза сияют искренностью... Или это была ложь? Всегда ложь?

Щетка скребет кожу до красноты. Отмываю любую грязь.

Отмываю его прикосновения. Его предательство. Его существование.

Медсестра помогает надеть стерильный хирургический халат, завязывает сзади. Дальше следуют перчатки — резина плотно облегает пальцы. Маска. Шапочка.

Я — хирург. Только хирург. Эмоции — в сейф. На замок. Ключ — выбросить.

Захожу в операционную. Яркий свет ламп бьет в глаза.

Стол. Фигура под зеленой простыней. Денис. Борисов стоит у изголовья, шприц в руке.

— Ввожу тиопентал, — спокойно говорит он. Игла входит в катетер.

Денис еще в сознании. Его взгляд, мутный от боли и шока, находит меня. Зеленые глаза. Те самые. В них — целая вселенная невысказанного. Страх. Боль. Стыд? Благодарность за этот шанс? Проклятие за то, что это я сейчас спасаю ему жизнь?

Мы смотрим друг на друга. Секунды растягиваются в вечность. Весь наш брак, вся любовь, вся ненависть, вся боль предательства и горечь развода — все спрессовано в этом немом диалоге взглядов. Ни слов, ни жестов. Только взгляд сквозь маску, сквозь боль, сквозь три года молчания и пропасти. Денис пытается что-то сказать. Губы шевелятся. Но не слышно ни звука. Только немой вопрос и немое признание вины в одном взгляде.

Борисов медленно надавливает на поршень шприца. Я вижу, как взгляд Дениса начинает плыть, терять фокус. Сопротивление тела сменяется тяжестью. Веки медленно опускаются. Последнее, что я вижу перед тем, как глаза бывшего закрываются полностью — отблеск операционной лампы в его зрачке. И тень чего-то... что могло бы быть сожалением.

Он погружается в небытие.

Делаю глубокий вдох. Запах антисептика заполняет легкие. Холод операционной проникает под халат. Взгляд скользит по подготовленному операционному полю на животе. Инструменты блестят на столике медсестры. Все ждет.

— Что ж, — говорю я, и мой голос звучит удивительно спокойно в гулкой тишине операционной. Беру скальпель. Лезвие ловит свет. — Начнем.

Коридор послеоперационного отделения кажется бесконечно длинным. Стук моих шагов по линолеуму отдается гулко в тишине, слишком громко для моего измотанного слуха. Каждое движение для меня — невероятное усилие. Ноги ватные, руки холодные, ладони липкие, хотя я уже давно сняла перчатки.

Иду к его палате… к палате Дениса.

Сердце колотится где-то в районе горла, неровно, предательски. Мысли — рой разъяренных ос. Что я наделала? Зачем согласилась на операцию? Профессиональный долг? Погоня за ответами? Идиотизм чистой воды. Врачебная этика… формально права. Мы не родственники. Но по сути? По сути я залезла скальпелем в брюшную полость человека, который три года назад разбил мне жизнь вдребезги. Человека, с которым расстались так… публично.

“А если он захочет отыграться?” — мысль ледяной змеей скользит по позвоночнику.

Старый Денис, тот, которого я любила не стал бы. Но тот, кто привел Аню на юбилей родителей, кто цинично заявил о “новой реальности”, кто смотрел на меня в суде как на помеху? Этот Денис — козел. Полнейший. И козлы мстительны. Одно его слово о “конфликте интересов”, о “сомнениях в адекватности хирурга”, подкрепленное фактом нашего прошлого… и моя карьера, выстраданная, вымученная, может пойти под откос. Иска, служебной проверки, пересудов не избежать.

И самое страшное… когда он узнает, что мне пришлось… Мысль обрываю резко, как будто прикоснулась к раскаленному утюгу. Страх сжимает горло комом. Мне физически не хватает воздуха. Останавливаюсь у двери палаты триста четырнадцать. Номер горит красным на табличке.

“Ты врач”, — бью себя мысленно. — “Он твой пациент. Ты обязана его проверить. Обязана”. Обязана перед кем? Перед тем, кто предал тебя? Перед клятвой Гиппократа, дура! Перед самой собой. Чтобы знать, что не струсила до конца.

Делаю глубокий, дрожащий вдох. Выдыхаю. Рука сама тянется к холодной металлической ручке. Нажимаю. Вхожу.

И застываю на пороге.

Он не спит.

Денис лежит на единственной койке в небольшой, но светлой палате. В ней собран стандартный набор: функциональная кровать, тумбочка, стул, капельница на стойке, монитор, тихо пикающий в углу, показывая стабильные, но еще слабые показатели. Стерильный запах больницы смешивается с легким ароматом антисептика. Штора на окне полуприкрыта и пропускаяет полоску дневного света.

Голова бывшего мужа повернута в мою сторону. Глаза, все еще запавшие, с синевой под ними, но уже ясные, фокусируются на мне. Не спросонья. Не в тумане наркоза. Денис точно проснулся. И видел, как я вошла. Видел мой ступор.

Время растягивается. Секунда. Две. Во взгляде бывшего мужа читается не боль, не злоба. Наоборот, какое-то… изумленное ожидание. И усталость. Глубокая. Денис кажется меньше в больничной койке, уязвимее, чем на операционном столе под лампами. Борода придает лицу резкости, но не скрывает бледности и слабости.

“Профессиональная маска. Надень ее. Сейчас же”, — приказываю себе.

Выпрямляю спину. Делаю шаг внутрь, притворно-деловито прикрывая дверь за собой. Подхожу к койке, избегая его прямого контакта глаз. Сначала смотрю на монитор: пульс восемьдесят пять, давление сто пять на семьдесят, сатурация девяносто восемь. Неплохо. Очень неплохо, учитывая вчерашнее. Перевожу взгляд на капельницу — раствор вливается ровно. Потом, наконец, смотрю на него.

— Как давно проснулся? — голос звучит ровнее, чем я ожидала. Почти профессионально. Почти.

Денис шевелит губами, прежде чем издать хоть одни звук. Произносит слова хрипло, слабо, будто бумагой шелестит:

— Только что… — Пауза. Глотает с видимым усилием. — Перед твоим… приходом.

Замечаю, что его рука с кнопкой вызова медсестры в ней лежит поверх одеяла, но ей явно не использовалась. — Почему не вызвал медсестру? — указываю подбородком на кнопку.

Он чуть пожимает плечом, тут же морщится явно от боли в области живота. — Не… надо было. Не хотел шуметь.

“Или не хотел никого видеть? Особенно медсестер?” — проносится мысль, но я гоню ее. Подхожу к тумбочке, наливаю в пластиковый стакан воды из кувшина. Подношу ко рту Дениса. Вижу, как он смотрит на трубочку в стакане, потом на меня. Сомнение в его глазах.

— Помочь приподняться? — спрашиваю без особой теплоты, но и без раздражения. Чисто технически.

Денис кивает, едва заметно. Осторожно, стараясь не задеть прооперированную область, подсовываю одну руку ему под лопатки. Его тело теплое, податливое от слабости. Чувствую напряжение его мышц, сдерживающих боль. Бывший муж опирается на мою руку, приподнимаясь на несколько сантиметров. Лицо искажает гримаса. Подношу трубочку к его губам. Он делает несколько мелких, жадных глотков. Потом откидывается назад на подушку, тяжело дыша.

— Спасибо, — выдыхает Денис.

Ставлю стакан на тумбочку. Отхожу на шаг, создавая дистанцию. Скрещиваю руки на груди в защитном жесте. — Как самочувствие? — спрашиваю по протоколу. — Боль? Где именно? Характер?

Денис медленно проводит языком по сухим губам. Смотрит куда-то поверх моего плеча, потом его взгляд возвращается ко мне. В его глазах появляются остатки наркозной заторможенности и что-то еще… знакомое. Не говоря уже о том, что его старая, чуть кривоватая усмешка, проступает сквозь боль и слабость.

— Чувствую себя… — делает паузу, собираясь с силами — …как будто по мне самосвал… проехался. Несколько раз, — его голос все еще слаб, но в нем появляются нотки его прежнего юмора. — Боль… везде. Но тут, — он едва заметно кивает в сторону живота, скрытого одеялом, — особенно. Тяжело… и ноет. Как будто кирпичи… внутри.

Киваю. Это ожидаемо.

— Обезболивание работает? Добавить? — стараюсь думать только о работе.

— Пока… терпимо, — Денис морщится. — Скажи… как операция прошла? Что… что там было? — его взгляд становится внимательнее, тревожнее. Он ждет диагноза. Ждет оценки ущерба.

Вот он. Момент, который изменяет все. Ком снова подкатывает к горлу. Страх перед реакцией Дениса на правду, на то, что пришлось сделать, пронзает изнутри. Желудок стягивается в тугой узел. Откашливаюсь, собираясь с мыслями.

— Тут такое дело, Денис, — начинаю, стараясь говорить максимально нейтрально, профессионально. — Операция… прошла нормально. Кровотечение остановили. Но… возникли осложнения. Поэтому пришлось удалить…

Не успеваю договорить. Глаза бывшего мужа расширяются в ужасе. Все его тело напрягается, несмотря на боль. Он перебивает меня, голос срывается на визгливый шепот:

— Только не говори… что ты мне яйца отрезала!

Мои глаза широко распахиваются. Нижняя челюсть чуть ли не на полу оказывается. Пытаюсь выдавить из себя хоть что-то, но нахожусь в таком сильном шоке после реплики мужа, что не могу толком в себя прийти.

Зато кажется, Денис мое молчание воспринимает по своему:

— Что? Реально? Оля, ты решила лишить меня моего мужского достоинства? — притворный ужас отражается в его глазах, когда он хватается за край одеяла и заглядывает под него. — Серьезно, Оля? Это ты так решила мне отомстить? — переводит полный недоверия взгляд на меня поверх все еще приподнятого одеяла.

Слова Дениса повисают в тягостной тишине палаты. Я смотрю на его перекошенное от паники лицо, на этот немой ужас в глазах… и вдруг чувствую, как что-то внутри сжимается, а потом… отпускает. Нет, мне не смешно. Ни в коем случае. Но я чувствую… дикое, нелепое облегчение, что бывший муж заговорил вот так…. как старый Денис. С его дурацким, неуместным, но таким… “его” юмором.

— Нет, — выдыхаю, и в моем голосе, к моему собственному удивлению, проскальзывает что-то похожее на… сухую усмешку. — Яички твои на месте. Целые и невредимые. Не волнуйся. Твоя… мужественность вне опасности. Оговорка “сможешь продолжить развлекаться со своей Аней” чудом не срывается с языка.

Денис зажмуривается, резко выдыхает, будто выпуская воздух из лопнувшей шины. Напряжение спадает с его лица, сменяясь просто изнеможением.

— Фух… Слава богу… — бормочет он. — А то… думал, прощай, наследники… — он снова старается усмехнуться, но его попытка больше похоже на гримасу боли.

Я стою на месте, все также глядя на него. Профессиональная маска трещит по швам. Под ней скрывается водоворот: остатки страха, дикое облегчение от его идиотской шутки, горечь от того, что этот клочок прежнего “я” Дениса все еще существует, и навязчивый, жгучий вопрос, ради которого я, возможно, и рискнула всем. Вопрос, который сейчас, глядя на слабость бывшего мужа и его дурацкую улыбку, звучит в голове громче, чем писк монитора.

— Так чего я лишился? — Денис снова откидывается на подушки, расслабляется. Только сейчас замечаю, что на его лбу выступил пот. “Шутка” стоила Денису остатков сил. Ну и стоило позерство того? — Или что-то еще во время операции случилось?

Снова напрягаюсь. Новости не утешительные.

— Почки ты лишился, — произношу настолько профессионально, насколько это возможно. — Правой. Удар пришелся на нее и оказался… разрушительным. Размозжение ткани, разрыв сосудов, повреждение ложа… Спасти ее было невозможно. Пришлось удалить. Нефрэктомию Провести.

— Одной? — хмурится Денис, глядя на меня прищуренным взглядом. Ни паники, ни ужаса в его глазах не вижу, в них отражается только усталое принятие.

— Да, одной, — отвечаю, изумленная его ледяным спокойствием. И чего я собственно переживала? Понятно почему? Бывший муж, если бы захотел. вполне мог потрепать немало нервов за удаление органа. Понятное дело, что мое решение было обоснованным, но все-таки… кто знает этого нового Дениса? — Организм адаптируется, вторая почка возьмет на себя всю нагрузку, но…

— Ну тогда ладно, — отмахивается Денис, тяжело вздыхает и прикрывает глаза, будто речь идет о сломанном ногте. — Какие прогнозы? — спрашивает сонным голосом, словно это не его тело лишилось жизненно важного органа.

Это спокойствие выводит меня из равновесия сильнее любой истерики.

— Ты так просто к этому относишься? — не сдерживаюсь. — Денис, ты понимаешь, что потеря почки — это не просто шрам? Это навсегда. Это повышенный риск гипертонии, сердечно-сосудистых проблем. Это необходимость беречь оставшуюся почку как зеницу ока: щадящая диета, минимум токсинов — алкоголь, сигареты, некоторые лекарства под запретом. Это регулярные анализы, контроль функций… Это ограничение на серьезные физические нагрузки. Навсегда. И если что-то случится с оставшейся… — выдыхаюсь.

Денис открывает глаза. Усталость в них, конечно, светится глубокая, но взгляд упертый, направленный прямо на меня.

— У тебя был другой выбор, кроме как удалить ее? — спрашивает он тихо, но твердо.

Запинаюсь. Картина операции встает перед глазами: море крови в брюшной полости, разорванные ткани, пульсирующий разрыв, который невозможно ушить…

— Нет, — выдыхаю, отводя взгляд в сторону. — Травма была слишком серьезной… Селезеночно-почечная связка, сосуды…

— Ну вот видишь, — перебивает он, его голос теряет силу, но не уверенность. — Другого выбора все равно не было. Зачем тогда переживать? Все уже случилось. Во всем виноват… виновата авария, а не твой скальпель, — он делает паузу, собирая дыхание. — Лучше скажи, как надолго я застрял на этой… койке?

Всего мгновение поражаюсь тотальному спокойствию бывшего мужа. Получается все-таки зря я себя изводила, раз за разом представляя, какой может быть его реакция. Даю себе мгновение передышки, прежде чем возвращаюсь к протоколу. Надев обратно профессиональную маску, становится легче.

— Все будет зависеть от скорости твоего восстановления. Но по стандартным срокам… — просчитываю в уме, — минимум неделя-полторы в стационаре под наблюдением. Потом еще четыре-шесть недель дома, где тебе будет показан щадящий режим и никаких нагрузок. Водить снова ты сможешь только когда снимут швы и убедятся, что все в порядке. Восстановиться полностью и вернуться к обычной жизни получится… месяца через три, если все пойдет идеально.

Денис стонет, потирая лицо ладонью. Движение дается ему тяжело.

— Черт, долго… Бизнес… проекты…

— Тебе еще повезло, — не удерживаюсь от ремарки, вспоминая доклад спасателей. — Хорошо, что более серьезных повреждений ты не получил… Или все могло закончиться летальным исходом. Как у другого водителя.

Денис смотрит прямо на меня, поэтому я замечаю, как что-то мелькает в его глазах. Тень воспоминания? Ужаса? Облегчения? Вот только эмоция гаснет до того, как я успеваю ее окончатльно распознать, замещаясь привычным сарказмом.

— Тогда тебе не пришлось бы меня терпеть тут, — горько усмехается он. — И копаться в моих кишках.

Его слова — как пощечина. Напоминание о том, кто мы друг другу. О той пропасти, что между нами. О том, что мое присутствие в его палате — аномалия.

— Не волнуйся, — отчеканиваю, стискивая кулаки, чтобы скрыть подрагивание в пальцах, чего у меня обычно никогда не бывает, и отворачиваясь. — Мне терпеть тебя не придется. Я сегодня подберу тебе другого лечащего врача. Более… подходящего.

— Зачем? — вопрос Дениса звучит резко, застигая меня врасплох.

Снова устанавливаю с ним зрительный контакт. Замечаю, что смотрит на меня с непонятной смесью усталости и вызова.

— Потому что я твоя жена… бывшая, — напоминаю ему, как и себе. — Это создает… сложности. Конфликт интересов.

— Вот именно, бывшая, — подчеркивает Денис, его взгляд меня не отпускает. — Как я понимаю, по закону лечить ты меня можешь. Формальных препятствий нет. Поэтому не вижу никакой проблемы, — он делает паузу, его голос становится тише, но не менее весомым. — Ты же не собираешься мне навредить? Сознательно?

Вопрос бывшего мужа повисает в воздухе. Прямой. Жесткий. Он смотрит мне в глаза, ища правду. Старый Денис, тот, кто знал меня до мозга костей, задал бы этот вопрос иначе. Этот… проверяет.

— Нет, — отвечаю я так же прямо. — Никогда. Я врач. Но…

Договорить у меня не получается.

Дверь палаты с грохотом распахивается, врываясь в хрупкое перемирие. В палату, как торнадо, влетает Анна. Краем глаза замечаю, что на ней больничная одежда — мешковатые штаны в мелкий горошеки кофта. Ее волосы растрепаны, лицо заплаканное, но глаза горят истеричной радостью. Она не видит ни меня, ни капельниц, ни мониторов. Анна видит только Дениса.

— Денис! Родной! — ее визгливый крик режет уши.

Анна подлетает к кровати и буквально падает на него сверху, обвивая руками шею, прижимаясь всем весом к его груди

— А-а-аргх! — из горла Дениса вырывается стон боли. Его лицо искажается, белеет еще больше. Вот только оттолкнуть Анну он не пытается… несмотря на боль.

Девушка же рыдает, прижимаясь к нему и не замечая его муки:

— Я так рада, что ты в порядке! Господи, я так рада! Я бы себя не простила, если бы ты… если бы ты… — захлебывается рыданиями. — Не знаю, что без тебя делала бы…

— Твой бывший отказался от меня! — заявляет Катя, заходя в мой кабинет и плюхаясь на стул для пациентов. Она, как всегда, выглядит так, будто только что сошла с обложки журнала — длинные ноги в идеально сидящих синих медицинских штанах, каскад каштановых волос, собранных в небрежный, но чертовски сексуальный хвост, макияж безупречен даже после ночного дежурства.

Да, Денису она точно должна было понравиться.

— Что? — отрываюсь от историй болезни, которые заполняла на компьютере, и поднимаю взгляд на подругу-коллегу. Голова все еще гудит после вчерашнего, а в глазах — песок. Плохо соображаю очень. Больше на автомате спрашиваю: — Почему?

Катя бросает на меня лукавый взгляд, уголки губ задорно подняты.

— Сказал, что его можешь лечить только ты, — искры веселья пляшут в ее карих глазах. — Весь такой принципиальный, бледный, но грозный. Словно рыцарь, охраняющий свое право на личного лекаря.

Мне требуется несколько долгих мгновений, чтобы все осознать. Катя откровенно так посмееватся, зато мне становтиться не до смеха. Ком в горле встает такой огромный, что дышать становится трудно. Вот только прежде чем я успеваю хоть что-то сказать, Катя добавляет, размахивая листом назначений:

— Кстати, он пригрозил выписаться по собственному желанию, если ему еще раз пришлют другого врача. Прямо так и сказал: “Или доктор Волкова, или я ухожу”. Драматично, правда?

— Он же только после операции, какое выписаться?! — вырывается у меня резче, чем хотелось. — Он с одной почкой, в состоянии после массивной кровопотери! Это не прогулка в парке!

— Вот такое, — пожимает плечами подруга, хихикая. — Видимо, твой бывший муж готов доверить свою жизнь только тебе, — ее глаза лучатся весельем, она явно наслаждается ситуацией. — Романтично, если вдуматься. Ну, в своем извращенном ключе.

— Зато я не готова брать на себя ответственность за его жизнь! — огрызаюсь, вставая и нервно прохаживаясь по тесному кабинету. Стены давят. Воспоминания о вчерашнем вечере накатывают волной — я ушла не просто из палаты мужа, а вообще из больницы, сломленная одной картиной.

Зайдя перед уходом в отделение уточнить график обезболивания, замираю на пороге палаты бывшего мужа… Денис, бледный, изможденный, но с какой-то невероятной нежностью поглаживает Аню по спине. Она рыдает, прижавшись к его неповрежденному плечу, а он тихо приговаривает:

— Тише, тише. Все хорошо. Теперь точно будет все хорошо... Все закончилось.

Эти слова, этот жест — такой знакомый, такой наш когда-то — пронзили меня острее любого скальпеля.

Я сбежала. В квартиру, которая раньше была нашей, а теперь кажется лишь просторной, ледяной клеткой с призраками прошлого. Там я просто вырубилась — все-таки несколько суток на ногах и эмоциональная мясорубка сыграли свою роль. Проспала я до следующего утра, как убитая, без снов, без мыслей, просто провалилась в черную бездну истощения. А сегодня, приехав на работу, первым делом передала ведение лечения своего дорогого бывшего муженька Кате — самому компетентному и, что немаловажно, не вовлеченному эмоционально доктору. Вот только кажется, мой бывший муж не согласен с моим выбором. Неужели думает, что я буду терпеть его капризы, особенно после всех страданий, которые мне довелось пройти из-за него? После измены, цинизма, того кошмара на юбилее его родителей? Даже к таким дешевым манипуляциям, как угроза выписки, решился прибегнуть? Я ему не девушка на побегушках, вообще-то. Я врач, который уже спас ему жизнь, рискуя собственной репутацией и душевным спокойствием!

— Ну я ему сейчас устрою, — бормочу себе под нос, чувствуя, как горячая и неконтролируемая ярость закипает где-то под грудью. Вскакиваю с места и выбегаю из кабинета, не глядя на Катю.

— Ну давай, — прилетает мне в спину ее комментарий, и я слышу, как она уже даже не пытается сдержать смех. — Разнеси его по кирпичику, хирург!

Я лишь стискиваю челюсти посильнее, до боли, и бегу по длинному коридору в сторону палаты Дениса. Каблуки стучат по линолеуму, будто отбивают дробь моего бешеного пульса. Он не смеет так поступать со мной! Не смеет ставить условия после всего! Я покажу ему, кто здесь главный в этих стенах!

Подлетаю к палате триста четырнадцать. Гнев ослепляет. Не сбавляя шага, резко распахиваю дверь без стука.

И… застываю на пороге, словно вкопанная.

Денис не один.

Рядом с его кроватью, на том самом стуле, где вчера сидела рыдающая Анна, теперь сидит Светлана Ивановна. Мама Дениса. Моя бывшая свекровь.

Она обернулась на звук распахнутой двери. Ее лицо, всегда такое ухоженное, доброе, сейчас выглядит усталым и осунувшимся, с глубокими тенями под глазами. Но в ее взгляде, устремленном на меня, нет усталости. Там — целая буря. Растерянность. Боль. И что-то еще… холодное разочарование? Оно бьет сильнее любой ярости Дениса.

Тут же вспоминаю, при каких обстоятельствах мы виделись в последний раз — за тем самым юбилейным столом, где ее невестка… я… подняла бокал и громко объявила о разводе, разбив праздник вдребезги. Вспоминаю, как потом игнорировала любые попытки Светланы Ивановны со мной поговорить — вежливые звонки, которые я сбрасывала, осторожные СМС, оставленные без ответа. Один раз Светлана даже приезжала к квартире, которую Денис оставил мне. Стояла под дверью, звонила в дверной звонок и тихо звала: “Оленька, поговори со мной, пожалуйста. Нам обеим это нужно…”. Я тогда прижалась спиной к холодной стене прихожей, затаив дыхание, и не открыла. Не смогла. Слишком велика была обида, слишком глубоко сидело чувство предательства, которое распространялось и на семью бывшего мужа, его мать, которая так тепло приняла эту… Анну. После того дня звонки прекратились. Светлана Ивановна исчезла из моей жизни. А сейчас смотрит на меня так, словно призрака увидела… или предателя.

В палате повисает тягостная тишина, нарушаемая только тихим пиканьем монитора. Денис приподнимается на локте, его бледное лицо напрягается, взгляд мечется между мной и матерью. Он что-то хочет сказать, открывает рот…

Но не успевает.

Светлана Ивановна вскакивает со стула, стоящего рядом с кроватью сына, направляется ко мне — ее движения резкие, порывистые. Она быстро подлетает ко мне. Я невольно отступаю, ожидая упрека, ледяного взгляда, вопроса: “Как ты смеешь здесь появляться?”.

Но ничего такого я в свой адрес не слышу, наоборот, Светлана Ивановна в один шаг преодалевает разделяещее нас расстояние и крепко-крепко обнимает. Так крепко, что у меня перехватывает дыхание. Ее руки дрожат, она прижимает меня к себе, как когда-то, давно, после моих первых сложных операций, после того страшного гололеда, когда казалось, что моя карьера рухнула. Ее волосы пахнут знакомыми духами — нежными, цветочными.

— Спасибо, — шепчет она горячо, прерывисто, прямо у моего уха. — Спасибо, Оленька. Спасибо тебе большое, что спасла моего сына.

Слова бывшей свекрови, ее объятие, этот знакомый запах — все это обрушивается на меня лавиной. Профессиональная броня, гнев, обида трещат по швам и рассыпаются в прах. Комок подкатывает к горлу, предательски щиплют глаза.

Я стою окаменевшая, не в силах пошевелиться, не в силах ответить на объятие, лишь чувствуя, как по моей спине бегут мурашки, вызванные легкими судорожным вдохами Светланы Ивановны. Она… плачет? Плачет и держит меня, как самое дорогое, что у нее сейчас есть. Как ту самую Оленьку, которая когда-то была частью ее семьи.

А где-то за спиной, со своей больничной койки, на нас взирает Денис. Молчит. Невольно поднимаю на него взгляд и вижу, как в его зеленых глазах, таких усталых и глубоких, отражается что-то невыносимо сложное. Стыд? Облегчение? Или та самая старая боль, которая когда-то разъела нас обоих изнутри?

Не знаю… как и не знаю, сколько проходит времени, прежде чем мне удается взять себя в руки и отстраниться от Светланы Ивановны. Отступаю на шаг, заглядываю в лицо женщины.

Она почти не изменилась. Все та же худощавая фигура, светлые волосы с благородной сединой, уложенные в аккуратную прическу, но... да, морщинок у глаз и у рта прибавилось. Они даже стали глубже. Интересно, из-за чего? Из-за горечи? Из-за бессонных ночей? Кажется, я никогда не узнаю, поэтому решаю выбросить ненужные мысли из головы и переключаюсь на образ женшины. Одета мою бывшая свекровь с привычной ей элегантной простотой: светло-бежевый джемпер из тонкой шерсти, темные брюки, на шее — нитка жемчуга. Все так знакомо, так... больно.

— Не за что, — выдыхаю я, смущенно отводя взгляд. Голос звучит хрипло, кажется чужим.

— Ой, есть за что! — Светлана Ивановна тут же хватает меня за руку, крепко, как будто боится, что я испарюсь. — Есть за что, Оленька. Денис же мой сын. Мой мальчик... — ее голос срывается. Она тянет меня к маленькому диванчику у стены. Усаживает силой. Сама опускается рядом, садится вплотную. Руку мою так и не отпускает, сжимая в своей, будто я — спасательный круг. — Так расскажи мне все. Как ты все это время поживала? Что нового? Я хочу знать все-все!

Близость Светланы Ивановны, тепло, исходящее от нее, родной запах духов и чего-то еще, неуловимо домашнего, вызываю у меня бурю эмоций. Сердце трепещет внутри грудной клетки, как пойманная птица. Светлана Ивановна всегда была мне как мать. Настоящая, та, о которой я мечтала, которую потеряла слишком рано — мама умерла от сердечного приступа, когда я училась в школе. Бабушка, воспитавшая меня, “ушла” после долгой болезни уже на втором курсе меда. Я осталась одна. Совсем одна. И когда Денис привел меня в дом своих родителей, а Светлана Ивановна открыла объятия, назвав “доченькой”... Это было чудом.

Ощущение дома, семьи, безусловного принятия — все это я потеряла вместе с Денисом. Его измена украла не только мужа, но и мать. И вот она здесь. Держит мою руку. Называет “Оленькой”. А я… не чувствую облегчения. Только старую, застарелую боль, разрывающую грудь на части. Как же я скучала по этому теплу. И как же тяжело, что оно снова здесь, напоминая обо всем, что разрушено.

— Все хорошо, — говорю отстраненно, уставившись на свои туфли. Белый халат кажется вдруг нелепым, лишним. — Работаю.

— Я это вижу! — Светлана Ивановна оживляется, ее глаза блестят слезами и чем-то еще — гордостью? — И как же я рада, что Денис попал именно к тебе на стол. Он всегда говорил, что ты потрясающий доктор. Хирург! И вот мы видим подтверждение. Ты спасла ему жизнь, — она сжимает мою руку сильнее. — Не зря сын тогда уговорил тебя не бросать свою мечту, наверное, чувствовал, что она сыграет ему на руку однажды.

Мои щеки пылают. Хочется вырвать руку, встать, убежать. Сказать, что не вынесу этих воспоминаний, этого “он всегда говорил”. Но я прикована к дивану не только хваткой свекрови, но и какой-то немой виной. Вот только я не чувствую себя виноватой. Тогда кому она принадлежит?

— У нашей Оли призвание спасать жизни, — раздается тихий, но отчетливый голос с койки. Денис смотрит на нас. Его лицо все еще бледное, но в глазах появляется тень той старой уверенности. — Я всегда это знал.

Слово “нашей” больно режет по раненому и до конца не зажившему сердцу. Как он смеет?

— Конечно, призвание! — подхватывает Светлана Ивановна, оборачиваясь к сыну, а потом снова ко мне. Ее взгляд становится более участливым, проницательным. — А в личной жизни, как у тебя? Нашла себе кого-нибудь? Ты же у нас видная девушка, красивая, — она ласково похлопывает меня по руке. — У вас с Дениской не сложилось, но ты же должна быть счастлива, а не только гробить себя на работе.

Щеки горят уже не от смущения, а от жгучего стыда и паники. Куда деться? Куда спрятаться от этого вопроса, заданного здесь, при Денисе?

— Мама! — Денис пробует приподняться, морщась от боли. Его голос звучит предостерегающе, устало.

— Что “мама”? — Светлана Ивановна бросает на него быстрый, но твердый взгляд. — Я имею право знать, мы же с Олей не чужие. Она столько времени была для меня дочерью и останется таковой, неважно, вместе вы или нет, — бывшая свекровь поворачивается ко мне, ее взгляд мягкий, но настойчивый. — Так что? У тебя есть кто-то?

Открываю рот. Закрываю. Снова открываю. Воздух не идет. Горло сжато тисками.

— Я... я... я... — выдавливаю из себя жалкое бормотание. Глаза невольно мечутся, цепляясь за Дениса. Он смотрит на меня. В его взгляде нет насмешки, нет злорадства. Там что-то тяжелое. Почти... сочувственное? Скрытый интерес? Или это мне кажется?

Благо, отвечать не приходится. Дверь палаты с легким скрипом распахивается. На пороге появляется Павел Денисович. Он выглядит, как всегда, солидно, даже в больничных стенах: темный пиджак поверх рубашки, брюки с четкими стрелками. Но на лице бышего свера отражется усталость, глубже обычного залегшая в складках у глаз и рта. Он делает шаг внутрь.

И тут за его спиной, цокая острыми каблучками по линолеуму, появляется она.

Девушка. Лет тридцати, не больше. Стройная облегающем нежно-розовом платье с длинными руковами. Ее темные волосы убраны в высокий, безупречный пучок. Макияж безукоризненный, подчеркивающий большие карие глаза и скулы. Она мгновенно оценивает обстановку в палате взглядом, потом улыбается Павлу Денисовичу — теплой, интимной улыбкой — и берет его под руку, жмется к мужскому боку. Движения девушки плавные, уверенные, полные права на это место рядом с моим бывшим свекром.

Павел Денисович кладет свою ладонь поверх ее руки на своем локте. Легко, привычно. И только потом его взгляд, тяжелый и усталый, оказывается на нас — на застывшей Светлане Ивановне, на мне, на Дениса на койке. В палате повисает тишина, густая и ледяная, нарушаемая лишь назойливым пиканьем монитора.

Если бы я могла сохранить самообладание, то обязательно сделала бы это, но столь простая опция оказывается мне недоступна. Мои глаза буквально вылезают из орбит. Какое-то время я смотрю на Павла Денисовича, а потом перевожу изумленный взгляд на Светлану Ивановну. Ее лицо превратилось в каменную маску. Губы сжаты в тонкую белую линию, пальцы впиваются в спинку стула, будто пытаются сломать пластик. Воздух в палате густеет, пропитываясь ледяным электричеством. Даже монитор Дениса будто замолкает на секунду, подавленный тяжестью тишины.

— Папа, что ты здесь делаешь? — наконец процеживает Денис. Его голос хриплый, но резкий. Он приподнимается на локте, игнорируя боль, его взгляд пригвожден к отцу и девушке, которая, как пиявка, прилипла к Павлу Денисовичу. Ее рука на его руке кажется мне ножом, воткнутым в спину Светланы Ивановны.

Павел Денисович медленно поворачивает голову к сыну. Его лицо больше напоминает гранитную глыбу, но в глазах — сейсмограф, фиксирующий боль, гнев, разочарование.

— К тебе вообще-то пришел, — голос бывшего свекра низкий, раскатистый, но с опасной трещиной. — Мой единственный сын попал в аварию, а мне никто не удосужился сообщить. Если бы главврач этой клиники не был бы моим хорошим знакомым, я бы так и остался в неведении, — он бросает пренебрежительный, режущий взгляд на Светлану Ивановну. — А если бы он умер, тоже мне ничего не сказала бы? И на похороны не пригласила бы?

— Папа! — Денис пытается приподняться выше, но боль сгибает его пополам. Он хватается за живот, гримаса искажает лицо.

— Денис в порядке, — отчеканивает Светлана Ивановна. Ее голос ледяной, ровный, но я вижу, как дрожит ее рука на спинке стула. — Похороны устраивать не нужно. Можешь не переживать, ничего у тебя просить не буду, ни денег, ни помощи. Нам вообще ничего от тебя не нужно. Сами справимся, — она делает паузу, ее взгляд скользит по девушке, льнущей к Павлу, и в нем вспыхивает такая ненависть, что мне становится жутко. Светлана Ивановна даже кулаки стиснула, ногтями впиваясь в ладони. — Поэтому можешь уходить и продолжать жить свою лучшую жизнь...

— Не переживайте, мы живем, — вдруг вставляет девушка. Ее голос зучит, как сладкий сироп, капающий на раскаленные угли. Она улыбается Светлане Ивановне, но в этой улыбке отражается торжество и яд. — Вон планируем Дениске сделать братика или сестренку, — она ласково поглаживает живот. — Не хорошо было бы, если бы ваш сын не увидел нашего.

— Хватит! — рев Дениса рвет тишину. Бывший муж бьет кулаком по койке, игла в его вене дергается. — Если вы не заметили, я в порядке. Со мной ничего страшного не случилось, и я выздоравливаю. А для этого мне нужен покой, поэтому попрошу вас всех покинуть мою палату.

— Я вижу твое “в порядке”, — Павел Денисович не повышает голоса, но каждое слово ощущается как удар под дых всем присуствующим. Его взгляд тяжелеет, становится пронзительным. — Что произошло? Как ты оказался на операционном столе? Это из-за этой...? — он не договаривает, но его взгляд, скользящий к двери, за которой где-то там должна быть Анна, красноречивее слов.

