– Мы можем поговорить?
– Мхм. Говори, только коротко, – сложив руки на груди, опираюсь плечом об косяк. – Ну? Я весь внимание.
– Миш…
Широко распахнутые зеленые глаза девчонки растерянно бегают по периметру гостиной. Пальцы нервно теребят краешки карманов длинного платья.
– Это Матвей, – наклоном головы показывает на спящего ребенка. – Твой сын.
– Ага, – ухмыляюсь. Нашла дурака поверить в эту чушь. – Насколько я помню, я оплатил тебе процедуру прерывания беременности и дал приличную сумму на реабилитацию и счастливую жизнь без меня. Разве нет?
– Матвей – твой сын, – Инна повторяет и обхватывает себя руками, будто замерзла. – Я помню, ты отказался от него… Я не хотела тебе говорить о нем и вообще как–то появляться в твоей жизни… Но… я так больше не могу… Мне он не нужен...
Татьяна Любимая
Внезапно Папа
Глава 1. Михаил
Настойчивый звонок в дверь бьет по голове острой болью. Стону и с трудом открываю глаза, морщась от яркого солнечного света, преспокойно проникающего сквозь приличную щель в шторах.
– Какого лешего? – едва ворочается язык, по ощущениям напоминающий выжженную пустыню.
Череп просто раскалывается на части. Вчера с мужиками знатно потусили в клубе, вернулся домой уже под утро и сразу завалился спать. А теперь этот гребанный звонок, будь он неладен.
Хотел проигнорировать – позвонят и уйдут, но нет. Не уходят, а так же дербанят мой больной мозг, разрывая его на молекулы.
Постонав и поматерившись в подушку, встаю с кровати, накидываю халат, иду открывать незваным гостям. С практически закрытыми глазами распахиваю дверь.
– Ну? Чего надо?
Фокусирую взгляд на госте. На меня смотрят огромные зеленые глаза довольно-таки симпатичной девушки. Смутно знакомое лицо. Когда-то я с этой девчонкой мутил. Оу, сколько лет прошло, сразу и не посчитать.
Как же ее зовут? Ира, Инга? Инна!
Положив голову ей на плечо, на руках у нее спит ребенок. Светловолосый, в джинсовом костюмчике. Мальчик.
В голове мелькнул резкий флешбэк. Точно так же несколько лет назад Инна пришла сюда. Только одна и с единственной фразой "Миша, я беременна". И ушла с нехилой пачкой денег на аборт и уговором забыть о наших отношениях. Мне дети не нужны были. Они до сих пор мне не нужны. Так что, считай, тогда расстались полюбовно и инцидент был исчерпан и благополучно забыт.
– Инна? Тебе чего?
– Здравствуй, Миша, – негромко.
– Приве–ет, – тяну в ответ.
Осматриваем друг друга с головы до ног и обратно. Инна в темно–синем платье в пол, с голыми руками и треугольным вырезом на груди. Черные босоножки. Сумка на цепочке через плечо. Фигурой девчонка немного округлилась, а в целом все такая же стройняшка и симпатяшка. И волосы немного длиннее и светлее, водопадом струятся по спине и плечам.
– Можно войти? – тихо.
– Ну давай, – пропускаю ее вперед, недоумевая каким ветром ее занесло ко мне. Расстались же по обоюдке вроде. Сколько лет пошло? Три, а нет, пять, я тогда только–только бизнес начинал осваивать.
Инна, осматриваясь по сторонам, уверенно проходит в гостиную, осторожно кладет на диван ребенка. Тот не просыпается, только губами причмокивает и поворачивает голову набок.
– Мы можем поговорить?
– Мхм. Говори, только коротко, я спать хочу, – сложив руки на груди, опираюсь спиной на косяк. – Ну? Я весь во внимании.
– Миш…
Широко распахнутые зеленые глаза девчонки растерянно бегают по периметру гостиной. Пальцы нервно теребят краешки карманов длинного платья.
– Это Матвей, – наклоном головы показывает на спящего ребенка. – Твой сын.
– Ага, – ухмыляюсь. Нашла дурака поверить в эту чушь. – Насколько я помню, я оплатил тебе процедуру прерывания беременности и дал приличную сумму на реабилитацию и счастливую жизнь без меня. Разве нет?
– Матвей – твой сын, – Инна повторяет и обхватывает себя руками, будто замерзла. – Я помню, ты отказался от него… Я не хотела тебе говорить о нем и вообще как–то появляться в твоей жизни… Но… я так больше не могу… Мне он не нужен… А ты… Ты все–таки его отец…
– Э–эй, Инночка, что за бурду ты несешь? Ты вообще себя слышишь? Какой нафиг отец? – ухмылка сползает с моего лица. У меня раскалывается башка, давит сушняк, и я не совсем улавливаю, о чем говорит эта женщина. Но то, что я слышу и почти понимаю, мне ой как не нравится!
Приближаюсь к ней, имея одну цель – встряхнуть как следует и выпроводить за дверь вместе с ее отпрыском, что сопит на моем диване, по–хозяйски раскинув руки в стороны.
– Миша, я жить хочу… – лепечет, отступая. Глаза как у загнанного в ловушку зверька смотрят на меня снизу вверх, – нормальной человеческой жизнью…
– А от меня тебе что надо? – рычу на пониженных тонах. – Денег на твою человеческую жизнь? Алименты? Я тебе что – благотворительный фонд?
Я ору шепотом, но я в бешенстве и едва сдерживаюсь, чтобы не схватить эту белобрысую за тонкую шею и не свернуть ее. Я еще не протрезвел. Я в аффекте и меня оправдают.
– Ничего себе сюрпризец. Или это розыгрыш? Заигралась ты, дорогая, – нависаю над ней, плююсь злостью. – Сколько мужиков ты уже осчастливила сией чудесной новостью? Много денег насобирала на "человеческую жизнь"? Со мной это не пройдет. Забирай этого, – киваю в сторону дивана, – и шуруй отсюда, пока я охрану не вызвал.
– Х–хорошо… – Губы едва шевелятся. В зеленых глазах Инны помимо страха и отчаяния вижу свое разъяренное отражение. – Я сейчас уйду. Можно мне… воды?
Несколько секунд сверлю ее уничтожающим взглядом, а потом разворачиваюсь на пятках, топаю на кухню. Беру стакан, наливаю воду из–под крана, выпиваю. Уф, какой же это кайф, чувствовать, как по стенкам пересохшего горла стекает прохладная живительная влага!
Наливаю второй для Инны.
Дверь хлопает!
Со стаканом воды в руке и чертовски неприятным подозрением почти бегом иду в гостиную. Ребенок спит, Инки нет!
С–с… Идиотка! Как можно оставить собственного ребенка в чужом доме с незнакомым мужиком?
Швыряю стакан на полку, вода расплескивается. Плевать.
Бегу на выход, распахиваю дверь.
– Инка, – ору на весь подъезд, – с ума сошла? Ребенка забери!
В ответ внизу хлопает подъездная дверь.
Зараза!
А из глубины квартиры вдруг раздается детский рев. Ну, приехали.
Возвращаюсь в гостиную. Тот пацан, что мирно сопел несколькими минутами ранее на моем диване, слез с него и сейчас безобразно кривится, оглядывается и громко ревет, стоя посреди незнакомой гостиной. Светлые волосы взлохмачены, по лицу бегут слезы и сопли, руки опущены вниз, кулачки сжаты. А еще, кажется, он штаны промочил. Они у него подозрительно двухцветные.
Я бы тоже обделался, если бы уснул дома, а проснулся неизвестно где.
У меня, конечно, бывает, что я просыпаюсь не у себя дома, а у какой-нибудь цыпочки, но я, как бы, взрослый мужик, это естественно и чаще всего приятно, а пацану, еще недавно от грудного молока отученному, наверное, жуть как страшно попасть в чужую квартиру к незнакомому дядьке.
– Эй, чего орешь? – перекрикиваю пацана, морщась от крика и усилившейся головной боли. – Вернется твоя мать. Сейчас пробежится до угла и вернется.
Я очень на это надеюсь, иначе…
Что делать иначе я не знаю. Для меня дети как инопланетяне – я их не вижу, но знаю, что они есть. Я не против мирно сосуществовать на одной планете, главное, чтобы ОНИ меня не трогали.
А тут вот – один из них стоит передо мной в мокрых штанах, орет. И его мать заявила, что это мой сын? Ага. Щас. Ничего общего.
– Хочешь орать – ори, – машу на него рукой, – может, докричишься до своей кукушки.
Разворачиваюсь и иду на кухню. Ищу в аптечке обезболивающее. Набираю воды в стакан, кидаю таблетку. Сажусь за стол и тупо смотрю на шипение и выпрыгивающие из стакана пузырьки.