— Неважно. Уже все равно ничего не исправишь, — Денис перебивает отца, его дыхание сбивается. В глазах вспыхивает боль не только физическая. — Да и, в любом случае, все кончено, — в голосе бывшего мужа я улавливаю странный намек, тяжелый и окончательный. Кажется, Павел Денисович его понимает. Челюсть свекра плотно сжимается. Светлана отводит взгляд.

— Но ты мог умереть! — голос Павла Денисовича впервые за то время, пока он находится в палате, дает трещину, обнажая сырую, незнакомую боль под маской сдержанности.

— Я жив, — Денис делает глубокий, прерывистый вдох. Его взгляд находит меня, застрявшую на диване рядом с бывшей свекровью. В зеленых глазах бывшего мужа появляется сложная смесь из благодарности, стыда, чего-то еще, что я не могу определить. — Оля меня спасла.

Павел Денисович медленно поворачивает голову ко мне. Его обычно бесстрастное лицо смягчается на долю секунды, показывая мне тень тепла и признательности. Но послабление длится лишь мгновние. Гранитная маска вновь возвращается.

— Спасибо, — произносит Павел Денисович тихо, но весомо. После чего коротко кивает, по-деловому, но искренне. — Хорошо, что ты тут оказалась.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Смущение смешивается с горечью. Бывший свекр благодарит меня за спасение сына, который разбил мне сердце. Ирония судьбы — циничная и безжалостная.

— Не за что, — выдавливаю я, отводя взгляд. — Это моя работа.

— Которую ты могла не выполнять, и ничего тебе не было бы, — замечает Павел Денисович. Его взгляд острый, понимающий. Он прав. Я могла отказаться. Сослаться на конфликт интересов. Попробовать передать Дениса другому хирургу. Но не сделала этого. И свекр знает почему? Или просто констатирует факт? Говорить Павлу Денисовичу, что он прав, не буду. Молчу.

— Достаточно! — Светлана Ивановна встает. Ее фигура кажется выше, хрупкая, но наполненная ледяной решимостью. Она — щит между сыном и бывшим мужем. — Ты убедился, что с Денисом все в порядке, теперь можешь уходить. Ему сейчас отдыхать надо.

— А ты значит, останешься? — Павел Денисовчи бросает взгляд, полный старой боли и вызова, на жену.

— Я его мать.

— А я отец.

Напряжение в палате достигает критической точки. Денис бледнеет еще больше, его рука сжимает край одеяла. Пульс на мониторе учащается, цифры давления ползут вверх. Это плохо. Очень плохо. Адреналин резко бьет по венам. Я — врач. Эта палата — моя территория. Пациент — мой приоритет. Нужно действовать. Сейчас.

— А я его лечащий врач! — мой голос звучит громче, резче, чем я планировала. Все взгляды мгновенно прилипают ко мне. — И я попрошу уйти всех. Сейчас же, — встаю, делаю шаг вперед, перекрывая пространство между враждующими сторонами. Мой взгляд скользит по Павлу Денисовичу, по его спутнице, по Светлане Ивановне. — Вы хотите, чтобы вашему сыну стало хуже? Чтобы его давление подскочило еще выше? Чтобы швы разошлись? Он после тяжелейшей операции и массивной кровопотери! Ему нужен покой, а не семейные разборки!

Светлана Ивановна открывает рот, чтобы возразить. Павел Денисосвич хмурится.

— Но я... — начинает свекровь.

— Никаких “но”! — рублю я. Профессиональная власть звучит в каждом слове. — Или вы все немедленно выходите, или я вызываю охрану и вас выведут. И тогда о визитах к пациенту можно будет забыть на ближайшую неделю. Выбирайте.

Воцаряется тяжелое молчание. Павел Денисович первым разворачивается. Его лицо становится непроницаемым. Он слегка подталкивает девушку к выходу.

— Пошли, Соф.

Светлана Ивановна бросает на меня обиженный, уязвленный взгляд. Но видит мою непреклонность, видит цифры на мониторе сына и сдается. Она тяжело вздыхает, кивает мне, потом Денису и, не глядя на Павла Денисовича, выходит следом. Дверь закрывается. Но не успевает заглушить последние выстрелы:

—...ничего не изменилось, Света! Ты все та же истеричка! — рычит Павел Денисович, приглушенно, ядовито.

—...а ты все тот же подлец! Притащил сюда эту... куклу! Нарочно? Чтобы уколоть? — отвечает Светлана Ивановка, ее голос дрожит от гнева и слез. —...она собралась Дениске братика родить? Ха! Где твои мечты о внуках?..

Голоса затихают, удаляясь по коридору. В палате снова воцаряется тишина, нарушаемая только учащенным пиканьем монитора и тяжелым дыханием Дениса. Бывший муж в какой-то момент откинулся на подушки, закрыл глаза. Кажется, все силы его покинули.

Я подхожу к монитору, машинально проверяю показатели. Давление высоковато, пульс частый. Но в принципе его состояние стабильно. Снова обращаю взор на Дениса.

— Спасибо, — выдыхает он, не открывая глаз. Как он понял, что я на него смотрю?

— Что тут только произошло? — спрашиваю я, не в силах сдержать любопыство. Подхожу ближе к койке. — Почему твои родители так себя ведут? И кто эта девушка? Она что, действительно...? — не могу договорить. Мысль кажется дикой.

Денис медленно открывает глаза. В них с легкостью читается бездонная усталость и горечь давно знакомого ада.

— Это девушка пассия моего отца, — говорит он тихо, ровно. Каждое слово падает, как камень в колодец прошлого. — София. Ей тридцать два, — Денис делает паузу, смотрит куда-то в потолок, избегая моего взгляда. — В тот день... в тот день, когда ты объявила, что мы разводимся... — он делает болезненный вдох, —...отец тоже попросил развода у моей матери. Прямо за этим же столом. Прямо после того, как ты ушла.

Похоже, сегодня день потрясений. Иначе как объяснить тот факт, что я в который раз за пару минут едва не роняю челюсть на пол и во все глаза смотрю на бывшего мужа. Мне требуется несколько очень долгих секунд, чтобы попытаться вернуть себе хоть долю самообладания. Плохо получается, но все-таки удается выдавить из себя:

— Что? Как?

— А вот так, — хмыкает бывший муж.

Он отводит взгляд к окну. Делает вид, что абсолютно расслаблен, но я то вижу, как по его лицу гуляют желваки. Внутри у Дениса буквально бурлят эмоции. Это видно невооруженным взглядом.

Где-то в глубине своего сознания я понимаю, что это все не мое дело. По-хорошему, мне нужно сделать то, зачем я пришла. и убраться подальше от Дениса. Но я не могу заставить себя сделать си шага. Можно, списать мое поведение на банальное любопытство. И я это придерживаюсь этой стратегии, пока бывший муж не начинает говорить:

— Папа решил, что тридцать лет — это слишком много для одной женщины, ему нужно в этой жизни попробовать что-то еще, пока есть время и он в самом расцвете сил. Не знаю, что на него нашло. Хотя… возможно, это все кризис среднего возраста.

Сказать, что я удивлена — это ничего не сказать.

Перед глазами встают картины из прошлого: Павел Денисович и Светлана Ивановна. Казалось, они вылиты из одного куска стали. Идеальные партнеры. Я видела, как он приносил ей кофе в постель по утрам, как она поправляла ему галстук перед важными встречами, как они обменивались понимающими взглядами за обеденным столом, когда мы с Денисом начинали спорить о чем-то несущественном. Видела, как он целовал ее в висок, проходя мимо, как она нежно гладила его по руке, когда он выглядел уставшим. Родители Дениса излучали такое спокойное, глубокое счастье, такую уверенность в своем выборе, что мне, сироте, мечтавшей о такой же крепкой семье, их незримая связь казалась недостижимым идеалом. Эталоном. Доказательством, что настоящая любовь существует и может длиться десятилетиями. Я так хотела, чтобы у нас с Денисом было так же… (прим. от автора — история про родителей Дениса тут).

— Я поверить не могу, — тихо вырывается из меня. Голос звучит хриплым, чужим.

— Никто не мог, — Денис смотрит на меня со смесью печали и разочарования. — Мы с Лизой тоже были в шоке, когда родители все-таки развелись. Но видимо, — он делает паузу, подчеркивая каждое слово, — ни один брак не вечен.

Удар нанесен точно мне в сердце.

Больно. Обидно. И чертовски несправедливо.

— То, что наш брак развалился — это не моя вина, — парирую я, стараясь говорить ровно, но внутри все сжимается от гнева.

— А кто подал на развод? Я что ли? — бросает Денис, его зеленые глаза вспыхивают.

— А кто связался со бывшей? Я, по-твоему? — не уступаю, чувствуя, как щеки заливает жар. Картины из “Карлтона” — зеркальный лифт, Аня в объятьях моего мужа — снова стоят перед глазами.

— Ты видела, как я с ней “связывался”? — резко перебивает Денис. Вызов в его взгляде все тот же… как тогда, в ресторане.

— Ты сам все подтвердил, когда я спрашивала! — повышаю голос, несмотря на все старания. Чувствую себя загнанной в угол. — Не говоря уже о том, что у тебя на шее был след от помады в тот день!

Денис хмурится. Искренне? Играет? Его взгляд становится рассеянным, словно он в самом деле пытается вспомнить тот злополучный вечер. Бывший муж проводит пальцем по своей шее сейчас, будто ища невидимую отметину. Эта секундная передышка — как глоток свежего воздуха. Хватаюсь за него, словно утопающий за соломинку. Нужно остановить этот маховик. Сейчас. Пока не стало еще больнее.

— Все, хватит, — говорю, делая шаг назад, создавая дистанцию. Голос стараюсь сохранить твердым, непоколебимым. — То, что было в прошлом, пусть остается в прошлом. И как я вижу, — добавляю с едва уловимой горечью, глядя на дверь, за которой скрылась Светлана Ивановна, — у тебя с Аней сейчас все хорошо. Поэтому нечего бередить старые раны.

Денис явно выглядит недовольным. Стоит бросить на него мимолетный взгляд, вижу, как сжимаются его губы, как вспыхивает протест в глазах. Но он слишком хорошо меня знает. Знает этот тон. Знает, что дальше будет только стена. Поэтому меняет тактику. И тему.

— Ты ведь пришла, чтобы мне люлей вставить? — ухмыляется он внезапно, старая, кривая усмешка трогает уголки его губ. Сейчас он напоминает того Дениса, который мог разрядить любую ситуацию дурацкой шуткой.

Я попадаюсь на провокацию.

— Да! — выпаливаю. И тут же ловлю себя на мысли, что Денис как раз этого и добивался. Чертов гад, всегда умел выбить почву из-под ног. — Нет. Да плевать, — сдаюсь, делаю глубокий вдох, выдох, пытаясь сбросить напряжение. Возвращаюсь к главному. — Я не буду тебя лечить.

— Будешь, — парирует он мгновенно. Спокойно. Уверенно. Словно констатирует факт.

— Не буду! — настаиваю.

— Будешь, — повторяет он, не моргнув глазом.

— Нет!

Денис сощуривает глаза, в них появляется опасный блеск:

— Тогда я выписываюсь!

Муж начинает подниматься. Резко. Неуклюже. Его лицо искажается от внезапной боли в животе, но он упрямо отталкивает одеяло, пытаясь спустить ноги с кровати. Идиот! Безумный, упертый идиот!

— Ты идиот, тебе нельзя вставать! — выкрикиваю я, подлетая к койке раньше, чем осознаю, что делаю. Мои руки ложатся ему на плечи, мягко, но решительно надавливая, укладывая обратно на подушку. Под пальцами чувствую тепло его тела, напряжение мышц. Слишком близко. Слишком знакомо.

— Только от тебя зависит, буду ли я лежать в этой кровати, — шипит он, глядя на меня снизу вверх. Боль в его глазах смешана с вызовом. — Мне нужен самый лучший врач, а это ты. Больше никому я не доверюсь.

— В кого ты такой упертый? — бормочу я, отводя руки, словно обожженная. Отступаю на шаг.

— В отца, — отвечает он просто. И в этой простоте — целая история. История сына, который всю жизнь пытался заслужить одобрение такого же упрямца.

Смотрю на Дениса. На его бледное, осунувшееся лицо с тенью бороды. На упрямый подбородок. На глаза, в которых, несмотря на боль и слабость, горит все тот же огонь. И чувствую, как сопротивление тает. Опасное, глупое чувство. Но…

— А если я тебя угроблю, решив отомстить? — роняю я напоследок… полушутя... полусерьезно.

Денис смотрит на меня. И вдруг его губы растягиваются в той самой, знакомой до боли, кривой улыбке.

— Значит, так тому и быть. А вообще… если бы ты хотела, то уже сделала бы это, когда я был на операционном столе в твоем полном распоряжении. Но-о-о, как мы выяснили, — он делает многозначительную паузу, его взгляд кажется игриво-вызывающим, — мои яйца на месте…

Я не выдерживаю. Прыскаю со смеху. Неожиданным, глупым, срывающимся звуком, который эхом отдается в стерильной тишине палаты. Денис тоже улыбается, по-настоящему, впервые за все это время. Старые шутки. Старые раны. Все смешалось.

Но смех обрывается резким, требовательным звоном моего рабочего телефона в кармане халата.

Предстоящая операция напоминает о реальности. О моей жизни, которая крутится не вокруг Дениса Волкова.

— Мне пора, — говорю я, резко разворачиваясь к двери. Нужно уйти. Сейчас же. Пока не сделала еще одну глупость.

— Так ты будешь меня лечить или мне собирать вещички? — голос бывшего мужа останавливает меня у самого порога. Я замираю, не оборачиваясь. — Но предупреждаю тебя сразу, — добавляет он, и в его тоне снова появляется чертова самоуверенность, — если я умру от какого-то сепсиса, это будет на твоей совести.

Стою спиной к нему. Секунду. Еще одну. В голове мелькают Катины слова об угрозе Дениса выписаться, вспоминаю его упрямство, его глупую шутку про яички, его слабость сейчас. Не могу забыть и об отце бывшего мужа, который сказал “спасибо”. И про Светлану Ивановну, которая обняла меня как родную, тоже помню.

Выдыхаю. Качаю головой, чувствуя поражение.

— Буду, — роняю я в пространство перед собой и выхожу в коридор, хлопнув дверью чуть громче, чем нужно. Не хочу видеть победное выражение лица Дениса. Не хочу вообще ничего видеть.

Делаю несколько шагов по пустынному коридору, пытаясь загнать обратно вырвавшиеся наружу эмоции. Глупо. Опасно. Но что поделать? Я врач.

В кармане халата тихо вибрирует телефон. Приходит сообщение. Достаю гаджет машинально, все еще кипя.

На экране горит имя: “Денис”.

Хмурюсь, но все-таки открываю сообщение и… чуть не роняю телефон, когда читаю:

“Ты так и не ответила на вопрос моей матери. У тебя кто-нибудь есть?”

“Ты ответишь?”

“Ау!”

“Мы все равно скоро встретимся, и я задам этот вопрос тебе прямо в лицо!”

“Ты никуда от меня не денешься!”

Все эти сообщения пришли ко мне, пока я была на операции. Сейчас же сидя в своем кабинете и читая их, я никак не могу сделать нормальный вдох. Глаз от экрана отвести тоже не удается. С каких это пор Денис решил, что имеет права мне писать? От него не было ни слуха ни духа последние три года, а теперь он объявился и думает, что я буду вести с ним светские разговоры? Либо дело в том, что я спасла ему жизнь, и он решил, что теперь прощен за то, что натворил три года назад? Если так, тогда он крупно ошибается. Да, я согласилась быть его лечащим врачом, но не более. Не говоря уже о том, что мое согласие означает, что никаких чувств к бывшему мужу у меня нет и быть не может. Иначе бы я нарушила не только врачебную этику. И почему это я не заблокировала его три года назад? Хотя... наверное, не поздно это сделать сейчас? Вот только стоит занести палец над экраном, он отказывается опускаться. Ну и к черту! Блокирую телефон и бросаю телефон обратно на стол. Меня ждет еще одна сложная операция, потом нужно будет проведать своих пациентов и можно домой. Перерабатывать как-то совсем не хочется, как и оставаться на ночь в больнице, хотя раньше я часто так поступала.

Но теперь в одном здании со мной находится бывший муж и это неплохо влияет на меня и мое нежелание жить в больнице. Мне вон, например, нужно убраться дома, а то там приличным слоем заросло. С этой “воодушевленной” мыслью я выпиваю стакан воды и выхожу из своего кабинета, не забыв его запрет. В операционной я отключаюсь от всего мира.

Операционная.

Здесь все иначе. В этой маленькой комнате мир будто перестает существовать. Резкий запах антисептика, холодный металл инструментов, монотонный гул аппаратуры — отвлекают меня от будничных забот, заставляя думать лишь о важном — о спасении жизни… о здоровье своего пациента. Здесь я не Оля Волкова, с ее разбитым сердцем, обессиливающими сообщениями бывшего мужа и встревоженным взглядом бывшей свекрови. Здесь я — доктор Волкова, холодная и умеющая принимать решения за доли секунды. Руки в стерильных перчатках, глаза за щитком маски, сознание сужено до яркого пятна в операционной — поля под лампами. Мир за стенами этой комнаты перестает существовать. Время исчезает. Есть только ткань, сосуд, разрез, задача. Четкая, конкретная, поддающаяся контролю. Здесь нет места сомнениям или эмоциональным бурям. Здесь царит абсолютная ясность: цель, путь, действие. Каждое движение рук — отточенное, уверенное. Каждое решение — взвешенное, необходимое. Здесь я на вершине. Здесь я полностью владею ситуацией, собой, исходом. Операционная — это мое царство. Моя стихия. Здесь я цельная, сильная, неуязвимая. Здесь я дышу полной грудью, каждая клетка моего тела наполнена сосредоточенной энергией, холодной и чистой, как скальпель. Страхи, обиды, вопросы Дениса — все это мелкая рябь на поверхности, не способная проникнуть в глубину целого океана концентрации и мастерства. Здесь я спасаю жизни. Здесь я — сама суть профессии, воплощение точности и надежды. И это чувство… оно лучше любой терапии, любого забвения. Оно очищает.

Жаль, что не проходит для меня бесследно.

Ведь, когда операция успешно заканчивается, я буквально выползаю из операционной. Сил нет от слова совсем. Ноги ватные, спина ноет, веки налиты свинцом. Адреналин, державший на плаву, схлынул, оставив лишь пустоту и огромную давящую на плечи усталость.

На автомате плетусь в душ для персонала. Ледяная вода бодрит на секунду, смывая запахи крови и пота, жаль, что не глубокое изнеможение. Радует только то, что когда я переодеваюсь в чистую форму, чувствую себя “посвежевшей”, даже несмотря на то, что движения остаются медленными, вязкими. Голова гудит. Все, чего мне хочется очутиться на горизонтальной поверхности. Немедленно.

Иду в свой кабинет, чтобы забрать вещи и наконец-то пойти домой. Чувствую, великие планы по уборке квартиры благополучно канут в Лету. Сегодня, как и вчера, меня ждет только один план действий — рухнуть на кровать и провалиться в бездну сна, как только голова коснется подушки. И если честно, этот вариант развития событий воодушевляет гораздо больше, чем любая уборка. Мысль о кровати, тишине и темноте ощущается словно бальзам, вылитый на душу. Даже немного сил появляется — организм явно желает, чтобы я достигла “священной” цели как можно скорее. Я почти порхаю по коридору — ну, насколько это возможно после двух сложных операций, — умудряюсь кинуть пару ободряющих фраз встречным медсестрам, пробежаться по пациентам, проверить их показатели, сделать назначения. Мне даже везет, когда заглядываю к Денису — его на месте не оказывается, поэтому я прошу Катю заглянуть к нему, потому что сама валюсь с ног. Подруга с хитрой ухмылкой соглашается, но я игнорирую лукавство блеснувшее в ее глазах. В голове крутится только одна фраза “цель близка”, и я срываюсь с места, несусь по коридору в нужном направлении. Еще пара поворотов и…

Вот он… мой кабинет. Родная дверь, за которой сумка, куртка и выход в свободный мир.

Жаль, что все воодушевление мигом схлынывает. Испаряется, словно по щелчку пальца, как только взгляд мой падает на фигуру, прислонившуюся к стене рядом с моей дверью. Первое, что вижу — темные волосы, спадающие с плеч. И этого оказывается достаточно, чтобы понять, кто ко мне пожаловал.

Девушка, которая разрушила мою жизнь и преследовала меня в кошмарах.

Анна Соколова.

Именно она стоит у двери моего кабинета, скрестив руки на груди. Не проходит и мгновения, как она поднимает голову, и ее карие глаза оказываются на мне. Девушка смотрит на меня пристально, без тени смущения. В глазах с легкостью читается ожидание. И что-то еще… вызов? Уверенность? Вот только все это блекнет, когда я замечаю ее бледность, синяк под глазом, царапину на щеке. Но даже несмотря на неприглядный внешний вид, нужно пригнать, держится Анна Соколова прямо, почти гордо.

Мое сердце делает болезненный кувырок, застревая где-то в горле. Кровь отливает от лица. Дыхание снова становится прерывистым, поверхностным.

“Что ей нужно? Сейчас? Здесь? Когда я едва стою на ногах?” — вопрос за вопросом мелькает в голове.

Требуется все мое самообладание, чтобы не поддаться желанию “развернуться и не сбежать куда подальше”. Вряд ли эта дамочка смогла бы догнать меня после пережитой аварии. Но благо, глупые мысли отступают, когда я вижу, как она поднимает голову еще выше и вперивает в меня еще более пристальный взгляд. Черт! Перед этой особой точно нельзя проявлять свою слабость! Она и так многое у меня забрала. Свою гордость я ей не отдам!

Делаю глубокий, звенящий в тишине коридора вдох. Напоминаю себе, кто я — врач, хирург! После чего отталкиваюсь от пола и иду прямо к своей двери, рядом с которой устроилась “помеха” в человеческом обличье.

Зубчики ключа, который я все это время зажимала в руке, больно впиваются в ладонь. Скованность распространяется по всему телу, когда я подхожу к кабинету и останавливаюсь напротив успевшей выпрямиться любовницы моего бывшего мужа.

— Вам что-то нужно? — перехожу сразу к делу, ледяной тон режет воздух.

— Да... — только и успевает начать она.

— Тогда обратитесь к своему лечащему врачу, — рублю, обходя ее и вставляя ключ в замочную скващину. Я и так уже занимаюсь лечением своего бывшего мужа, отвечать за жизнь его пассии точно не собираюсь. На Анну не смотрю, но кожей чувствую ее взгляд, тяжелый и неотступный. Поворачиваю ключ.

— Я вообще-то по личному вопросу, — раздается за моей спиной, как раз когда я толкаю дверь.

Замираю. Жар, резкий и неприятный, заливает шею, лицо. Вот что-что, а обсуждать личное с этой... Анной, я уж точно не буду.

— У меня сейчас нет времени, — бросаю через плечо, шагая внутрь. — И никогда не будет. Вернитесь в свою палату.

Вот только запереться в кабинете, как изначально планировала, мне не удается. Анна с удивительной для ее состояния прытью протискивается в щель между мной и дверью и заявляет четко, глядя мне прямо в глаза:

— Во-первых, меня выписали. А во-вторых, хочешь ты того или нет, но тебе придется поговорить со мной.

Хватаю ртом воздух. Возмущение душит. Руки сами сжимаются в кулаки. Нужно силой вытолкнуть наглую особу в коридор, но… чертово любопытство не дает сделать последний шаг. Эта черта когда-нибудь меня погубит. Вот только я не могу отрицать, что мне очень интересно узнать, что такого может сказать мне эта дамочка? Что такого важного, раз приперлась ко мне в конце рабочего дня? Да-а-а-а мне ужасно любопытно, хоть я и корю себя за это.

— У тебя десять минут, — цежу сквозь стиснутые зубы, направляюсь к своему рабочему креслу.

Анна без приглашения идет следом, опускается на стул для пациентов напротив. Садиться, чуть съежившись, перебирает край своей кофты. Минута тягостного молчания.

— Время идет, — напоминаю я сухо, опускаясь на кресло и откидываясь на его спинку. Усталость давит, но я держусь.

Анна вздрагивает, поднимает голову. В ее глазах появляется смесь решимости и страха.

— Я пришла попросить тебя оставить Дениса в покое, — выпаливает она на одном дыхании.

Мои бровь взлетают.

Неожиданный ход. Нелепый. Горький смешок сам вырывается из меня. Показываю ей левую руку, где на безымянном пальце давно уже пусто.

— Если ты не заметила, я уже давно это сделала, — в каждое слово вкладываю столько сарказма, сколько получается из себя выдавить.

— Но я же вижу, как ты на него смотришь! — резко, с надрыом заявляет Анна. — А у меня... у меня кроме него больше никого нет. Ты не представляешь, как он для меня важен!

Сарказм переполняет меня.

— Так важен, что ты его уже однажды бросила, — бросаю ей в лицо. — Ради мажора на “Феррари”, если мне память не изменяет.

Анна вздрагивает, но не проходит и мгновения, как ее лицо искажает злость, моментальная и яростная.

— Да, я однажды совершила ошибку! — шипит она. — Люди имеют свойство ошибаться, если ты этого не знаешь! За свою я поплатилась сполна...

— Поплатилась? — выгибаю бровь, ловя это странное слово.

Анна отводит взгляд. Ее пальцы впиваются в колени. Голос становится тише, хриплее.

— Да... мой муж... он оказался не таким, каким я считала его изначально… — она опускает взгляд на свои сцепленные руки, лежащие на коленях. — Если быть краткой, то он был еще тем контролирующим тираном, — выдает и поднимает на меня глаза, в которых светится жажда получить желаемое. А это “желаемое”, как я понимаю, мой бывший муж, судя по ее следующим словам: — Денис же меня спас от него! Помог… избавиться от этого гада, который не хотел оставлять меня в покое. Ты хоть понимаешь, как для меня это важно?

— Я тебе очень сочувствую, — говорю честно, голос звучит чужим. — И рада, что Денис тебе помог. Но я тут при чем? — спрашиваю прямо. Чего она хочет от меня?

Анна выпрямляется. Прежняя уверенность, чуть подорванная откровенностью, возвращается в ее осанку. Глаза девушки снова становятся жесткими.

— При том, что сейчас Денис тебе очень благодарен за операцию, но это единственные чувства, которые он к тебе испытывает, — заявляет она четко, как будто зачитывает приговор. — Он мой, понимаешь? Мой! И всегда был моим! Не строй иллюзий. Не пройдет много времени, прежде чем мы поженимся, а ты снова окажешься у разбитого корыта, — Анна встает, смотрит на меня сверху вниз. — Поэтому лучше уйди в сторону сейчас. Так будет лучше для тебя самой. Поверь мне. В общем, подумай о том, что я тебе сказала. Я, вообще-то, тебе только добра желаю.

Пару секунд она стоит и смотрит мне в глаза, словно пытается через них прямо в мою голову вложить какую-то прописную истину, а потом, не дожидаясь моего ответа, разворачивается и выходит в коридор, прикрыв за собой дверь.

Я же остаюсь сидеть на месте. Оцепеневшая. В голове — настоящая каша.

Вот только несмотря на бардак, в который превратились мои мысли, понимаю — что-то не складывается. Откуда взялось столь настойчивое желание Анны избавиться от меня, если она уверена, что Денис ее? Мучаюсь этим вопросом, какое-то время, преже чем тишину кабинета не разрывает вибрация телефона на столе.

Приходит сообщение. Даже несмотря на нехорошее предчувствие, сковывающие изнутри, все равно беру гаджет и читаю послание… от Дениса:

“ Неужели ты оставишь меня в неведении на всю ночь?”

Сразу понимаю, что именно он хочет знать. И в какой-то момент, мне действительно хочется проигнорировать его вопрос… снова, но через мгновение осознаю — Денис же еще тот упертый баран. А мне не нужна вся эта драма, которая происходит вокруг него и… Анны. Я жажду лишь одного — чтобы меня оставили в покое!

Поэтому пальцы сами начинают порхать по экрану телефона. Быстро. Почти яростно. Отвечаю Денису, не думая о последствиях:

“Да, у меня кое-кто есть”.

Следующие три дня избегаю бывшего мужа, как только могу с учетом, что я его лечащий врач.

На обходах не задерживаюсь дольше положенного. Осмотры поручаю проводить интернам — да, под моим наблюдением, но все-таки. Перевязки — это обязанности медсестер.

Да и нахожусь я с бывшем мужем в одном помещении только в присутствии кого-то. Как бы Денис ни пытался со мной пообщаться, у него ничего не получается. Я либо ускользаю под любым предлогом, либо оказываюсь в операционной… даже если это не так. Один раз бывший муж даже пытался симулировать приступ боли, но тогда меня в больнице не оказалось, поэтому ему пришлось разбираться с моим коллегой.

В общем, “операция” поменьше общаться с Денисом пока проходит успешно.

Я прекрасно понимаю, что веду себя по-детски. Но мне так надоело участвовать в разборках семьи Волковых, что я готова на все, лишь бы отстраниться от них.

Единственное, чего я не понимаю: “Зачем Денис пытается вернуться в мою жизнь?”. Он же все это время жил со своей бывшей. Зачем ему сейчас понадобилась я?

Наверное, хорошо, что все эти вопросы я не могу задать — все-таки ставить на кон свое сердце, которое и без того исполосовано шрамами, оставленными Денисом, как-то не хочется.

Да, где-то в глубине души все еще осталось желание докопаться до правды, поднять логику поступков бывшего мужа, спросить “Почему?” в конце концов, но я засовываю свое любопытство подальше.

Мало ли, какая причина заставила Дениса мне изменить. Вдруг он и правда любит Анну, как когда-то в прошлом он сказал? Станет мне от этого легче? Нет! Тогда зачем бередить старые раны? Нужно просто потерпеть пару неделек, потом Дениса выпишут и наши пути больше не пересекуться. Надеюсь, уже никогда.

Именно с помощью этих мыслей я держусь последние три дня, пока…

— И долго ты от меня будешь бегать? — голос Дениса заполняет пространство моего кабинета, в который я только-только вошла.

Единственное, что я успела сделать — распахнуть зонтик и поставить его в углу кабинета сушиться. Даже кожаная куртка все еще на мне.

— Ты меня под дверью караулил? — хмурюсь, глядя на Дениса, одетого в обычные серые спортивные штаны и белую футболку.

Скольжу по нему взглядом врача и отмечаю, что бывший муж держится за дверной косяк, что на его лбу выступил пот, а губы плотно поджаты. Слишком частое дыхание от меня тоже не скрывается. Как и бледность кожи, которую пытается спрятать борода.

Это, конечно, хорошо, что Денис начал ходить самостоятельно — ему нужно двигаться. Хотя, наверное, сразу нужно было догадаться, что он не станет лежать пластом на кровати — не тот характер. Но меня волнует другой вопрос: “Где Анна, и почему она ему не помогает?”. Благо у меня хватает ума не интересоваться вслух новыми отношениями моего бывшего мужа. Иначе, даже представить боюсь, чем бы это все могло закончиться.

— Нет, в конце коридора сидел на лавочке и ждал, когда ты появишься на работе, — как ни в чем не бывало заявляет Денис, будто в том, что он сталкерит свою бывшую жену, нет ничего особенного.

Ну и конечно, я тоже задала глупый вопрос. Если бы бывший муж стоял у моей двери, от меня факт его присутствия не скрылся бы.

Одинокая мысль о своей недальновидности — все, что я себе позволяю. Уже через мгновение натягиваю на себя профессиональную маску, игнорируя бурю внутри.

— Тебя что-то беспокоит? — спрашиваю, снимая куртку и вешая ее в шкаф.

Сердце бьется где-то в районе горла. Каждая мышца в моем теле оказывается напряжена.

Как же хорошо, что я полностью себя контролирую, иначе вздрогнула бы, когда услышала претензию бывшего мужа:

— Что с тобой не так?

Мои брови сами по себе взлетают, но стоит мне закрыть дверцу и повернуться к Денису, снова выгляжу бесстрастной.

— Если хочешь поговорить о чем-то конкретном, то загадки нам точно ни к чему. Либо объясни, что ты имеешь в виду, либо уходи, — говорю все это и направляюсь к своему рабочему столу, не удосужившись переодеться в медицинский костюм.

Лучше я останусь в джинсах и простой клетчатой рубашке, чем стану еще когда-нибудь устраивать “шоу” перед бывшим мужем.

Денис еще какое-то время стоит в дверном проеме, а потом тяжело вздыхает и проходит внутрь. Все так же молча, стиснув челюсти и немного прихрамывая, подходит к моему столу — благо с другой стороны от меня, — и с тяжелым вздохом опускается на стул.

Передвижения Денису явно даются непросто, все-таки прошло не так много времени после операции. И несмотря на его браваду, после того как он садится, ему приходится выкраивать несколько секунд на то, чтобы отдышаться.

Но уже после того, как он более или менее приходит в порядок, снова натягивает на себя маску самодовольного подлеца, который думает, что весь мир должен валяться у его ног, заявляя:

— И так, ты меня избегаешь, — не спрашивает, констатирует.

— С чего ты решил, что я тебя избегаю? — решаю сыграть в его игру, ставя локти на стол, переплетая пальцы и поверх рук глядя прямо в глаза бывшему мужу. — Если ты не заметил, я вообще-то работаю в больнице, а не развлекаюсь.

— Ну да, ну да, — Денис пытается сложить руки на груди, но видимо столь простое движение отдается болью в его теле, раз он едва заметно кривится и одну руку опускает на бедро, а вторую — на подлокотник. — Оля, ты забыла, что мы были женаты много лет, и я знаю тебя как облупленную.

— Не забыла, а еще помню, что мы три года как разведены, — парирую. — Люди меняются, Денис, — сама не понимаю, что именно этой фразой загоняю себя в ловушку.

Лишь когда глаза бывшего мужа сужаются до тонких щелочек, начинаю осознавать, что что-то не так.

— И кто же тебя изменил? — с вызовом произносит Денис. — Не твой ли новый мужчина, случайно? — выгибает бровь.

— Даже если он, тебе какая разница? — ощетиниваюсь.

— Большая, Оля. Большая, — как-то слишком… заинтересованно произносит Денис. — Все-таки мы не чужие люди. Если у тебя действительно есть мужчина, познакомь нас. Я должен одобрить его.

Профессиональная маска слетает с моего лица напрочь, рот сам по себе открывается.

Большей наглости в жизни я, конечно, еще не слышала.

— С какой это радости? — возмущенно хмыкаю, откидываясь на спинку кресла так резко, что та жалобно скрипит. Кровь приливает к щекам, пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки под столом. — Денис, ты в своем уме? Я твой лечащий врач! А ты уж точно не моя сваха! И, естественно, я не обязана отчитываться перед тобой о своей личной жизни!

Денис, ни разу не моргнув, выдерживает мой уничижительнный взгляд. В его зеленых глазах, все еще оттененных усталостью и болью, но уже с привычной дерзостью, мелькает искра провокации. Уголок рта дергается в почти неуловимой усмешке.