Прислушиваюсь, ожидая услышать сквозь детский рев трель дверного звонка.
Таблетка растворилась, а Инка так и не вернулась. Ну, погоди, кукушка, найду, получишь по полной и от меня, и от опеки. Ты хоть понимаешь, что оставила своего ребенка в опасности? А это подсудное дело, дорогуша.
Залпом выпиваю лекарство. Со стоном сжимаю черепную коробку двумя руками что есть силы. Рев раздражает и без того больной мозг, не дает сосредоточиться и придумать что делать. Санька, дружок мой, как–то перед отъездом в отпуск сдавал собаку на две недели в гостиницу для животных, а детей куда сдают? Бабушкам и дедушкам? Увы, нет таких. Тетка разве что.
Приходится идти искать телефон и заранее настраиваться на объяснения с тетей. Сто пудов начнется допрос, откуда взялся ребенок. И дурачком ведь не прикинешься, возраст не тот и положение.
Громко всхлипывающий Матвей переместился с центра гостиной на диван. Точнее, ногами стоит на полу, пузом лежит на диване и трется лицом об обшивку, вытирая слезы и размазывая сопли по ткани. Меня передергивает от брезгливости. Не сяду больше на этот диван!
– Наорался? – равнодушно спрашиваю, проходя мимо. – Номер матери случайно не знаешь?
По нарастающей снова начинается рев. Будто кто–то крутит ручку громкости.
– Понятно.
Где это гребаный телефон? Хоть бы кто позвонил, чтобы узнать, как я себя чувствую после вчерашнего, а я бы так определил, куда вчера кинул сотовый.
Ну да, жди. Кому ты нужен, Шведов, в это время суток?
Телефон отыскивается в спальне в ворохе скинутой ночью одежды.
Меняю халат на домашние спортивки и футболку. Заваливаюсь на кровать, снизив "громкость" закрытой дверью. Так–то лучше – тише и не так болезненно для мозга.
Первым делом листаю контакты. Чем черт не шутит, вдруг не удалил номер Инны? Но пролистав контакты на несколько раз, понимаю, что все бесполезно. Номера нет.
Пацан затих. Опять, наверное, диван метит.
Звоню тетке.
– Алё? – слышу вечно уставший голос сестры покойной матери.
– Теть Наташ, мне помощь нужна.
– Да? А мне не нужна? – заводится. – Мы вообще–то тут делом занимаемся, людей тебе подбираем…
– Да–да, я знаю, – перебиваю ее, – это очень хорошее дело…
Сам же просил на днях найти мне новую секретаршу. Диана совсем за… замучила, пришлось рассчитать "за несоблюдение служебной этики".
– Теть Наташ, – канючу в трубку. – Мне тут ребенка подкинули…
– А я причем?
– Возьми его себе, а, пока я его мать найду? Я не знаю что с ним делать.
– Знаешь, Миша, – выдержав паузу, медленно проговаривает тетка. – Я устала. Я всю жизнь только и делаю, что помогаю тебе, – выделяет последнее слово.
Да–да, я знаю. С десяти лет меня после смерти мамы опекает ее бездетная и незамужняя сестра. Я ей очень признателен за это, каюсь, проблемный был мальчик и нервы тетушке прилично помотал, но сейчас особый случай!
– Теть Наташ, давай я тебе облегчу отбор. Бери первую попавшуюся, слова против не скажу.
– Ты в своем уме? Ты хоть понимаешь, какой контингент приходит на первый этап отбора?
– Тетушка, любимая, ты же такая добрая, понимающая… А у меня ребенок… пацан…
– Нет я сказала!
– Тетя Наташа, – показательно громко вздыхаю, – у тебя сердца нет?
– А вот этого не надо, – холодно. – Ты уже взрослый мальчик, найди няньку среди своих… многочисленных подружек.
– Так они же одноразовые! – теряю надежду на помощь единственного близкого мне человека.
– Решай свои проблемы сам, Мишенька. Я, если ты помнишь, в отпуск ухожу…
Ну во–от! В отпуске и посидит с Матвеем, – ликую я и тут же обламываюсь, услышав:
– У меня билеты на завтра в Турцию. Ты же знаешь, я двадцать лет моря не видела.
– Ну и!.. – ору на трубку в руке, представляя на ее месте грузную фигуру "любимой" тетушки. Замахиваюсь, чтобы не швырнуть его в стену напротив…
Только как я без связи? Мне надо еще Инку искать.
– Счастливого пути, – выдавливаю из себя, отшвыривая телефон в сторону.
Откидываюсь на подушку, уставившись в белоснежный потолок. Ну, хоть голове легче.
Кстати, а почему так тихо?
Выхожу из спальни. Пацана на диване нет, рядом тоже. Окидываю взглядом всю гостиную.
– Матвей? Ты где?
Тишина.
– Эй, малой, что за прятки?
Медленно обхожу гостиную по периметру, затем заглядываю в каждую комнату, кухню, ванную. Нет пацана!
Я уже начинаю думать, что Инка с ребенком мне привиделись, и тайно пищу от радости, пообещав себе завязать с поздними гулянками и бухлом, но на всякий случай возвращаюсь в гостиную и подхожу к дивану.
На серо–голубого цвета велюровой обшивке дивана художественно размазаны детские сопли.
Не привиделись.
– Фу! Матвей! – рявкаю на всю квартиру. – Выходи, паршивец! Посмотри что ты наделал!
Рык мой разносится по пустой квартире и теряется где–то под потолком, а ребенка нигде нет.
Психуя, иду на второй круг, проверяя первым делом входную дверь – заперта, и окна – закрыты. Лоджия! Но и туда дверь закрыта. При всем желании не открыть мелкому – тупо не хватит сил и роста.
Пипец!
Третий круг посвящен проверке на наличие ребенка во всяких шкафчиках. О некоторых вещах, спрятанных с глаз, я успел забыть. Увлекшись тупым открыванием и закрыванием дверок, не сразу понимаю, что только что видел испуганные глазенки пацана и, как ни в чем не бывало, закрыл шкафчик, шагнув к следующему.
Вернулся.
– Вот ты где! – с облегчением выдыхаю, обнаружив мальчика, сжавшегося в комок в нижнем ящике горки. Присаживаюсь перед ним на корточки. – Вылезай.
Сидит, не шевелится.
– Матвей, давай, хорош быковать, пойдем поговорим. Я не кусаюсь.
Я даже пытаюсь ему улыбаться. Знаю, получается не очень искренне, но как могу. Основная задача в данный момент – вытащить пацана из шкафа.
– Слушай, я тебя не трону, пойдем на кухню, чай попьем. У меня, наверное, конфеты есть.
Матвей не шевелится. И вообще, как кукла недвижим, только ресницы мокрые порхают.
Силой вытащить? Опять заорет, а у меня только-только голову отпустило.
– Ладно, – лопается у меня терпение, – хочешь сидеть тут, сиди.
Поднимаюсь с корточек. Действительно, я что – нянька ему? Захочет, вылезет. А я чай хочу, любимый, зеленый.
Оставляю дверки его убежища распахнутыми, ухожу на кухню. Ставлю чайник, лезу в холодильник, строгаю себе бутерброды из колбасы и сыра. Изредка поглядываю не идет ли сюда малой.
Вот же, свалился на мою голову.
Какая же Инка дура. Могла бы по–хорошему прийти, поговорить, чего сбегать-то сразу? Денег надо – скажи, дам, после теста на отцовство, конечно. Ребенок не нужен? Тоже могли бы договориться. Она ведь даже документы на него не оставила, как я его сдам в детдом? Как объясню появление ребенка у меня дома? Да никто не поверит, что он подкидыш, а если обвинят в краже… Меня, Михаила Шведова, уважаемого человека с практически безупречной репутацией в деловой среде! Клубы не в счет. Клубы – это релакс. М-м, как круто вчера оттянулись…
И как стремно сегодня!
Пипец, я встрял!
Может, подкинуть этого якобы "сына" кому или в торговом центре"случайно потерять"? Ага, неизвестно в чьи руки попадет, еще на органы сдадут… Бред. Надо найти все–таки его мать.
Я не знаю ни адреса Инны, ни телефона, ни фамилии. Я изначально не хотел заводить и не завожу долгосрочные отношения, поэтому никогда не интересуюсь личными данными временных пассий. А Инна, поди ж ты, адрес запомнила. Курица.
Неторопливо завтракаю. Матвей так и не пришел, несмотря на умопомрачительные запахи плавленого сыра и колбасы, ползущие по квартире. Только утолив голод, во мне просыпается совесть. Делаю еще два бутерброда, наливаю кружку чая с сахаром, несу их на подносе в гостиную.
Матвей все там же, все так же. Напрягается при виде меня, одни глазенки сверкают из угла его убежища.
Снова присаживаюсь. Ставлю поднос перед ним на пол.
– Матвей, я знаю, я тебе не нравлюсь. Скажу честно – ты мне тоже. Но так сложились обстоятельства, что твоя мама оставила тебя мне. Временно! – подчеркиваю. – И нам надо как–то теперь договариваться друг друга терпеть. Меня зовут Михаил. Можешь звать меня Мишей или дядей, как тебе хочется. Какая у тебя фамилия?
Молчит.
– Где живешь знаешь? Сколько тебе лет? Ты вообще разговариваешь или только орать умеешь?
Молчит. Лупает глазенками испуганного зверька и молчит, а я опять теряю терпение.
– Не разговариваешь?
Чуть мотает головой в сторону. Губешки опасно дрожат.
– Не можешь или не хочешь?
Молчит. Сопит громче и что–то мне подсказывает, хочет зареветь.
– Не хочешь?
– Не можешь?
Отворачивается лицом к стене.
– Ну пипец! – не выдерживаю. Подскакиваю и делаю круг по гостиной, не желая принимать действительность. – Твоя мать совсем идиотка, что подкинула мне немого пацана?
Немой ребенок!
Глава 2. Михаил
Немой!
Капец просто!
Потому он не нужен кукушке? А мне зачем?! Что делать–то?
Я нешуточно начинаю паниковать. Меряю шагами одну комнату за другой, чтобы успокоиться и решить, что делать дальше.
Допустим (только допустим!), что биологический отец этого ребенка я.
Но!
Какой из меня отец? Где я и где дети? Да если бы он хоть разговаривал!
– Матвей, – делаю очередную попытку найти контакт с пацаном, – скажи мне что-нибудь. Скажи "дядя". Или "дай". Или "хочу воды". Это же не сложно. "Хо–чу во–ды".
Мне кажется, он одним взглядом зеленых, как у матери, глаз красноречиво посылает меня куда подальше. Я уже готов услышать это от него вслух. Но нет. Молчит.
А я опять нарезаю круги по квартире, ероша волосы двумя руками и теребя мятое лицо. Периодически из меня вырываются стоны отчаяния. Кто бы мог подумать, что всего лишь одна маленькая козявка может так здорово надавать по шее самому Медведю!
Мне нужна помощь. Перебираю в памяти всех своих знакомых. Посвящать в подробности появления "типа сына" лишних людей не хочу. Матвей у меня временно, а то потом объяснять еще куда он делся… Ну нафиг.
Мамаша рано или поздно объявится. Склоняюсь к мысли, что материнский инстинкт возьмет верх над эмоциями, и она с минуты на минуту вернется за сыном. А значит, сидим дома, ждем. Тем более, что кукушонок так и обосновался в шкафу. Понравилось ему там, что ли? Тоже мне, домовенок Кузя. Ну и пусть сидит.
А то, что у него мокрые штаны… Наверное ему и так комфортно…
И ведь даже сменки нет.
Черт. Еще одна головная боль – где взять сменку? Не, ну понятно, в магазине, но как ее выбрать, что именно? Я же в этом полный профан!
Ох, Инночка, как же я тебя ненавижу!
А заодно внезапно всех своих бывших, настоящих и будущих. Как же вы, бабы, любите мужикам жизнь усложнять!
Кстати, кажется, у Сереги есть младшая сестра, а сам дружок не из болтливых. Набираю. Пара гудков и абонент на связи.
– Живой? – первым делом спрашивает Серый. Судя по голосу, его головная боль после вчерашнего не мучает.
– Лучше б я сдох…
– Головушка бо–бо? – ржет в трубку.
– Если бы…
И замолкаю. Дурацкая ситуация, если озвучить.
– Миха? Ты чего? – беспокоится друг.
– Кхм, – прочищаю горло, а потом, набрав воздуха в легкие и зажмурившись, на одном дыхании выпаливаю другу события сегодняшнего утра.
– Ну дела–а… – тянет кореш. – Представляю заголовки газет: "Михаил Шведов – отец" и знак вопроса. Или…
– Хорош, Серый, – обрываю стеб. – Не до газет сейчас. Мне помощь нужна.
– И чем могу помочь я?
– Э–э, понимаешь, этот пацан… у него штаны мокрые…
– Ты хочешь, чтобы я их сменил? – хохочет. – Нет, брат, я чет не горю желанием, давай сам. Ты же типа Папа, – выделяет последнее слово и у меня от него зубы сводит.
– Вообще–то я хочу попросить, чтобы ты купил что нужно. Согласно возрасту ребенка… – кидаю взгляд на открытые дверки шкафчика. Сколько Матвею? Меньше пяти лет, если Инка не соврала насчет отцовства. Как раз я фирму регистрировал, а она новость сообщила. – У тебя же есть младшая сестра…
– Ага. И ей четырнадцать.
– Ё–маё, я помню ее маленькой…
– Я тоже не понимаю, когда она выросла. Такая малявка еще недавно была, а тут уже гопники какие–то рядом с Варькой тусуются, задолбался гонять. Но это лирика. Лан, щас приеду, посмотрю хоть на сына самого Медведя.
– О, супер. Давай, жду! И это, Серый…
– А?
– Подгузники, что ли, купи.
– О–о, начинается: подгузники, слюнявчики, пинеточки, – Серега ржет. Будь он рядом, я бы его стукнул. Мне вот что–то не смешно. – Будешь должен.
– Без бэ.
После разговора с Серегой настроение немного улучшилось. Вдвоем с другом что–нибудь придумаем.
У Матвея ничего не меняется, он на том же месте – в шкафу. Спустя два часа втихаря сыр с бутербродов съел, полкружки чая выпил. И все.
– А че колбасу не съел? Она вкусная. Я что попало не покупаю. Попробуй.
Отвернулся.
Скривил ему рожицу. Подумаешь, царь.
И я, как холоп, наклоняюсь за подносом и уношу его на кухню.
Сложив руки на груди, с тоской смотрю в кухонное окно на улицу. На яркое солнце, отражающееся в окнах высоток напротив, на зелень деревьев, под тенью которых гуляют люди… – там жизнь, там свобода и заботы только об удачных контрактах и с кем провести ночь…
За пацаном никто не возвращается, а мне уже надо что-то делать. И для начала набираю начбеза.
– Степан, – перехожу сразу к делу. – Мне нужны видеозаписи всех камер в районе моего дома за последние три часа. Всех, да! Жду.
Так-то.
Вскоре приехал Серега. С порога торжественно вручил мне голубой пластиковый горшок.
– Это, – демонстративно тыкнул в его боковину пальцем, – вместо подгузников! С крышечкой!
Я закатил глаза. Серого хлебом не корми, дай постебаться.
– Очень смешно. Посмотрел бы я на тебя, окажись ты на моем месте.
– Чур меня, чур, – друг театрально замахал руками. – Я в отличие от некоторых знаю некоторые способы контрацепции.
Строю Серому кривую рожу, дарю локтем тычок в бок, а он, хохотнув и увернувшись, продолжает как ни в чем не бывало:
– Давай, иди знакомь с наследником, что ли.
– Похож.
– Не похож.
– Да похож, смотри какой взгляд. К тебе тоже страшно подойти, когда ты не в настроении.
– Пфф. Бред.
Мы сидим на корточках перед Матвеем минут десять. Разглядываем его, а он нас с Серегой. Поначалу малой отвернулся к стенке, когда новый человек в гостиную зашел, а потом, когда мы заняли изучающие позиции, друг из кармана вытащил небольшую черную машинку и поставил ее перед Матвеем. И тот немного начал проявлять интерес. Сначала на Серегу косился, потом на игрушку.
Серый, заметив это, начал машинку катать по полу. Прямо, с поворотом, с виражами, заносами и кувырками в воздухе. Разошелся не на шутку. Я бы даже сказал, впал в детство.
– Вжжу–ух! Я Черная молния! – машина взмывает в воздух выше наших голов. – Бабах! – стремительно несется вниз, но резко тормозит перед столкновением с препятствием и плавно замирает на полу.
Серега играется с машинкой как ребенок и ржет также – громко, задорно. А за ним Матвей начал улыбаться тоже. Немного стеснительно, одними уголками губ, но улыбается! И где-то глубоко-глубоко, очень глубоко внутри, меня гложет обида. Почему с Серым у Матвея какой-никакой контакт есть, а ко мне игнор? Так-то я вроде как родной.
Несколько минут наблюдаю за другом, а потом отбираю у него автомобиль.
– Хочешь также? – протягиваю на ладони машинку мальчику.
Тот несмело кивает, хоть и снова хмурит светлые брови. Но в глазах неподдельный интерес к игрушке я заметил.
– Она твоя. Но! Ты вылезаешь из шкафа, и мы идем купаться.