— Еще как обязана! Сама не понимаешь, зачем? — разводит руками, чуть шире обычного, и тут же едва заметно морщится от движения. Я лишь предупреждающе щурюсь, не только как лечащий врач, но и как бывшая жена. Это единственный ответ, который Денис от меня получает. Но, похоже, Денису моя реакция была не особа нужна, ведь он прямо жаждет объяснить, чего именно я не понимаю, поэтому выпаливает: — А вдруг он какой-нибудь извращенец? Ты же хирург, должна понимать важность проверки “биоматериала”, так сказать.

Я фыркаю, не в силах сдержать порыв возмущения.

— Ты думаешь, я бы стала встречаться с извращенцем?

Денис усмехается уже открыто, хотя и глухо, будто бережет ребра.

— Ну, за меня ты даже замуж вышла, — выгибает бровь он. — Разве это не аргумент?

Воздух с шипением вырывается из моих легких.

— Аргумент, — цежу сквозь зубы. От наглости Дениса даже голос дрожит. — Но пожалуй, я вежливо откажусь от твоей “отеческой” опеки, — встаю, стараясь выглядеть выше и холоднее, вдобавок складываю руки на груди, словно те могут послужить защитным барьером. — А еще назначу тебе другого врача. Сегодня же.

Взгляд Дениса мгновенно теряет насмешливость, становится острым, изучающим.

— И почему же? — спрашивает он тише, но с новой силой. — Может, на самом деле у тебя никого нет, и ты мне просто соврала? Поэтому боишься мне дальше в глаза смотреть?

Удар попадает точно в цель. Я чувствую, как краска заливает шею. Но всеми силами стараюсь сохранять самообладание.

— Потому что ты переходишь все границы и не можешь соблюдать субординацию, — отрезаю, поворачиваясь к компьютеру и наклонясь над столом. Делаю вид, что ищу что-то в расписании. Экран плывет перед глазами. — Я твой врач, ты мой пациент. Но ты этого, видимо, не понимаешь, поэтому пытаешься влезть в мою личную жизнь. В общем так, совсем скоро наши пути разойдутся, и ты снова станешь моим прошлым, — бросаю через плечо, стараясь вложить в слова ледяную окончательность.

Тишина в кабинете становится плотной, звенящей.

Слышу, как Денис медленно, преодолевая скованность и боль, поднимается со стула. Опирается рукой о край моего стола. Его дыхание чуть учащается от усилия или… эмоций?

— А что если я не хочу снова становиться твоим прошлым? — произносит он, оказавшись неожиданно близко. Настолько, что его дыхание обжигает мой висок. Резко выпрямляюсь и впериваю в Дениса предупреждающий взгляд, в котором без сомнений светится “не смей ко мне приближаться, я умею обращаться со скальпелем”. Но бывший муж не обращает никакого внимания на мою немую угрозу. Он как стоял, чуть наклонившись вперед, опираясь на стол с серьезным выражением лица, так и стоит. В его глаза светится что-то странное, почти… вызов? — Возможно, я хочу вернуть бывшую жену. Ты об этом не задумывалась?

Слова Денима повисают в воздухе, тяжелые и нелепые. У меня перехватывает дыхание.

— Что? — вырывается хриплый шепот. Сердце бешено колотится в груди. — Зачем?

Бывший муж даже на секунду не отводит от меня пристального взгляда. Его зеленые глаза кажется гипнотическими, приковывают меня к месту.

— А если я тебе скажу, что все так же люблю тебя, — произносит он тихо, но четко, каждое слово падает прямо в мое сердце, раня его сильнее, — ты в это поверишь?

Ответ вырывается мгновенно, раньше, чем успевает включиться разум, отгораживаясь от опасной дрожи, пробежавшей по спине:

— Нет.

Денис медленно кивает, как будто только этого и ждал. На его губах снова появляется та же усталая, кривая усмешка.

— Ну так я и думал. Поэтому давай остановимся на том, что я просто хочу убедиться, что ты в хороших руках, — он делает паузу, и в его взгляде появляется что-то жесткое, незнакомое. — Иначе... буду думать, что ты мне соврала. И тогда мы уже будем разговаривать по-другому.

Денис отталкивается от стола, выпрямляется, стараясь не показывать мне гримасу боли, промелькнувшую на лице, и направляется к двери. Его походка все еще неуверенная, но в ней чувствуется прежнее упрямство.

— Денис! — окликаю его, не в силах сдержаться. Вопрос жжет изнутри. — А как же Аня? Зачем тебе лезть в мою личную жизнь, когда у тебя есть другая женщина?

Бывший муж застывает в дверном проеме, его пальцы сильнее сжимают дверную ручку. Денис медленно оборачивается. Его лицо в полумраке коридора кажется резко очерченной маской. Зато в глазах не отражается ни тени сомнения или вины. Только холодная, почти ледяная уверенность.

— Не волнуйся, — произносит он тише, чем раньше, и в его шепоте слышится что-то окончательное, бесповоротное, — Аня нашим с тобой планам не помешает... — делает едва заметную паузу. — Никогда не мешала, — отчеканивает и выходит в коридор.

— Мне нужен мужчина, — с порога перехожу к делу, заходя в кабинет Кати.

Подруга-коллега аж отрывается от экрана компьютера, на котором была сосредоточена до того, как я так беспардонно без стука ворвалась в ее рабочее пространство.

Хорошо еще, что у нее никого из пациентов в кабинете не оказалось, иначе было бы совсем неловко.

Но у меня есть оправдание своему поведению, все-таки бывший муж меня конкретно так достал. Аж в печенках сидит.

— Так, у тебя вроде бы есть, — хитро ухмыляется Катя, заправляя за ухо прядь каштановых волос.

Я лишь сильнее стискиваю челюсти, в очередной раз убеждаясь, что больница напоминает деревню, где ни от кого ничего не скроешь. Я, конечно, предполагала, что мои отношения с бывшим мужем не остануться без внимания. Но понятия не имела, что о нас будет судачить весь персонал. А судя по хитрому выражению лица Кати, все так и есть. Видимо, мои попытки избегать Дениса, а его — выловить меня хоть где-то, интересуют всех.

Ну и к черту!

Если у людей своей жизни нет, то пусть хоть за моей наблюдают.

С этой мыслью я прохожу в кабинет подруги, перед этим, на всякий случай, плотно закрываю за собой дверь — хотя бесполезно, Катя, конечно, еще та сплетница. Ну и ладно. Мне больше не к кому обратиться за помощью.

После того, как Денис побывал у меня кабинете… после нашего последнего разговора, я никак не могу отделаться от ощущения, что происходит что-то скрытое от моего внимания. Но у меня появилось четкое ощущение, что участвовать в этом я не собираюсь. Внутри и так клокочет от постоянной нервозности. Еще больше переживать как-то не хочется.

Если лишь одна проблема — не только Денис знает меня как облупленную, я его тоже прекрасно изучила за годы, которые мы провели вместе. И поэтому уверена, что он от меня не отстанет, пока не получит желаемое. Если будет нужно, даже начнет ходить за мной хвостиком, и получится у меня спрятаться от него только в операционной.

Поэтому мне и пришла в голову гениальная мысль — нужно дать бывшему мужу то, что он хочет.

— Да нет, у меня никого, — выдыхаю и плюхаюсь на стул перед Катей.

— Ага, так я и поверила, — хмыкает подруга, хватая ручку со стола и начиная вертеть ее между пальцами. — Я, конечно, сама не видела тебя с бывшим мужем вместе, но медсестры рассказывают, что между вами буквально искры летают, — в глазах подруги так и пляшут смешинки.

Стараюсь не обращать на них никакого внимания, но ничего не могу поделать с уколами в груди, которые не дают мне покоя.

Раньше, да, между мной и Денисом действительно летали искры, особенно, когда мы оставались наедине. Сейчас же нет ничего, кроме холодного игнорирования. По крайней мере, с моей стороны. По крайней меня, так я себе говорю…

— Кать, ну хоть ты не начинай, — умоляюще смотрю на подругу. — Я понимаю, что появление Дениса навело шороху в обычно спокойной жизни больницы, но мне, правда, все это не нужно.

— А мужчина значит нужен? — подруга смотрит на меня с нескрываемым любопытством. — Интересно зачем он тебе так резко понадобился? Ты же последние три года избегала существ противоположного пола, будто они черти из ада. Что поменялось?

— Сама не догадываешься? — перевожу взгляд в сторону, останавливаясь на вполне реалистичном скелете, который Катя купила для антуража в кабинете. Сейчас он мне куда интереснее, чем что-то другое.

— Догадываюсь, — усмехается подруга с интересом наблюдая за моей неловкостью. — Но мне очень любопытно, что же такое придумал твой бывший муж, если ты примчалась ко мне со столь неожиданным заявлением.

Несколько секунд молчу, пытаясь понять, будет ли хуже, если я все расскажу Кате. Но… мне нужно с кем-то поделиться. И плевать, если это породит еще больше сплетен, я сейчас и так их главное лицо. Поэтому была ни была.

Вкладываю Кате все! Действительно все! Не забываю упомянуть об измене мужа, о том, что его новая пассия приходила ко мне, чтобы попросить “оставить жениха в покое” и о последнем пришествии… т. е. требовании Дениса, тоже рассказываю. Когда заканчиваю, выдыхаюсь окончательно. Вот только желанного облегчения так и не приходит. Вот же черт! И что делать, чтобы наконец избавиться от чувств, которые раздирают мою грудь изнутри?

— Слушай, а ты уверена, что твой бывший носит статус “жениха”? — уточняет Катя, которая, пока я вела свое повествование, не издала ни звука.

— И именно об этом ты спрашиваешь после всего…? — не могу скрыть возмущения в голосе.

— Да не, — отмахивается подруга. — Просто очень странно, что Аня до сих пор невеста, хотя прошло три года после того, как твой Денис стал свободным человеком. Если он ее действительно любил все эти годы, то должен был сразу же жениться. Не говоря уже том, что уверенная в любви мужчины женщина никогда не придет к бывшей жене с такой странной просьбой.

На секунду задумываюсь о том, что возможно, Катя права, но уже в следующую понимаю — плевать!

— Плевать, — озвучиваю внутреннее решение вслух. — Единственное, чего я сейчас хочу, чтобы меня оставили в покое. А Денис этого не сделает, пока не убедится, что я в “хороших” руках, — фыркаю. — Его отношения с Анной меня не волнуют.

Катя несколько секунд с прищуром вглядывается в мое лицо, после чего тянет:

— Ну если ты уверена…

— Уверена, — перебиваю подругу.

— … тогда у меня есть, кое-кто на примете, — все равно заканчивает свою мысль Катя.

— Кто? — чуть не подпрыгиваю на стуле, воодушевившись.

Уголки губ Кати подрагивает, и для меня это должно было стать неплохим таким предостережением, но я игнорирую крики интуиции, затаив дыхание, жду вердикта подруги, которые поступает незамедлительно:

— Наш патологоанатом!

— Вот и зачем я послушала Катю? — бормочу себе под нос, спускаясь в подвальное помещение больницы.

Нет, я не говорю, что Дима — тот самый патологоанатом, — плохой мужчина. Но уж больно своеобразный. Я знаю, что давно нравлюсь ему. Он даже пытался за мной поухаживать. Но это было сразу после моего развода, и мне было не до новых романов. Да, если уж быть совсем честной с собой. И сейчас не до них. Но обстоятельства вынуждают пойти на крайние меры.

Да, и Катя права. Дима — единственный мужчина во всей больнице, который согласился бы мне подыграть. А учитывая, что он одногруппник подруги его было не так сложно уговорить на небольшую авантюру.

Конечно, суть проблемы патологоанатому изложила Катя, немного приукрасив, сказав, что Денис меня преследует и хочет вернуть, возможно, даже запереть в квартире, чтобы единолично владеть мною. Но я была не против, что она взяла на себя роль руководителя спасательной операции. Единственное, что меня не устроило — плата, которую потребовал у меня Дима.

Ходить на свидания у меня в планы не входило.

Вот только мне ничего не осталось, кроме как принять правила игры, которая, кажется, что ведется без моего участия. Я даже не заметила, как на все согласилась. В том числе на то, что свидание под эгидой “для того, чтобы узнать тебя лучше”, пройдет сегодня. А завтра мы пойдем знакомиться с Денисом. Ну или подстроим знакомство, как пойдет.

Дверцы лифта с тихим шипением разъезжаются, выпуская меня в холодный коридор. Воздух здесь пахнет формалином, хлоркой и чем-то неуловимо тяжелым — не смертью, нет. Скорее, вечным ожиданием. Двигаюсь вперед, стараясь не смотреть на матовые стальные двери по бокам, за которыми скрывается тишина вечного покоя. Спасать жизни — мое призвание, в здесь… чувствуется конец. И мне это безумно не нравится.

Не знаю, что звучит громче — гул моих собственных шагов или биение сердца, отдается в ушах.

Но все стихает, когда я останавливаюсь у двери с табличкой “Патологоанатомическое отделение. Морг”. Табличка блестит под люминесцентной лампой. Рука сама тянется к ручке, но замирает в сантиметре от металла. Зачем я здесь? Могла бы сказать Денису правду: “Нет у меня никого, отстань”. Но нет же, я соврала, хотя ненавижу ложь. Теперь же откатить все назад, тем самым признаться в своей слабости, уже нельзя. Поэтому придется доигрывать роль до конца. Иначе… не знаю, чем все закончится. Черт, свидания все-таки не избежать. Ведь Дима был прав, когда использовал последний аргумент: “А что если твой Денис спросит о тебе что-то такое эдакое, а я не буду знать, что ответить?”

Тяжелый вздох вырывается из моей груди, превращаясь в белесое облачко в холодном воздухе. Ладонь нажимает на ручку.

Помещение морга огромное, стерильно-белое, освещенное яростно яркими лампами. Холод здесь не просто физический — он проникает под кожу, в кости. Посередине стоят несколько металлических столов. Над одним из них склонилась высокая фигура в белом халате. Дима. Светлые, почти льняные волосы, собраны в небрежный хвост на его затылке. Мужчина высокий, действительно высокий, с широкими плечами. Он что-то… точнее, кого-то. внимательно рассматривает, держа в руках какую-то папку.

— Черт, уже время, да? — Дима резко поднимает голову, вперивая в меня немного виноватый взгляд. Его глаза, серые и неожиданно острые, на мгновение задерживаются на мне, затем скользят к часам на стене. — Прости, я потерял счет времени…

— Не торопись, — выдавливаю из себя, останавливаясь у порога. Что-то не дает мне подойти ближе. Хоть я ненавижу смерть, но к трупам у меня нет особого отвращения — слишком много раз мне приходилось с ними сталкиваться. Поэтому прихожу к выводу, что дело в чем-то другом… вот только разбираться в этом не собираюсь.

— Нет, нет. Я уже закончил, — Дима откладывает папку в сторону, снимает перчатки. — Просто хотел все в последний раз проверить, завтра его уже заберут, — указывает подбородком на тело, прикрытое лишь по пояс белой тканью. Лицо мужчины открыто, но издалека мне не удается его рассмотреть. — Знаешь, — продолжает Дима, протирая руки салфеткой, — я в очередной раз убеждаюсь, что правильно поступил, когда решил не сдавать на права. А то однажды так выедешь куда-то на машине, пойдет дождь или снег... или появится неосторожный водитель, и все. Нет уж, лучше уж я поезжу на метро.

Его слова падают, как камни, в тишину морга. Что меня цепляет? То ли беспечный тон, контрастирующий с местом и темой, то ли упоминание об аварии... о дожде... О Денисе, который тоже мог бы лежать вот так под простыней.

Неосознанно, преодолевая внутреннее сопротивление, делаю шаг вперед, потом еще один. И еще… Глаза сами опускаются на тело.

Мужчина. Темноволосый, восточной внешности. На вид ему лет сорок. Ох, как же все-таки коротка жизнь.

Снова невольно вспоминаю Дениса, который еще чуть-чуть и оказался бы на соседнем столе. Сердце сжимается в болезненном спазме, пока…

…не опускаю взгляд на грудь трупа.

Дыхание застревает в горле. Глаза широко распахиваются. Становится холодно… очень холодно, ведь на груди мужчины чуть левее сердца, на бледной, восковой коже я вижу тату… льва... точно такого же льва, который красуется на груди моего мужа.

— Почему лев, а не волк? — провожу пальцем по тату мужа, которая красуется у него на груди. Сама жмусь к боку Дениса, моя голова лежит на сгибе его плеча.

Он усмехается.

— Ты, кстати, первая об этом спрашиваешь, — целует мою макушку, в его голосе слышится улыбка. — Просто мне всегда нравились кошки. Они кажутся независимыми, царственными, иногда пугающими, готовыми рвать глотки, если того потребуется... но если завоевать их доверие… — он обнимает меня крепче, прижимая к теплу тела под татуировкой, — то преданность их безгранична. Лев... он как я, наверное. С виду грозный, а внутри — большой кот, который обожает, когда его гладят. Особенно в одном конкретном месте, — муж нарочито медленно проводит пальцем по моей спине, вызывая мурашки.

Я точно помню, Денис рассказывал, что второго такого “льва” не может существовать на свете, потому что он нарисовал его сам, как символ того, что твориться у него внутри.

Но тогда… откуда?

— Кто... кто он? — слышу собственный хриплый шепот.

Дима останавливается рядом, его тень падает на стол.

— Эм… м… — До меня доносится шелест страниц. — Аслан Магомаев. Сорок два года. Привезли после ночного ДТП под мостом. Моментальный летальный. Почему ты спрашиваешь?

Молчу. Глаза прикованы ко льву. К хищному выражению его морды, которое теперь кажется насмешливым. Или предупреждающим…

“Аслан означает лев”, — вспыхивает само по себе в голове.

Не знаю, откуда я это знаю, и если честно сейчас мне плевать. Куда больше меня интересует, откуда у трупа в морге такая же татуировка, как у моего мужа? В точности такая же…

Не мог же татуировщик сделать такую же?

Невольно вспоминаю фотографию на экране ноутбука Дениса. Там Анна была с мужчиной, у которого была такая же тату…

А что если…?

“Не волнуйся, Аня... никогда не мешала…” — слова Дениса звучат в голове, ледяные и зловещие. Что они значили? Что значат?

Холод морга проникает глубже, до самых костей. Меня трясет… прилично так трясет. Обнимаю себя за плечи. Картина происходящего три года назад, так кропотливо собранная по пазликам с небольшими проблема, рушится с самого основания. Теперь в голове белое пустое пятно, и я не знаю, что делать, чтобы начать его заполняться. И нужно ли мне это вообще?

— Оль, ты в порядке? — как будто издалека до меня доносится голос Димы.

Где-то глубоко внутри себя понимаю, что нужно ответить, но буквы никак не хотят складываться в слова. Мысли кашу напоминают. Все, что я могу — смотреть на тату… слишком знакомую тату.

— Оль, — Дима дотрагивается до моего плеча.

Отскакиваю в сторону, словно на меня положили раскаленную качергу. Сердцебиение учащается, разгоняя кровь в венах и возвращая меня в реальность. Дыхание учащается, перед глазами несколько секунд плывет, но стоит проморгаться, сразу вижу встревоженное лицо мужчины-патологоанатома.

— Прости, нам нужно отменить… — выпаливаю первое, что приходит в голову, — свидание, — последние слово едва выдавливаю из себя.

Разворачиваюсь и бегу к выходу.

— Но почему? Оля, ты куда? — прилетает мне в спину, а все последующие слова, которые мог бы мне сказать Дима, заглушаются закрытой дверью.

Я же без остановки несусь к лифту. Сама не замечаю, как достигаю его.

Жму на кнопку вызова.

Дверцы тут же разъезжаются.

Залетаю в кабинку.

Жму кнопку нужного этажа.

Лифт гудит, как раненый зверь. Металлические стены отражают мое бледное, искаженное паникой лицо. Вжимаюсь в угол, словно пытаясь убежать от собственного отражения. Пальцы судорожно сжимают поручень.

Тату…

Та же тату…

Дверь с шипением разъезжается. Выскакиваю в коридор. Ноги несут сами вперед: мимо тусклых ламп, мимо дверей с номерами палат, мимо растерянных лиц медсестер. Воздух больницы, обычно пропитанный антисептиком и надеждой, сегодня пахнет ложью. Ложью, которая въелась в кожу, в память, в каждый шрам на сердце.

Лифт "Карлтона". Зеркальные двери сходятся. Последний кадр: его рука в ее темных волосах.

“Захотел взять реванш”, — его голос звенит в голове и словно ножом режет по моему сердцу. — “А что если я все это время ее любил?”

Спотыкаюсь о порог пустой перевязочной, хватаюсь за холодную раковину. Включаю воду. Мне нужно привести себя в порядок. Подставляю руки под струю. Вода льется из крана, но я не чувствую ее.

“Вижу” только тату. На груди Дениса. На груди незнакомца в морге. На экране ноутбука на фотографии Анны.

Моргаю и перед глазами “появляется” другая картинка. Юбилей родителей Дениса. Изумрудное платье Анны в дверях. Мои собственные слова: “Мы разводимся”. Бокал шампанского, выпитый залпом, как яд.

Лев. Долбанный лев.

“Если завоевать их доверие... преданность их безгранична”.

Но кому принадлежит твоя преданность Денис? Кому?!

Слезы жгут глаза, но я их смахиваю яростным движением. Нет. Не сейчас.

Выпрямляюсь. Глубокий вдох. В легкие врывается запах хлорки, боли, обмана. Он подталкивает меня вперед. Срываюсь с места и несусь к палате Дениса.

Сама не понимаю, как достигаю двери… распахнутой двери. Сразу вижу бывшего мужа. Денис полулежит на кровати. На его ногах стоит ноутбук, свет от него освещает лицо мужа… усталое и сосредоточенное.

Но стоит мне появиться на пороге, Денис отрывается от своего занятия и поворачивает голову ко мне. Его зеленые глаза встречаются с моими. Едва заметная улыбка появляется на губах Дениса.

— Оля? — произносит он, в его голосе проскальзывает тень беспокойства.

Переступаю порог. Весь мир сужается до койки Дениса, до человека со львом на груди. Воздух вырывается из легких, “сжигая” горло, прежде чем превратиться в хриплый, срывающийся крик:

— Почему в морге труп с твоей татуировкой?

Давно я не видела Дениса удивленным… если вообще, когда-то видела.

Сегодня, похоже, день открытий для всех, судя по тому, как лицо бывшего мужа вытягивается и какими огромными становятся его глаза.

— Откуда ты…? — начинает он.

— Видела, — прерываю его. Голос кажется чужим, низким, сдавленным, словно проходящим сквозь слой льда. Стою в дверном проеме, не в силах сделать шаг внутрь или шагнуть назад. Стены коридора кажутся слишком близкими, давящими.

Сердце клокочет в груди, издавая неистовый барабанный бой, отдающийся в висках и горле. Меня все еще трясет. Мне не дает покоя мелкая, предательская дрожь, которую я бессильна остановить. Мне жутко холодно, хотя я уже давно ушла из морга, из того царства мертвых в формалине. Холод идет изнутри, пробирая до костей, несмотря на теплый воздух больничной палаты. Наверное, я призрака со стороны напоминаю — бледная, с запавшими глазами, в кожаной куртке, с лицом, на котором застыло выражение глубочайшего потрясения. И если уж быть совсем честной, чувствую себя таковой. Призраком собственной жизни, наткнувшимся на страшную, скрытую правду.

Денис откладывает в сторону ноутбук, встает с кровати. Медленно, с усилием, стиснув зубы от пронзившей его боли. Он кривится, его лицо на мгновение искажается гримасой. Натягивает больничные тапочки. Его движения осторожны, скованные послеоперационными швами и общей слабостью.

— Понятно, — произносит он глухо, больше сам себе, чем мне. Денис не смотрит на меня, его взгляд устремлен куда-то в пространство перед собой, будто пытаясь собрать воедино разлетевшиеся мысли. Бывший муж подходит к узкому окну, отгороженному от ночной темноты широкими жалюзи. Опирается ладонью о холодный подоконник. Его спина напряжена, плечи подняты.

Денис какое-то время молчит, отчего я нервничаю еще больше. За секунды извожу себя до предела и уже готова снова задать свой вопрос, когда бывший муж вдруг огорошивает меня:

— Ты видела мужа Ани... ну уже покойного мужа.

Теперь, похоже, моя очередь впадать в ступор. Смотрю на спину мужа во все глаза и не могу поверить в услышанное. Такое чувство, что меня после того, как я день провела под палящим солнцем, окунули в ледяную воду. Конечно, вытащили из нее, но я все никак не могу прийти в себя после потрясения.

— Что?.. Как?.. Когда? — обрывочные вопросы один за другим вылетают из меня. Это почти единственное, на что я сейчас способна. Сдвинуться с места тоже не в состоянии, поэтому все также стою на пороге палаты бывшего мужа и чувствую себя лишней.

Благо, неподалеку от палаты Дениса никого нет, иначе все могло закончится очередной волной сплетен.

Спина Дениса напряжена, плечи неестественно прямые под тонкой тканью больничной футболки. Он не оборачивается, продолжая смотреть в черный прямоугольник окна, будто там написаны ответы на все вопросы. Тишина в палате становится густой, тягучей, пропитанной недосказанностью и запахом лекарств. Каждый удар моего сердца отдается гулко в висках, напоминая, что я здесь не случайно. Зачем пришла? Чтобы услышать очередную ложь? Чтобы в сотый раз ткнуть себя в незаживающую рану? Ведь этот человек уже давно доказал, что слова для него — лишь инструмент. А я… я для него никто. Просто мусор, который можно выбросить.

Но тогда… зачем я спасла его? Рисковала репутацией, нервами, собственным душевным покоем? Да, из-за профессионального долга, а еще потому что я врач и это моя обязанность — спасать жизни. Но где-то в самой глубине своей души, под слоями боли и гнева, теплилась крошечная, глупая надежда. Узнать. Наконец узнать, почему Денис со мной так поступил. Почему он променял все, что у нас было, на Анну? Почему уничтожил меня, как будто я для него ничего не значила? Этот вопрос жжет изнутри три года, не давая забыть, не давая по-настоящему “уйти” от бывшего мужа и начать новую жизнь… без него. И вот он, шанс. Страшный, болезненный, вырванный из ледяного небытия морга, но шанс докапаться до правды. Я не могу его упустить… не могу.

“А где, собственно, сама Анна?” — одинокая мысль скользит по самому краю моего сознания.

Ее ведь не было в палате, когда я ворвалась с криком. Неужели испарилась? Или любовницы, то есть, невесты моего бывшего мужа тут и не было? Если последнее, что еще одно “Почему?” начинает крутиться в голове. Вот только этот вопрос тонет в водовороте более насущного. В голове снова всплывает мертвенно-бледная кожа, точеная линия скул незнакомца на столе в морге и… тот самый лев. Зловещий, узнаваемый до мельчайшей черточки.

Денис вдруг поворачивается. Медленно, преодолевая скованность движений. Его лицо в полумраке кажется высеченным из камня — ни тени прежней насмешки или бравады. Только усталость и что-то тяжелое, неподъемное, отражающееся, в глубине его зеленых глаз.

— Аня была со мной, когда я набивал свое тату, — его голос тихий, хрипловатый, — Мы… тогда были вместе, — Денис делает паузу. Он смотрит куда-то мимо меня, словно заглядывает в прошлое. — И она видимо, сохранила эскиз, который я давал татуировщику, раз его однажды нашел Аслан, — произносит имя… свого соперника?.. с отчетливой горечью. — Аня не стала его отговаривать делать тату. Он же лев, — зло, почти с ненавистью, произносит последнее слово.

Моргаю, пытаясь переварить услышанное. Картинки мелькают в голове, не складываясь в логичную цепочку.

— Подожди, — перебиваю Дениса. Мой собственный голос кажется чужим. — Он совершенно случайно сделал тату на том же месте, что и у тебя? И… того же льва?

Денис пожимает плечами, гримаса боли мелькает на его лице.

— Я просто пересказываю то, что мне рассказала Аня, когда я задал ей тот же вопрос, увидев их совместный с Асланом снимок, — взгляд бывшего мужа наконец фокусируется на мне, тяжелый и не читаемый. — Если уж быть совсем честным, я подумывал о том, чтобы свести тату. Но решил, какого черта? Все-таки этот лев олицетворение меня. Какого хрена я из-за какого-то придурка должен его сводить?

“А еще она, как я понимаю, очень нравится Ане”, — проносится у меня в голове. Но вслух ничего не произношу.

Зачем? Это лишь деталь в уже безумном пазле. Пытаюсь сложить обрывки: Аня сохранила эскиз татуировки Дениса… ее новый мужчина, Аслан, набил себе точно такую же… и теперь этот Аслан мертв. Лежит в морге с тем самым львом на груди. А Денис… Денис говорит о нем со злостью. Почему? Что связывало этих мужчин кроме женщины и странной татуировки?

Раз уж начала этот разговор, нужно идти до конца. Даже если правда окажется страшнее любых предположений. Поэтому спрашиваю тихо, но четко:

— Почему Аслан в морге? — голос больше не дрожит. Меня тоже больше не трясет. Осталась только ледяная ясность и необходимость знать. — Вы попали в ДТП в один день. Как такое вообще возможно?

Денис снова отводит взгляд к окну. Молчит так долго, что я уже думаю, не узнаю ответа… что бывший муж замкнется в себе, как делал раньше, когда вопросы были слишком неудобными. Воздух в палате кажется вымершим.

Я уже готова развернуться и уйти, признав поражение, когда Денис вдруг произносит шепотом:

— Аслан в морге, потому что пытался нас с Аней убить. А, в итоге, сам не справился с управлением и угодил носом в столб.

Сегодня день потрясений, не иначе.

Иначе не могу объяснить, почему я снова едва стою на ногах из-за откровений, которыми решил поделиться со мной муж. Наверное, если бы не сила воли и умение брать себя в руки в стрессовых ситуация, я бы осела прямо на пол палаты. А так просто делаю глубокий вдох и на всякий случай передвигаюсь поближе к дивану. Сажусь на него, при этом взгляда от напряженной спины бывшего мужа не отвожу.

— Убить? — буквально выталкиваю из себя это слово. — Зачем ему это? — вопрос, конечно, кажется дурацким, но я не могу его не задать.

— Все просто, — хмыкает Денис. — Он был еще той ревнивой скотиной, — из каждого слова бывшего мужа буквально сочится пренебрежение к… Аслану.

Хотя нет, скорее, это скрытая ярость, от которой Дениса бы прилично так трясло, если бы он решил показать мне свои эмоции. Но бывший муж как стоял спиной ко мне, так и стоит. Я вижу только его расплывчатое отражение в стекле, больше напоминающее бесстрастную маску.

— Не хочешь поделиться? — да, глупо об этом спрашивать, но я уже много глупостей сегодня натворила… одной больше, одной меньше.

С моей стороны копаться в прошлом — это полный идиотизм. Зачем еще больше себя ранить? Но природное любопытство, не дает отойти в сторону. Хочется уже наконец-то разобраться со всем, что произошло в прошлом, чтобы поставить окончательную точку в моих отношения с бывшим мужем.

Ну… по крайней мере, это так я оправдываю себя и свою глупость.

— Что ты хочешь знать? — как-то обреченно спрашивает Денис. Мне даже кажется, что на его плечи в какой-то момент легла непосильная ноша, которая сейчас давит все отчаяннее.

— Все, — единственный адекватный ответ на вопрос бывшего мужа, который приходит мне в голову. — Начни с того, почему Аслан пытался вас… убить, — последнее слово дается мне как никогда тяжело.

Лицо Дениса застывает, превращаясь в настоящую маску отстраненности, но в глазах мелькает что-то темное, первобытное.

— Тут все просто... — произносит он низко, монотонно. — Аслан руководствовался принципом по отношению к Ане: либо ты достаешься мне, либо никому... — Денис делает короткую паузу, его губы искривляются в безрадостной усмешке. — Но, видимо, забыл, что у человека всегда должен быть выбор. Особенно у женщины, которую он якобы любит.

Меня передергивает от этих слов. Неприятный холодок пробегает по спине.

“Либо мне, либо никому”... Звучит как приговор… как удушающая хватка.

И на этого мужчину Аня променяла Дениса?

Смотрю на бывшего мужа, и в голове всплывает образ того человека, которого я встретила после Ани. Денис напоминал сжатую пружину, его взгляд был полон недоверия, он сам напоминал стену, которую пришлось разбирать по кирпичику. Сколько слез, ссор, ночных разговоров потребовалось, чтобы бывший муж хоть немного оттаял? Сколько времени ушло, чтобы он перестал оглядываться на прошлое и начал дышать полной грудью?

И как же он поступил со мной в итоге? Предал точно так же, как поступила с ним его прежняя любовь! Вопрос, который жжет изнутри уже три года, снова поднимается к горлу, но я его глотаю. Не время. Я хочу сначала узнать правду про Аслана.

— Знаешь, он мне с самого начала не понравился, — продолжает Денис, словно не замечая моей отстраненности. — Мы же все втроем учились в одном университете, только на разных специальностях. Этот... Аслан всегда казался мне не от мира сего. Без цели в жизни, прожигающий деньги отца. Казалось, что ему ничего не было интересно, кроме тусовок и девушек рядом, — в голосе мужа отчетливо слышится презрение, которое не стереть годами. — А когда Аня бросила меня ради него... — он замолкает ненадолго, взгляд, который я вижу в отражении, теряется где-то в прошлом, —...я долго не мог понять, что в нем такого, что со мной было не так… — Денис глотает воздух, давая себе секундную передышку. Похоже ему непросто говорить. — Постепенно я пришел к выводу, — продолжает Денис, его голос снова обретает эту ледяную отстраненность, — что Аня просто хотела... легкости. Легкой жизни... легких денег... легких отношений. Я же был трудным. Примерно в то время бизнес моего отца потерпел крах. Хоть мы и жили в хорошей квартире, средств на все хотелки Ани не хватало. Аслан же мог дать желаемую ею жизнь... — Денис пожимает плечами, жест кажется неестественно небрежным. — Вот только “легкость” оказалась обманчивой. За нее пришлось платить свободой, а потом и страхом.

Боже, еще никогда мне не было так сложно сидеть на месте. Рассказ Дениса, его тон, это равнодушное копание в прошлом, которое привело к попытке убийства... Все это накладывается на мое собственное знание. Знание, которое я получила из уст самой Анны. Слова вырываются наружу, прежде чем я успеваю себя остановить:

— Она сказала мне, что ты ее спас.

Эффект мгновенный. Денис замирает. Буквально превращается в статую. Спина напрягается до предела. Затем бывший муж резко поворачивается ко мне всем корпусом. Денис смотрит на меня так, будто я только что произнесла что-то на древнешумерском.

— Когда она тебе это сказала? — спрашивает хрипло, надтреснутой.

Краска приливает к моим щекам. Отвожу взгляд в сторону, к безликой тумбочке, на которой стоит графин с водой и одинокий стакан, не в силах выдержать пронзительный, требующий ответа взгляд Дениса.

— Пару дней назад. Она приходила ко мне... — стараюсь не вкладывать ни одной эмоции в голос, ведь до конца не понимаю, что связывает Анну с Денисом, —...просила оставить тебя в покое, — горькая усмешка сама собой кривит мои губы. — Наверное, Аня на этот раз жутко боится тебя потерять. Не хочет наступать на те же грабли, — произношу все более язвительно. — Не говоря уже о том, что терять такого “перспективного жениха” вряд ли кому-то захочется...