С горем пополам мы с Серегой Матвея искупали. Тот еще квест – мыть ребенка, когда он этого не хочет. Извивается червяком и орет во все горло до хрипоты. Но в четыре руки мы справились, хоть и вымокли сами с головы до ног. Я все пытался в его крике различить хоть какое-то подобие слов. Но увы, одно сплошно "А-а-а-а-а". Даже Серый удивился, что мальчик не разговаривает. И изрядно охренел, когда услышал, что ни одного слова пацан ни разу не сказал. Друг даже попытался разговорить гнома и тоже в ответ ничего.
В общем, с гигиеной кое-как мы разобрались. Всей душой надеюсь, что второй раз мыть ребенка не придется. И как оказалось, горшком (о счастье!) ребенок пользоваться умеет. Хоть один немаловажный вопрос решился.
Одежду малого благополучно постирали в машинке, на Матвея напялили мою футболку, обрезав ее понизу и зацепив прищепками излишки ткани. И слава богам, пацан перестал орать, а наши с другом уши расслабились и кайфуют в тишине. Нам даже разговаривать какое-то время не хочется – сил нет.
Всучили малому автомобиль и устало плюхнулись на диван, на который я предварительно накинул банное полотенце.
Сидим, наблюдаем, как Матвей, ползая по полу, пытается повторить Серегины виражи. Тихий спокойный ребенок, в меру чистый, он даже вызывает что-то подобие симпатии. Не такой уж он и страшный, когда не истерит. Может, понял, что никто его здесь обижать не собирается.
– И что делать с ним планируешь? – кивает Серый на Матвея, что в смешном балахоне с признаками бывшей брендовой вещи натирает коленками ламинат. – Оставишь или полиции сдашь?
– Да я думал… Сдам полиции, отправят его скорее всего в детский дом… Пока мать найдут, да и найдут ли… Внешность у нее обычная, а точных данных ее или каких–либо особых примет я не помню, не знаю. Волосы только длинные светлые, глаза зеленые. Обычная смазливая девчонка. Оставить Матвея у себя – так больше шансов, что Инка одумается и вернется за сыном. Эти пять лет были же у нее какие–то материнские инстинкты? Как думаешь?
– Наверное были…
– Пацан не заморыш, вполне себе щекастый. Но если честно, когда он истошно орет, я с трудом сдерживаюсь, чтобы самолично не отвезти его в ближайший детдом…
Матвей исподлобья бросает на меня настороженный взгляд. Будто я точно его сейчас отвезу в незнакомое место под страшным названием "детдом".
– … Потом что–то щелкает во мне – жалко пацана – и так никому не нужен, а там тем более. Еще и немой.
– Это да… Так что сидишь? Разыскивай мать его сам, общих знакомых вспоминай!
– Уже. Служба безопасности ищет видео с ближайших камер. Надо хотя бы фотку его матери найти. А если она на машине приехала, то можно по номеру вычислить… Матвей, ты с мамой на машине ехал ко мне или на автобусе?
Матвей, не глядя в нашу с Серегой сторону, отполз за диван. Спрятался за углом.
– А-а, ты же спал… – вспоминаю его, спящего на плече матери.
– Да уж. Ситуация. Няньку ребенку найди хотя бы. Как ты с ним один на один останешься?
– Бабу? Сюда? Не-ет! Я сюда ни одну особь женского пола больше не пущу. Я их теперь всех за километр обходить буду. Как-нибудь сам с ним справлюсь. Я все же надеюсь, что мать его найдется в ближайшие сутки.
– Ну найдешь ее и что? Она его еще где-нибудь кому-нибудь оставит. А если она правду сказала и Матвей твой?
– Даже если мой, мне он зачем?
– Дурак ты, Медведь. Зато свой будет. Смотри, большой уже, понятливый. Ты знаешь, как он выглядит – здоровый, в меру упитанный ребенок. Подумаешь, не разговаривает, может, это временно. Все равно с ним договориться можно. А захочешь еще когда-нибудь детей…
– Ага! Щас! – возмущенно перебиваю Серого. – Да ни за что!
– Захочешь, захочешь, – Сергей убедительно покивал головой. – Лет в пятьдесят, но захочешь. Кому ты свою империю оставишь? Родни ведь нет.
Родни у меня, кроме маминой сестры, нет, тут Сергей прав. Тетка скоро на пенсию свалит и до моих пятидесяти вряд ли доживет. А из своей пока еще небольшой компании я действительно планирую развить огромный холдинг.
– … Так вот, когда тебе будет пятьдесят, еще неизвестно, захотят ли бабы родить от тебя, старого пердуна. Ты же ровесницу не выберешь, а молодым погулять хочется. Еще и нагуляют тебе неизвестно от кого…
От слов друга меня разъедает кислотой. Но зерно здравого смысла в его словах тоже есть. Когда-нибудь, лет через дцать я о наследнике все же задумаюсь…
– Не замечал в тебе раньше философских мыслей, Серый, – поддеваю друга, который еще вчера в клубе отплясывал со стриптизершей, а сегодня ведет такие рассудительные речи. – И что ты предлагаешь? Оставить Матвея себе?
– А почему нет? Твой же сын.
– Это еще доказать надо.
– Так и доказывай, пока матери нет. Мешать не будет. Спокойно лишишь ее родительских прав и усыновишь пацана. Надо – няньку ему найди, хочешь – двух, пускай воспитывают, а сам гуляй как прежде. Что изменится-то?
– Ладно, так далеко загадывать не будем. Если сегодня Инка не объявится, завтра съезжу с ним, –киваю назад, где за спинкой дивана притаился Матвей, – в медицинский центр, сдадим анализы, а там посмотрим.
Поболтав еще немного, сделав пару виражей на автомобиле теперь уже Матвея, дружок мой свалил, пожелав мне терпения и удачных поисков пропавшей мамаши.
А мы с Матвеем остались один на один. На три дня.
Три дня ада.
Это пипец!
Столько уговоров я в жизни не использовал, сколько пытался договориться с маленьким ребенком. Зато я понял, почему не хотел собственных детей. Вот из–за этого всего – слез, крика, истерик.
Контакта у меня с малым так и нет, даже призрачного.
В первую ночь, не дождавшись мать, Матвей орет. Я все понимаю – я ему чужой человек, он в незнакомой чужой квартире. Он не младенец, что–то должен понимать, но! С ним договориться невозможно! Не слушает или не хочет слышать!
Уши отдыхают только во вторую ночь. И немного днем, когда ребенок устает и засыпает на пару часов.
Видимо, осознав, что матери ему не видать, большую часть времени парень орет или просто плачет, забившись в какой-нибудь угол или тот же шкаф. При этом путем не ест, не пьет, на контакт не идет. Если замолкает, то только для того, чтобы набрать в легкие воздуха и снова начать концерт.
Игрушки, заказанные по интернету и доставленные в этот же день, лежат сваленные в углу. Как и одежда, которую я с горем пополам выбрал тоже. Истеричный ребенок от всего отказывается, в том числе и от нормальной еды.
А я, не совладав с малышом, срываюсь на службу безопасности. За нерасторопность, недальновидность, тугодумость.
Начбез собрал несколько записей с разных камер, прислал мне на почту. Я ломал глаза, но под рев или всхлипы в соседней комнате смотрел, искал нужную мне девушку. Изображение везде нечеткое. Вот Инна идет в сторону моего подъезда с ребенком на руках. А вот почти бегом возвращается назад одна. Лица ее не видно, но почему-то мне кажется, что раскаяния на нем нет.
Таких Инн с полгорода можно найти. Именно это я и поручил Степану. Искать всех девушек с именем Инна, длинными светлыми волосами и похожей стройной фигурой. Фотографировать каждую и скидывать мне фотки. Степан кормит меня завтраками, уверяет, что ищет. Даже присылал пару фоток, но все не то!
Начбез под угрозами остаться без работы подключил весь свой штат. Пообещал к концу недели управиться и найти всех похожих Инн. А я клянусь себе, что найду ее – убью. И за свои нервы обидно, и за ребенка тоже.
Я с ним не справляюсь! Думаю прислушаться к совету друга и найти Матвею Мэри Поппинс. Вот только на работе требуется мое присутствие, а потому искать адреса и телефоны агентств времени нет. И тетка, моя палочка–выручалочка на экстренные случаи, улетела в отпуск, значит, мне положиться не на кого.
– Матвей, мы едем на работу.
Будем совмещать отбор нянек для малого и бизнес.
Глава 3. Настя
– Звони, – Олеся двигает ко мне телефон.
– Не могу, – возвращаю его на место.
– Звони, говорю или я сама позвоню, – подруга угрожает, а потом все же смягчается: – Что ты ломаешься, Настька? За спрос не бьют в нос.
– Лесь, где я и где "МиКо"? Зачем им нужен сотрудник без опыта, тем более я?
– А вдруг это твой шанс, а ты его упускаешь? Да короче, щас все сделаем.
– Олеся, нет!
Я прячу телефон, прикрыв его двумя ладошками, чтобы Никольская не схватила и действительно не начала звонить сама, но у нее же есть свой мобильник. И не успеваю я моргнуть, как она тыкает тонким пальчиком с нежно-розовым маникюром по сенсорному экрану и нажимает на громкую связь.
Три длинных гудка, за которые я успеваю расслабиться и решить, что трубку не возьмут, и вдруг в белоснежной новенькой Олеськиной кухне раздается женское вежливое:
– Компания "МиКо", Мария Снегирева, слушаю вас.
– Здравствуйте, Мария, – деловым тоном приветствует Олеся, пока я с вытаращенными глазами, зажав ладошками рот, пялюсь на нее. – Меня зовут Анастасия. Подскажите, пожалуйста, вам еще требуется помощник директора?
Да-да, я только что листала сайт в поиске работы и наткнулась на объявление, где требовался помощник директора. Проговорила вслух, что было бы здорово попасть на работу в "МиКо", а Леська, недолго думая, решила мне "помочь". Сама бы я не осмелилась, не имея на руках диплома о законченной вышке.
– Одну минуту, – с той же вежливой интонацией звучит в трубке голос Марии Снегиревой, – переключу вас на отдел кадров.
Звучит незамысловатая музыка.
– Вот видишь, ничего страшного, а ты боялась.
– Ты зачем назвалась моим именем, бесстрашная моя? – отмираю я.
Ответить подружка не успела.
– Отдел кадров, – раздался усталый голос, как мне кажется, женщины в годах.
– Здравствуйте, меня зовут Анастасия, я звоню по поводу вакансии помощника директора.
– Завтра в 15.00 с документами, – буркнула женщина и положила трубку.
– Э–э… и все? – растеряно хлопаю ресницами.
– Не все, а всего–то! Зато, Анастасия Батьковна, у тебя завтра в три собеседование. Не благодари, – довольно потирает руки лиса, хитро сощурив темно-синие глаза в обрамлении пушистых 3D ресниц.
Красивая у меня подруга, модная: губки чуть увеличены, скулы точеные, брови с татуажем. Куколка.
А Леська завидует мне, что природа позаботилась и наградила меня черными бровями с красивым изгибом, густыми длинными ресницами и естественно пухлыми губами. А волосы вообще отдельная история – черные, густые, идеально прямые и блестящие, как после ламинирования. Одна беда с ними – кудри совсем не держатся, какой бы сильной фиксацией не крепить их. Зато с такой внешностью, говорит подруга, не добавить, не убавить и на салоне красоте приличная экономия.
– Леська, ты что наделала? – ахаю.
– Работу тебе помогла найти, дорогая. А то скоро в киоск пойдешь торговать или вообще на рынок.
Подруга права. Предложений на рынке труда много, но то, что предлагается… Заочникам на эти деньги прожить можно, но не когда у тебя аренда квартиры и родственники на иждивении.
– Настюха, ты сорвешь джек–пот, если устроишься в "МиКо". Мечта, а не компания, – продолжает ликовать Олеся.
Меня же заранее накрывает паника. Подрываюсь и шагаю туда–сюда по просторной светлой кухне подружки:
– Завтра собеседование в "МиКо"! Как такое возможно, Олесь?
– Так я ж говорила. Позвонить не трудно. Включишь свою обаяшку и сядешь в кресло помощника самого, – Олеся подняла палец вверх, – директора. Отметим?
Леська подскакивает и устремляется в сторону кухонного гарнитура. Двигает меня в сторону со своего пути, хлопает шкафчиком и тут же на столе чудесным образом появляется бутылка элитного напитка с пятью звездами.
– Заначка папани, – поясняет Никольская. – Притащил на новоселье, а пить некому, вот и стоит, повод ждет.
– Ты что? – машу руками. – Нет! Я не буду, я не пью!
– Ха, я тоже, забыла?
В кружки с еще горячим чаем Олеська наливает по чайной ложечке крепкого напитка. Закупоривает бутылку и убирает туда же, где взяла – в шкафчик.
Падаем с ней на стулья.
– Ну, – поднимает она кружку, тянет к моей. Стукаемся. – За сбычу мечт!
Чай пьется отлично, вкус отменный. Завтрашнее собеседование уже не такое страшное, к тому же до него почти сутки, успею успокоиться, настроиться, собраться. И принять вполне вероятный провал с джек–потом.
– Ой, я представляю, – мечтательно закатывает глаза подруга, – возьмут тебя в "МиКо", принесешь первую зарплату и пойдем с тобой наряды выбирать. Я такой салон знаю, закачаешься…
– Ага, коммуналку заплачу за два месяца, долги отдам и на еду не останется…
– Вот умеешь ты в малину нагадить, Настька. Отправляй Женьку на работу, пусть тоже о семье заботится. О, идея! Будешь работать в "МиКо", глядишь, и парня пристроишь туда.
– Я сама еще не устроилась, ты уже других пропихиваешь, – смеюсь.
– Устроишься. Я в тебя верю.
Никольской с работой париться не нужно было еще со школы. У ее родителей крупное агентство недвижимости и работает она в нем с первого курса. Сначала просто присматривалась, параллельно получая образование, изучала "кухню" изнутри, затем сама начала заключать сделки.
В данный момент Леськины родители готовятся открывать еще один офис для дочери, а Олеся пока обживается в новой квартире, с на 80% готовым ремонтом. Остальные двадцать делаются прямо сейчас – в ванной комнате молодой человек укладывает кафель. Я видела его мельком и со спины – короткая стрижка, загорелая шея, и рабочий комбез синего цвета на голое мускулистое тело. Мигая Олеське, взглядом спросила кто это.
– Это Валера. Мне его порекомендовали как самого классного из всех кафельщиков, – заговорщическим голосом поведала мне Леська, не сводя голодного взгляда с мужской спины.
Попутно жестом подруга показала, что на мордашку и все остальное парень суперский. Я закатила глаза – подруга падкая на смазливых парней, не удивлюсь, если закрутит роман с этим кафельщиком.
У нас с Никольской совсем разные взгляды на мужчин. Ей они нужны для удовольствия, тогда как я считаю, что если отношения – то все должно быть серьезно, а любить – так раз и на всю жизнь. Олеся над моими устаревшими тараканами посмеивается, но не перестает быть лучшей подругой.
Кстати, это Леська помогла нам с Женькой найти классную квартиру. Аренда недорогая, квартира чистенькая, в новостройке крутого района. Я в нее влюбилась, едва переступила порог. И до сих пор благодарна подруге за такую шикарную находку. Все-таки связи с риэлтером – это круто!
Никольская предлагала мне работать вместе с ней, осваивать рынок недвижимости. Описывала перспективы. Я честно пробовала, но быстро поняла, что не смогу. График ненормированный, могут вызвать и в девять, и в десять вечера – как удобно клиентам. Женя сразу выразил недовольство по этому поводу – одна я ездить боялась, а его дергать в качестве сопровождающего или охранника бесполезно. Он отказался сразу. Еще один жирный минус агента – мотаться по городу, показывая квартиры клиентам, не имея авто, очень сложно.
Ну и главная причина, почему я отказалась работать с Олесей – наша с ней дружба. Бизнес и личное связывать нельзя, рано или поздно отношения были бы испорчены.
У Леськи в гостях хорошо, но домой топать тоже надо. Прощаюсь с подругой и всю дорогу думаю о предстоящем собеседовании.
За последние несколько месяцев поисков работы о себе рассказывала столько раз, что ночью разбуди – оттараторю, не задумываясь. Давно отработала варианты ответов на любые вопросы, даже самые каверзные. Отрепетировала выражение лица, улыбку, походку и посадку. Олеся еще советует наряд каждый раз новый надевать, чтобы найти тот, который приносит удачу. Мы так делали в выпускном классе и первые два курса в институте – на все экзамены – счастливое платье, но сейчас то платье не подходит – морально устарело и отправилось в утиль. Так что ищем другой талисман. Из того, что имеется.
Передумав несколько вариантов, дома перемерив все, что нашлось в шкафу, я определилась с нарядом и в целом с образом. После полудня следующего дня, глуша нарастающий в груди мандраж и тремор в конечностях, собираюсь на то самое важное собеседование. В этот раз интуиция мне подсказывает, что грядут перемены. Надеюсь, они будут приятными и касаться исключительно работы.
Выбор пал на синий брючный костюм с белой блузкой, в дополнение к нему – туфли на невысоком каблуке. Волосы перекинула набок, на ресницы нанесла тушь, губы мазнула розовым блеском.