Краем глаза замечаю, что Денис хмурится так, будто пытается свести брови в одну точку. Не выдерживаю. Снова обращаю взор на него. И вижу, что в глазах Дениса отражается чистейшее недоумение, смешанное с раздражением.

— Что ты несешь? Какого к черту жениха? — вводит в недоумение и меня.

Моя усмешка превращается в саркастическую ухмылку. Адреналин от реакции бывшего мужа подстегивает продолжить..

— Тебя, конечно, — говорю отчетливо, подчеркнуто медленно. — По крайней мере, так она тебя назвала, когда вы попали в больницу. Не помнишь? — выгибаю бровь в вопросительной дуге. — “Если мой жених умрет, я тебя засужу... нет…” — пародирую тонкий, истеричный голос Анны, стараясь передать каждую интонацию, — “...своими же руками задушу”, — возвращаюсь к своему обычному голосу, но сарказм так и льется из каждой поры. — Конечно, странно, что вы до сих пор не поженились, все-таки три года прошло с тех пор, как ты спас свою любимую девушку...

Денис смотрит на меня так, будто на моем месте появился настоящий пришелец. Недоумение в его глазах сменяется настоящей бурей. Бывший муж еще сильнее сводит брови к переносице. Лицо Дениса становится… жестким.

— Нет, не помню. — отчеканивает он каждое слово. — И понятия не имею, почему она так сказала, — Денис делает шаг вперед, его взгляд приковывает меня к месту. — А вот в том, что мы не женаты, нет ничего странного, — делает паузу. Воздух в палате становится… вымершим. — Мы не виделись с Аней ни разу за последние три года.

— Что? Как? Но... Аня сказала... — похоже, я настолько в шоке, что не в силах выдавить из себя хотя бы одно связное предложение, поэтому просто замолкаю и смотрю во все глаза на Дениса в надежде, что он сможет прочитать все пожирающие меня изнутри эмоции по моему лицу. Голова гудит, мысли путаются, как хирургические нити.

“Денис с Анной не виделись три года? Но как же тогда... отель? Люкс? Его рука в ее волосах?!

— Не знаю, что она тебе там сказала, — отчеканивает Денис, вкладывая в голос всю уверенность, которая в нем только есть. — Но мы с Аней увиделись впервые за три года всего несколько дней назад, когда она приехала на похороны своей матери. До этого только пару раз переписывались.

Я молчу, пытаясь переварить сказанное мужем.

Картины прошлого всплывают в памяти с пугающей ясностью…

…ее объятия в лифте "Карлтона", его отсутствие возражений... его слова в ресторане, циничные и режущие.

Все это не вяжется с нынешними утверждениями Дениса. В груди клокочет смесь недоверия и болезненной надежды.

— Но как так? — наконец выдавливаю из себя, чувствуя, как голос дрожит. — Ты же... ты же тогда... в ресторане говорил... о реванше? О том, что... что, возможно, все еще любишь ее?

Денис тяжело вздыхает, подходит к кровати, опирается на ее изножье. А потом снова смотрит в темное окно, будто там написаны ответы на все неудобные для него вопросы.

— Я же вроде сказал, что Аслан — еще тот ревнивый козел? — в тоне мужа слышится старая, знакомая неприязнь.

Машинально киваю, хотя Денис вроде и не ждет от меня какого-либо ответа. В любом случае, я больше ни на что не способна. Мысли скачут, не в силах соединиться во что-то более или менее стоящее.

— Так вот, — продолжает Денис, поворачивая голову ко мне. В его зеленых глазах читается усталость и что-то еще, похожее на… решимость дойти до конца. — Три года назад, Аня обратилась ко мне за помощью. Отчаянная. Умоляла помочь ей сбежать от Аслана. Насколько я знаю, — он пожимает плечами, жест кажется неестественно легким для его состояния, — я был всего лишь одним из списка рассылки, к кому она в панике писала. Но больше никто не откликнулся. Никто не рискнул связываться с Магомаевым. Его боятся. А еще презирают, но не хотят проблем.

Что-то холодное сжимается внутри. Значит, я все-таки не ошиблась… Анна была причиной, почему Денис бросил все. Разрушил нашу семью. Но почему тогда они не остались вместе?

— Если быть совсем честным, Оля, я согласился помочь Ане, не потому что испытываю какие-либо старые чувства, — бывший мужа смотрит мне прямо в глаза, в его взгляде нет лукавства, только горечь и усталость. — Я хотел насолить Аслану. По-крупному. Забрать у него то, что он когда-то отнял у меня. Чисто по-мужски, понимаешь? Чтобы он узнал, каково это.

Мне становится еще холоднее. “Насолить”? Денис хотел отомстить Аслану, поэтому все разрушил? Это звучит даже страшнее, чем если бы он действовал из любви.

Холодный расчет, желание причинить боль другому, используя женщину как орудие — это совсем непохоже на Дениса, которого я знаю.

Чувствую, как лицо белеет, кровь отливает от щек. Денис, без сомнений это замечает. Но лишь тяжело вздыхает, и в этом вздохе я улавливаю признание некрасивости того поступка.

— И нет, Оля, — произносит он четко, разделяя слова, будто вбивая гвозди. — Мне никогда не нужна была Аня. Ни тогда, ни сейчас. Никаких чувств, кроме... брезгливости к ее выбору и жалости к ее положению, у меня не было. Я просто хотел, чтобы Аслан остался с носом. А потом... — он замолкает, его взгляд снова уходит в прошлое, — потом я услышал ее историю. По-настоящему услышал. Увидел синяки, которые она пыталась скрыть под тональным кремом. Увидел этот животный страх в ее глазах, когда она вздрагивала от каждого стука в дверь номера... И понял, что не могу просто “насолить” и уйти. Не могу оставить ее одну с этим... монстром. Именно поэтому ты тогда увидела нас в отеле. В тот день Аня только-только сбежала от Аслана, дрожала как осиновый лист, и я помогал ей устроиться. Найти временное убежище. Договориться с юристом. Просто... был рядом, чтобы она не сломалась окончательно.

Фыркаю, не в силах сдержать сарказм, который поднимается из самой глубины моей души, смешиваясь с обидой и болью:

— Ну да, в люксе для молодоженов. Очень уместное “убежище”. Особенно с учетом твоей истории про “насолить”.

Денис подозрительно щурится, его брови сдвигаются еще ближе к переносице.

— Аня сняла люкс? — он кажется искренне озадаченным. — Может быть, — пожимает плечами. По-моему это был просто свободный номер с хорошей охраной и отдельным выходом в случае чего. Безликий и безопасный. А про “молодоженов”... — он машет рукой, — маркетинговые уловки отеля. Кто их разберет, — глубоко вздыхает и медленно выдыхает. — Нужно было еще тогда надавать Лизе по шее за то, что она влезла не в свои дела и накрутила тебя, — бормочет он себе под нос с явным раздражением.

— Лиза тут не при чем! — вспыхиваю я, стараясь не повышать голос, но горечь прорывается наружу. Старые раны ноют. — Я вас увидела в лифте... обнимающихся! Ана бросилась тебе на шею, а ты... ты ее не оттолкнул! Ты провел рукой по ее волосам! Как... как делал это со мной! — голос срывается на последних словах. “Картина” из лифта до сих пор стоит перед глазами, причиняя яркая и жгучую боль.

Денис хмурится, напряженно вглядываясь в пространство позади меня, словно пытаясь разглядеть в памяти тот самый момент. Его лицо выражает искреннее недоумение.

— Обнимающихся? — переспрашивает он. — В лифте? — делает паузу, а медленно качает головой. — Не помню такого. Наверное... если что-то и было, то Аня просто в истерике или в благодарности цеплялась за меня, а я просто пытался ее успокоить и поддержать. Она тогда была на грани, Оля. Буквально, — он пожимает плечами, его объяснение звучит рационально, но не снимает главного вопроса.

На глаза наворачиваются предательские слезы горечи. Старая боль смешивается с новой неуверенностью.

— Да-а-а-а, — тяну я ядовито, — так “успокаивал”, что у тебя след от ее помады на шее остался. Ярко-красный.

Денис замирает. Его лицо становится каменным. В глазах мелькает что-то непонятное. Догадка? Раздражение? Стыд? Бывший муж смотрит на меня тяжелым, нечитаемым взглядом.

— Что ты хочешь услышать, Оля? — спрашивает он тихо, но четко. — Что Аня, напуганная до полусмерти, цепляясь за единственную соломинку, пыталась утешиться за мой счет? Перевести наши... деловые, по сути, отношения в другую плоскость? — на мгновение замолкает. А потом огорошивает меня: — Да. Пыталась. В тот вечер. В номере, — муж делает паузу, и в тишине палаты его слова ощущаются как падающие на мою голову кирпичи. — И я ее оттолкнул. Четко и недвусмысленно. Сказал, что помогаю ей как человек человеку, бывший бывшему, но не более того. Предупредил, что если подобное повторится, она останется без моей поддержки. И ушел... — он подчеркивает последние слова, —...в ресторан! К тебе! На наше первое за долгое время свидание, на которое я, кстати, очень надеялся.

Его слова бьют по мне. “Ушел к тебе”. Не может быть… не может этого быть…

Благо, воспоминания о том вечере становятся ледяным душем для моего разгоряченного сомнениями разума. Цинизм мужа, его жестокие слова, его признание в измене — все это помогает не раслеется окончально… помогает держать оборону.

— В тот самый ресторан, — хриплю от нахлынувших эмоций, — где ты заявил, что я была всего лишь заменой твоей бывшей девушке! Что ты все это время был влюблен в нее! — выкрикиваю это, чувствуя, как слезы подступают. — Ты сказал, что я была “временной заменой”! Это твои слова, Денис! Я их помню дословно! Они выжжены у меня в памяти!

Денис резко выпрямляется, забыв о боли. Его лицо искажает гримаса не то гнева, не то отчаяния. Он делает шаг ко мне, его глаза горят.

— Нет, моя дорогая! — гремит он. — Я просто дал тебе выбор, что ты можешь думать! Потому что если ты не забыла, — еще на шаг приближается ко мне, — ты уже все для себя решила! Еще до того, как я открыл рот! Обвинила меня в измене еще до того, как даже попыталась хоть что-то выяснить! Вспомни, Оля! Вспомни, какой первый вопрос ты мне задала, едва я появился в том ресторане! Вспомни! — его рев повисает в воздухе, обжигающий и полный неизбывной боли.

— Ну и как ты развлекся в номере своей бывшей? — бормочу себе под нос, глядя в темное окно палаты. За стеклом виднеется лишь смутные отражения больничных огней и мое собственное бледное лицо. Хоть и прошло три года, я все произошедшее в ресторане помню, будто это было вчера. Жестокие слова мужа въелись мне на подкорку, как и моя реакция на них. Такое чувство, что я до сих пор ощущаю ту боль, от разрывающегося на куски сердца, которую мне довелось пережить.

Внутри клокочет. Старые раны, казалось бы, затянувшиеся рубцом, вдруг разрываются снова. Признание Дениса… что он не спал с Аней тогда... оно бьет под дых сильнее любой правды об измене. Потому что ставит под сомнение все. Абсолютно все.

“А что если?.”. — мысль, как ядовитая змея, проскальзывает в сознание.

Что если Лиза была права тогда? Что если нужно было не бросаться обвинениями, а попробовать все выяснить? Спросить? Дать Денису шанс объясниться? Воспоминание о сестре мужа, ее испуганных глазах, ее мольбах успокоиться и поговорить, обжигает стыдом. Я видела только руку Дениса в чужих волосах. Увидела след помады. И... все. Приговор был вынесен мгновенно. Без суда. Без права на защиту. Без первого и главного вопроса “Почему?”.

Горло сжимается, ком подступает к самой глотке. Воздуха не хватает. Я стискиваю кулаки, ногтями впиваюсь в ладони, пытаясь физической болью заглушить душевную. Да, возможно, я была не права. Возможно, прыгнула к выводам. Возможно, сломала хрупкий мост между нами одним неосторожным шагом... нет, ударом… ударом, состоящим из обвинения.

Но...

Но даже если я ошиблась... даже если в тот день в “Карлтоне” все было не так, как я подумала... разве это давало Денису право вести себя как последний мудак? Право уничтожать меня морально? Право сидеть напротив в ресторане и с холодным цинизмом, глядя мне в глаза, заявлять, что я — всего лишь “временная замена”? Право разбивать вдребезги остатки моего мира, моей веры в нас, в любовь, в него самого? Право наносить удары, рассчитанные на максимальную боль? Разве моя ошибка, моя поспешность, мой сломанный криком души вопрос давали мужу карт-бланш на жестокость?

Нет.

Нет, черт возьми!

Я резко перевожу взгляд на Дениса. Выпрямляю спину, вздергиваю подбородок. В мой глазах, наверное, горит тот самый огонь, который муж когда-то называл “хирургической сталью”. Когда открываю рот и произношу следующие слова, голос звучит низко, хрипло, но каждое слово отчеканено:

— То есть ты не спал с Аней в тот день, — не вопрос, констатация, — но все равно решил разбить мое сердце? Сознательно. Холодно. Расчетливо.

Денис замирает. Его лицо превращается в бесстрастную маску. Но я все равно замечаю, как напрягаются мышцы челюсти, как сужаются на мгновение его зеленые глаза. Бывший муж смотрит на меня, не отводя взгляда. Тишина в палате становится оглушительной. Писк монитора кажется назойливым криком.

— Да, — произносит он наконец.

Одно слово. Тяжелое. Искреннее.

Оно падает между нами, расширяя пропасть. Больше никаких “если”, “но”, “возможно”.

Теперь у меня есть признание. Чистое и страшное.

— Знаешь, — продолжает он тише. Его теряет металлические нотки, становится... усталым. Грубым. — Я много раз задумывался о том, почему не стал переубеждать тебя, почему только глубже закапывал наши отношения в яму... — он проводит рукой по лицу, будто стирая невидимую грязь. Его пальцы дрожат. Едва заметно. Но все-таки.

— И к какому выводу пришел? — спрашиваю, не давая Денису передышки, не смягчая интонацию.

Бывший муж смотрит на меня, и в его взгляде появляется что-то знакомое, теплое, мягкое, а на губах растягивается та самая старая, чуть кривая усмешка. Горькая.

— Кроме того, что я идиот, который был жутко зол на тебя в тот день? — выгибает бровь муж, пытаясь отшутиться. У него не получается..

Я не улыбаюсь. Не моргаю. Просто жду. Мое молчание — давление на него.

— Кроме этого... — шиплю я, в итоге, когда понимаю, что Денис молчит.

Бывший муж вздыхает, услышав мой ответ. Звук вырывается из него с усилием, будто сквозь завалы.

— Тогда остается всего один вариант, — говорит Денис ровным тоном, почти бесстрастным. Я бы даже назвала его профессиональным, как будто бывший муж анализирует чужой кейс. — Я просто не хотел сохранять брак, в котором нет доверия. Нет, — он резко обрывает себя, видя, вероятно, как загораются мои глаза. — Где-то глубоко внутри себя я хотел его сохранить, поэтому и говорил тебе смириться... — он делает паузу, и в ней слышится признание собственной низости, —...зло, несправедливо, больно. Но с другой стороны... у меня перед глазами была история Ани.

Денис замолкает. Его взгляд уходит внутрь себя, в какое-то темное воспоминание. Лицо становится жестче.

— То, что ее бывший творил, как он ее ревновал... — Денис говорит медленно, подбирая слова. — Как контролировал все ее звонки, социальные сети... как запирал Аню дома, не давая видеться с друзьями... как однажды она от него сбежала, а он вернул ее и... — он резко зажмуривается, стискивает зубы так, что становятся видны напряженные скулы, —...и все закончилось тем, что он едва нас не убил, потому что жутко ревновал свою жену, хотя между нами никогда ничего не было... точнее, давно ничего не было… — муж открывает глаза. В них светится не притворная, а самая настоящая боль. Отвращение. Ужас перед тем, что могло случиться. Перед тем, что он видел. — Я не мог допустить, чтобы что-то подобное произошло с нами.

Что-то внутри меня обрывается. Каждое мое нервное окончание натягивается до предела, звенит. Мне больно? Нет! Невыносимо. Денис разрушил нашу жизнь... нашу семью из-за каких-то своих страхов.

Слова Дениса висят в воздухе тяжелыми, ядовитыми клубами, обжигая легкие при каждом вдохе.

Ревновал. Контролировал звонки. Социальные сети. Запирал дома.

Каждое слово мужа, отпечатавшееся в моей памяти и прокручивающееся в ней раз за разом, ощущается словно удар скальпелем по незажившей ране души. Я стою здесь, в этой стерильной больничной палате, пахнущей антисептиком и еще чем-то неуловимым… родным, и чувствую, как земля уходит из-под ног. Чувствую себя слабой. Нет, не физически, а морально.

Я не мог допустить, чтобы что-то подобное произошло с нами.

Другие слова мужа — чтобы они не значили — тоже приносящие мне ужасную боль, звучат, как приговор. Окончательный. Беспощадный. В них заключается вся трагедия. Ведь Денис не боролся со своим страхом. Не пришел ко мне, не сказал: “Оля, я с ума схожу от ревности, я вижу, как Аня сломана, и боюсь стать таким же. Помоги!”. Или: “Оля, твоя ревность беспочвенна. Прекрати нести всякий бред и просто выбери нас”. Не знаю точно, что так сильно испугало моего мужа. Но кое-что мне все-таки стало известно — Денис выбрал самый трусливый, самый жестокий путь. Он заставил меня поверить в его измену. Осквернил наши воспоминания своими жесткими словами в ресторане “Карлтона”! Денис превратил меня в дуру, в униженную жену, которой объявляют о “новой реальности” за праздничным столом! Он заставил меня ненавидеть его! Заставил выпить тот бокал шампанского на юбилее его родителей и произнести роковые слова о разводе! Денис разбил сердце не только мне, но и его матери, отцу, Лизе!

И все почему? Потому что ему было страшно? Потому что он не доверился мне? Не поверил в нас? В силу нашей любви, прошедшей куда более страшные испытания, чем его надуманные кошмары? Он смотрел на Аню, жертву Рустема, и вместо того чтобы сказать: "С нами такого не будет, потому что мы — Оля и Денис”, он сбежал. В страхе стать монстром, а может быть в страхе, что я его брошу, мой муж стал монстром. Только другого рода. Монстром, убившим нашу любовь предательством, ложью, невероятным эгоизмом этого “спасения”.

— Я не Аня, а ты не Аслан, — выдыхаю хрипло. Находится в палате становится невыносимо, такое чувство, что в ней сгущается воздух. — Он же больной на голову псих. Ты это знал.

А Аня — стерва, но этого я не произношу вслух.

Денис кивает. Один раз. Твердо.

— Я знаю. А ты знаешь, — он смотрит мне прямо в глаза, во взгляде мужа светится самая настоящая обнаженная уязвимость, которую я не видела, кажется, никогда, — что у меня тоже есть проблемы с доверием. После того, как Аня меня бросила, мне было очень сложно начать доверять... открыться. А когда ты мне бросила обвинения прямо в лицо, не задав ни одного вопроса... меня буквально переклинило, — тяжело вздыхает Денис, отходит обратно в кровати. Но не садится на нее, а прислоняется бедрами к изножью. Муж направляет взгляд в стену, будто она единственное, что его интересует. А руки складывает на груди. — Все происходящее в ресторане ощущалось, будто история повторилась. Только теперь предателем был я в твоих глазах. Без суда. Без доказательств. По первому же подозрению. — Так вот, что на самом деле мучило его! Из-за чего он все разрушил! — А потом... — голос Дениса становится жестче, —...я застал тебя за проверкой моей переписки...

Кровь приливает к моим щекам. Это, наверное, единственный мой поступок, которым я не горжусь.

—...где-то глубоко внутри понимал, что ты не могла ничего там найти... там была только переписка с Аней, где она просила меня о помощи... перевести те же вещи в отель и все подобное, — Денис взмахивает рукой, как бы отмахиваясь от несущественных деталей. — Но даже после того, как ты прочитала ее, все равно не задалась ни одним вопросом. Почему-то не подумала, что возможно я тебе не изменял... тогда мне вообще снесло крышу. Показалось, что тебе вообще плевать на правду. Что тебе нужен был только повод... чтобы сломать все… чтобы уйти, как когда-то сделала Аня, — его слова режут похлеще скальпеля. — Я даже подумал, что у тебя кто-то есть, — едва слышно признается муж и замолкает.

Дыхание Дениса учащается. Он смотрит в сторону, избегая моего взгляда, будто стыдясь этой вспышки откровения.

Я же стою, оглушенная. Слова Дениса врезаются в сознание.

Не задалась ни одним вопросом.

Это правда. Я не спросила. Вынесла Денису приговор, стоило только увидеть след от помады. И конечно же, когда рылась в ноутбуке мужа, нашла доказательства его измены, потому что именно их и искала.

— Я не всю переписку прочитала, — бормочу я чуть слышно. Переминаюсь с ноги на ноги. Хочется бросится к двери. И сбежать! Сбежать, как можно дальше, что наконец прекратить чувствовать эту душераздирающую боль. Мы все потеряли из-за страха и недоверия. Как такое вообще возможно? — Увидела только отрывки... как ты собирался зачем-то ехать к Ане... и момент, когда согласился с ней, что не все потеряно...

Денис хмурится, будто напрягая память. Он проводит рукой по коротко стриженным вискам.

— Может, я имел в виду, что не все потеряно в ее жизни. Не помню, — пожимает плечами с искренним недоумением. — Но одно точно могу сказать — Аня никогда мне не была интересна, как женщина. Ни тогда, ни сейчас. Я просто хотел ей помочь. Все-таки ни одна женщина не должна страдать от рук жестокого мужчины, — черты лица мужа ожесточаются, становится невероятно острыми. — Ну и щелкнуть Аслана по носу было приятным бонусом, — он делает паузу, и его глаза наконец находит мои. Взгляд Дениса прямой, чистый. В нем нет утайки. — Любил я всю жизнь только тебя. И даже несмотря на всю ярость, что кипела во мне... где-то в глубине души надеялся, что смогу когда-нибудь все исправить.

Слова Дениса... “Любил... только тебя” падают в тишину палаты. Это не банальное признание в любви, а констатация факта. Горького и неотвратимого, как шрамы на моем сердце.

Слова мужа не согревают. Они обжигают, потому что звучат слишком поздно. Потому что рядом с ними звучат другие его слова — те, ресторанные, выжженные в памяти. А еще я никак не могу забыть действия мужа, его жестокость.

На что он сейчас надеялся? На что? На то, что после всего этого мы сможем... что? Вернуться к тому, что было? Это невозможно. Шрамы слишком глубоки. Восстановит доверие... Так его нет и никогда не было. Откуда ему взяться сейчас?

Но один вопрос… еще один проклятый вопрос, который мучил меня три года я не могу не задать. Нет, я не собираюсь обвинять в чем-то Дениса, просто хочу попытаться понять. Хочу, наконец, поставить точку в нашем романе о прошлом, поэтому спрашиваю:

— Если все так... тогда зачем ты привел Аню на юбилей своих родителей?

Слова Дениса о любви повисают в воздухе — горькие, запоздалые, как диагноз, поставленный слишком поздно. Они не согревают. Они обжигают память жестокостью, с которой мне пришлось столкнуться. Последний же вопрос про юбилей родителей Дениса — становится моим последним шансом понять хотя бы логику всего этого безумия. Не простить. Просто... сложить пазл.

— Если все так, как ты говоришь... — произношу хрипло, но ровно, словно меня больше не задевает прошлое… словно оно не делает мне больно — вру сама себе, но лучше так, чем испытывать всю ту гамму чувств, — тогда зачем? Зачем ты привел Аню туда? На тридцатилетнюю годовщину твоих родителей? Наш... — спотыкаюсь о слово, — мой последний семейный праздник? Ты же знал, что я буду там. Решил добить меня окончательно?

Денис отвечает не сразу. Он тяжело вздыхает, закрывает глаза. Его лицо становится пепельно-серым от усталости и боли, но уголки губ все-таки приподнимаются. Нет, это не усмешка, а скорее гримаса глубочайшего сожаления.

— Ты же собирался развести нас по разным углам, — саркастически хмыкаю я, не в силах сдержать яд.

Денис открывает глаза. Миг, и они, зеленые, усталые, впиваются в меня. Не в окно. Не на стену. Не в прошлое. А на меня.

— Да-а-а, глупость я, конечно, совершил, — Денис проводит ладонью по лицу, потом трет шею, будто пытаясь снять невидимый хомут. Голос его низкий, хрипловатый от напряжения. — На самом деле, Ани не должно было быть там... Вообще. Никогда, — он делает паузу, собирается с силами. — Просто... буквально за пару часов до того, как я должен был появиться у родителей, мне она мне позвонила... вся в слезах. Истерила так, что я едва разбирал слова.

Муж замолкает, его взгляд становится отсутствующим, будто он снова слышит тот отчаянный вопль в трубке.

— Как я понял, Аслан ее нашел, — продолжает Денис, и в его голосе я снова улавливаю холодное презрение. — Похоже, поднял все свои связи, вычислил, в каком отеле был зарегистрирован номер на ее имя. Аня чисто случайно увидела его в холле, когда он заходил в лифты... Узнала. И сбежала через черный ход, как загнанный зверь. Потом позвонила мне... в таком состоянии, что я просто не мог бросить трубку. Не мог оставить ее одну с этим страхом. Она не просто плакала, Оля. Она выла. И умоляла о помощи. Твердила, что он убьет ее, если найдет. И я... я сорвался к ней. Бросил все. Попытался успокоить, привести в чувства. Но она... — он разводит руками в бессильном жесте, — она была как в лихорадке. Тряслась. Не могла связать двух слов. Тогда я... — он вздыхает тяжело, —...тогда я позвонил Лизе. Попросил, чтобы она тебя забрала и отвезла к родителям, пока я... пока я разбирался с... ну с Аней. С ее паникой. Надеялся, что успею успокоить ее, устроить куда-нибудь в безопасное место и примчусь к вам. Хоть и с опозданием.

Денис замолкает, глядя куда-то в пространство над моей головой. Его пальцы нервно теребят край футболки.

— В итоге, мне более-менее удалось ее стабилизировать. Мне ей даже успокоительные пришлось ей дать. Потом удалось уговорить ее принять душ у меня в клубе, переодеться. Но... — бывший муж качает головой, и в этом жесте кроется бездна досады и бессилия, —...но оставаться одна она категорически отказывалась. Даже после того, как я предложил ей снять новый номер уже в новом отеле и на мое имя. Она снова начала рыдать, повторять, что он везде, что он найдет, что он убьет ее прямо в номере... Время шло. Родители ждали. Тебя тоже надолго оставлять не хотелось, — взгляд Дениса на мгновение сосредотачивается на мне, быстрый, полный чего-то... извинения. Или может быть, сожаления? — У меня был выбор: либо пропустить юбилей родителей... либо взять Аню с собой, надеясь... — он горько усмехается, —...надеясь, что прямо там, при всех, я смогу с тобой объясниться. Что Аня, как живой свидетель ее кошмара и моей... ну, невиновности, все подтвердит. Что мы быстро все разрулим. Что ты... поверишь, — последнее слово Денис произносит тихо, почти шепотом. — Но видимо, у того вечера судьба такая... закончиться трагедией.

Трагедией. Это слово повисает в воздухе.

Чьей трагедией? Его трагедией? Моей? Нашей? Я молчу. В голове крутятся слова Дениса:

Сорвался к ней. Не мог бросить. Она выла.

Картина складывается... правдоподобная. Ужасающе правдоподобная. Но она не стирает другую картину: изумрудное платье в дверях, объятья Светланы Ивановны, мой собственный крик души.

— Мало того, что ты привел свою... — начинаю я говорить, но понимаю, что голос дрожит, Вдох, выдох. И я заставляю его звучать тверже, пытаясь хоть как-то отвлечься от гнетущих мыслей о несправедливости жизни, —...так еще твоя мама так тепло приняла ее! И это после того, как эта девушка поступила с тобой когда-то... променяла на мажора! Как она могла?!

Денис резко оборачивается ко мне, его глаза вспыхивают.

— Моя мама ничего не знает о нашем расставании с Олей! — отрезает он, и в его голосе впервые за вечер звучит неподдельная, почти детская досада. — Ты же знаешь ее, Оля! Она ко всем хорошо относится! К дворнику, официанту, случайному попутчику в лифте! Ну иа бывшая невестка, которая когда-то сломала ее сына, не исключение, — добавляет он с горечью. — Только о последнем мама не знала. Когда Аня меня бросила... я просто сказал родителям, что мы поняли — нам не по пути… что мы разошлись мирно. Мама, конечно, пыталась выведать у меня всю правду, допытывалась, даже плакала... Но я остался непреклонен. Не хотел, чтобы родители знали, насколько... унизительно все было. Им пришлось просто смириться. Кстати, — он смотрит на меня пристально, — о причине нашего с тобой развода я то же самое сказал: “Не сошлись характерами”. Мама очень переживала. Насколько я знаю, даже приезжала к тебе, пока я не узнал об этом и не запретил беспокоить тебя, — во взгляде Дениса мелькает что-то тяжелое. — За Аней она так не бегала... Если ты обижаешься на нее... то не надо. Поверь, ей и так досталось. Сначала мой разрыв с Аней, потом наш с тобой развод, потом ее собственный с отцом... Ей и так хватает боли.

Светлана Ивановна... Образ доброй, всегда принимающей меня свекрови всплывает перед глазами. Теплые объятия, ее искренняя радость, когда я приходила в гости... и растерянность, шок в ее взгляде, который она испытала тот вечер.

“Не надо”, — сказал Денис. — “Ей и так хватает боли”.

Мне жаль эту женщину, очень жаль… и если уж быть совсем честной, я никогда не винила ее в том, что она приняла Анну так… тепло. Ведь догадывалась, что Денис мог оставить свою мать в неведении. Уж очень хорошо я его знаю.

Жаль, конечно, что с Павлом Денисовичем у нее все так закончилось. Но сейчас останавливаться на их отношениях нет ни сил, ни желания. Мне бы разобраться с тем, что происходит вокруг меня самой.

Перевожу дух, отгоняя мысли о родителях Дениса. Задумываюсь о том, чтобы еще спросить… какая правда мне до сих пор недоступна. Один вопрос тут же загорается на языке, вытесняя все остальные.

— Ты вроде бы сказал, что не видел Аню все три года, — начинаю я осторожно, подбирая слова. — Она уехала?

Денис кивает, его лицо снова становится сосредоточенным, я бы даже сказала профессиональным, словно он телохранитель, который справился со своей миссией.

— Да. Ее муж... ну, тогда еще муж... в скором времени пошел в наступление. Начал перерывать все отели города, обзванивал близких Ани, в том числе родителей... даже социальные сети ее взломал каким-то образом — скорее всего, кого-то нанял. Все дошло до того, что Аслан на меня вышел, наверное, переписку нашу прочитал. Начал звонить. Угрожал. Говорил, что если я не верну ему Аню, то... — Денис сжимает губы, его взгляд становится жестким, —...пожалею. Тогда я понял, что другого выбора нет — Ане нужно исчезнуть. Уехать из города. Далеко. У Ани в Краснодаре дальняя тетка живет, о которой Аслан не знал. Тихая, незаметная женщина. Туда Аня и отправилась через пару дней после юбилея. Поменяла все контакты, номер телефона... пока…

“Пока мать Ани не умерла” — в голове проносится холодная и четкая мысль.

— Отчего? — не выдерживаю, спрашиваю.

В палате воцаряется молчание. Долгое, тяжелое, прерываемое нашим тяжелым дыханием. Я смотрю на Дениса, а он смотрит перед собой, на темную стену, будто видя там что-то ужасное.

Бывший муж прерывает тишину первым.

— Говорят, у нее случился сердечный приступ. Внезапно, — Денис поворачивает голову ко мне. В его глазах отражается глубокая, леденящая уверенность в том, что что-то здесь не так. А уже через мгновение бывший муж подтверждает то, что я все еще умею считывать его эмоции, словами: — Но, если честно, я думаю, что что-то тут нечисто. Уж слишком быстро появился Аслан у подъезда матери Ани, где пытался ее переловить... и слишком довольным он выглядел на похоронах. Бросался в Аню такими фразами, как: “Ну что, теперь ты знаешь, каково это, когда у тебя отнимают тех, кого ты любишь?” — Денис передразнивает холодный, злобный тон уже мертвого мужчины. — А когда понял, что Аня с похорон собирается уехать со мной, ему крышу снесло окончательно. Он бросился в драку, выбил ключи из моих рук... его ключи тоже куда-то улетели. Все закрутилось-завертелось, я даже толком не успел понять, что происходит, — муж трет шею, плечи, словно воспоминания о том злополучном дне, ложатся на него тяжелой ношей, —...еще и ливень шел жуткий. В общем, все закончилось тем, что я ненадолго вырубил Аслана, Аня схватила ключи и потащила меня к двум машинам, оставшимся у кладбища... но ключи оказались Аслана, — на его лице отражается отвращение. — А этот козел успел прийти в себя и что-то орал нам вслед. Я не хотел еще одной схватки, поэтому забрал у Ани ключи, велел запрыгивать в машину... этот идиот еще и праворучку водил, — кривится он с нескрываемым презрением. — Но на тот момент мне все было равно. Мы просто взяли и уехали. Я даже решил, что оторвались... пока не увидел в зеркале заднего вида свою машину, мчащуюся за нами как торпеда...

— Аслан попытался вас сбить, — произношу четко, не спрашиваю, констатирую факт, исходя из того, что мне известно о бывшему муже Ани.

Обнимаю себя за талию, не знаю, как еще стою. Ноги почти не держал. Я даже толком тела не чувствую.

Денис тяжело вздыхает.

— Да, — отвечает скудно, но как-то обреченно одновременно. — Я на праворучках никогда не ездил, поэтому управлять машиной было сложно. Еще и этот проклятый ливень… — он замолкает, будто собираясь с силами, чтобы выговорить самое страшное. — Этот придурок не только умудрился обогнать нас и подрезать, но еще и развернулся к нам носом… — делает паузу. Я слышу, как он сглатывает. — Я был уверен, что Аслан просто запугивает. Хочет вынудить съехать с дороги, в кювет, остановиться. Но этот идиот… он просто да газу. Поехал прямо на нас. Со всей возможной скоростью. Как будто решил превратить нас в кашу на асфальте.

Зажмуриваюсь. Перед глазами всплывают кадры, которых никогда не видела: я сижу на переднем сидении, черная машина мчится навстречу во тьме и дожде, слышу рев мотора, сливающийся с грохотом ливня. Чувствую страх. Абсолютный, животный страх. Я Непроизвольно вжимаюсь в холодное стекло окна.

— Я еле вырулил, — продолжает Денис, его голос дрожит. — Пришлось вывернуть руль до упора… Машину занесло… Я почувствовал момент, когда резина потеряла сцепление, как тонны металла перестали слушаться… А Аслан… — голос Дениса срывается на хрип. — Он не успел даже затормозить. Просто… встретился со столбом. Лоб в лоб. Звук… этот ужасный скрежет до сих пор стоит в ушах… — муж замолкает, в тишине палаты его прерывистое дыхание кажется оглушительным.