– Неплохо, – заключила, крутясь перед зеркалом, критически осматривая себя со всех сторон. – Чем не офисный вид?
Фотаю себя в зеркале и отправляю Олесе.
"Ну как?"
Ответ приходит быстро. Подруга с телефоном не расстается, а сейчас наверняка смотрит онлайн-курсы по визажу или выбирает шторы в интернет-магазине.
"Одобряю. Держу за тебя кулачки. Помни, первую твою зарплату мы спускаем на шопинг!"
Ага, как же. Еще не заработали, а уже тратим.
Снова придирчиво оглядываю себя со всех сторон.
– Здравствуйте, – приветствую отражение в зеркале деловым тоном. – Разрешите представиться. Анастасия Игоревна Малевская. Помощник генерального директора компании "МиКо".
И сдуваюсь. Какая из меня помощница? Опыта ноль! Но потом, глянув на свое отражение снова, набираю в легкие максимум воздуха, выпрямляю плечи:
– А все-таки лучшей помощницы вам не сыскать! Возьмете меня – не пожалеете!
Поворачиваюсь на каблуках на 180 градусов.
– Жень, как тебе?
Женя на секунду отрывается от монитора, где у него во всю идет битва. Взгляд расфокусирован, я для него просто синее пятно.
– Ага, супер.
– Ты даже не посмотрел, – выговариваю обиженно.
Подхожу ближе, ерошу ему волосы. Они у него тоже черные, но жесткие. Женька дергает головой – мешаю.
– Я посмотрел, – бурчит. – Говорю же – супер.
И снова весь там – в виртуальном мире.
Вздыхаю и оставляю Женьку в покое. Честно думала, что брат, поступив после девятого класса в колледж на программиста, будет заниматься исключительно программированием, тестированиями, прочей лабудой по профилю, а он днями и ночами играется в бродилки-стрелялки. На вопрос учат ли их в колледже чему интересному и учится ли он сам, Женька всегда уверенно отвечает "Да". И даже стипендию второй год получает повышенную за счет успеваемости. Как так у него получается, не пойму. Я лично его ежедневно вижу оторванным от реальности. Даже с девчонками не дружит.
Мы с Женькой похожи только чернотой волос. В остальном – я на покойного папу, он – на маму. Мама с нашей младшей сестрой живет в деревне у бабушки, а мы с братом в городе, куда приехали учиться после школы. Сначала я, через год – Женька. Помощи от родных мы не ждем, крутимся сами, еще и маме я стараюсь отправлять хоть немного денег. Доходы с одного огорода крохотные и сезонные, а бабушкиной пенсии на всех не хватает.
Поэтому я мечтаю найти хорошо оплачиваемую работу. Поэтому не даю сомнениям взять верх над неуверенностью и спешу на собеседование.
– Посуду помой, – кричу брату из коридора, слышу в ответ невнятное "угу". Наверняка Женька даже не понял, о чем я его попросила.
Беру сумочку, папку с документами. Еще раз смотрюсь в зеркало у порога:
– Ну, удачи тебе, Анастасия Игоревна, ни пуха тебе, ни пера!
И ответив симпатичному отражению "к черту!", захлопываю за собой дверь.
На собеседование я пришла раньше назначенного времени и теперь тупо брожу мимо здания, периодически задирая голову, осматривая его до самой крыши. Солидное, массивное, с зеркальными окнами. Со стильной вывеской на весь фасад "Бизнес-центр" и перечнем обосновавшихся в нем компаний, среди которых та самая "МиКо", где меня, надеюсь, ждут.
В груди трепещет сердечко от мысли, что через несколько минут я войду внутрь этой махины, буду общаться там с людьми, которые в моем воображении похожи на богов. А если я буду здесь работать…
Поднимаю голову к небу.
– Я очень–очень–очень хочу здесь работать! – негромко, но от всей души загадываю желание.
Говорят, мысли материальны. Пусть это будет правдой! Отправляю самое сокровенное послание в космос.
Без пятнадцати три я решаю, что пора. Поднимаюсь по ступенькам, толкаю массивную стеклянную дверь и переступаю порог.
Мамочки! Как же здесь круто! Много света, стены пестрят указателями, рекламными баннерами. В холле шумно, люди куда–то идут, несут какие-то папки, документы, что-то обсуждают. Деловые такие, красивые.
На входе пост охраны, и представительного вида мужчина в идеально сидящем черном костюме вежливо спрашивает меня куда иду, зачем, во сколько назначено и просит паспорт, данные которого заносит в журнал посетителей. Часть стойки у него в экранах, где, как в черно–белом кино, ходят туда–сюда сотрудники. Я насчитываю 12 изображений. Не маловато для такого здания?
– Лифт там, вам на пятый этаж, – отдает паспорт строгий мужчина, показывает рукой направление и вдруг улыбается: – желаю удачи, Анастасия Игоревна!
– Спасибо! Она мне не помешает, – благодарно улыбаюсь в ответ и иду в указанном направлении.
Следуя указателям и помощи охранника, компанию "МиКо" я нахожу довольно быстро. Осталось дело за малым – найти отдел кадров, что я и делаю, шагая по широким коридорам пятого этажа, озираясь по сторонам, читая вывески на дверях. Здесь уютно. Вдоль стен с двух сторон стоят мягкие диванчики, ковровое покрытие лежит на полу, много цветов в кадках. Не офис, а жилой дом.
Информативный стенд указал, что отдел кадров в левом крыле здания. Тороплюсь туда – до 15.00 осталось семь минут.
Я успеваю.
На диванчиках сидят красивые девушки – по две на каждом. Друг с другом никто не разговаривает. Блондинки, брюнетки, рыженькая. Все модельной внешности, на высоких шпильках с яблочными телефонами в руках и почти осязаемой короной на голове. Отвлекаются на мгновение от экранов, реагируя на мое появление.
– О, еще одна, – шипит кто-то.
– Пфф. У нее нет шансов, – в ответ.
– Всем здравствуйте, – вежливо улыбаюсь, скользя взглядом по кукольному личику каждой девушки. – А где отдел кадров, не подскажете?
Одна крашеная блондинка жестом показала на дверь напротив и что–то начала бубнить в телефон, записывая голосовое сообщение.
– А вы все сюда, да? Кто последний?
Королевишны все, не сговариваясь, игнорируют мои вопросы.
Настроение стремительно падает. Глупо было надеяться, что я буду одна, и меня здесь ждут с распростертыми объятиями. Утешаю себя слабой надеждой, что, возможно, вакансия не единственная, а эти красавицы пришли, например, на отбор для съемки рекламного ролика.
Встаю у стены возле одного из диванчиков, от нечего делать пересчитываю девушек. Четырнадцать человек плюс я. Грустно.
В воздухе концентрируется тошнотворная смесь из духов. Душно.
Ровно в 15.00 дверь отдела кадров распахивается. Все модели как по команде подобрались, выпрямили спины, преобразили фэйсы в приветливые мордашки, готовые внимать каждому слову нанимающему сотруднику.
Молодая женщина с удлиненным каре и в элегантном платье–футляре насыщенного серого цвета окидывает взглядом всех собравшихся.
– Здравствуйте, девушки. Меня зовут Галина. Приготовьте, пожалуйста, ваше резюме.
Девушки подскочили с мест, зашуршали папками и с приторными улыбками потянули листы Галине, что медленно пошла вдоль диванов, собирая документы. Дошла до меня, забрала мой лист.
Данных в моем резюме не так много – личная информация заполнена, а вот на месте опыта работы и выполняемых функциях – прочерк. И этот жирный минус может существенно подпортить впечатление…
Мой лист лег поверх остальных. Что ж, быстрее прочитают, быстрее уйду из этих слишком роскошных, уютных стен. Дома буду анализировать сегодняшний день, жалеть себя, скучать по крутой компании, в которой мне удалось пробыть аж надцать, плюс–минус десять, минут.
Галина скрылась в кабинете, девушки снова опустились на диваны, а в коридоре ничего не изменилось, кроме витающего в воздухе напряжения. Близок час икс. А может быть прозвучит дежурное "Мы вам позвоним" и на этом о "МиКо" можно забыть…
Еще восемь минут нервного ожидания, и дверь снова распахивается.
– Анастасия Игоревна Малевская, – разносится по этажу.
Я? Меня зовут? Первой?
– Это я, – пищу и чуть ли не бегом срываюсь к Галине, в шоке задержав дыхание.
Четырнадцать пар ненавидящих глаз по обе стороны коридора готовы испепелить меня. Вот чего они, а? Их же тоже позовут.
В груди так громко колотится, отдавая канонадой в ушные перепонки, что не слышу голоса , только выхватываю среди лиц шевелящиеся губы. Девушки, словно гадюки, через одну что–то шипят в след. Сомневаюсь, что это пожелания удачи.