Денис вздрагивает. Не от боли физической. От чего-то другого. От ужаса пережитого. От осознания, что он мог не просто умереть, а еще и стать убийцей поневоле.

— Хорошо, что в моей машине был регистратор, — произносит он наконец, потирая лицо ладонями. Поворачивает голову ко мне. Я вижу его лицо серое, глаза запавшие, но еще и замечаю в Денисе хорошо знакомый холодный, рациональный огонек. — Он был включен на постоянной основе и передавал данные на облако. Поэтому проблем со следствием у меня не возникло. Когда ко мне пришел следователь, я просто отправил ему видеозапись. И все. Дело закроют как несчастный случай по вине Аслана, — Денис взмахивает рукой, как будто отмахивается от назойливой мухи. Но жест слишком получается слишком резким, поэтому муж снова кривится от боли в боку.

Я молчу. Смотрю на него. На этого мужчину, который когда-то был моим миром, а потом стал моим личным адом… который лежит сейчас передо мной, израненный не физически, а, кажется, морально. Авария, конечно, произошла страшная. Я все понимаю. Но это не объясняет главного. Не снимает с него вины за то, что он сделал с нами.

— В общем, авария была жутка, — тихо продолжает Денис, словно читая мои мысли. Его взгляд устремляется куда-то в пространство над моей головой, становится отсутствующим. — Я думал, что не выживу, особенно, когда машину закрутило, когда стекла посыпались, а металл заскрежетал… — он замолкает, сглатывает ком в горле. — И знаешь, единственное, о чем я думал в тот момент? — голос мужа становится тише, хрупким, почти шепотом. Зеленые глаза находят мои. В них я читаю невыносимую тоску и сожаление, —...что совершил ужасную ошибку, что не боролся за тебя. У меня перед глазами было твое лицо. Трехлетней давности. Я видел словно наяву тот вечер в ресторане. Твое лицо, когда я… когда я произносил все те чудовищные слова. И перед лицом неминуемой гибели, невероятно сильно обо всем жалел. Жалел, что не знаю, какая ты сейчас. Жалел, что не увижу тебя хотя бы еще раз… чтобы сказать…

Денис не договаривает. Но вопрос, который ждет три года, который гноит душу и не дает покоя, в очередной раз вырывается из меня сам, перекрывая его недоговоренную фразу:

— Почему?

Денис вздрагивает, его брови сдвигаются в искреннем недоумении.

— Что почему?

— Почему?! — повторяю я громче, делая шаг к койке. Слезы предательски застилают взор, но я не даю им упасть. — Почему, если все так, как ты сейчас рассказываешь? Если ты не изменял? Если просто произошла вся эта… адская история с Аней и ее мужем-психопатом? Почему ты тогда, три года назад, без слов принял уведомление о разводе? Почему не заставил меня тебя выслушать? Почему не ворвался в мою жизнь, не кричал о своей невиновности, не доказывал ее? Почему не рассказал мне правду тогда, а просто… отпустил?

Последние слова получаются визгливыми, пропитанными горечью и обидой, которая не утихает, а лишь разгорается ярче от его нынешних откровений.

Денис мог… он мог все исправить. Но не стал.

— Тебе нужна другая причина, кроме того, что я идиот? — спрашивает он тихо, с горькой усмешкой.

Стираю непослушную слезинку со щеки тыльной стороной ладони, резким, почти грубым движением.

— Да, другую, пожалуйста, — отвечаю я, насыщая голос всем сарказмом, на который способна.

Денис вздыхает. Делает долгий, тяжелый вздох. Потом поднимает голову и смотрит в потолок. Его голос, когда он начинает говорить, лишен интонаций, монотонный, кажется, словно муж зачитывает приговор сама себе:

— Я думал, что тебе будет лучше без меня, — делает паузу, закрывает закрывает глаза. — Ты была так уверена в своем решении, когда произносила заветные слова: “Мы разводимся”. Когда решила меня бросить… — Денис распахивает веки, и в них мелькает старая боль, та самая, о которой он сейчас говорит — боль от предательства Ани, боль от моего недоверия. — Ты была уверена настолько, что я больше не видел смысла бороться. Только когда настал день “икс”, в суде… я пытался поговорить. Но ты помнишь, чем это закончилось? — губы мужа искривляются в безрадостной гримасе. — “Нам не о чем” — это твои слова, — Денис снова замолкает, словно собирается с мыслями. — Не говоря уже о том, что этот Аслан крутиля рядом постоянно, с его “Ты пожалеешь”… — Денис резко обрывает себя. Вздыхает. — В общем, я убедил себя в том, что нам не по пути. Что я не создан для любви. Что лучше быть одному, чем снова открыть сердце кому-то… что мне лучше не видеть тебя больше никогда, — его голос дрожит. Муж снова смотрит на меня, и в его взгляде появляется бездна одиночества, на которое он сам себя подписал. — После нашего развода, я закрылся от всего мира. Погрузился в работу, даже толком с родными не общался. Думал, что у меня получилось отключить чувства. В особенности… чувство потери, которое жрало меня изнутри, — признается шепотом, будто стыдясь такой слабости. — Только когда машину занесло, а я вцепился в руль как ошалелый, молил бога… молл увидеть тебя хотя бы еще один раз. Раз за разом мысленно повторял, что если у меня будет шанс, хотя бы один, я все исправлю. Но если он решит забрать меня… — голос Дениса окончательно срывается, муж сжимает кулаки так, что костяшки белеют, —...я просто молил о возможности попросить у тебя прощения. — Денис вдруг отталкивается от изножья кровати. Медленно, превозмогая боль, шагает ко мне. Вижу его глаза, влажные и полные такой искренней муки, что у меня перехватывает дыхание. Муж смотрит прямо в мою душу. — Прости меня, — шепчет Денис, теплым и дрожащим пальцем касаясь моей щеки. Он смахивает новую предательскую слезу, которую я даже не заметила. — Прости меня за то, что я такой идиот. Прости за то, что сконцентрировался на своей проблеме с доверием и не боролся за тебя. Прости за то, что злился и намеренно сделал тебе больно… хотя при этом любил тебя. Безумно, — его палец замирает на моей коже. — Прости меня, пожалуйста. И… я все еще люблю тебя. Даже несмотря на то, что прошло три года.

Прикосновение мужа обжигает. Слова раскаленным железом проходятся по незажившим ранам. Сердце сжимается в тисках, разрываясь на части.

Люблю ли я его еще? Не знаю. Не уверена. Денис… он тогда не боролся. Сдался. Или что хуже — нанес ответный удар, намеренно жестокий.

— Ты дашь мне шанс все исправить? — спрашивает муж, и в его голосе дрожит последняя надежда.

Отшатываюсь. Резко. Как от огня. Рука Дениса повисает в воздухе. Внутри меня все кричит от боли и хаоса чувств.

— Нет, — шепчу хрипло и твердо, делая еще шаг назад к двери. — Ты видимо, не знаешь меня, Денис. Совсем не знаешь. Я не твоя бывшая… — качаю головой, стирая ладонью новые слезы. — Да, я бросила тебя. Но не потому что нашла кого-то получше. Я бросила тебя, чтобы спасти себя и свое сердце, которое ты буквально разорвал на куски. Я бросила тебя, чтобы ты не причинил мне еще больше боли, — мой голос крепчает, наполняясь горькой правдой. — Да, я бросила обвинение тебе в лицо, вместо того, чтобы разобраться во всем. Но у меня были все основания: я видела тебя с Аней обнимающиеся в лифте, узнала про номер для молодоженов, заметила след от помады на твоей шее! — почти кричу, выпуская наружу всю накопленную боль. — Но вместо того, чтобы объясниться, чтобы оправдаться в конце концов, ты… решил причинить мне еще больше боли! Такое не прощается! Не говоря уже о том, что ты мог бы заранее мне рассказать о том, что ты помогаешь своей бывшей избавиться от мужа-абьюзера! И тогда никаких проблем не возникло бы! Почему ты мне этого не сделал? Почему?!

Лицо Дениса искажается мукой и… смущением?

— Потому что не хотел, чтобы ты забивала себе голову себе еще и этим, — отвечает он тихо, искренне. — Ты и так очень занята в больнице. А еще потому что… — он запинается, —...не хочу, чтобы ты подумала что-то не то… Все-таки я помогал не просто женщина в беде. А женщине, которая когда-то для меня что-то значила… которая меня променяла на другого.

— Я бы подумала, что ты самый благородный мужчина на свете, — выдыхаю с горькой усмешкой. — Говорю же, ты совсем не знаешь меня, — еще одна слеза скатывается по щеке. Яростно смахиваю ее. — В общем, Денис. Я буду твоим лечащим врачом. Но ни о каких шансах не может быть и речи, — отчеканиваю, поворачиваясь к двери и хватаясь за ручку, как за якорь спасения. — Лучше дай шанс Ане. Похоже, она тебя действительно любит, — вылетаю из палаты,

— Оля, подожди! — отчаянный крик Дениса прилетает мне в спину.

Но я не жду.

Я бегу. По длинному, ярко освещенному коридору, мимо удивленных медсестер, мимо кабинетов. Бегу, как будто за мной гонится сам Аслан на своей чертовой машине. Бегу от слов Дениса, от его прикосновения, от этой невыносимой боли, которая снова разрывает сердце. От правды, которая не приносит облегчения, а лишь вскрывает старые раны и показывает, как много боли и недоверия между нами осталось.

Врываюсь в свой кабинет, захлопываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Дыхание сбивается, в глазах стоит туман. Медленно сползаю по холодной поверхности двери на пол, подтягиваю колени к груди. И наконец, позволяю себе заплакать. Тихими, бессильными рыданиями, от которых трясет все тело.

Жалею…

Жалею, что вообще решила узнать правду. Жалею, что спасла Дениса. Жалею, что не смогла вычеркнуть его из сердца за эти три года. Правда делает только хуже. Теперь сердце болит по-новому, острее, отчаяннее.

Не знаю, сколько времени сижу так, в темноте, на холодном полу, уткнувшись лицом в колени. Минуты? Часы?

Слезы постепенно иссякают, оставляя после себя пустоту и ледяную тяжесть под ребрами.

Внезапно в тишине кабинета звучит короткий, вибрирующий звук — приходит сообщение.

Сердце екает. Руки дрожат, когда я достаю телефон из кармана джинс. Свет от экрана бьет прямо в лицо, мне приходится проморгаться, чтобы прочитать сообщение, о чем я тут же жалею, потому что сразу понимаю от кого оно, даже не взглянув на имя отправителя:

Помню, ты не так давно говорила, что люди меняются. Знаешь, особенно часто это происходит, когда человек оказывается на грани жизни и смерти. Я тоже изменился… понял, как сильно ошибся, когда смотрел в лицо смерти… осознал, что если у меня будет хоть один шанс выжить, то я буду бороться за тебя до конца. И ты права. Похоже, мы плохо знаем друг друга. Так давай это исправим: какие цветы ты сейчас любишь?

Девочки! А вы видели, что я сегодня поставила скидку на свою книгу “Измена. На пути к счастью”. Обязательно заглядывайте, если не читали! Сейчас она стоит всего 99 рублей!

— Привет, — хрипловатый мужской голос, который раздается за моей спиной заставляет меня замереть у поста медсестер. Взгляды девочек, которым я передавала назначения, тоже говорят о многом.

Тысячи мыслей проносятся разом в голове. Страх колючими иголками покрывает кожу. Дыхание учащается.

Только спустя несколько очень долгих мгновений понимаю, что услышала совсем другой голос… не тот, которые последние два дня снится мне в кошмарах… не тот, который звучит у меня в голове, когда я читаю сообщения, оставленные без ответа.

Вот только облегчени это осознание мне не приносит, потому что второй голос я тоже осознаю, отчего меня сначала бросает в жар, а потом в холод.

Черт… черт… черт… я же даже не извинилась.

Зажмуриваюсь.

Вдох. Выдох.

Кручусь на пятках.

— Привет, — широко улыбаюсь, глядя в глаза нашему патологоанатому.

Льняные волосы Димы как всегда завязаны в небрежный хвост, на самом мужчине надет синий медицинский костюм, такой же как и на мне. Но это я отмечаю только краем глаза, потому что меня буквально приковывает к его глазам, заглядывающим мне прямо в душу… или внутрь меня.

— Как дела? — мой голос дрожит.

С силой сжимаю телефон, который все это время держала в руках.

Дышать становится невероятно трудно, но я все равно стараюсь делать, такие необходимые мне вдохи и выдохи.

Вот только контролировать сердцебиение, которое с каждым мгновением все учащается, становится почти невозможно. Чувство вины обжигающей волной разливается по венам и напоминает мне о том, что я продинамила этого мужчину и почти два дня о нем даже не вспоминала.

— Тебя непросто поймать, — беззлобно усмехается Дима, продолжая сверлить меня внимательным взглядом и игнорируя мой вопрос. — На звонки ты не отвечаешь, по больнице порхаешь, как птичка. В операционной ловить тебя было как-то не этично.

Каждая мышца в моем теле натягивается словно тетива, извилины крутятся изо всей силы, пытаясь уловить суть того, что мне хочет объяснить мужчина.

— Я действительно в последнее время не отвечаю на звонки с незнакомых номеров, — так себе оправдание, но все же это правда.

Почему-то кажется, что стоит дать слабину, мне обязательно начнет названивать кто-то из моего прошлого… а я только решила оставить его в прошлом, удалив номер бывшего мужа.

Даже последние сообщения, которые пришли мне явно от Дениса не прочитала, разозлившись, что он никак не хочет оставлять меня в покое, хотя это же очевидно, что я его игнорирую.

Если еще кто-то станет меня так атаковать, например, Аня, я этого просто не выдержу.

— То есть, ты даже мой номер не записала? — с укором спрашивает Дима, чуть склонив голову набок.

Жар поднимается от шеи к моим щекам, и только усиливается, когда я понимаю, что весь наш разговор слышат медсестры. Скоро по больнице поползет новый виток сплетен о моей лично жизни, а мне этого совсем не хочется.

— Прости, — произношу едва слышно, но это мне все равно не поможет.

Я буквально чувствую, как две пары любопытных глаз сверлят мой затылок, а уши впитывают все, чтобы я ни сказала, как губки.

Веду плечами в попытке сбросить напряжение, сковывающее мое тело, плохо получается. Все-таки быть объектом судачества коллег, никогда не входило в мои планы. Не говоря уже о том, что я не собиралась пытаться объясниться в их присутствии с мужчиной, которого по-сути кинула перед нашим свиданием.

— Можем, мы поговорить в другом месте? — прошу… нет, умоляю Диму.

Внутри у меня все сковало от негодования. Кажется, еще чуть-чуть и я под землю провалюсь из-за стыда и понимания, что в скором времени меня ждет. Мне и так жутко надоели все эти улыбочки и шепотки за спиной. Они и без того участились, когда в больницу вчера привезли около тысячи ромашек в вазах. Их оставили перед дверью моего кабинета, пока я бы на операции.

“Надеюсь, ты до сих пор любишь ромашки”, — слова в записке до сих пор гудят у меня в голове, несмотря на то, что все цветы я раздала медсестрам, а саму карточку выбросила.

Сейчас же мне меньше всего хочется привлекать к себе внимания. Но Дима не оставил выбора — все-таки присутствие патологоанатома у хирургическом отделении дело не частое.

Уверена, я похожа на свеклу как минимум, а может и на вареного рака, поэтому очень надеюсь, вот Диме удастся уловить мольбу в моем голосе. Но патологоанатом, явно, не замечает моего смущения. Он либо бесчувственный чурбан, либо… решил таким образом меня наказать. Уверена, слухи доходят даже в подвал. Особенно, если учитывать тот факт, что Дима с Катей отлично дружат.

— Да, не переживай я ненадолго, — как-то печально произносит мужчина, из-за чего мое сердце пропускает удар. — Я просто хотел спросить, тебе еще нужна моя помощь?

Открываю рот от неожиданности.

— Я… мы же не… — не могу сформулировать ничего стоящего.

— Да не переживай, ты так, — отмахивается Дима, — Катя рассказала мне о тебе все, что нужно. Остальное, если что будем по ходу придумывать, либо же просто скажем, что я не успел узнать тебя получше. В общем, если ты все еще хочешь, чтобы я познакомился с твоим бывшем мужем, давай сделаем это сейчас…

Я даже придумать, что ответить не успеваю, как улавливаю еще один мужской голос… на этот раз это точно тот, что снился мне в кошмарах:

— Интересно, с кем ты хочешь меня познакомить?

Денис

Два дня я не видел Олю.

Понятное дело, что это ничто по сравнению с тем фактом, что мы ни разу не пересекались за последние три года. Не то, чтобы я не был в курсе жизни своей жены… бывшие жены, Лиза не давала мне спуску, рассказывая об Оле все, что только возможно и бередя раны, которые и так не хотели заживать.

Понимаю, что эти самые раны я нанес себе сам… понимаю, что сам виноват в том, что потерял не только любимую женщину, но и почву под ногами. Я все прекрасно понимаю, только… понимать все и полностью осознавать масштаб катастрофы — совершенно разные вещи.

Все три года я работал как не в себе… старался не думать о том, что кроме моих тренажерных залов у меня ничего не осталось. Закапывался так глубоко в дела, лишь бы просто не чувствовать. А еще, лишь бы не потерять последнее, что у меня осталось.

Алсан, конечно, был тем еще мудаком. Мало того, что он довел Аню до отчаяния, из-за чего ей пришлось бежать, так еще и подкидывал всякое дерьмо в мой бизнес, всячески пытаясь его уничтожить. Благо, потуги этого мудака было легко вычислить. Это отца Алсана можно было назвать “акулой” в бизнесе, который проглотит тебя и не заметишь. Его же сын, которому всю жизнь доставалось все на блюдечке, в том числе и семейный бизнес после смерти отца, оказался простым гулякой, который рисковал направо и налево, не умея принимать стратегические решения.

В итоге, Аслан доигрался до того, что ему пришлось продать бизнес, который по кирпичикам выстраивал его отец, в ином случае тот просто разорился бы. У самого же Аслана после “сделки века”, о которой трубили все СМИ, остались деньги на то, чтобы продолжать прожигать свою жизнь и ни в чем не нуждаться.

Вот только даже после этого, он не утихомирился.

Не знаю, откуда Аслан узнал, что Аня прибыла в город. Но подозреваю, что это он что-то сделал с ее матерью, чтобы выманить свою все еще жену из укрытия. Да-а-а, Ане так и не хватило смелости подать на развод. Она боялась, что так Алсан ее найдет…

Что ж… если встрече было суждено состояться, судьбу можно только отодвинуть, но перехитрить ее никак нельзя.

Наверное, поэтому и случилась та авария, которая расставила все по своим местам.

Злодей был наказан…

Жертва спасена…

А я столкнулся лоб в лоб с главным сожалением своей жизни…

Когда я увидел Олю в больнице, мне показалось, что у меня начались галлюцинации. Очередные.

За последние три года я часто видел лицо бывшей жены в лицах других женщин, часто просыпался по ночам в холодном поту, потому что мне снилась улыбка Оли… ее задорный смех, который в какой-то момент превращался в горькие слезы… и причиной их появления был я.

За последние три года, я много раз порывался встретиться с бывшей женой, объясниться с ней, или хотя бы лично выяснить, как она пожимает. Но не решался. Разве я имел права появиться в жизни бывшей жены? Нарушить ту спокойную устоявшуюся жизнь… жизнь, которую она выстроила без меня? Нет, не имел. Не после всего…

Той информации, что я получал от Лизы было достаточно, чтобы убедиться, что моя жена в порядке. И я знал, что на работе у нее будет все хорошо, ведь в какой-то момент воспользовался связями отца в администрации больницы. Хотел, чтобы у Оли хоть в одной сфере жизни было все стабильно… ведь остальные я разрушил собственными руками.

Так я и жил последние три года… словно на автомате. Ничего не чувствовал. Почти не спал. Решал лишь рабочие вопросы…

… пока не вмешалась судьба-злодейка.

У нее на каждого из нас, явно, есть свои планы. Совсем другие… не те, которые мы строим сами. Иначе как объяснить тот факт, что я оказался на операционном столе своей бывшей жены?

Пока я лежал и умирал в приемном, так много хотел сказать Оле… хотел попросить прощения… хотел сказать, что она была единственной женщиной в жизни, которую я когда-либо любил… но мог только смотреть на нее и… любоваться!

Боже, какой сильной Оля стала! Как раздавала указания медсестрам! Как взяла ситуацию в свои руки!

Это было потрясающе!

Хорошо, что однажды не бросила хирургию… в один из самых трудных периодов в своей жизни. Иначе пропал ты такой талант!

Я смотрел на Олю и смотрел, пытался бороться с тьмой, которая буквально затягивала меня в свои объятья, даже боли толком не чувствовал. Жена в тот момент была центром моей вселенной, и я пытался впитать каждую ее частичку. Пытался запомнить все, что мог… боясь, что это последний раз, когда я ее вижу.

А потом меня вырубили препаратами.

Но прежде чем уйти во тьму, я пообещал себе, что если выживу, расскажу Оле правду и сделаю все, чтобы вновь ее добиться, ведь не вижу в жизни смысла… без нее.

Когда Оля вновь появилась в моей жизни, та словно снова обрела краски.

Я словно ожил… я понял, как много потерял…

Только если с первой задачей “рассказать правду” я справился, то вторая — кажется непосильной. Понимаю, что не заслуживаю доверия Оли. Но попробовать восстановить то, что разрушил обязан! А еще понимаю, что нужно действовать маленькими шагами, именно поэтому я закидываю жену сообщения:

Что ты сейчас предпочитаешь на обед?

Какой ты кофе сейчас пьешь?

Спокойной ночи!

Доброе утро!

После операции тебе все также хочется съесть что-то сладенькое?

Я отправил Оле множество и других сообщений, но ни на одно она не ответила.

Я, конечно, не надеялся, что пробиться через защиту Оли, которую она выставила между нами, будет просто, но сдаваться так просто не собирался.

Именно поэтому сегодня попросил Лизу, которая собиралась меня навестить, привезти мне любимое пирожное жены с сырным кремом и голубикой, и направился к ней. У медсестер, которые стали моими союзницами в плане под названием “Вернуть жену”, я узнал, когда у Оли закончаться все операции и игнорируя боль, которая стала моей вечной спутницей после удалении почки, направился к ней.

Я дал Оле два дня на то, чтобы новая информация, и то, какой я идиот, уложились у нее голове. Теперь пора встретиться.

Вот только добраться до кабинета жены мне не удается, Олю я нахожу у поста медсестер, мило общающуюся с каким-то хмырем с хвостиком. Даже издалека вижу, как жена покраснела. И смотрит на него, словно перед ней самое настоящее божество.

Жгучая волна ревности поднимается из самого моего основания, подталкивает вперед. Каждый шаг отдается болью в животе, но я стискиваю челюсти и быстро преодолеваю расстояние до “парочки”. Вот только в следующий момент жалею, что вообще подошел, потому что слышу голос хмыря с хвостиком:

— … если ты все еще хочешь, чтобы я познакомился с твоим бывшем мужем, давай сделаем это сейчас…

У меня внутри все переворачивается, потому что я прекрасно понимаю, о чем сейчас идет речь.

Твою же мать! Неужели у Оли действительно кое-кто есть? Я думал, что она просто ляпнула первое, что пришло в голову, чтобы избавиться от меня. Эта же теория была подтверждена медсестрами, которые рассказали мне, что моя бывшая жена буквально ночует на работе. У нее просто не было времени на свидания. Но судя по синей форме, которая надета на хмыре, он докторишка, поэтому свидания этих двоих могли проходить в больнице. Черт!

Меня чуть ли не изнутри выворачивает от мысли, что Оля… моя Оля может принадлежать кому-то другому. Я даже думать об этом не могу. Но и оставить все, как есть не получается. Поэтому я глубоко вздыхаю и спрашиваю:

— Интересно, с кем ты хочешь меня познакомить? — даже не пытаюсь успокоиться, мой голос все равно звенит от напряжения.

Сквозь красную пелену, которая растянулась перед моими глазами, вижу как Оля напрягается, как медленно поворачивает ко мне голову, как смотрит на меня полными удивления глазами.

Зато хмырь, похоже, не теряется, всего мгновение стоит на месте, а потом поворачивается и протягивает мне руку:

— Добрый день. Вы, должно быть, Денис. Я Дмитрий — жених вашей бывшей жены!

Застываю. Стараюсь даже лишний раз не дышать.

Каждая мышца в моем теле напрягается до предела.

Мой мир разбивается на осколки, а в голове звучит только одна фраза: “Моя”!

“Зверь” рвется вперед, жаждет закинуть Олю на плечо и утащить в свою берлогу… ну-у-у, или пока в палату. Но и там до Оли никто не доберется, я никого к ней не подпущу. Собственнический инстинкт берет верх над разумом, и я даже дергаюсь вперед, но в последний момент заставляю себя стоять на месте. Стискиваю пальцы свободной руки в кулак, коробка с пирожным во второй — тоже начинает потрескивать.

Дышу, медленно, глубоко, в попытке успокоить разгоряченный разум. Постепенно пелена перед глазами начинает таять, температура моего тела понижается, начинаю успокаиваться, но не до такой степени, чтобы желание скрутить в узел этого длинного высокого хмыря исчезло.

В особенности меня бесит его лапа, которая лежит на талии моей жены!

Черт! Не представляю, как я прожил без Оли все три года. Это же надо было засунуть свои чувства в настолько глубокую яму, чтобы они там пылились, пока я делаю вид, что могу жить без Оли.

Ну да, ну да!

Наверное, именно поэтому я к ней и не приближался! Где-то на задворках сознания, понимал, что без нее я — ничто. Ведь стоило мне увидеть Олю, даже находясь присмерти, я почувствовал… все.

Почувствовал, как облажался.

Почувствовал, что хочу снова ощутить ее тепло.

Почувствовал, как сильно люблю ее.

Вот какого хрена я дал ей развод?

Моя гордыня разрушила все!

Нужно было просто прийти к жене, упасть перед ней на колени и умолять простить меня… объяснить ей, что я на самом деле, еще тот идиот, и сделать все, лишь бы она поверила, что не облажался… нет, я конечно, облажался, но уж точно не изменял.

Я всегда видел только Олю. Последние три года меня совсем не интересовали женщины. А стоило жене, хоть и бывшей, появиться на моем горизонте, я словно ожил, причем в прямом и переносном смысле.

Сейчас же, глядя на Олю, стоящую недалеко от меня — единственное, мое желание, снова присвоить ее. Но где-то глубоко внутри себя понимаю, что просто так жена мне дастся. Не после того, как я буквально разрушил наши жизни. Поэтому нужно действовать умнее…

— Рад познакомиться, — выдавливаю из себя слова и, пересиливая себя, протягиваю руку, чтобы пожать ладонь хмыря, которая уже прилично так времени висит в воздухе.

Вот только уже через мгновение переключаю внимание на Олю. Она стоит на месте, словно приросла к полу и выглядит… бледной. Слишком бледной, а еще сжавшейся в комок. Складывается впечатление, что последнее чего Оля хочет — это быть здесь. Она бы с удовольствием растворилась в воздухе. Но почему?

Ответ на этот вопрос, я вряд ли получу, особенно сейчас, поэтому просто делаю пометку в голове, что нужно попробовать все выяснить позже и протягиваю коробку Оле:

— Держи!

Жена просто неподвижно стоит. Складывается впечатление, что до нее не сразу доходит, что именно я сказал. Но уже через несколько мгновений, которые кажутся вечностью, она медленно переводит взгляд на коробку.

— Что это? — выдыхает Оля, только мой маленький презент не берет и, похоже, брать не собирается.

— Твоя любимая корзиночка, — гордо заявляю. — Надеюсь, она тебе все еще нравится.

— Если с сырным кремом и голубикой, то да. Оля их просто обожает, — отвечает за нее хмырь. — Спасибо, Оля обязательно потом чай с ней попьет, — я даже опомниться не успеваю, как этот… Дмитрий выхватывает коробку из моих рук.

Снова дергаюсь вперед. Не знаю, что собираюсь сделать: то ли врезать хмырю на этого самодовольной морде, то ли вернуть себе то, что он забрал.

Но ничего их этого не делаю. Просто напоминаю себе, что я должен быть сдержаннее, должен произвести хорошее впечатление. должен…

Все мои благие намерения идут прахом, когда хмырь становится ко мне спиной, закрывая от меня Олю и произносит:

— Пойдем? Нам еще нужно обсудить с тобой, куда мы пойдем сегодня вечером. Заодно чай попьем — твой любимый с кусочками ананаса. Ты же поделишься со мной пироженым? Знаешь же, что я еще тот сластена.

Тишина длится всего несколько секунд, после которых я слышу тихий ответ жены:

— Да, пошли.

“Что-то здесь не так!” — кричит интуиция.

Но внутренний голос тает под голосом жены, которая выглядывает из-за своего защитника:

— Спасибо за пирожное, — уголки ее губ приподнимаются, но уже через мгновение снова опускаются. В глазах Оли мелькает что-то похожее на сожаление, а потом оно сменяет более сильной эмоцией.

Эмоцией, которая напоминает мне злорадную мысль: “Ну что? Хотел познакомиться с моим мужчиной? На! Получай!”. И это… заставляет меня улыбнуться.

Пока хмырь уводит мою жену в сторону ее кабинета, во мне поднимается что-то первобытное, очень сильно напоминающее дух соперничества… очень сильно напоминающее желание заполучить нужную мне женщину и наплевать на всех вокруг.

Ох, хмырь, я в любом случае одолею тебя в честной борьбе. И неважно, если не совсем честными методами верну свою жену.

С этой мыслью я разворачиваюсь к посту медсестер и натягиваю на лицо самую обольстительную улыбку:

— Девочки, привет. Вы же мне поможете? Расскажите все, что знаете про… этого Дмитрия? И поделитесь, пожалуйста, тем, о чем он сейчас разговаривал с моей женой. С меня тортик!

Девочки, девочки, девочки! Я поставила скидку на свою книгу “Неслучайная измена”! Если вы вдруг не читали, обязательно заглядывайте!

Оля

— И что это было? — поворачиваюсь к Диме, когда за нами закрывается дверь моего кабинета. — Жених, серьезно?! — впериваю в мужчину жесткий взгляд. Стены кабинета, заставленные стеллажами с папками и медицинскими журналами, внезапно кажутся тесными, давящими. Воздух пахнет пылью, бумагой и моим собственным страхом перед грядущими сплетнями.

— А что такого? — патологоанатом недоуменно смотрит на меня, словно нашкодивший малыш, которого поймали за тем, что он стены разрисовывает. Дима прислоняется к краю моего заваленного бумагами стола, выглядит абсолютно расслабленным, в то время как я напоминаю себе сжатую пружину. — Ты же сама хотела, чтобы бывший от тебя отстал. А представиться твоим женихом — самый простой способ отвадить другого мужика от тебя. Разве не логично?

— Ты плохо знаешь Дениса, — хмыкаю, нервно проводя пальцами по волосам, которые выбились из хвоста и прилипли к влажному виску. — Уж кого-кого, а его наличие соперника только раззадорит. Ты для него сейчас как красная тряпка для быка. Если, конечно, за три года он не изменился кардинально, — в в глубине души я, конечно, сомневаюсь, что Денис мог так сильно измениться. Тот взгляд, что он бросил Диме напоследок… в нем было не смирение, а холодная, хищная решимость.

— Поэтому предлагаю сегодня с тобой действительно пойти на свидание, — Дима выпрямляется, его глаза загораются азартом. — Да так, чтобы вся больница об этом знала. Пусть новость прогремит громче сирены скорой и обязательно долетит до ушей твоего бывшего. Пусть он увидит, что ты не одна, что у тебя все серьезно… Может, и отстанет.

— Кстати, об этом, — перебиваю я, чувствуя, как по спине ползет холодок. Картина всплывает перед глазами: медсестры у поста, их широко раскрытые глаза, приглушенный шепот, когда мы уходили. — Ты хоть понимаешь, что мы теперь станем объектами сплетен номер один? — произношу резче, чем хотелось бы. — Медсестры подслушивали, Дима! Впитывали каждое слово! Скоро по коридорам поползут байки о любовном треугольнике: бывший муж, доктор и патологоанатом-жених! Это же мыльная опера уровня “больничного разлива”!

— Ну и что? — Дима пожимает плечами, его лицо остается спокойным, почти беспечным. Он делает шаг ко мне, сокращая расстояние между нами. Запах его одеколона, легкий и древесный, смешивается с больничными ароматами. — Мне плевать, что про меня говорят люди. Пусть хоть в космос запускают слухи. Я в своем подвале, с моими гистологическими препаратами, как в бункере. Ничего не слышу, ничего не вижу.

— А мне не плевать! — вырывается у меня что-то напоминающее отчаянный стон. — Это ты уйдешь в свой подвал, а мне еще с этими людьми каждый день видеться надо! На совещаниях, в операционной, в столовой! Каждый взгляд, каждый шепот за спиной… Я же хирург, Дима! Мне нужно оставаться сосредоточенной, а не чтобы мою личную жизнь обсуждали у аппарата ИВЛ!

В обычно насмешливом взгляде Димы появляется что-то похожее на понимание. Он тихо вздыхает.

— Да расслабься ты, — говорит мужчина мягче. Его рука непроизвольно тянется ко мне, будто хочет коснуться моей руки, но останавливается в воздухе. — Ну, даже если и будут что-то говорить, все равно в итоге все заглохнет. Скандалы, сплетни — они как лихорадка: вспыхивают ярко, но быстро проходят. Особенно когда твой бывший выпишется и исчезнет из поля зрения. Пыль осядет.

Мне требуется несколько мгновений, чтобы осознать — Дима прав. Рациональной часть мозга я все понимаю. Денис выпишется, уйдет, и жизнь вернется в привычное русло. Но стоит вспомнить его лицо там, у поста медсестер — не сломленное, а ощетинившееся, с той самой искоркой вызова в зеленых глазах — как рациональные доводы рассыпаются в прах. Денис не уйдет просто так. Не отступит. Эта мысль сжимает сердце ледяными щупальцами.

— Кстати, а про свидание я серьезно, — Дима возвращает меня в реальность кабинета. Его голос снова обретает легкую, почти игривую нотку. — Не отмажешься.

— Что? — моргаю, не сразу понимая, о чем речь.

— Ну я свою часть нашего договора выполнил, — напоминает он, подмигивая. — Сыграл роль жениха перед твоим бывшим, хоть и импровизировал. Теперь твоя очередь. Так куда пойдем? Где устроим спектакль для больничных сплетниц?

Усталость наваливается на меня всей своей тяжестью — физическая от операций, эмоциональная от встречи с Денисом, от этой абсурдной ситуации. Все, чего я хочу сейчас — это спрятаться в свою скорлупу, зарыться в груду историй болезней и не видеть никого. Но Дима прав. У нас была негласная сделка. И он действительно помог, хоть и слишком… эффектно.

— Как насчет ресторана? — выдыхаю я, поддаваясь неизбежному. Мысли вяло перебирают варианты. — Тут неподалеку есть итальянское местечко, “Белла Вита”. Тихий уголок, не пафосный. Паста у них божественная, тирамису… как дома. Готовят хорошо, — само упоминание еды вызывает слабый приступ голода, заглушающий на мгновение тревогу.

— Отлично! — лицо Димы озаряется улыбкой, которая почему-то кажется искренней, а не игровой. — Значит, “Белла Вита”. Зайду за тобой в семь, — мужчина огибает меня, делает шаг к двери, но останавливается, оборачиваясь. Его взгляд становится серьезнее. — И надеюсь, на этот раз ты не сбежишь, — подмигивает он, но в глазах с легкостью считывается предупреждение. — Ладно, я пошел работать, а ты не забудь чай попить. И пирожное съесть. Силы тебе понадобятся, — Дима ловко сует мне в руки ту самую коробочку, которую отобрал у Дениса. Его пальцы на мгновение касаются моих. Миг, и его губы касаются моей щеки. Легко, почти невесомо, неловко. — До вечера, невеста, — бросает он на ходу и исчезает за дверью, оставив меня стоять посреди кабинета с коробкой в оцепеневших руках и щекой, где еще чувствуется призрачное тепло его поцелуя.

Растерянность — вот, что я испытываю. Полную, абсолютную. Опускаюсь на старый потертый диванчик в углу — мое убежище за последние три года, свидетель бессонных ночей и тихих слез. Ставлю коробку на колени. Дрожащими пальцами открываю ее. И правда… корзиночка. Слоеное тесто, нежный сырный крем, темные ягоды голубики, припудренные сахарной пудрой. Мое самое любимое пирожное… когда-то.

В груди что-то болезненно сжимается. Не от ностальгии. Не от радости. Какая-то тяжелая, незнакомая смесь вины, растерянности и… страха стискивает грудь в болезненном спазме. Страха перед хаосом, в который превратилась моя жизнь, когда появился Денис. Страха перед этой игрой с Димой, которая начинает ощущаться слишком реальной. Страха перед собственными чувствами, которые, как казалось, были давно похоронены, а теперь копошатся под грудой разбитых надежд. Давно мне не было так тяжело и… непонятно. Что я чувствую? Злость на Дениса за его возвращение? Раздражение на Диму за его выходку? Стыд перед коллегами? Или что-то еще, более глубокое, темное — обиду, которая все еще жалит, как незажившая рана? Денис просто так… отказался от меня. От нас. От всего, что строили годами. Принял развод как данность. Почему? Неужели его слова там, в палате, о сожалении, о любви — лишь игра отчаяния, когда смерть заглянула в глаза? Чего он хочет теперь? Зачем втерся обратно в мою жизнь, если три года молчал?

Вопросы крутятся в голове, как осенние листья в вихре, не находя ответа. Беру пирожное, отламываю кусочек. Сладкий сырный вкус разливается по языку, но не приносит утешения. Он напоминает о прошлом. О Денисе, который когда-то знал все мои слабости. О Диме, который неожиданно… тоже узнал что-то обо мне. Откуда? От Кати?

Мысли прерывает резкий, вибрирующий звук. На автомате достаю телефон из кармана брюк. Экран светится в полумраке кабинета. Номер знакомый, но текст сообщения заставляет сердце остановиться, а потом забиться с бешеной силой, ударяя в виски:

Жду тебя в парке. Недалеко от заднего входа. Если нужно, я прожду тебя весь день.

У меня есть тысяча причин, почему я не должна никуда идти.

Тысяча дел в больнице: истории болезни, послеоперационные осмотры, планы на завтрашние операции. Я зарываюсь в бумаги на своем столе, тычу в клавиатуру до тех пор, пока буквы не плывут перед глазами.

Каждый нерв звенит: “Не иди. Не поддавайся. Это ловушка”.

Но ноги живут будто своей жизнью.

В одна минуту я ставлю подпись на выписке, а в следующую — стою перед тяжелой металлической дверью заднего выхода, ведущего в больничный парк. Рука сама тянется к холодной ручке. Так и есть — меня словно тащит вперед невидимая нить. Проклятая, необъяснимая сила, которая всегда тянула меня к Денису, даже сквозь года и боль. Тяжелый вздох вырывается из груди, превращаясь в белое облачко на прохладном воздухе.

Смиряюсь. Толкаю дверь.

Холод бьет в лицо, пробирая под тонкую медицинскую кофту и брюки моментально, до самых костей. Осень уже начала сдавать позиции, уступая место предзимью. Взгляд скользит по серому небу, голым ветвям деревьев, кучкам мокрых, побуревших листьев у скамеек и… ему.

Денис сидит на дальней лавочке, спиной к больничной стене.

Его глаза закрыты. Голова чуть запрокинута. Складывается впечатление, словно муж ловит редкие лучики солнца сквозь тучи.

Я же позволяю себе минуту слабости — окидываю взглядом Дениса. На нем серые спортивные штаны, темная футболка, расстегнутая серая кофта из того же комплекта. Бывший муж бледный. Слишком бледный. Даже с места, где я стою, видна неестественная белизна его кожи, резко контрастирующая с темными кругами под глазами. Губы Дениса плотно сжаты в тонкую, напряженную линию. Моментально понимаю, что происходит — он терпит боль. Игнорирует ее. Как всегда.

Врач во мне взрывается яростью. Инстинкт перевешивает обиду, страх, всю ту кучу противоречий, что клокочат внутри. Шаги отдаются гулом, пока я иду к Денису по промерзшему асфальту.

— Ты принимаешь обезболивающие?! — произношу слишком резко и громко в тишине унылого парка. Останавливаюсь перед Дениса, заслоняя скудный свет, которым он наслаждался.

Веки бывшего мужа медленно распахиваются. Зеленые глаза, запавшие от боли и усталости, фокусируются на мне. И тут же… смягчаются. Взгляд становится теплым, пронзительным. Уголки губ приподнимаются в той самой, нежной улыбке, которая когда-то заставляла мое сердце трепетать. Сейчас оно не трепещет. Оно сжимается в ледяной ком, а потом начинает колотиться с бешеной силой, отдаваясь глухим стуком в висках. Под ложечкой посасывает.

— Ты пришла, — выдыхает Денис.

— Как видишь, — отмахиваюсь, стараясь сохранить ледяную маску. Холод проникает под кожу, но внутри все горит. — На мой вопрос отвечай! Обезболивающие? Принимал сегодня?

Бывший муж отводит взгляд, смотрит куда-то мимо меня, на голые ветви деревьев. Чуть мямлит:

— Нет. От них я… мыслить нормально не могу. В голове появляется тума. А мне надо… соображать.

— Твою мать, Денис! — взрываюсь моментально. Весь накопившийся за день… за три года стресс вырывается наружу. — О чем, черт побери, ты думаешь?! Тебе всего всего несколько дней назад удалили почку! Боль — это не геройство, это сигнал организма! Стресс от боли только мешает заживлению, повышает давление, бьет по оставшейся почке, по сердцу! Ты хочешь осложнений? Хочешь обратно на стол? Или в реанимацию? Ты врачом себя возомнил, что сам решаешь, что тебе можно, а что нельзя?! — слова вылетают из меня пулеметной очередью, подкрепленные годами медицинских знаний и дикой злостью на упрямство бывшего мужа. На его вечную игру в “я справлюсь сам”.

Денис слушает. Молча. Не перебивает. Не огрызается. Просто сидит, слегка сгорбившись, его взгляд прикован к моему лицу. И в этом взгляде… нет сопротивления. Нет привычной дерзости или цинизма. Есть странная покорность. И та самая мягкость. Нежность, даже. Кажется, будто Денис слышит не упрек в моих слова, а музыку… будто он ловит каждое мое движение, каждую интонацию, словно они — глоток воздуха для утопающего.

И внезапно, на середине очередной моей тирады о важности адекватного обезболивания в послеоперационном периоде, я замолкаю. Потому что осознаю — он счастлив, что я его ругаю. Весь мой запал гаснет, как спичка, брошенная в лужу. Внутри все сжимается. Сердце сначала пропускает удар, замирает, а потом начинает колотиться с удвоенной, бешеной скоростью, гоняя кровь по жилам и заливая щеки жаром. Отворачиваюсь, делая вид, что смотрю на замшелые ветки старой липы.

— Приятно, — бормочет Денис тихо, чуть хрипловато, но удивительно тепло, — что ты обо мне заботишься.

Фыркаю, стараясь вернуть себе хоть каплю прежней жесткости. Поворачиваюсь к нему, скрещиваю руки на груди — выставляю между нами барьер.

— Конечно, забочусь. Я же твой врач. Ответственность за тебя несу, — произношу удивительно ровно, несмотря на бурю внутри. — Если ты угробишь себя своим идиотизмом, виновата буду я.

— И только? — Денис смотрит мне прямо в глаза.

В его же глазах — зеленых, глубоких, все еще полных той непонятной нежности читается вопрос, который я слышала в его палате… отчетливо виднеется надежда.

Взгляд бывшего мужа обжигает. Заставляет отступить на шаг. Еще на шаг.

Дистанция. Нужна дистанция.

— Я вроде бы все тебе сказала, Денис, — говорю я, и голос мой снова становится ледяным… защищаю себя и свое раненое сердце как могу. — Ты своими же руками разрушил нашу семью. Своими словами, своей жестокостью, своей… игрой. Восстанавливать ее я уж точно не собираюсь, — делаю паузу, глотая ком в горле. — Да, теперь я знаю правду. Поэтому хочу оставить ее в прошлом. Как и тебя. Хочу двинуться дальше.

Денис не моргает. Не отводит взгляда. Только сжимает губы, и на мгновение в его глазах мелькает боль — уже не физическая.

— А если я не хочу? — его вопрос звучит тихо, но с железной твердостью, как вызов.

— Это твои проблемы! — огрызаюсь я, резко махнув рукой. Холодный воздух обжигает кожу. — Ты три года не хотел бороться! Три года молчал! А теперь, когда тебе удобно, когда ты на больничной койке и тебе скучно, ты решил, что можешь просто… вернуться? По щелчку пальцев? Нет, Денис! Так не бывает! Я не игрушка! Тем более… — добавляю я, цепляясь за соломинку, за тот абсурдный щит, который сам же и создала, — …тем более, у меня есть жених. Моя жизнь уже идет своим чередом. Без тебя.

Денис вдруг резко встает, его лицо искажается от испытываемой боли. Делает шаг вперед. Подходит близко, слишком близко. Рост Дениса, его присутствие, знакомый запах — смесь больничного антисептика и его собственного, едва уловимого — накрывают меня волной. В глазах Дениса уже нет прежней нежности. Его взгляд острый, пронзительный, почти хищный.

— Вот тут не надо, — говорит Денис тихо, но так, что каждое слово врезается в сознание. Его взгляд не отпускает меня. — Не надо про “жениха”. Я прекрасно знаю, что вач с этим… — он делает едва заметную паузу, и в глазах мелькает презрение, — …патологоанатомом ничего не связывает.

Холодный ветер швыряет мне в лицо мокрые пожухлые листья, сорванные с берез, что дрожат над скамейкой в этом жалком больничном парке. Денис стоит передо мной, высокий, бледный, в спортивном костюме с расстегнутой кофтой. Бывший муж смотрит лишь на меня… его пронзительный взгляд ловит каждый мой вздох, каждую мою дрожь. Чувствую себя так, словно меня рассматривают под микроскопом. Пытаюсь ровно дышать… плохо получается.

— Что? — выдыхаю.

Воздух вырывается изо рта клубами пара.

Конечно, я понимала, что мои игры с “женихом” ни к чему хорошему не приведут, но даже не подозревала, что мне в лицо бросят мою же ложь. Сердце колотится где-то в горле, бешено, неровно, а пальцы сами впиваются в ткань больничных брюк. Холодный ветер, пробирающийся сквозь тонкую ткань костюма, будто обжигает разгоряченную кожу. Чертов парк, чертов ветер, чертов Денис!

Бывший муж коварно ухмыляется, и эта ухмылка режет по нервам острее ледяного ветра.

— У меня в твоей больнице есть шпионы, Оль. Добрые души, которые доложили, что за три года у тебя не было ни одного серьезного романа. И что твой… Дмитрий появился только сегодня, словно по волшебству.

— Кто?! — голос срывается на визг, резкий, неприятный даже мне самой. Озираюсь, будто тени голых кустов, мокрые скамейки, унылые фонари, вот-вот обернутся предателями в белых халатах.

Кто помогает моему бывшему мужу? Лена? Соня? Котя? Кто?!

Денис лишь пожимает плечами, делая вид, что поправляет рукав кофты, который даже не задрался. Но я-то вижу… вижу!.. как напряглись пальцы бывшего мужа, как побелели его костяшки из-за сжатых кулаков.

“Денису больно стоять”, — догадываюсь я.

Чертовски больно. Но он терпит. Ради чего? Ради того, чтобы вот так меня унизить?

— Неважно кто, Оль. Суть в том, что у тебя в телефоне даже его номера нет, — произносит бывший муж тихо, но каждое его слово падает, как камень, прямо в мое затуманенное переживаниями и злостью сознание.

“Пост медсестер!” — мигом озаряет меня.

Вспоминаю слова Димы, брошенные на ходу, под любопытными взглядами девочек-медсестер: "То есть, ты даже мой номер не записала!". Блин! Я так и знала, что ничем хорошим наш с Димой разговор при свидетелях не обернется!

— Нашим медсестрам языки надо подрезать, — цежу сквозь стиснутые зубы, мысленно уже представляя, как устрою разнос этим “добрым душам”. Ярость кипит внутри, смешиваясь с леденящим душу стыдом.

Денис медленно, преодолевая остаточную боль, видимую только мне — все-таки я хорошо знаю каждую гримасу бывшего мужа, каждый жест, черт бы его побрал, — сокращает остатки разделяющего нас расстояния. Чувствую его дыхание — ровное, натянутое, как струна, — на своем лице. Знакомый запах — смесь больничного антисептика, хвойного шампуня и чего-то неуловимо, предательски его — окутывает меня. Мурашки бегут по спине, против воли, назло разуму.

— Ой, да ладно, — голос мужа вдруг становится мягче, но в этой мягкости — ложь, как и во всем, что он делает. — Они просто хотят, чтобы ты была счастлива. Искренне.

— Вот не надо! — резко отступаю на шаг, спина натыкается на холодную кору какого-то дерева. Меня прошибает до костей. — Им лишь бы посудачить, языки почесать! — выпаливаю, но голос звучит слабее, чем хотелось бы.

Денис, без сомнений, видит мою растерянность, чувствует ее!

Зеленая глубина его глаз становится жестче, холоднее.

— Не будь так строга. В любом случае, теперь мы оба знаем правду. Этот… Дмитрий тебе никакой не жених, — бывший муж ставит ударение на “никакой”.

Ощетиниваюсь. Злость, острая и жгучая, поднимается из самой моей глубины. Бывший муж разоблачил мой жалкий, постыдный блеф, и это… невыносимо. Но дваваться и признавать поражение я точно не собираюсь.

— Да, не жених, — выпрямляюсь, бросая вызов пристальному взгляду Дениса. Голос дрожит, но я заставляю его звучать уверенно. — Пока. Дима просто… немного приукрасил то, на каком этапе находятся наши отношения. Но то, что мы сегодня пойдем с ним на свидание — это чистая правда, — делаю паузу, собираясь нанести последний удар. — А на нем… возможно… мы обсудим и планы на будущее.

— Хватит! — Денис обрывает меня на полуслове. Он не кричит, но этот шепот-рык наполняет весь парк, заставляя вздрогнуть даже ветки берез. Бывший муж сжимает кулаки так, что кажется, костяшки вот-вот прорвут кожу. Его брови сведены к переносице в одну темную, грозную линию. Губы поджаты до белизны. Вижу, как Дениму физически больно, как волна спазма должна пройти по свежей ране. Он сдерживает ее. Силой воли. Ради чего? Ради этого спектакля? Непонятно. А уже через мгновение лицо бывшего мужа разглаживается. Денис надевает маску спокойствия. В глазах появляется что-то невообразимое. Нежность? Понимание? Жалость? Если последнее, то это невыносимо.

— Ты действительно хочешь пойти на это свидание? — спрашивает бывший муж тихо, словно искренне интересуется.

— Конечно! — звучит слишком громко, слишком резко для тихого сада, а еще немного… фальшиво. Даже вороны на дереве взлетают с тревожным карканьем. Внутри все сжимается в тугой, болезненный узел от собственной лжи.

Денис кивает. Медленно. Тяжело. Будто взвешивает каждое слово, которое сейчас скажет.

— Хорошо. — произносит глухо, но твердо. — Сходи.

Бывший муж снова делает шаг вперед, преодолевая боль, расстояние, мою ненависть. Еще шаг. Теперь между нами — снова сантиметры. Тепло Дениса смешивается с холодом ветра, создавая невыносимое, головокружительное напряжение. Я замираю, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд от губ бывшего мужа. Сердце бьется так громко, что, кажется, эхо разносится по всему парку, заглушая шум ветра. Дыхание Дениса вновь касается моей кожи.

— Сравни, — шепчет муж, и его тихий, густой голос, словно теплый дым, обволакивает меня, проникает под кожу, прямо в мозг. — Сравни свои ощущения рядом с ним… — он делает микроскопическую паузу, и в его глазах появляется вызов и какая-то странная, щемящая, невыносимая грусть, — …с теми, что ты чувствуешь… или чувствовала… рядом со мной.

Денис не касается меня. Но пространство между нами кричит от напряжения. Я чувствую как волоски встают дыбом на коже моих рук… и дело совсем не в холоде. Я его больше не чувствую. Чувствую совсем другое, что не хочу… Не хочу!

— Даже поцелуй его, — продолжает Денис, в его взгляд ни на секунду не отпускает мой. — Если после этого ты поймешь, что этот… Дмитрий именно тот мужчина, который тебе нужен… что он — твой путь… поймешь, что он дает тебе то же, что и я… или больше… дает тебе, нечто похожее, что… — бывший муж замолкает, делает глоток воздуха — такой глубокий, будто ему не хватает кислорода., — …было между нами… то я отойду в сторону. Навсегда. Оль, ты заслуживаешь жить той жизнью, которая сделает тебя по-настоящему счастливой. Я… — голос Дениса вдруг срывается, становится хриплым. — …я собственноручно разрушил наше счастье. И теперь моя расплата — видеть, как ты обретаешь его с другим. И молчать.

Наступает тишина. Гулкая, оглушительная. Даже ветер стихает на мгновение. Я не нахожу слов. Внутри — хаос. Чувствую ярость из-за его манипуляции. “Сравни!” — как это по-денисовски коварно! Ощущаю страх перед правдой, которую он заставил меня признать. И это проклятое, предательское… притяжение. Оно висит в морозном воздухе между нами, как натянутая до звона струна, которая в любой момент готова лопнуть.

— Ты дрожишь, — замечает Денис, его голос снова становится мягким, заботливым. Слишком заботливым. Бывший муж немного неловко, скованно снимает кофту, до сих пор еще хранящую тепло его тела. Накидывает ее мне на плечи. Ткань пахнет им. Больницей. Лекарствами. И… чем-то безнадежно, мучительно родным и потерянным.

Денис не ждет ответа. Поднимает руку. Теплыми, шершавыми пальцами на мгновение касается моих волос у виска. А потом наклоняется и дотрагивается сухими, обжигающе теплыми на холодном ветру губами к тому же месту.

Боже, что означает этот невесомый поцелуй? Прощание? Благословение? Последний укол в сердце? Я не понимаю.

— Помни, — шепот бывшего ласкает мое ухо, проникает прямо в душу, несмотря на вой ветра, — единственное, чего я хочу теперь… чтобы ты была счастлива. По-настоящему.

Миг, и Денис отступает. Поворачивается. Уходит по мокрой дорожке парка, не оглядываясь.

Я же стою, как вкопанная в промерзшую землю. Кофта бывшего мужа, нелепая и слишком большая, греет плечи жалкими крохами тепла, а внутри царит ледяная пустота, перемешанная с диким, неконтролируемым жаром ярости, стыда и… чего-то еще. На виске, к которому прикоснулись его губы, будто осталось горячее пятно, метка. Поднимаю дрожащую руку, касаюсь этого места холодными пальцами..

"Сравни…" — эхом звучит в голове, сливаясь с завыванием ветра.

Денис ушел. А я все стою. С его кофтой на плечах. С его поцелуем в волосах. И с пониманием, что мне предстоит пойти на свидание с Дмитрием, которое теперь кажется не спасением от одиночества, а самой страшной, самой нелепой ловушкой, в которую я загнала себя сама.

— Ты готова? — Дима без стука открывает дверь в мой кабинет.

Замираю, застегивая последнюю пуговицу на кожаной куртке.

Черт, не могу не отметить — патологоанатом выглядит действительно хорошо. Статный, высокий, в черной кожаной куртке, подчеркивающей широкие плечи. Его темные волосы затянуты в низкий хвост, отчего скулы кажутся еще острее, а взгляд — еще более пронзительным. В такого мужчину легко влюбиться. Легко потерять от него голову. Но внутри меня — пустота. Гулкая, холодная, как операционная после последнего пациента. Пустота, поселившаяся внутри меня три года назад, когда Денис разбил наш мир вдребезги, никак не хочет меня оставлять.

Денис…

Он сегодня буквально въелся в мои мысли. Я думала о нем весь день! Весь! Лишь скальпель в руке и сосредоточенный ритм операций вырывали меня из навязчивого водоворота воспоминаний и размышлений, связанных с бывшем мужем. Но стоило вымыть руки, снять халат — Денис снова возвращался в мою голову. Его слова в парке эхом бились о стены сознания: “Сравни… Поцелуй его… Если почувствуешь то же, что со мной…”

Какая наглость! Какой цинизм! Как он смеет указывать мне, что я должна делать? После трех лет молчания? После того, как сам растоптал наше прошлое, привел… Анну в нашу жизнь?

Ярость клокочет под кожей, горячая и горькая.

А еще его кофта. Обычная, серая, спортивная кофта, которую он накинул мне на плечи в парке. Она до сих пор висит на спинке стула в углу кабинета. Кажется, слабый, едва уловимый запах кожи бывшего мужа, смешанный с антисептиком, пропитал все вокруг… даже воздух. Этот запах преследует, напоминает о близости Дениса, о том поцелуе в волосы… о лезвии его слов, разрезавших душу.

“Если Денис говорит, что я ему нужна… то как он может просто так предлагать мне… целовать другого? Хочет провести эксперимент? Может, я ему и не нужна вовсе? Может, я для него просто игрушка? Может, все происходящее — игра его больного эго?”

Разочарование, острое и тошнотворное, смешивается с яростью. Этот день вымотал донельзя. Операции, бумаги, вечная внутренняя война… Единственное, чего я хочу сейчас — завалиться на диван, накрыться одеялом с головой и выключиться. Навсегда.

Но злость сильнее. Злость, как адреналин, вливается в вены.

Да, Денис! Хочешь сравнений? Получишь! Сделаю именно так, как ты велел. Пойду. Поцелую. А потом… потом посмотрим, кто будет сожалеть!

— Да, пошли! — подхватываю сумочку с дивана, натягиваю на лицо самую яркую, самую фальшивую улыбку и выхожу из кабинета вслед за Димой. Мои движения резкие, почти механические.

— Как у тебя день прошел? — спрашивает он, легко шагая рядом по длинному, ярко освещенному коридору хирургического корпуса. Плечо патологоанатома почти касается моего.

— Прекрасно, — отвечаю слишком бодро, голос неестественно звенит. — А у тебя?

Пока иду, чувствую, как кто-то буквально сверлит мою спину. Тяжелый, пристальный знакомый взгляд. Не оборачиваюсь. Не даю себе даже шанса. Гордо держу голову высоко, ускоряю шаг. Игнорирую медсестру, которая вышла из палаты с пустым подносом и замерла, уставившись на нас. Игнорирую двух санитаров у тележки с бельем, их головы сблизились в немом шепоте. Любопытные, оценивающие, чуть насмешливые взгляды всех вокруг скользят по моей спине, по руке Димы, которая теперь лежит у меня на пояснице, ведя меня вперед.

“Пусть судачат”, — думаю я, стискивая зубы. — “Пусть хоть на стенку лезут от любопытства. Это их дело. Их жалкое развлечение”.

Дима что-то говорит. О своем дне. Обрывки фраз долетают до меня сквозь гул крови в ушах:

— …а этот труп, представляешь? Гистология показала…

— …Катя недавно потеряла мои ключи от морга…

— …заказал невероятны стейки, о которых говорил…

Я киваю, делаю вид, что слушаю. Поддакиваю: “Ух ты”, “Серьезно?”, “Отлично”. Но его слова — просто фон. Белый шум. В моих мыслях живет только Денис. Его бледное лицо в парке. Его глаза, полные невыносимой смеси вызова и… боли. Его предложение, сравнимое с приказом: “Сравни”. Даже его кофта до сих пор висит на моем стуле.

Сама не замечаю, как мы подходим к лифтам. Дима нажимает кнопку вызова, и дверцы с тихим шипением разъезжаются. Мы заходим внутрь маленькой, покрытой зеркалами кабины.

Я автоматически разворачиваюсь лицом к дверям и…

…замираю.

Дыхание перехватывает. Весь мир сужается до одной точки.

В дальнем конце коридора, прислонившись плечом к холодной стене, стоит Денис. В тех же серых больничных штанах, в темной футболке, поверх которой висит расстегнутая рубашка в сине-белую полоску. Бледный. Неестественно бледный на фоне освещенных стен. Одна рука прижата к боку, к тому месту, где под тканью скрывается свежий шов и отсутствующая почка. Но его поза — не согбенная от боли. Она… выжидающая.

Боже, а его взгляд…

Бывший муж смотрит прямо на меня. Через толщу зеркального стекла лифта, через пространство коридора, через всю ту боль и непонимание, что стоит между нами. В его зеленых глазах нет ни гнева, ни упрека. Только… пристальное внимание. И та самая невыносимая, всевидящая ясность.

Денис ждал меня… ждал нас!

Меня бросает в жар. Щеки пылают. Под курткой мгновенно становится душно. Смущение, липкое и унизительное, заливает тело, сковывает мышцы. Но я не опускаю глаз. Не отворачиваюсь. Гордо вздергиваю подбородок выше, цепляюсь за остатки своей злости, как за спасательный круг. Впиваюсь взглядом в глаза бывшего мужа!

“Надеюсь, ты чувствуешь сейчас то же самое, что ощущала я, когда увидела вас с Аней в лифте “Карлтона”, — отправляю ему мысленное послание, сжимая ручку сумочки так, что кожа трещит. — Надеюсь, каждый твой нерв кричит. Надеюсь, тебе так же больно”.

— Ты меня слушаешь? — немного раздраженный голос Димы врывается в мой разум.

Моргаю, и снова вижу лицо патологоанатома. Хотя до этого “смотрела” совсем на другого мужчину. Образ моего бывшего мужа буквально врезался в мой разум, его голос звучит у меня в голове, то и дело перебивая Диму.

“Сравни”...

“Сравни”...

“Сравни”...

Этот гад знал, на какие точки давить, чтобы испортить мне свидание!

И ведь я сравниваю!

С того самого момента, как мы пришли в ресторан, сравниваю”

Сравниваю, как Дима, увлеченный рассказом о сложном вскрытии, прошел в дверь первым, даже не оглянувшись и не придержав ее для меня. А Денис... Денис всегда открывал передо мной дверь. Неважно, где мы находились около машины, ресторана, у нашего дома — ладонь бывшего мужа всегда ложилась на мою спину с легким, почти невесомым жестом сопровождения, а дверь он придерживал так, чтобы я прошла первой.

Сравниваю, как сейчас Дима уже полтора часа говорит… о происшествиях в морге, о новом микроскопе, о планах купить квартиру поближе к работе. Его монолог льется ровно, как формалин по стеклу, не оставляя места для моих слов. А Денис... Денис всегда вначале спрашивал: “Как прошел твой день, Оль? Что было самое сложное? Расскажи!”. Глаза бывшего мужа загорались искренним интересом, когда я говорила об операциях, даже если сам он в медицине не разбирался. Сам же он начинал делиться чем-то о себе только после того, как я заканчивала говорить.

Сравниваю атмосферу.

“Белла Вита” — милый итальянский уголок, как я и обещала. Здесь все буквально вопит об уюте: теплый свет бра, играющий на терракотовых стенах; аромат чеснока, базилика и свежеиспеченного хлеба, доносящийся из открытой кухни; глиняные горшки с оливковыми деревцами в углах. На столе передо мной стоят пустая тарелка от пасты “Карбонара”, остатки красного “Бакала” в бокалах, и почти нетронутый кусочек тирамису в десертной вазочке — я просто не могу его доесть. Вот только каждый мой нерв натянут до предела. Каждое нервное окончание звенит от напряжения, несмотря на мягкую музыку, уютные полутона и даже на то, что Дима в своей черной водолазке выглядит здесь... правильно. Уверенно.

Но расслабиться у меня никак не получается. Это невозможно.

В компании Дениса я умела расслабиться. Даже в самые тяжелые дни, его тихое “Все хорошо, красавица”, его рука, сжимающая мою под столом, его умение просто молчать рядом, давая пространство, — все это растворяло усталость.

Сейчас же, спустя почти два часа в этом прекрасном месте, я чувствую себя как на допросе. Красиво оформленном, но допросе. И это при том, что Дима не задал ни одного вопроса обо мне.

— Да, прости, — выдавливаю я, натягивая улыбку, которая кажется мне пластиковой. — Я немного устала, а вино меня разморило, — пытаюсь хоть как-то оправдаться, чтобы не обидеть Диму.

Лицо патологоанатома расслабляется, раздражение сменяется понимающей полуулыбкой:

— Тогда давай заканчивать наше свидание, — кивает он, выпивая последний глоток вина из своего бокала. — Я все понял.

“Интересно, что ты понял, Дима?” — яростно крутится вопрос в голове, пока мужчина ловит взгляд официанта, подавая тому знак принести счет. — “Что я устала от тебя? От твоих монологов? От того, что за весь вечер ты не задал мне ни одного вопроса, кроме “Как дела на работе?” в самом начале? Что ты не Денис?” — но озвучить свои вопросы не решаюсь. Это будет слишком жестоко. И слишком... откровенно.

Дима расплачивается наличными, быстро, деловито, не предлагая разделить счет, но и не комментируя этот жест. Молча встаем, одеваем верхнюю одежду. И вот снова… Дима идет к выходу первым. Не оглядывается. Не придерживает для меня тяжелую деревянную дверь с витражным стеклом. Я успеваю схватить ее сама, прежде чем она успевает захлопнуться у меня перед носом и ударить меня по лбу.

Вечерний холод бьет в лицо, как освежающая пощечина после духоты ресторана. Останавливаюсь на мгновение на тротуаре. Поднимаю лицо к темному, усыпанному редкими звездами небу. Прикрываю глаза. Глубоко-глубоко вдыхаю. Воздух, резкий, почти зимний, наполненный запахом опавших листьев, выхлопных газов и далекого дыма, обжигает легкие, прочищает голову. Возвращает к жизни. Расслабляет зажатые плечи.

— Какая ты красивая… — шепот Димы звучит совсем рядом.

Резко открываю глаза.

Дима стоит прямо передо мной. Слишком близко. Его темные глаза в свете уличного фонаря кажутся почти черными, глубокими. В них светится неподдельное восхищение и… решимость. Предложение Дениса вспыхивает в голове ярче неоновой вывески: “Поцелуй его. Сравни”.

Сердце срывается в бешеный галоп, колотясь где-то в горле. Дыхание учащается, становится поверхностным. Ноги словно приросли к холодному асфальту. Не могу сдвинуться с места. Не могу отступить.

— Знаешь, Оля, — тихо, но четкий в вечерней тишине переулка произносит Дима, — ты мне всегда нравилась. Даже когда была замужем. Всегда казалась… недоступной. Загадочной. И после развода осталась такой. Как бы я ни пытался к тебе пробиться, натыкался лишь на стену отчуждения и нежелания кого-то к себе подпускать, — он делает крошечный шаг вперед. Дистанция между нами исчезает почти полностью. Чувствую тепло его тела, легкий запах кожи и его дорогого одеколона. — Я так рад, что ты дала мне шанс сегодня, — делает еще шаг, кладет руки мне на плечи. — И я очень надеюсь… — наклоняется, его дыхание, с легким оттенком вина и кофе, касается моих губ, — …что это свидание… приведет к чему-то большему… — выдыхает.

Лицо Димы приближается. Черты расплываются в моих глазах от близости и нарастающей паники. Мягкие, слегка приоткрытые губы мужчины уже почти касаются моих. Горячее обещание прикосновения висит в морозном воздухе.

“Сравни!” — кричит в голове звенящий и безжалостный голос Дениса.

Замираю. Весь мир сужается до этой точки. До миллиметра, отделяющего губы Димы от моих. До жгучего вопроса, на который я боюсь узнать ответ.

Чувствую прикосновение к своим губам…

Денис

— Идиот! — бормочу себе под нос, расхаживая туда-сюда по палате. Каждый шаг отдается тупым ударом в шов, оставшийся после операции, но физическая боль — ничто по сравнению с тем, что разрывает грудь изнутри. — Какой же я все-таки идиот! — останавливаюсь у холодной стены и замахиваюсь… костяшки останавливаются в миллиметре от штукатурки.

Черт! Вокруг же люди! Больные люди! Многие уже спят. Что я творю?

Понятно, что схожу с ума, потому что знаю, что Оля… моя Оля сейчас на свидании с этим хмырем… на свидании, на которое я сам ее отправил. Еще и заявил, что она должна нас сравнить! Решил поиграть в благородство! А что будет, если сравнение окажется не в мою пользу? Не думал! Не задумывался об этом ни на секунду!

Какой же я все-таки идиот!

Перед глазами с пугающей четкостью всплывает картина, которую я видел совсем недавно…

Больница. Лифт. Оля, выходящая с другим мужиком из своего кабинета. Этот патологоанатом, Дмитрий. Его рука на ее спине — притворно-заботливая, собственническая. И… ее глаза… Боже, ее глаза! Они встретили мои сквозь пространство коридора не со страхом, не с растерянностью, а… с вызовом. Чистым, леденящим душу вызовом. Такое чувство, будто жена сказала: “Вот видишь? Я могу жить без тебя. Могу без тебя ходить на свидания! Могу быть счастлива без тебя. Я не твоя, Денис. Не твоя!”. В тот момент во мне что-то взорвалось. Зверь рвался наружу, требовал броситься вперед, вырвать свою женщину из этого лифта, встряхнуть, закричать: “Ты моя! Ты всегда была моей! Ничьей больше!”

Но я стоял. Как вкопанный. Прижатый к холодной стене не только болью в боку, но и страшным, горьким осознанием: “Она не моя!. Не моя уже три года. Я сам разрушил все, что было между нами. Собственными руками. Своей тупостью, своим эгоизмом, своим неверием… Неверием в нее, в нас, в то, что можно просто любить и быть любимым, не играя в эти дурацкие игры власти и защиты.

Я потерял Олю, потому что боялся. Вел себя как чертов трус. Боялся потерять веру в любовь, как после Анны. Вот только и не заметил, как при этом потерял самое главное, что было в моей жизни…

Помню нашу первую встречу с Олей, как сейчас.

Я, не так давно преданный Аней, несся по улице, не видя ничего перед собой. Несся так, будто за мной черти гнались. Несся и… влетел в кого-то. Буквально. Книги — толстые медицинские фолианты — разлетелись по грязному тротуару. Девушка, которая их несла, рухнула на колени и начала их собирать. Я замер, готовый к истерике, к слезам, к упрекам… Но она просто подняла голову. Светлые волосы, находящиеся в беспорядке, упали назад… за ее тонкую спину. А глаза… огромные, серые, полные неожиданного спокойствия, впились в меня. В них не было ни злости, ни обиды. Они были полны… усталости.