Галина с приветственной улыбкой пропускает меня вперед и закрывает за нами дверь, отрезая нас от разволновавшихся в коридоре змей.
В кабинете все строго. Черная мебель, состоящая из трех столов, несколько стульев и глухих шкафов; белые стены, жалюзи на больших окнах и только цветы в кадках и горшках разбавляют строгую геометрию веселой зеленью.
– Вам сюда. Присаживайтесь.
Галина указывает мне на стул, стоящий у боковины стола, за которым восседает полная женщина в очках с тонкой оправой. Короткие завитые волосы образуют симпатичную шапочку. Губы поджаты, отчего вокруг рта образовались многочисленные дорожки морщинок. Весь вид женщины говорит о том, что она устала от работы, людей и в принципе от жизни.
Почему–то мне кажется, Олеся с ней вчера говорила по телефону. И через несколько секунд моя догадка подтверждается.
Женщина наклоняет голову и внимательно разглядывает меня поверх очков, оценивает.
Глава 4. Настя
– Анастасия Игоревна Малевская, – женщина голосом из Олеськиного телефона зачитывает первую строку моего резюме и смотрит на меня поверх оправы.
Сижу с максимально прямой спиной, положив руки на колени. Прямые пальцы давят на поверхность бедер, скрывая нервный тремор в конечностях. Настя, Настя, ты через десяток собеседований прошла, закалиться должна, броней обрасти, с чего тебя так подкидывает?
– Да, это я, – улыбаюсь как можно искреннее.
Хочется вызвать ответную улыбку, чтобы морщинки разгладились. Уверена, с улыбкой эта женщина очень мила, красива и лет на десять моложе.
– На какую должность претендуете? – спрашивает строго.
– Помощник директора.
Снова получаю изучающий взгляд и задумчивое "Кхм". Так меня еще не собеседовали. Но и уровень компании другой.
– Опыт работы есть?
– Н–нет.
"В резюме же написано!"
– Образование?
– Два курса очного обучения, сейчас на заочном…
Голос теряет силу, как и весь мой боевой настрой. Глупо было надеяться на эту вакансию. Без законченного образования сюда и уборщицей не возьмут.
– Муж, дети планируются?
– Нет, – увереннее.
– Ну-у, может быть… может быть… – женщина задумчиво постукивает по столу карандашом, не сводя с меня глаз.
Мое сердце, как в той песне, замирает…
– Когда можете приступить к работе?
Что? Меня берут? Меня?! Не рассмотрев другие кандидатуры?
– В любое время.
– Завтра?
– Да. Могу с завтрашнего дня.
Мое сердце снова пошло…
Все еще не верю в то, что слышу. Оглядываюсь на Галину за поддержкой и убедиться, что она слышит то же, что и я.
Галина за другим столом занята бумажками. До меня ей дела нет.
– Что делать нужно знаете?
– Нет…
Полная женщина тяжело вздыхает.
– Завтра утром вас встретят и все покажут. Сделайте копии документов, занесите мне до конца недели. Можете идти.
В голове крутится множество вопросов – от "Почему я?" до "А вдруг не потяну, не справлюсь?". Одергиваю себя. Справлюсь! Я по жизни круглая отличница, я смогу!
И все равно сердце заходится от переполнивших грудную клетку счастья и неверия одновременно.
– До свидания, спасибо! – голос дрожит, хочется смеяться, плакать и кричать во всеуслышание: "Ура! Меня взяли! У меня есть работа!"
Быстро иду к двери, чтобы не проронить слезы радости и не услышать что–то типа "Извините, оказывается, вы нам не подходите, нам нужны стрессоустойчивые сотрудники" или "Прошу прощения, вышло недоразумение, мы вас перепутали с Мисс Опытная сотрудница с двумя высшими…"
За дверью меня встречает четырнадцать пар вопросительных глаз, и мое слишком красноречивое выражение отражается перекосом кукольных лиц остальных претенденток. Опускаю глаза в пол, закусываю губу, пряча радость, и тороплюсь уйти из душного коридора, пропитанного завистью и приторной смесью духов.
Слышу сзади голос Галины.
– Девушки, всем спасибо, вакансий больше нет.
И недовольный гул, прерываемый криками какой–то нервной Барби. Только мне это уже неинтересно, я вся живу в завтра.
Летящей походкой проходя мимо поста охраны, улыбаюсь до ушей мужчине в черном и не могу не поделиться радостью:
– Меня взяли! Завтра выхожу на работу!
– О, поздравляю, Анастасия Игоревна! – искренне радуется он в ответ. Надо же, запомнил, как меня зовут!
– Спасибо! – кручусь вокруг себя, машу ему рукой как родному человеку.
На улице прижимаю к груди папку с документами и сумочку, подставляю лицо солнышку.
– Спасибо! Спасибо! Спасибо!
Вселенная меня услышала! Теперь я точно знаю: мысли материальны!
Звоню Никольской.
– Леська, меня взяли! – визжу ей в трубку. – Представляешь, взяли в "МиКо"!
– Я так и знала, – спокойно реагирует подружка. Как будто она наперед рассмотрела мое будущее в кофейной гуще, например, или в картах Таро. – Дуй ко мне, отметим.
– Ага!
После Олеськи набираю Женьку. С третьего гудка слышу голос брата в трубке.
– Женька, меня взяли на работу! – и ему визжу.
– О, круто, пельмешек купишь?
– Куплю, но позже! Меня не теряй, я у Олеськи.
– Оки.
В трубке что–то бабахает, стреляет, Женька отключается. У него своя работа, правда, неоплачиваемая. Но даже это не понижает количество эндорфинов в моей крови.
И я вприпрыжку, с широченной улыбкой на лице, скачу до остановки, ловя на себе удивленные взгляды прохожих.
"Ненормальная" – читаю в глазах у некоторых.
Еще какая! Счастливая!
Через сорок минут поездки на общественном транспорте и короткого забега в кондитерскую в Олеськином доме трясу перед подругой коробочкой с вишневыми круассанами:
– Гуляем!
– Прощай диета и осиная талия, – показательно вздыхает Никольская.
– Да здравствуют эндорфины счастья!
– Проходи давай, эндорфин.
Скидываю туфли и шлепаю за Олеськой на кухню.
У Никольской к моему приезду согрет чайник, приготовлены кружки, расписанные красными сердечками, в стеклянном пузатом заварнике распускаются листочки зеленого алтайского чая. В вазочке аппетитно переливается черно–лиловыми оттенками смородиновое варенье.
Из ванной доносятся звуки строительного миксера. Поднимаю бровь.
– Это все еще он, да?
– Ага. Валера. Сказал, работы еще на два дня. По–моему, я ему нравлюсь.
– Клеится?
– Клею я, – подруга показывает пальцем на себя и хитро прищуривается. – Но он пока держится. Уже начинаю подозревать, что он гей. Но там такое тело… м-м-м. – Леська закатывает глаза. – Грех отпускать. Вот думаю, чем бы его еще озадачить.
– О, подруга, ты не исправима, – смеюсь. – А если он занят? И дети семеро по лавкам?
– Пфф, я ж для здоровья, не более.
Машу головой. Не понимаю.
– Так. А ты давай, рассказывай, как прошло собеседование. Тебя же сейчас разорвет от эмоций, если не поделишься.
Подруга разливает душистый чай. Не спрашивая, достает вчерашнюю бутылку янтарной жидкости и наливает по чайной ложке в кружки.
Я все это время на эмоциях рассказываю, как стояла в коридоре, ожидая своей очереди, как проходило собеседование, как услышала и не поверила, что меня берут.
– И что, прям так и сказали – завтра выходи?
– Да! Представляешь? Да! Без вопросов, без изучения документов. Словно пальцем в небо, точнее в первое попавшееся резюме, тыкнули и взяли меня. Но скажу честно, Олеся, – делаю важное лицо, – из всех кандидаток на должность помощника директора они выбрали правильного человека! Те пираньи, что пришли вместе со мной, явно хотели не работу получить, а кое–что другое.
– Или кого, ты хотела сказать?
– Я имела в виду статус! Типа "помощник директора", "личный секретарь генерального", "второй человек в крупной компании"…
– Ага. Или подстилка шефа. Кто там директор–то?
– Я не знаю, – таращу на подругу глаза.
Вот правда. Иду на работу, а сама не знаю к кому. Может, не зря именно меня взяли, не выбирая из всех, не беседуя толком, документы, указанные в скупом резюме, не проверяя на подлинность? Сама-то я тоже ничего не узнала, не спросила, даже не знаю, в чем мои обязанности будут заключаться. Ой, клуша-а!
Олеся берет телефон, снимает блокировку, что–то пишет в строке поиска.