Я помню, как девушка тихо: “Поможете собрать?”

Не знаю, что именно заставило меня опуститься на колени: мольба, которая прозвучала в голосе девушки невероятно отчетливо, либо же какое-то неимоверное притяжение, которое я тут же почувствовал, хотя и не признавал этого.

Я помогал. Молча. Подбирал книги, стирал грязь с обложек. Руки дрожали. От стыда? От недавней измены Анны? Он желания прикоснуться к незнакомке и почувствовать, а действительно ли ее кожа на ощупь такая же мягкая, какой кажется? Не знаю. Но когда я подал незнакомке последний учебник, и наши пальцы случайно соприкоснулись… У меня перехватило дыхание. В голове зазвучало набатом: “Моя!”. Но я загнал этот крик как можно дальше. Решил: “Нет. Только дружба. Только поверхностное общение. Не подпущу близко. Не дам ей шанса меня сломать”.

Вот только в Олю невозможно было не влюбиться. Она лечила мои душевные раны одним своим присутствием. Своей тихой силой, своим упорством, своей… настоящестью. Оля не играла. Не кокетничала. Она просто была. И чем ближе мы становились, тем страшнее мне было. Страшнее, чем перед любой рискованной сделкой. Потому что я понимал, если Оля уйдет… она унесет с собой не просто часть моего сердца, а всю мою душу. Ту самую душу, что только начала оживать после Анны.

Этот страх я пронес через весь наш брак.

И да именно поэтому я так поступил в ресторане. Поэтому сказал те ужасные, циничные слова.

Я увидел в глазах Оли не только обвинение в измене, которой по сути не было, но и… отстраненность. Желание уйти.

В тот момент меня посетила “гениальная мысль”: “Лучше я разрушу все сам. Сейчас. Контролируемо. Чем ждать, когда это сделает Оля, и я снова окажусь в мусорном баке, разбитый вдребезги”. Я решил, что так будет менее больно.

Идиот! Глупец!

Как я мог не понять, что потерять Олю, особенно по собственной тупой воле, будет в миллион раз больнее?

Когда Оля сказала “мы разводимся” на юбилее родителей, я не мог сдвинуться с места. Это было… дежавю. Словно уже знакомый ледяной нож воткнули мне в грудь. Я ощутил знакомый вакуум, который воцаряется вокруг, когда все, что ты знал и любил, рушится. Уловил знакомую мысль в голове: “Это конец”.

Я смотрел Оле вслед и знал — наша сказка кончилась. И на этот раз, я убил ее сам.

Три года. Три долгих года я убеждал себя: “Все правильно. Она свободна. Я свободен. Так лучше”. Зарывался с головой в работу и думал, что отпустил. Но стоило судьбе столкнуть нас снова в этой больнице, стоило мне увидеть Олю — уставшую, бледную, мою — возле своей койки, я понял… понял, что моя душа навсегда осталась у моей жены… у моей любимой женщины — все это время я жил без нее, поэтому и не чувствовал ничего. В тот момент я четко осознал — без нее я не целый, что любовь не умерла. Любовь просто… жила в моей душе, которая всегда была рядом с человеком, которому она принадлежала.

И теперь я послал Олю… свою Олю на свидание с другим! Чтобы она “сравнила”! Чтобы доказала себе, что может быть счастлива без меня!

Какой же я кретин!

Какой самонадеянный дурак!

Нет, я не оставлю Олю в покое. Не смогу.

Да, мне важно, чтобы она была счастлива. Но я уверен, что только я могу дать ей то настоящее, глубокое счастье, которое у нас уж когда-то было. Пусть Оля прячется за стеной ненависти — я же вижу, что чувства у нее ко мне есть. Ненависть — тоже чувство. Оно живое. Оно жгучее. Значит, еще не все потеряно. Я разожгу этот огонь снова. Переплавлю ненависть обратно в любовь. Если потребуется вся жизнь — потрачу ее. Буду каяться. Буду молить. Буду доказывать каждый день, каждую секунду, что залечу раны, которые ей нанес… что люблю. Я…

Краем глаза улавливаю тень в дверном проеме, слышу легкий шорох. Замираю, сердце заходится в груди. Оборачиваюсь медленно, боясь поверить.

Оля.

Это действительно Оля. Она стоит на пороге моей палаты. Не в халате, не в медицинском костюме. На Оле уличная одежда — темная куртка, джинсы. Лицо моей жены бледное, как стена за ее спиной. А глаза… Господи, ее глаза. Красные. Запекшиеся. Полные слез, которые, кажется, вот-вот польются снова. Оля смотрит на меня. Не с ненавистью. Не с гневом. С какой-то… бесконечной, изматывающей болью и вопросом, который висит в тишине палаты, гулче любого крика.

Несколько мгновений тишины сменяются тяжелым вздохом Оли, после которого она делает шаг внутрь. Дверь тихо прикрывается за ней. Воздух сгущается, становится тяжелым, трудным для дыхания.

— Что ты со мной сделал? — хрипло, оборвано шепчет она. В полутьме палаты на лице жены отражается столько немой муки, что у меня перехватывает дыхание. Слеза скатывается по щеке Оля, оставляя мокрый блестящий след. — Что ты… сделал?

Девочки, я у себя в телеграм-канале делюсь кое-какими личными моментами из своей писательской жизни. Если интересно, обязательно заглядывайте.

Оля

— Что ты со мной сделал? — стою на пороге палаты Дениса и чувствую, как силы разом покидают меня.

Прислоняюсь плечом к холодной стене, чтобы не осесть прямо на пол, слезы текут по моим щекам, горячие и соленые, смывая остатки вечернего макияжа и всю ту жалкую попытку быть кем-то другим. Не Олей Волковой, сломленной разводом. А просто Олей. Женщиной, которая могла бы начать новые отношения с хорошим мужчиной.

Денис срывается с места так резко, что я слышу его сдавленный стон, полный боли. Бывший муж забывает про шов, про отсутствующую почку, про все на свете. За два шага он преодолевает расстояние между нами. Его руки — сильные, теплые, чуть дрожащие — хватают меня за плечи, прижимают к сильному телу, принимая на себя часть моей осевшей тяжести.

— Пошли, — хрипло, но твердо велит он. Не спрашивает, не говорит лишнего. Просто ведет меня, почти несет, к дивану у стены.

— Тебе нельзя напрягаться! — вырывается из меня сквозь рыдания, когда Денис чуть ли не силой усаживает меня на жесткий диван. — Идиот! Шов разойдется! Ты что, совсем?! — луплю его по руке, которая первой попадается на пути.

Денис не слушает. Совсем. Как будто не слышит. Опускается передо мной на корточки, его лицо теперь оказывается на уровне моего. Зеленые глаза — те самые, проклятые, родные — впиваются в меня, полные тревоги, вопроса и чего-то еще… Нежности? Нет, не может быть.

— Что случилось? — спрашивает он тихо. Так тихо, что слова едва пробиваются сквозь шум крови в моих ушах. Руки Денима лежат поверх моих колен, тепло ладоней мужа обжигает кожу сквозь тонкую ткань джинс. — Оля? Что произошло? — в вопросе Денима отчетливо слышится требовательность.

Я смотрю на размытое слезами лицо Денима, на знакомые черты, ставшие резче, взрослее за три года, на эту дурацкую бороду, которую я ненавижу и… вдруг не ненавижу прямо сейчас. Внутри все разрывается. Стена, которую я строила три года, кирпичик за кирпичиком, из обиды, злости и гордости, дает трещину. И сквозь нее вырывается правда. Голая, страшная, унизительная.

— Ты меня загипнотизировал… — шепчу я, голос предательски дрожит, срывается на хрип. Слезы льются ручьями, я даже не пытаюсь их смахнуть. — Испортил. Скажи… скажи честно, Денис… Я больше ни одного мужчину подпустить к себе не смогу? Это ты? Ты вырвал из моей груди сердце, да? Оно… оно больше не способно любить? Вообще? Никого? Оно у тебя находится?

Мне кажется, едва заметная облегченная улыбка мелькает на его губах. Но уже через мгновение, Деним снова становится серьезным, даже суровым. Его пальцы слегка впиваются в мои колени.

— Ты расскажешь, что произошло? — мягко, но настойчиво спрашивает муж. Он не дает мне уйти в истерику, приковывает к реальности… к этому дивану… к его прикосновению. — Ты… позволила ему себя поцеловать?

Перед глазами снова всплывает момент перед рестораном. Вечерний холод. Дима, такой уверенный в себе, красивый. Его лицо приближается к моему. Чувствую горячее дыхание на своих губах, смешанное с вином и кофе. Легкое, почти невесомое прикосновение жестких мужских губ, как вдруг… меня обдает волной ледяного ужаса… пустоты… отторжения. Я резко отдергиваю голову. Губы Димы прочерчивают по моей щеке, оставляя на ней жаркий, влажный след позора.

— Можно и так сказать… — выдавливаю из себя, сжимая веки, пытаясь стереть эту картинку из памяти.

— Прости, прости… Я не могу. Я просто… не могу! — бормочу себе под нос, на Диму стараюсь не смотреть, меня больше привлекает асфальт под моими ногами.

— Ничего, я все понял, — произносит Дима разочарованно, но сдержанно. — Похоже, слухи, которые ходят по больнице, не врут.

— Слухи? — поднимаю глаза на него, ничего сейчас не понимая… очень плохо соображаю.

— Да, что ты собираешься вернуться к мужу, просто… ломаешься! — его слова звучат как пощечина.

— Я не ломаюсь, мне… — пытаюсь оправдаться, защитить свой жалкий фарс.

— Неважно, ладно, — взмахивает рукой Дима, его лицо становится замкнутым, отстраненным. — Давай я вызову такси и отвезу тебя домой.

— Не надо, я туда не поеду, — отвечаю я на автомате, глядя куда-то в темноту переулка.

Моргаю и снова проваливаюсь в настоящее. В палату. В зеленые глаза, которые смотрят на меня с такой концентрацией, будто читают мои самые потаенные мысли.

Когда-то я так безумно любила эти глаза… Теперь же они — источник невыносимой боли и… чего-то еще, о чем я сейчас думать не могу… не хочу.

— Я не смогла… — всхлипываю, сдаваясь под тяжестью признания. Мой собственный голос больше напоминает жалкий шепот. — Я ничего не чувствую… Никакого тепла. Никакого… желания. Только пустоту. Отвращение. А тебя… — задыхаюсь, глотая ком в горле, — …а тебя я ненавижу! Денис, зачем? Зачем ты меня сломал? Зачем испортил для других мужчин? Я же тоже хочу быть счастливой… Хочу любить… Хочу, чтобы меня любили… нормально! А не как… как сломанную вещь!

Рыдания снова сотрясают тело. Закрываю лицо руками, не в силах смотреть на бывшего мужа. Стыд, горечь, унижение — все смешалось в один клубок.

Миг, и я чувствую тепло. Денис осторожно, но твердо отводят мои руки от лица. Его пальцы, шершавые, но нежные, касаются моих щек. Стирают слезы. Аккуратно. Бережно. Я не сопротивляюсь. Не могу. Тем более, в прикосновении бывшего мужа нет собственничества, нет игры. Есть кое-что другое… Покаяние? Боль?

— Прости меня… — глухо, сдавленно произносит Денис. Каждое слово дается ему с трудом, но он продолжает говорить: — Прости. Я знаю… знаю, что сделал тебе больно. Знаю, что разрушил все, что было между нами. Мой страх… мои проблемы… они перевесили все. Перевесили здравый смысл. Перевесили… любовь. — он делает паузу, его большие пальцы продолжают вытирать мои слезы, движутся по моим скулам с такой нежностью, от которой внутри все сжимается и разжимается одновременно. — Но Оля, это не значит, что я тебя не любил… — его голос крепчает, в нем появляется та самая, давно забытая искренность. — Именно потому, что так сильно любил, боялся потерять… боялся, что если моя любовь станет еще сильнее, то я уже не смогу тебя отпустить. Ты всегда была для меня всем. Моим светом. Моим якорем. Моей… жизнью. Я сломал не только тебя, но и себя… За три года разлуки… — он качает головой, в его глазах я замечаю ту же пустоту, что и в своей душе, — …я не посмотрел ни на одну другую женщину… Мне никто не был интересен… Я был словно мертв. А когда ты появилась в моей жизни снова… когда я увидел тебя возле своей койки… я словно ожил. Задышал. Сердце забилось вновь, душа вселилась в тело. Знаю, что с тобой я поступил ужасно, непростительно… — голос Дениса срывается, он опускает глаза на мои колени, но руки не убирает, — …но если у меня есть хотя бы один шанс… один крошечный шанс все исправить… просто попробовать вылечить твое сердце, научить его снова… если не любить меня, то хотя бы доверять… чувствовать… я им обязательно воспользуюсь.

Бывший муж поднимает глаза, в которых отражается океан боли, надежды и такой невыносимой нежности, что у меня перехватывает дыхание.

— Ведь мое сердце… моя душа они тоже остались у тебя… — шепчет он, отнимая руки от моего лица и сжимая мои пальцы в своих. — Они всегда были в твоих руках. Поэтому я не жил все это время… просто существовал… существовал без тебя.

Смотрю на Дениса. Долго. Молча. Слезы больше не льются. Осталась только глубокая, изматывающая пустота. А еще чувство… будто внутри треснула та самая толстая, ледяная стена. Треснула под тяжестью слов мужа, его боли, его… правды. Конечно, стена не сломалась — она крепкая, незыблемая. Но трещина есть. И сквозь нее пробивается что-то теплое. Смутное. Страшное.

Денис видит мою растерянность, мое смятение. Он не настаивает. Не требует ответа. Его руки осторожно отпускают мои.

— Тебе не обязательно решать что-то сейчас… — тихо, почти с мольбой произносит бывший муж. Он все еще сидит на корточках передо мной, его лицо бледное от боли и напряжения, но он не двигается. — Просто… не отталкивай меня, пожалуйста… Дай мне лишь один шанс… один маленький шанс доказать тебе, как сильно ценю тебя… как сильно… люблю.

Две недели спустя

— Так, ты дала моему брату шанс? — спрашивает Лиза, висящая у меня на телефоне.

Мне пришлось включить громкую связь, чтобы переодеться и при этом не отключать вызов. Голос подруги звучит слишком приглушенно из динамика, лежащего на диване гаджета, пока я балансирую на одной ноге, пытаясь натянуть второй ботильон. Белое вязаное платье в красный цветочек уже на мне, легкое, теплое, неожиданно поднимающее настроение. Сегодня мне действительно хочется нарядиться. Впервые за много дней.

— Ау, земля вызывает Олю! — доносится до меня возглас Лизы, когда я, наконец, справляюсь с капризным сапогом и откидываюсь на спинку дивана, подхватывая телефон.

— Я тут, — отвечаю, запыхавшись, и улавливаю легкую усмешку в своем голосе. Расслабляюсь на мгновение, чувствуя непривычную легкость. — Уф... Да, я решила дать ему второй шанс. Не знаю, что из этого выйдет! Но я пока не думаю о будущем, просто… смотрю.

— Это хорошо, — даже не видя подругу, не сомневаюсь, что она улыбается. Лиза — единственная ниточка, связывающая меня с семьей бывшего мужа. Наша дружба пережила развод, потому что я твердо сказала: “Про Дениса — ни слова”. И Лиза прислушивалась к единственной просьбе-требованию, которое у меня. До сегодняшнего дня. — Знаешь, он все три года по тебе скучал.

Напрягаюсь, приглаживая ладонью ткань платья, будто убирая невидимые морщинки.

— С чего ты взяла? — во рту резко пересыхает.

— Я не рассказывала, но Денис, — голос Лизы становится тише, доверительнее, — всегда, стоило нам увидеться, словно ненароком спрашивал о тебе, словно хотел убедиться, что ты в порядке. А если бы я сообщила, что с тобой что-то не то... — она делает паузу, — не сомневаюсь, что он рванул бы к тебе моментально.

Сердце делает неловкий кульбит.

— Я думала, у него отношения с Аней, — признаюсь, чувствуя легкий жар на щеках.

— Не-е-е, — отмахивается Лиза, в ее тоне слышится легкое презрение. — В тот день на празднике родителей я видела ее в последний раз. Ты же знаешь Дениса, ему важна семья. Если бы у них что-то было, мы бы с ней столкнулись, хотя бы раз за три года.

Мысли тут же уносятся к Ане. К ее уверенности в приемном отделении, а потом в моем кабинете... К ее словам: “Он мой!”. Если у этих двоих ничего не было, откуда такая убежденность?

Аня — единственная тема, на которую мы с Денисом пока не говорили. И именно она, как заноза, сидит где-то глубоко внутри меня… именно она — источник тихой тревоги под сегодняшним легким возбуждением. Хочу спросить Лизу об Ане, узнать все, что подруга знает об этой девушку, докопаться до правды... Но на экране телефона мелькает уведомление о пришедшем сообщении:

Я внизу.

Сердце разгоняется, на лице расплывается улыбка сама по себе:

— Ладно, мне пора. Денис приехал.

— Оу... — в голосе Лизы слышится игривое удивление. — У вас свидание?

— Да, первое... настоящее, — признаюсь, и легкая краска еще сильнее заливает щеки.

— Держу за вас кулачки! — искренне восклицает Лиза. — Пусть у вас все будет хорошо. По-настоящему.

Что-то странное мелькает в ее интонации на последнем слове. Мимолетное. Неуловимое. Может, показалось? Вот только переспросить я не успеваю, потому что Лиза быстро прощается и отключается.

Какое-то время сижу, смотря на потухший экран.

“По-настоящему”.

Эхо слов подруги смешивается со стуком сердца. Вскакиваю, надеваю пальто — белое, струящееся, — и выбегаю из кабинета. С удивительной легкостью несусь по знакомому коридору хирургического корпуса, но у палаты Дениса — той самой, где он лежал после операции — невольно замираю.

Дверь приоткрыта. Палата пустует. Кровать заправлена.

Но я решаю все-таки заглянуть в нее.

Тихонько толкаю дверь и вхожу.

Внутри царит тишина. Знакомый запах антисептика ударяет в нос. Я уже не слышу аромат, присущий Денису, едва уловимыми мужской с нотами одеколона, который бывший муж, нарушая все правила, все равно использовал. Стою посреди комнаты, и воспоминания накатывают волной.

“Яички твои на месте. Целые и невредимые”, — звучит в голове мой собственный голос. А потом я “слышу” облегченный выдох Дениса, смешной и такой... человечный. Разрушающий образ холодного циника, который бывший муж так долго выстраивал.

“Дай мне шанс, Оль. Один шанс. Дай просто... попробовать”, — голос Дениса раздается в голове следующим, “Чувствую” тепло руки мужа, сжимающие мои пальцы в ладонях, и его легкую дрожь. Денис просто касается меня, не сжимает. Позволяет выбрать одернуть руку или… Я не одернула.

“Твой любимый фильм все еще “День сурка”? — Денис ухмыльнулся, включая на телевизоре в палате именно этот фильм. — Нашел в онлайн-кинотеатре. Посмотрим?”.

Я согласилась. И бывший муж смотрел со мной кино, хотя терпеть не может повторяющиеся сюжеты. А потом принесли пиццу. Мою любимую, с сыром и ветчиной. Денис просто сидел и смотрел, как я ем, с каким-то странным выражением на лице — смесь голода — ему-то нельзя — диета, и... удовлетворения. Запах был божественный, а он терпел. Ради меня.

“А может, у нас действительно что-то получится? На этот раз — по-настоящему?” — в голове проносится мысль, одновременно пугающая и яркая, а еще невероятно теплая.

Вот только не проходит и мгновения, как она тонет в резком звуке закрываемой двери палаты. Я кручусь на каблуках и... застываю как вкопанная.

Перед дверью, ведущей из выхода, палаты стоит Аня. В белом халате. И в ее руке, неестественно блестящей под тусклым светом плафона, лежит не телефон, не сумочка... а хирургический скальпель.

Девочки, приглашаю вас в новинку Эль Ивы

ПРЕДАТЕЛЬ. ДУМАЕШЬ ПРОЩУ?

Измена мужа перевернула всё.

Я сбежала, не найдя в себе сил для разборок. Уехала, спряталась ото всех.

Но муж не смирился с побегом. Он начал на меня охоту, ведь его любовница бесплодна, а я жду ребенка.

Но я не буду жертвой, и не прощу. У меня появился союзник и интересные документы, которые сломают жизнь мужа напополам так же, как он сломал мою.

Заглядывайте обязательно

Сердце останавливается. Буквально замирает в груди, превращаясь в ледяной ком. Воздух вырывается из меня коротким, беззвучным выдохом. Я застываю посреди палаты Дениса, будто приросла к месту.

Аня.

Она действительно сжимает в руке скальпель. Новый, стерильный. Его лезвие ловит тусклый свет из окна и холодно, смертельно блестит. Так же, как блестели скальпели в моих руках сегодня во время операций. Только сейчас этот блеск направлен на меня.

Время замедляется. Каждый звук — гул вентиляции за стеной, далекий сигнал машины скорой с улицы — кажется оглушительным. В носу стоит знакомый запах больницы, антисептика, но теперь он смешивается с чем-то новым, резким… запахом адреналина, страха. Мои руки, только что гладившие платье в предвкушении свидания, холодеют. Ноги становятся ватными.

— Что... что ты здесь делаешь? — мой собственный голос кажется чужим, хриплым, едва пробиваясь сквозь сжатое горло. Я не могу отвести глаз от скальпеля. Он кажется центром вселенной в этой внезапно ставшей враждебной палате. — Зачем тебе... — делаю резкий жест подбородком в сторону ее сжатого кулака, —...это? Ты все равно не умеешь им пользоваться, — не знаю, зачем добавляю последнюю реплику.

Аня, которая секунду назад напоминала изваяние из страха и решимости, вздрагивает от звука моего голоса. Но не отступает. Наоборот. Она делает шаг вперед. Один. Плавный, почти кошачий. Ее глаза, широко раскрытые, темные бездны в бледном лице, пристально следят за мной. На губах девушки появляется улыбка. Широкая. Безумная. Неестественно растягивающая ее правильные черты.

Холодок страха пробегает по моей спине, заставляя волосы на затылке встать дыбом. Он лишь усиливается, сковывает мышцы, когда Аня произносит тихо, но с ледяной четкостью:

— Хочешь проверим? — ухмыляется, приподнимая скальпель. Я делаю широкий шаг назад, в животе начинают порхать бабочки тревоги. Дыхание перехватывает. Аня лишь усмехается, когда видит мою реакцию, немного опускает скальпель и заявляет: —Я к тебе пришла.

Неосознанно снова отступаю назад. Всего на полшага. Но этого достаточно. Моя спина упирается во что-то твердое.

“Стена”, — догадываюсь я.

Черт, я в ловушке. Я в ловушке!

Оглядываюсь по сторонам, и понимаю, что пространство между кроватью, стеной и Аней слишком узкое для маневра. Особенно когда у нее в руке оружие хирурга. Мой взгляд мельком скользит за ее плечо, к выходу из палаты, где находится коридор… и спасительное пространство. Слишком далеко. Слишком рискованно рваться туда. Аня перережет мне путь. Или вонзит скальпель мне в спину.

— Ко мне? — повторяю я. Рашаю свграть в игру девушки, стараясь вложить в голос максимум непонимания, хотя внутри все кричит от ужаса. — Но... тогда что ты здесь делаешь? В палате Дениса?

Аня пожимает плечами. Ее улыбка не гаснет. Она кажется высеченной на лице.

— Просто прошла за тобой, когда увидела, что ты вышла из своего убежища, — голос Ани звучит почти невинно, но в нем слышится сталь. Она имеет в виду мой кабинет. Ту самую комнату, где минуту назад я наряжалась для свидания с Денисом. Где чувствовала эту глупую, предательскую надежду. — Увидела твое белое платьице… под белым пальтишком такое милое. И поняла — пора.

Так! Ситуация в палате критическая. Совсем как в операционной, когда счет идет на секунды, а кровь хлещет из артерии. Только теперь под угрозой моя жизнь. Надо думать. Действовать. Тянуть время. Пытаться найти выход.

Глубокий вдох.

Медленный выдох.

Отключаю панику.

Включаю хирурга.

— О чем ты хотела поговорить? — спрашиваю ровно, смотря Ане прямо в глаза. В эти темные, почти безумные глаза.

— А ты не догадываешься? — парирует она, делая еще один микрошаг вперед. Расстояние между нами опасно сокращается.

— О Денисе? — произношу имя, и оно кажется чужим на языке.

— Бинго! — вскрикивает Аня резко, почти истерично. Но уже через мгновение ее голос снова становится ровным, зловеще спокойным. — Я же просила тебя оставить его в покое... просила по-хорошему. Почему ты не послушалась? — Еще шаг. Я чувствую запах ее духов — тяжелых, сладковатых — смешанный с потом и больничным запахом. Она надвигается на меня, словно тень.

Я отступаю. Не назад. Вбок. Пятясь к кровати Дениса. Моя нога задевает ножку обеденного стола. Спотыкаюсь, едва удерживая равновесие. Сердце колотится так, что кажется, вот-вот вырвется из груди.

— Потому что ты мне соврала, — выпаливаю я, не в силах сдержаться. Правда рвется наружу, подпитываемая адреналином. — В том, что Денис твой жених. Вы увиделись один раз за последние три года только на похоронах твоей матери!

Аня замирает. Ее улыбка гаснет, сменяясь гримасой презрения.

— Откуда ты…? — выдыхает она. — Денис, — отвечает за меня и качает головой. — Да мы виделись всего раз! Но это неважно! — шипит она. — Мы общались все три года! По переписке! — Аня произносит это с горделивым вызовом, будто это какое-то достижение. Боль режет меня. Денис три года переписывался с Аней, пока я пыталась выжить в одиночестве. — И вообще, Денис меня спас! Пришел мне на помощь, даже после того, что я с ним сделала! Какой еще мужчина так поступит, если не влюбленный?!

“Адекватный”, — яростно крутится в голове. Но вслух я спрашиваю другое. Любопытство, это проклятое любопытство, пересиливает осторожность:

— Почему ты предпочла Аслана Денису? — вопрос вылетает прежде, чем я успеваю его обдумать.

Лицо Ани искажается. На нем отражается что-то неописуемое. Боль? Злость? Воспоминание?

— Потому что хотела получить сразу принца, а не того, кто только метил им стать, — голос девушки становится жестким, полным горечи. — Я еще никогда так не ошибалась. Да-в-а, я совершила ошибку, за которую заплатила сполна.

В очередной раз оглядываюсь по сторонам. Кровать справа. Стена с окном слева. Передо мной Аня. Доступ у двери перекрыт. Да, это точно ловушка, в которую я сама себя загнала. Надо тянуть время. Искать слабое место. Окно? Слишком высоко. Закричать? Кто услышит в этом конце коридора? И вообще, где заразно я, что Аня не кинется на меня, когда из моего рта вылетит первый звук?

— Расскажи, — произношу я, стараясь, чтобы голос звучал не как вызов, а как приглашение, будто мне действительно интересно. — Я же вижу, ты же хочешь рассказать, что сделал с тобой Аслан. Говори. Может, станет легче.

Аня смотрит на меня с подозрением, сжимая скальпель так, что костяшки пальцев белеют. Но боль внутри нее, видимо, сильнее осторожности. Она молчит несколько секунд, дыхание ее становится сбивчивым. А потом… вдруг… начинает говорить. Быстро. Срывающимся шепотом, будто выплескивая накопившийся яд.

— Аслан... — имя бывшего мужа Ани, сорвавшееся с ее языка, звучит как проклятие. — Он оказался ревнивым монстром. Сначала его ревность казалось милой. Она напоминала заботу и внимание. А потом... — она сглатывает, ее глаза становятся стеклянными от ужаса воспоминаний, —...он стал тираном. Настоящим. Не давал дышать без его ведома. Контролировал каждый мой шаг! Каждую минуту! В последний год... он окончательно слетел с катушек. Запирал меня дома... Хотел надеть какую-то цепь, электронный браслет, чтобы я никуда не ушла! — она содрогается всем телом, и скальпель в ее руке тоже дрожит. — А потом... становился милым, любящим. Как будто в нем жили два разных человека. Того, второго, я еще... терпела. А первого... первого боялась до чертиков. До тошноты. До того, что готова была выброситься из окна!

Она замолкает, тяжело дыша. Я стою, окаменев. Зная о ее прошлом от Дениса, я не ожидала таких подробностей. Такой глубины кошмара.

— И когда этот... первый... в очередной раз взял верх, я психанула, — продолжает она, стиснув зубы. Ее голос становится резким, злым. — Однажды Аслан укатил на встречу с друзьями, а мне велел сидеть дома и испечь пирог. Ты можешь себе представить, чтобы я была из тех женщин, которые мужьям пироги пекут, пока те развлекаются? — в ее тоне слышится презрение и горькая ирония. — Вот я и позвонила старой подруге... Попросила за мной заехать, потому что хочу развлечься. Воспользовалась запасным ключом, который давно припрятала. Мы поехали в клуб... И там... встретили Аслана.

Она зажмуривается, будто пытаясь стереть картинку.

— Аслан в ярости утащил меня оттуда, притащил домой... и... ударил, — последнее слово Аня произносит шепотом, полным унижения. — Вот тогда я поняла — черта пересечена. Нужно бежать. Любой ценой, — она открывает глаза. В них читается отчаяние и дикая решимость. — Последним человеком, к кому я могла обратиться... был Денис. Все остальные мне отказали. А Денис... — ее голос дрожит, в нем проскальзывает что-то похожее на благодарность, — он сразу согласился помочь. Сразу! Помог сбежать. Дал денег, на которые я сняла номер в отеле... — она умолкает, глотая ком. — Правда, Аслан каким-то чудом меня там нашел... но это другая история. Знаешь, зачем я тебе это рассказываю?

Аня смотрит на меня, и в ее взгляде теперь нет безумия. Только усталость и страшная, обжигающая мольба.

— Чтобы ты поняла. Денис меня спас. Буквально вытащил из ада, в котором я жила! Если бы не он... — девушка не договаривает, но смысл висит в воздухе, тяжелый и неоспоримый.

Молчание повисает между нами, густое и напряженное. В висках пульсирует. Жалость — мерзкое, липкое чувство — поднимается из глубины моей сострадательной души. К Ане. К ее истории. Но страх все-таки оказывается сильнее. Как и понимание, что передо мной — глубоко травмированный, опасный человек.

— Мне жаль, что с тобой все это произошло, — говорю я искренне, осторожно. — По-человечески жаль. Но... — делаю паузу, собираясь с силами, —...причем здесь я? Что я сделала?

— При том, что ты забираешь у меня Дениса! — истеричный, пронзительный крик Ани разрывает тишину палаты. Она делает резкий шаг вперед, скальпель поднимается, его острие направлено прямо на меня. — Как только ты появилась на горизонте, он перестал меня видеть! На звонки не отвечал, на сообщения тем более! Запретил мне в больницу приходить! Охрану предупредил! Но я сегодня пробралась... черный ход, белый халат… проникнуть внутрь оказалось до банального просто. Как я раньше не додумалась? — глаза Ани снова загораются безумием и торжеством. — Он был моим! Моей опорой! Его сообщения... они давали мне силы жить! Я знала, что вернусь, и мы будем вместе! Мешал только Аслан... но он мертв! Я вдова! Осталось пережить траур... и мы с Денисом... — не голос срывается на визг. — Поэтому уберись с дороги сама, иначе я тебя уберу! — она придвигается почти вплотную, скальпель теперь находится в сантиметрах от моей груди. — Денис мой! Ты поняла?! Мой!

Я прижимаюсь спиной к холодной стене. Пути к отступлению нет. Взгляд мечется, ища хоть что-то — стул, чтобы отгородиться, салфетницу, чтобы бросить в лицо... Бесполезно. Можно, конечно, попробовать перехватить скальпель? Но это риск! Особенно, учитывая, что Аня занесла руку со скальпелем для удара, а ее глаза напоминают две черные бездны ненависти и отчаяния. Время остановилось. Я вижу блеск лезвия, направленного на меня…

Как вдруг, палату сотрясает до боли знакомый мужской голос. Голос, полный ледяной ярости и абсолютной власти:

— Я перестал быть твоим в тот день, когда ты предпочла мне другого.

Денис

Холод.

Он пробирается сквозь шерстяное пальто, как будто его вовсе на мне нет. Я переминаюсь с ноги на ногу на ступеньках главного входа больницы, стараясь хоть как-то согреться. В руке — пучок белых ромашек, нелепых и трогательных в этом ноябрьском мраке. Оля их обожает. Всегда обожала. Особенно зимой, когда за окном — серость и слякоть, а в вазе — кусочек лета. Я помню, как она улыбалась, прижимая их к лицу, вдыхая аромат, которого почти нет… но для нее он был.

Память подкидывает мне яркую картинку, несмотря на холод…

Я, двадцатилетний студент-недоучка, стою под моросящим дождем у одного из корпусов медфака. В руке — такие же ромашки, купленные на последние деньги. Жду Олю после пары. Она выходит, заваленная книгами, уставшая, но увидев цветы — ее серые глаза загораются невероятно ярким светом… А потом она смеется: “Денис, ты промок! Идиот!”— и тянет меня к себе под зонтик. Нам вдвоем тесно под ним, но… тепло. Запах волос Оли, книжной пыли и этих чертовых ромашек окутывает нас невероятно согревающей пеленой.

Сейчас мне так же тесно от ожидания. Но тепла нет. Только ледяной ветер, продувающий до костей. Я снова бросаю взгляд на часы на запястье. Уже сорок минут прошло. Оля не должна была задерживаться. Смена закончилась. Кабинет должен быть пуст. Может, заснула за бумагами? Или экстренный вызов? Но сердце почему-то сжимается нехорошим предчувствием. Не просто тревогой. Страхом. Глупым, иррациональным, но острым, как игла под ребро.

— Хватит ждать, — бормочу себе под нос, стискивая стебли цветов так, что те хрустят. — Иди и узнай.

Толкаю тяжелую дверь. Тепло холла тут же обволакивает меня, но не согревает изнутри. Знакомые запахи — антисептик, лекарства, подгоревший кофе из автомата, — бьет в нос. Пересекаю холл, по пути растегивая пуговицы пальто, иду к лифтам. На одном из них поднимаюсь на нужный этаж и попадаю в уже знакомое отделение. Киваю медсестрам на посту. Они отвечают понимающими улыбками — неудивительно, они ведь мои “шпионы” или, как я их правильно назвал когда-то, “добрые души”. Взгляды девушек в белых халатах теплые, ободряющие. “Иди, иди, она еще не ушла”, — кажется, говорят их глаза. Это немного успокаивает. Но лишь на миг.

Иду по длинному, ярко освещенному коридору хирургического корпуса. Шаги гулко отдаются в тишине вечерней больницы. Мимо палат, где уже приглушен свет. Мимо двери процедурной. Вот и поворот, за которым находится кабинеты врачей. Но я до него не дохожу, замираю у своей старой палаты. Той самой, где я лежал после операции. Где Оля спасла мне жизнь. Где мы… начали заново. Или пытались начать.

Из-за плотно закрытой двери доносится голос. Женский. Напряженный. Срывающийся. Знакомый до мурашек.

Аня.

Я замираю как вкопанный. Рука сама тянется к ручке, но я останавливаю себя. Не знаю, что срабатывает в этот момент. Инстинкт? Предчувствие? Но я замираю. И слушаю. А кровь в этот момент леденеет в жилах.

— …был моим! Моей опорой! Его сообщения… они давали мне силы жить! — голос Ани кажется хриплым, полным истеричной убежденности. — Я знала, что вернусь, и мы будем вместе! Мешал только Аслан… но он мертв! Я вдова! Осталось пережить траур… и мы с Денисом… — воцаряется тишина, в которой я даже могу ловить дыхание — частое, прерывистое, только не знаю, — кому именно оно принадлежит. А потом голос превращается в злобный, пронзительный визг: — Поэтому уберись с дороги сама, иначе я тебя уберу! Денис мой! Ты поняла?! Мой!

Время останавливается. Сердце срывается в бешеный галоп, колотясь где-то в горле. Адреналин вливается в кровь ледяным потоком, смывая все — холод, усталость, воспоминания о ромашках. Остается только ярость. Первобытная, слепая. И страх. Жуткий, парализующий страх… за Олю. Не сомневаюсь — она там.

Я не думаю. Действую. Бесшумно открываю дверь и действительно вижу Аню.

Передо мной предстает четкая, напоминающая самый настоящий кошмар, картина…

Аня действительно находится в палате. Стоит в белом халате, слишком большом для нее и, явно, чужом. Ее лицо напоминает маску безумия, искаженная ненавистью и отчаянием. В ее руке — хирургический скальпель. Острое, смертоносное лезвие направлено на… Олю. Мою Олю. Олю, которая прижалась к стене, бледная как полотно, но сжимающая кулаки, готовая дать отпор. В глазах моей жены нет паники. В них светится лишь холодная решимость хирурга, попавшего в нестандартную ситуацию. Но она безоружна, и это пугает до чертиков.

Решаю действовать незамедлительно — для начала четко и холодно заявляю о себе:

— Я перестал быть твоим в тот день, когда ты мне предпочла другого.

Аня вздрагивает, как от пощечины. Резко поворачивает голову ко мне. Огромные и черные глаза девушки наполняются шоком, но уже через мгновение я вижу в них отражение бешеной ярости и… боли. Такой глубокой, что на миг мне становится жаль Аню. Жаль сломленного человека, запертого в собственных иллюзиях. Но этот миг мгновенно сгорает в пламени страха за Олю.

— Денис? — шепчет Аня. Скальпель в ее руке дрожит, но не опускается. Острие все еще направлено в сторону Оли… оно находится слишком близко от груди жены. Раз и все. — Ты… ты пришел? Ко мне?

— Аня, отойди от Оли! — делаю шаг внутрь палаты, держа руки впереди себя, ладонями к ней. Поза не угрожающая, но готовая к действию. Стараюсь говорить спокойно, хотя каждый нерв во мне кричит “Уничтожь эту дрянь! Она посягнула на твое!”. — Положи скальпель, и мы поговорим.

Миг, и лицо Ани меняется, превращаясь в жестокую, отчаянную маску.

— Она все испортила! — выкрикивает Аня, ее голос срывается на визг. Она дергается вперед и лезвие пронзает белое пальто Оли. Жена, шумно, втянув в себя воздух, замирает. Хватает Аню за запястье и, похоже, — судя по потугам, которые отражаются на ее лице, пытается отодвинуть скальпель от себя, но у нее ничего не получается. Откуда, черт побери, у Ани столько силы. — Как только она появилась, ты забыл про меня! Забыл про все, что я для тебя значила! Про наши письма! Наши планы!

— Какие письма, Аня? — спрашиваю я, медленно, очень медленно приближаясь. Надо отвлечь безумную девушку. Надо добраться до нее. — Я тебе написал пару раз спросить, как устроилась на новом месте после Аслана, и то в самом начале. И все. Какие планы?

Ее лицо искажает гримаса обиды и непонимания.

— Ну, это я писала тебе письма, — мнется Аня. — Отправляла на твою электронную почту. Ту самую, которую мы вместе когда-то создавали!

— Я хоть раз ответил? — выгибаю бровь, даже не понимая, о чем она говорит. Той почтой я давно не пользовался. Даже пароль от нее не помню.

— Нет, — в глазах Ани мелькает обида, которая моментально смывается пониманием. — Но я понимаю, почему. Аслан же следил за тобой! Ты не мог так рисковать! Не хотел меня подставлять! Но ничего… ты все прочитаешь! У нас будет время… у нас будет много времени… вместе!

— Аня, у нас с тобой не будет никакого времени вместе, — стараюсь каждое слово произносить по-отдельности, чтобы до этой безумной девушки, наконец, дошла столь простая истина. — И никаких планов с тобой строить я не собираюсь! Ты мне не интересна!

— Как? — голос Ани становится плаксивым, детским. — Ты же помогал мне! Забрал от Аслана! Дал денег! Привел на юбилей родителей! Это же не просто так! Ты же любил меня! Всегда любил! А эта… — она яростно пытается протолкнуть скальпель в Олю глубже, но, благо, жене удается удержать руку Ани на месте… удается зафиксировать ее обеими обернувшимися вокруг запястья ладонями, но не убрать подальше, — …она тебя околдовала! Она тебе мозги промыла!

— Нет, Аня, — говорю я твердо, делая еще один осторожный шаг., приближаясь основательно Вижу, как Оля напряглась, готовая броситься в бой в любой момент. Ловлю ее взгляд, едва заметно качаю головой. Не надо. Дай мне шанс. Не рискуй. Ни в этом положении. — Я уже давно не испытываю к тебе никаких теплых чувств. Как я могу тебя любить после того, что ты сделала? Ты разбила мне сердце. Я помог тебе, потому что видел, в каком ты аду. Из жалости. Из уважения к прошлому. Никакой любви там не было. Отродясь.

Слова, кажется, достигают цели. На секунду. В глазах Ани мелькает осознание. Не проходит и мгновения, как я вижу глубокую, бездонную боль. Унижение. А потом — вспышка ярости становится сильнее прежней.

— Врешь! — кричит Аня, дергая руку в сторону Оли. Жена аж застывает на месте, ее лицо превращается в напряженную маску. На лбу выступает пот от того, что она пытается задержать скальпель на месте. — Ты врешь! Ты просто не хочешь признаться при ней! — Аня резко поворачивается к Оле, скальпель поднимается выше, несмотря на сопротивление жены, прорезает пальто. — Это ты во всем виновата! Ты его украла!

В этот момент Оля, игнорируя мой запрет, делает резкий рывок в сторону, пытаясь вырвать у Ани оружие или просто отвлечь. Все происходит слишком быстро. Аня, испуганная движением и безумная, инстинктивно дергается назад. Скальпель блестит снова в свете плафона… Окровавленный скальпель…

— Ааа! — резкий вскрик Оли сотрясает пространство палаты. Жена поднимает руки ладонями вверх, и я вижу как по ее пальцам мгновенно расползаются алые полоски.

Белая, всепоглощающая ярость заполняет меня. “Зверь” внутри рвется наружу. Я не думаю. Кидаюсь вперед. Не на Олю. На Аню. Моя цель — рука со скальпелем. Длинный шаг, рывок. Мои пальцы сжимают запястье Ани — тонкое, хрупкое — с такой силой, что девушка вскрикивает от боли и ужаса. Дергаю Аню на себя, пытаясь прижать, обездвижить, чтобы она не навредила себе или еще кому-то…

Как вдруг… меня пронзает вспышка резкой боли. Ошеломляющей. Тупой. Горячей. Низко в животе, слева. Такое чувство, словно кто-то вогнал в меня раскаленную кочергу.

Замираю.

Смотрю вниз.

Рука Ани все еще в моей. Но между нами… Торчит черная пластмассовая ручка скальпеля. Рядом с расстегнутом пальто. На белой рубашке уже расползается алое пятно. Быстро. Очень быстро.

Время замедляется.

Вижу искаженное ужасом, непониманием лицо Ани. Вижу, как ее глаза расширяются до предела, глядя на рукоять, торчащую из моего живота. Вижу Олю — она замерла на полпути ко мне. Ее лицо мертвенно-бледное, глаза — огромные, полные немого ужаса. Жена тоже смотрит на моей живот. Видит кровь. На моей рубашке. С той стороны, где находится единственная моя почка,

— Что же я наделала?.. — шепчет Аня, глядя на скальпель все еще торчащий во мне.

Оля

“Я не смогу тебя оперировать… не смогу. Господи, помогите мне кто-нибудь!” — мой крик до сих пор стоит в ушах. Он проигрывается раз за разом в голове, словно кто-то поставил его на повтор.

Хоть я сижу в коридоре перед операционной, с перевязанной бинтами пальцами — порезы оказались глубокими, но при этом чистыми, да и сухожилия не задеты, к счастью, — “вижу” совсем другую картину. Ту самую, что врезалась в сетчатку и, кажется, навсегда останется моим кошмаром.

Такое чувство, что у меня в голове поселилась… Аня. Ее лицо, искаженное безумием и внезапным осознанием сотворенного ею ужаса. Ее рука, вонзающая скальпель Денису в живот. Ее шепот, полный леденящего ужаса: “Что же я наделала?..”.

Вот только не прошло много времени, как раздался дикий вопль девушки “Прости!”, и она… выдернула скальпель! Дура! Выдернула! Не зная, не понимая, что это смертельно опасно — оставлять рану открытой. Аня выдернула скальпель, рискуя повредить сосуды еще сильнее при извлечении. Она выдернула его, и мы потеряли контроль над кровотечением,

Я до сих пор не понимаю, как Денис удержался на ногах после этого. Как он не рухнул сразу. Муж лишь резко выдохнул, схватился за живот, и его лицо стало цвета больничных стен. Он даже пробормотал сквозь стиснутые зубы: “Все... в порядке…”. А потом я уже была рядом. Словно в каком-то дурном, лихорадочном сне, разорвала его рубашку на груди, несмотря на жгучую боль в своих руках, обнажая рану мужа.

Крови было много. Очень много. Алая, пульсирующая струйка била из небольшой, но глубокой колотой раны слева, чуть ниже ребер. Не прямо под ложечкой, но опасно близко к ней. Повреждена нижняя ли надчревная артерия? Или просто разорваны мышцы? Снаружи было не разобрать. Такие раны — коварные. С виду — маленькая дырочка, а внутри — черт знает что: могли пострадать кишечник, сальник, брюшина, сосуды… почка. Риск заражения — огромный. Может развиться воспаление брюшины или заражение крови. Мои мысли, как острые лезвия, метались, перебирая всевозможные кошмары, пока я изо всех сил давила на рану стерильным бинтом, который кто-то сунул мне в руки.

Аня все это время сидела на корточках у стены, пряча лицо в ладонях, тихо скуля и раскачиваясь. Что она испытывала в тот момент? Раскаяние? Шок? Неважно. Опасности она больше не представляла — лишь жалкую, сломанную тень. Полицейские появились быстро — видимо, кто-то из персонала услышал что-то не то, заранее из вызвал. Они аккуратно увели ее, почти на руках. Насколько я знаю, ее сейчас держат в психиатрическом изоляторе нашей же больницы, для оценки вменяемости. Я рассказала им все, что смогла, быстро, сбивчиво, не отрывая рук от живота Дениса, чувствуя, как его кровь просачивается сквозь бинт и согревает мою кожу ледяным теплом.

Потом события завертелись.

Появилась реанимационная бригада. Катя, моя коллега и подруга, мгновенно взяла ситуацию под контроль. Помню, ее решительный голос: “Оля, отпусти. Я все сделаю. Тебе самой нужна помощь”. Помню, как неохотно, скрепя сердце, я ослабила давление. Помню взгляд Дениса, полный боли, но и чего-то еще. Извинения? Поддержки? Помню, как Катя уверенно повезла его на каталке в сторону операционного блока, бросив мне на ходу: “Жди!”

И вот я сижу и жду. Уже больше часа. На холодной скамейке в пустом коридоре, ловлю каждый звук из-за дверей операционной. Пальцы под бинтами ноют тупой, ровной болью, но это ерунда по сравнению с ледяной пустотой внутри и этим жаром тревоги под ребрами.

В голове, как заезженная пластинка, крутится та самая сцена.

Вижу Дениса. Слышу его уверенные слова, адресованные Ане: “Я перестал быть твоим в тот день, когда ты выбрала другого... Никогда не любил тебя... Помогал из жалости... Любви не было. Никогда.”

Если у меня и оставались сомнения по поводу чувств Дениса к его бывшей девушке, теперь их как ветром сдуло. Он буквально принял удар ножом, чтобы спасти меня. Чтобы защитить от безумия Ани. Чтобы высказать ту правду, которую я отчаянно ждала три года назад.

Но смогу ли я забыть прошлое? Затянутся ли мои раны? Раны от недоверия, предательства, публичного позора?

Понятия не имею.

Единственное, что я сейчас чувствую, как сердце колотится в груди из-за мешанины в эмоциях — у меня внутри бешеная благодарность и тлеющие угли злости, надежда и ледяной страх снова получить по сердцу.

Шипение дверей операционной заставляет меня вскочить на ноги, сердцебиение еще больше разгоняется, ведь выходит Катя. Подруга снимает шапочку, взъерошивая темные волосы. Ее лицо кажется жутко усталым, но без тени тревоги. Увидев меня, она вымученно улыбается.

— Твой Ромео в порядке, — говорит она, подходя и опускаясь рядом на скамью, где я провела последние часы, со стоном. — Крепкий парень. Крови потерял прилично, но не критично. Рана глубокая, хорошо, что не задела брюшную полость. Повредила мышцы и нижний край прямой мышцы живота, задета нижняя надчревная артерия. Пришлось повозиться, найти ее и перевязать. Я наложила швы. Назначила антибиотики, обезболивающее и покой. Нужно наблюдать, но прогноз хороший. Почка цела и невредима, можешь выдохнуть.

Слово “почка” заставляет меня вздрогнуть. Я всеми мыслями гнала от себя мысли, что Денис мог повредить последнюю свою почку. Слава Богу, что этого не произошло. Облегчение, сладкое и головокружительное, разливается по телу, заставляя ноги подкоситься. Снова опускаюсь на скамью, рядом с подругой.

— Спасибо, Кать... — голос предательски дрожит. — Не знаю, что бы я…

— Да брось, — она отмахивается, но в глазах читается искренняя забота. — Ты сама как? — указывает на мои перевязанные руки.

Машинально поглаживаю бинты. Больно, но терпимо.

— Тебе придется какое-то время за меня пооперировать, — говорю с легкой улыбкой. — Сухожилия целы. Швы снимут через неделю-полторы. А функциональность... — я сжимаю пальцы под бинтом, чувствуя знакомое напряжение и боль, —...восстановится. Но не сразу.

Катя строит недовольную гримасу, надувая губы, но в ее карих глазах вспыхивает знакомый мне азарт — подруга тоже обожает оперировать, просто редко признается.

— Ох, ну вот, нагрузила! — ворчит она, но беззлобно. — Ладно уж, ради тебя пострадаю. Только потом отгулы отработаешь!

— Обещаю, — киваю.

— Иди уже, — Катя подталкивает меня плечом к двери палаты интенсивной терапии, где должен быть Денис после операции. — Его еле на месте удержать удалось, пока от наркоза отходил, все рвался узнать, как ты. А потом еще и эти полицейские... — она качает головой, вставая. — Допрашивать пытались, пока я не выгнала. Сказала: “Пациент в тяжелом состоянии, приходите завтра”. Иди, он тебя ждет. Только недолго там важные вещи обсуждайте, ему отдыхать надо.

Больше не жду, встаю и сразу направляюсь к Денису.

Толкаю тяжелую дверь в палату интенсивной терапии. Оказываюсь в небольшой, светлой комнате на одного пациента. Посередине палаты стоит кровать, недалеко стеллаж с мониторами. В помещение, как и во всей больнице, витает запах антисептика и лекарств.

Вот он… Денис. Бледный, осунувшийся, с капельницей в руке, но глаза — открытые, ясные, ищущие меня. На его груди замечаю аккуратную белую повязку, скрывающая швы.

— Ты в порядке? — вырывается у нас одновременно.

Замираем. Смотрим друг на друга. И вдруг... начинаем смеяться. Тихим, нервным, сбивчивым смехом, который снимает ледяное напряжение последних часов. Смеемся над абсурдом ситуации, над синхронностью вопроса, над тем, что мы оба здесь, живы, несмотря ни на что. Мой смех переходит в легкие всхлипы, потом снова в смех. Смеюсь до тех пор, пока не начинаю держаться за бок — живот болит от напряжения.

— Осторожно, — произносит Денис хрипло, но тепло. — Садись. Ты же тоже пострадавшая.

Подхожу к кровати, опускаюсь на стоящий рядом стул. Беру Дениса за руку, в которой нет иглы от капельницы. Она теплая. Живая.

— Какое-то время я не смогу оперировать, — говорю тихо, поднимая свободную перевязанную руку.

Денис сжимает мои пальцы осторожно.

— Мне очень жаль, Оль. Из-за меня...

— Все нормально, — перебиваю. — Я три года в отпуске не была. Вот думаю взять на время заживления раны и восстановления функциональности. Перевести дух. Подумать.

— Это... же неплохо, — он пытается улыбнуться, но гримаса боли мешает. — Отдых тебе нужен.

— Да, хоть пойму, что мне дальше делать, — соглашаюсь, глядя на наши сплетенные руки. Его пальцы слабо сжимают мои… перевязанные.

— С чем? — взгляд Дениса становится пристальным, тревожным.

— Со всем... — выдыхаю. — Так ты как? Больно?

— Думаю, тебе уже сообщили, что все в порядке, — он кивает в сторону двери, где недавно находилась Катя. — И нет, не больно, мне вкололи обезболивающее, — кривится, явно недовольный лекарственной завесой.

— Только посмей на этот раз его не принимать! — приказываю, но в голосе нет прежней строгости, только забота.

Денис смотрит на меня, и в его зеленых глазах появляется знакомый, давно забытый озорной огонек.

— А то что? — заигрывающе поднимает бровь. — Ты переоденешься медсестрой и вколешь его мне в задницу?

Неожиданно для себя отвечаю с легкой улыбкой:

— Мне необязательно переодеваться...

— В противном случае я тебя к своей заднице не подпущу! — парирует он, и снова тихий смех колышется в палате.

Но он быстро стихает. В комнате повисает молчание. Неловкое, но не тяжелое. Мы с Денисом просто смотрим друг на друга. Столько несказанного висит в воздухе. Столько боли позади. Столько неопределенности впереди.

Муж… бывший… первым нарушает тишину, тихо, но серьезно произнося:

— У меня, правда, ничего не было с Аней. Я не знаю, что она там себе нафантазировала. Но мы реально за последние три года пару раз всего общались. И писем ее я не видел. А если бы увидел, то не стал бы читать. После аварии... — он замолкает, собираясь с мыслями, —...она словно с ума сошла. Названивала мне, появлялась в больнице, хотя я просил ее не приходить. Пришлось воспользоваться связями отца и попросить охрану ее не пускать. Номер я ее заблокировал. Хорошо, что она моего адреса не знала. А мама с папой в нашей старой квартире не живут. Ане будто крышу снесло. Не знаю, на фоне того, что она переживала, или она всегда была такой.

Киваю, поглаживая его руку большим неповрежденным пальцем:

— Мы скоро все узнаем. Она сейчас в психиатричке у нас. Ее там стабилизируют. Оценят.

Денис выдыхает, как будто сбросив с плеч тяжелый груз. Его взгляд становится глубже, серьезнее:

— Денис... — начинаю я, но он качает головой.

— Нет, не говори ничего. Просто выслушай, — он едва ощутимо сжимает мои пальцы, чтобы не навредить. — Я правда люблю тебя. Знаю, ты мне сейчас не веришь, все-таки я разбил тебе сердце. Но... три года я ни думал ни о ком, кроме тебя. Ты мне дала шанс, и вот чем он закончился, — бывший муж кивает на повязку на животе, потом переводит взгляд на мои руки. — Я не хочу, чтобы ты страдала. Если ты дашь мне еще один шанс... — голос Дениса дрожит, но он заставляет себя говорить четко, глядя мне прямо в глаза, —...я докажу тебе, что ты самое дорогое, что есть в моей жизни, и больше никогда не причиню тебе боли. Никогда.

Смотрю в глаза Дениса и вижу там боль. Вижу раскаяние. Видимую, осязаемую жертву — эту рану, полученную в попытке защитить меня. Вижу ту самую искренность, которой так не хватало три года назад. Стена внутри, та самая, ледяная и высокая, трещит. Не рушится, нет. Но еще одна трещина появляется. Глубокая. И сквозь нее пробивается слабый, робкий росток чего-то давно забытого. Доверия? Надежды?

— Он у тебя есть... — облегченно выдыхаю. Наверное, давно нужно было перестать сопротивляться, а просто начать… жить.

Денис замирает, не веря своим ушам.

— Что?

— У тебя есть шанс... — повторяю я, чувствуя, как ком в горле рассасывается. — Мне надоело сопротивляться. Я же тоже три года ни с кем не была. Просто закрылась в себе. Оперировала как ни в себя. Думала о тебе, хотя не признавалась в этом даже себе, — делаю паузу, собираясь с духом. — Но Денис, я правда не знаю, смогу ли я когда-то забыть о том, что ты сделал... смогу ли забыть достаточно, чтобы быть с тобой... несмотря на то, что мое сердце все еще болит по тебе, оно все еще ранено... и я не знаю, смогут ли эти раны когда-нибудь зарубцеваться.

Муж,, бывший… поднимает наши сплетенные руки, прижимает мою тыльную сторону ладони к своим губам. Целует легко, тепло, дрожаще.

— Я сделаю все, чтобы они зарубцевались, — шепчет он в мою кожу. — Мне больше ничего не нужно. Я люблю тебя... так сильно люблю...

Молчу. Но не отдергиваю руку. Сижу рядом, слушая дыхание Дениса, глядя на бинт на его животе и на бинт на своей ладони. Две раны. Две боли. Две истории. Переплетенные. Может быть... просто может быть...

— Кстати, — говорю я через какое-то время, пытаясь вернуть легкую нотку, — у тебя есть больше времени сейчас на то, чтобы мне что-то там доказать... отпуск я проведу с тобой, — вижу, как глаза Дениса загораются надеждой. — Хоть я больше не твой лечащий врач, но все равно убежусь, чтобы ты следил за последней своей почкой. Ты понимаешь, что сегодня чуть ее не лишился?

Денис хрипло посмеивается и почти сразу морщится от боли, но в его глазах появляется знакомый, озорной огонек, который я так любила.

— Хорошо, что не яиц, — криво ухмыляется муж… бывший…

Полтора года спустя

— Твои родители сегодня придут? — ставлю блюдо с запеченной курицей на полностью накрытый для праздника стол. Аромат розмарина и лимона наполняет кухню теплом и ожиданием. Моя ладонь инстинктивно касается еще плоского живота под легким шелковым платьем.

— Должны вроде бы, — Денис появляется следом с бутылкой красного вина в одной руке и яблочным соком для себя и меня во второй. Его взгляд скользит по столу, потом находит меня, и в зеленых глазах вспыхивает та самая смесь нежности и гордости, которая за последние месяцы стала моим личным солнцем. — Папа звонил час назад, сказал, что они уже выехали. Мама волнуется, не забыли ли мы про ее любимый салат, который правильно умеешь готовить только ты (прим. от автора — книга про родителей Дениса тут), — муж ставит бутылки на край стола и подходит ко мне, обвивая руками мою талию сзади. Его теплые ладони мягко ложатся поверх моих рук на животе. — А ты как? Не устала? Может, присядешь? Я все доделаю.

Откидываюсь на крепкую грудь мужа, чувствуя знакомую поддержку и запах его кожи — чистый, с легкой ноткой одеколона. Прошло полтора года после той кошмарной ночи в больнице. Полтора года, которые были не прогулкой по парку, а скорее восхождением по каменистой тропе с крутыми склонами. Тень Ани больше не висела над нами — тетя увезла ее в специализированную клинику под Краснодаром. Диагноз, поставленный после следствия и психиатрической экспертизы, звучал жестоко: тяжелое посттравматическое стрессовое расстройство, осложненное реактивным психозом на фоне многолетнего психологического насилия со стороны Аслана. Следствие подтвердило ее слова о кошмаре брака. Внезапная смерть “насильника” в автокатастрофе стала последней каплей, сломавшей и без того поврежденную психику девушки. Ее мир рухнул, а единственной соломинкой, за которую она безумно ухватилась, стал образ Дениса — спасителя, символ утраченной безопасности и любви, которую она сама когда-то отринула. Мы ее отпустили с тяжелым сердцем, понимая, что ей нужна помощь, а не тюрьма. Но даже отсутствие Ани не залечило мгновенно пропасть между нами.

Между мной и Денисом существовала целая пропасть из боли, недоверия и страха, которую нам пришлось преодолевать шаг за шагом, день за днем.

Денис добивался моего расположения не громкими словами, а тихими, настойчивыми поступками… как терпеливый садовник, выращивающий редкий цветок после заморозков.

Муж приходил каждый вечер под дверь моей квартиры, в которую я обратно переехала, когда убедилась, что с почкой Дениса будет все в порядке. Если я не открывала дверь, Денис просто оставлял у порога термос с моим любимым травяным чаем и записку: “Просто чтобы ты знала, я рядом”.

Муж нашел мои старые, забытые на антресолях квартиры его родителей скетчбуки с медицинскими зарисовками и принес их отреставрированными, в красивом кожаном переплете. “Твой талант не должен пылиться”, — сказал он тогда.

Денис выучил мое расписание дежурств и в самые тяжелые ночные смены неизменно появлялся в холле больницы с термосом горячего супа и парой слов поддержки: “Ты справишься, красавица. Я подожду”.

Муж терпеливо сносил мои отказы, мои срывы, мои попытки снова запереться в работе, когда страх перед новой болью становился невыносимым.

Денис просто был рядом. Не требуя. Не давя. Просто... присутствуя. Доказывая своим постоянством, что его слова в больнице — не пустой звук отчаяния.

На второй год после воссоединения мы съехались. Не в старую квартиру, хранившую призраки прошлого, а в новую, светлую, на другом берегу Москвы-реки… в место, где все было наше. Мы вместе выбирали обои, спорили о диване и смеялись над ужасной люстрой, которую Денис почему-то считал шедевром.

У нас появились новые традиции: воскресные завтраки с обязательными блинами — его фирменными, хоть и комковатыми, — вечерние прогулки по набережной, где мы молча смотрели на огни города, и чтение вслух перед сном — Денис зачитывал статьи из экономических журналов, я — старые детективы Агаты Кристи.

Полтора года муж смиренно терпел мои сомнения, мои отстранения, мою медлительность в ответе на его чувства. И только пару недель назад, увидев две полоски на тесте, я наконец почувствовала, как последние льдинки страха растаяли внутри… как тяжелый камень сомнений с грохотом упал с души. Я отпустила ситуацию. Окончательно.

Вспоминается тот момент с кристальной ясностью.

Я стою в ванной, тупо глядя на пластиковую палочку в руке… на две жирные синие полоски. Сердце колотится где-то в горле, дыхание перехватывает. Я не испытываю ни страха, и паники. Чувствую лишь глубокое, всепоглощающее потрясение.

Жизнь. Внутри меня бьется новая жизнь. Наша жизнь.

Вываливаюсь в гостиную. Денис сидит с ноутбуком, сосредоточенно хмуря брови над графиками развития своих спортзалов. Подхожу к нему, не говоря ни слова, и протягиваю тест. Денис поднимает глаза, вопросительно смотрит на меня, потом его взгляд падает на полоски. Лицо мужа становится абсолютно пустым на долю секунды. Потом его глаза округляются, становятся огромными. Челюсть отвисает. Ноутбук с грохотом съезжает с колен на ковер. Денис вскакивает, хватает тест, подносит к самому носу, будто не верит глазам. Потом его взгляд медленно поднимается на меня. В них читается шок, невероятное изумление, а потом... Потом его лицо расплывается в самой широкой, самой ослепительной, немного нелепой и совершенно счастливой улыбке, какую я когда-либо видела.

Денис издает какой-то странный звук, смесь смеха, рыдания и восторженного крика, подхватывает меня на руки и кружит по комнате, не обращая внимания на мои испуганные вопли:

— Осторожно! Поставь меня!

— Мы будем родителями! Оль, ты слышишь?! Мы будем мамой и папой! — кричит он, прижимая меня к себе так крепко, что кажется — вот-вот сломает ребра.

В этот момент, глядя в его сияющие от счастья глаза, чувствуя бешеный стук его сердца, я понимаю: вот оно — настоящее. То, ради чего стоило бороться, прощать и снова доверять. Обнимаю Дениса за шею, прижимаюсь лицом к его щеке и шепчу то, что так долго держала внутри:

— Я люблю тебя.

И это — чистая правда.

— Ты чего так загадочно улыбаешься? — хрипловато спрашивает, вырывая меня из воспоминаний. Понятия не имею, как он заметил мою улыбку… может почувствовал? Борода мужа щекочет шею, и это приятное ощущение заставляет меня улыбнуться еще шире.

Откидываюсь еще сильнее на грудь мужа, чувствуя его силу и надежную опору. Кладу свои ладони поверх его больших рук, лежащих у меня на животе. На моих пальцах все еще виднеются едва заметные шрамы — память о скальпеле Ани. Но мне на них абсолютно плевать. Ведь сейчас на наших с Денисах пальцах красуется кое-что его — золотые кольца. Простые, без вычурности. Мы не хотели большой церемонии. Поэтому просто пошли в ЗАГС вдвоем и расписались. Наши кольца — не просто украшения. Это символ. Символ того, что мы прошли сквозь огонь и лед, преодолели пропасть боли и недоверия и выбрали друг друга снова. Символ обещания беречь то, что мы с таким трудом отстроили заново. Тепло разливается в груди, мягкое и успокаивающее. Я опускаю взгляд на наши сплетенные пальцы, на кольца, и чувствую, как это тепло становится почти осязаемым.

— Ничего... — шепчу я, поворачивая голову, чтобы поймать взгляд мужа. — Я просто надеюсь, что никаких проблем сегодня не будет. С родителями. С новостями.

— С родителями проблем точно быть не должно — они давно разобрались со своими сложностями, — уверенно говорит Денис, оставляя легкий поцелуй у меня на виске. — Им не терпится почувствовать себя бабушкой и дедушкой. Особенно маме.

Чувствую, как легкое напряжение снова пробегает по спине. Поворачиваюсь в объятиях мужа, чтобы смотреть ему прямо в глаза. Мои руки инстинктивно сжимают предплечья Дениса.

— Лиза? — произношу с непроизвольно прокравшейся тревогой. — Она же тоже придет?

Тень беспокойства скользит по лицу мужа, отражая мои собственные опасения.

— Да, она, конечно, тоже придет. Но ты же знаешь, у нее все непросто, — в его глазах плещется та же тревога, что и у меня.

— Она справится, — перебиваю Денима, стараясь вложить в голос как можно больше уверенности, чем чувствую сама. Я поддерживаю Лизу как могу, звоню, слушаю, приезжаю с пирожными. Но не думаю, что ей этого достаточно? — Мы же справились!

— Да, справились, — голос мужа смягчается, становится глубже. Он наклоняется, и его губы находят мои в нежном, долгом поцелуе. Борода Дениса снова щекочет кожу, и это знакомое, любимое ощущение заставляет меня прижаться к нему сильнее. — Спасибо, что дала мне шанс. Люблю тебя, Оль. Больше жизни.

— Я тоже люблю тебя, Денис, — произношу удивительно легко… так легко, что самой не верится.

Денис сжимает меня в объятиях с такой силой, что на мгновение захватывает дух. Складывается впечатление, что он хочет прижать меня к себе так близко, будто пытается вобрать в себя… будто до сих пор не верит, что я его и люблю его.

Проходит довольно много времени, прежде чем Денис чуть отстраняется, опускается на одно колено передо мной. Его руки осторожно, с благоговением ложатся на мой живот.

— И тебя я люблю! — говорит он громко, четко, обращаясь к едва зародившейся жизни внутри меня. Глаза мужа сияют абсолютным счастьем. — Обещаю вас с мамочкой любить всю свою жизнь, — он поднимает на меня взгляд, и в его глазах появляется знакомый, озорной огонек, который я так полюбила. — Видишь как хорошо, что ты не отрезала мои яйца, когда могла! Они нам пригодились! И еще пригодятся! Ты вроде двоих детей хотела. Как насчет троих?

Не могу сдержать смех. Звонкий, легкий, идущий из самой глубины души, освобожденной от груза прошлого. Качаю головой, глядя на этого удивительного, упрямого, бесконечно любимого мужчину, моего мужа, отца моего ребенка.

— Я согласна. С тобой я на все согласна, — наклоняюсь и целую Денисов макушку. — Пусть прошлое остается в прошлом. А нас ждет счастливое будущее.

Муж поднимается, снова заключает меня в объятия. Мы стоим в нашей новой квартире, среди запахов приготовленного ужина и предвкушения праздника, и чувствуем себя абсолютно счастливыми.

Я знаю — это только начало. Наше начало. Настоящее.

Девочки, вот и закончилось история про Дениса и Олю, надеюсь, она вам понравилась! Денис, конечно, еще тот идиот, но читая ваши комментарии, хочу отметить, что он безобидный)))

Просто ему не повезло с “первой любовью”, но вторая — показала ему, что значит, по-настоящему любить!

Хоть он чуть не потерял эту любовь, по собственной глупости и из-за страха.

Страх — одна из самых сильных эмоций, которая у нас есть и часто она заставляет нас совершать ужасные, необдуманные поступки, о которых мы потом жалеем.

Как-то так)))

А еще хочу пригласить вас в историю сестры Дениса — Лизы, если вдруг вы ее еще не читаете:

БЫВШИЕ. ВЕРНЕМ ПРОШЛОЕ?

— Я пришла выяснить, правду, — глаза щиплет, пока я смотрю на своего бывшего мужа в объятьях его лучшей подруги.

Фотография, которая была сделана год назад и которую я увидела только сегодня, словно оживает на моих глазах.

— У тебя десять минут, — чеканит Марк, когда его "подруга" удаляется. — Говори, зачем пришла. Весь этот ваш женский истеричный бред про то, что подаешь развод, что не собираешься жить с каким козлом, как я, тоже выкладывай. И да, не забудь про вопрос, кхм, — прочищает горло и подражает моему голосу: — “Как ты мог?”

— Ничего такого не будет, не переживай. Скажи только: зачем ты женился на мне, когда на своем мальчишнике развлекался со своей... Дашей? — показываю ему фото.

— Должен же я был проверить, что выбрал правильную жену, — хмыкает он, мимолетно взглянув на снимок. — Что еще ты хочешь услышать?

— Я хочу услышать, что ты дашь мне развод.

— Все-таки я сделал неправильный выбор...

Развод Марк мне дал, хоть и не обошлось без... проблем. Но на этом наша история не закончилась, ведь спустя пять лет уже бывший муж появился на моем пороге со словами:

— Ты сделала свой выбор, теперь я сделаю свой. Я хочу тебя и точка!