– Так, директор "МиКо" Михаил Иванович Шведов. Хм, никакой личной информации – ни возраста, ни семейного положения. Странно, даже фоток нет. Одни статьи. Он, наверное, слишком уродлив для фотосъемки.
Забираю телефон у подруги, листаю те вкладки, что она нашла. Действительно, информация скупая.
– Слушай, Настька, – наклоняется вперед Леся, – а сфоткаешь его при случае? Так хочется посмотреть на этого загадочного мужчину, что скрывается от журналистов и народа.
– Думаешь, он специально скрывается?
– Не знаю. Но почему–то же нет фоток в соцсетях?
– Может у него принципы. Не дал разрешения на опубликование и все.
– Странные принципы. Совдеповские. Этому Шведову, наверное, лет под семьдесят. Знаешь, был у нас случай, приезжал к родичам какой–то дальний родственник из деревни. Дядя Володя. Человек он странный. Сколько у нас был в гостях, все время хаял современную политику.
"А вот в наше время…. А при Сталине… а при Брежневе… а в Советском Союзе…". Это был какой–то кошмар. Как его родители терпели, не знаю. Но отец видео снимал как бы на память, а потом взял и в шутку ляпнул, что запись с высказываниями дяди Володи он покажет соответствующим органам. Ты бы видела этого дядьку! Бедный старик чуть инфаркт не схватил от страха, маман корвалолом его отпаивала. Отец потом клятвенно заверял его, что никуда ничего не отправит, даже запись удалил у него на глазах от греха подальше. Может и Шведов этот из того же поколения? Короче, – заключает Олеська, – жду фотки. Жуть как интересно мужчинку, – подруга поиграла бровями, – заценить.
– Олесь, ты же знаешь, нельзя пересылать чужие изображения без разрешения? Статья так–то.
– Ой, да знаю я это, – отмахнулась Олеся, – ты же только мне отправишь. Одним глазком на шефа твоего посмотреть.
– А вдруг они каким–то образом попадут в интернет? Я не говорю, что ты это сделаешь специально, просто всякое может случиться. Случайно не то нажать, не туда отправить… Так что извини, фотать я никого не буду.
– У–у, подруга, я же теперь спать не буду от любопытства. А представляешь, если этот Шведов окажется писанным красавчиком? Еще и холостым? А скрывается, потому что боится атаки вот таких фиф, что ты видела? Не хочет стать жертвой охотницы за его сокровищами?
– Пфф, сказочница ты, Олеся.
– Я реалистка. Ладно, поняла я, что фоток не дождусь. Значит, загляну как–нибудь в гости, на обед вместе сходим. Это ведь можно?
– Наверное можно. Попробуем.
Из ванной выходит Валера. Кружка с чаем в моей руке останавливается на полпути до губ. Мы с Олеськой зависаем, глядя на красавчика. А спереди он намного лучше, чем сзади. Темноглазый, мускулистый, мышцы так и играют под лямками того самого комбинезона. Понятно теперь, почему Леська его клеит.
– Хозяйка, – красавчик улыбается белозубо, глядя строго прямо – на Олесю, и даже бровью не повел в мою сторону, – пойдем чо покажу.
Леська заливается румянцем и смущается, как будто ей Валера предлагает посмотреть что–то неприличное. Подруга подскакивает и летит через всю кухню к кафельщику. Он пропускает ее вперед себя в ванную, заходит следом и запирает дверь.
Что они там делают, могу только фантазировать, но чувствую, что подруге сейчас не до меня. Хихикают там вдвоем.
Допиваю в два глотка чай, и, крикнув с порога "Пока–пока" убегаю из новой Леськиной квартиры. Не думаю, что меня услышали, поэтому на всякий случай хлопнула как следует дверью.
Чтобы не откладывать в долгий ящик, в первый же рабочий день я несу копии документов в отдел кадров. Знакомый коридор с пустыми диванчиками встречает тишиной. Стучусь в кабинет, заглядываю:
– Здравствуйте, можно?
– Проходи, привет! – машет головой Галина. Она сегодня в кабинете одна и не такая деловая как вчера при отборе. Улыбается приветливо, как старой знакомой.
– Я документы принесла. Точнее их копии.
– Ага, давай мне, я подошью. Присаживайся, – указывает на стул рядом с ее столом. – Настя, да? – Получает от меня утвердительный кивок. – Кофе будешь?
– Нет, спасибо, – сажусь, протягиваю документы. – Но буду благодарна, если вы мне расскажете что у вас тут и как.
– Слушай, давай на ты, в одной компании работаем, глупо выкать, – легко общается девушка.
– Давай. А ты сегодня одна? – быстро оглядываюсь.
Галина достает из выдвижного ящичка пустую папку, каждый мой листик ловко заправляет в мультифору и подкалывает в папку, попутно отвечая на мои вопросы.
– Наталья Андреевна в отпуске с сегодняшнего дня, так что я на три недели условно тоже в отпуске.
– Как это?
– Ну, слышала поговорку? В отпуск уехал один начальник, а отдохнул весь коллектив.
– Оу, не слышала, здорово!
– А–а, ты же без опыта. Все с нуля.
– Это да, с нуля. Как слепой котенок тыкаюсь во все стороны тут у вас. Галя, – не терпится задать вопрос, мучающий меня со вчерашнего дня, – скажи, пожалуйста, почему меня взяли, а с другими даже не беседовали?
– Ха, да все просто. Приказ шефа.
Я выгибаю брови дугой.
– Не понимаю.
– Медведь Иванович…
– Кто?
– Шведов Михаил Иванович, главный наш, – терпеливо объясняет Галина, – его за глаза Медведем Ивановичем зовут. Характер у него… медвежий. Так вот, шеф дал приказ найти ему новую помощницу. А так как он был не в духе…. Не знаю почему, то ли из–за скандала с предыдущей… – Галя показывает пальцами кавычки, – помощницей, то ли личное что с теткой, короче, велел он взять первую попавшуюся. Ну а моя, – Галя кивнула на место Натальи Андреевны, – так и сделала. Взяла из стопки первое резюме сверху, и приняли тебя. Считай, ты везунчик.
– А разве так можно?
– А почему нет? В точности выполнили указание сверху, придраться не к чему.
– На самом деле, – поддавшись вперед, Галя понизила голос, – Наталья Андреевна – тетка Медведя. Уж не знаю, что у них там за семейные терки, но мне кажется, она специально ему такую подлянку сделала. В смысле, взяла ему неопытную помощницу. И по–тихому умотала в отпуск, чтобы он теперь локти кусал.
– Оу, – сижу в растерянности. – Нет слов. И что мне теперь делать?
– Да ничего особенного, – отмахивается. – Что директор скажет, то и делай. Да он так–то мужик нормальный. К нему только подход найти нужно.
– А из–за чего у него скандал был с предыдущей… – копирую кавычки, – помощницей?
– Никто точно не знает, но говорят, она его хотела на себе женить.
Почему–то воображение подкинуло картинку из дряхлого старичка и молодой девушки с ногами от ушей и личиком Барби. Она в белом платье, с фатой на голове, решительно тащит за руку упирающегося дедушку в здание с большой вывеской "ЗАГС".
– Там такая краля, – закатывает глаза Галя, – примерно как те, что ты видела вчера, – девушка кивнула на дверь. – Звезда. Если бы Медведь разрешил, она бы у него из–под стола не вылазила.
– Фу, – морщусь.
– Ага. Но он ей сначала вежливо отказывал, а потом… Говорят, она даже привороты какие-то делала, уборщица не успевала всякую дрянь из кабинета вычищать. Медведь, когда узнал, такое ей устроил! Стены даже в нашем кабинете дрожали.
– Офигеть… А сколько вашему Медведю лет?
– Двадцать восемь недавно исполнилось.
Дед в картинке рассыпалась в прах. Вместо него нарисовался стройный симпатичный молодой человек с таким ужасом на лице от перспективы жениться, что его заранее стало жалко.
– Слушай, Гал, время уже десять утра, а вашего шефа все еще нет. У него особый график работы?
– Насть, что ты все заладила – "вашего–вашего"? – проворчала по–доброму Галя. – Уже "нашего" надо говорить. Он теперь и твой шеф тоже. Причем на–амного ближе, чем мы все остальные.
Девушка подмигивает, отчего, чувствую, щеки мои румянятся.
– Ладно–ладно, нашего. И все–таки, когда он приходит, уходит? Что любит, что ненавидит, раздражает?
– Так ты его не видела, что ли, еще?
Машу головой из стороны в сторону.
– Пришла к восьми, скоро обед, а его с утра не было.
– Странно. Хотя это Наталья Андреевна всегда в курсе его отсутствий, а пока ее нет, он и не докладывает никому. Может, тоже себе выходной устроил. Зато привыкнешь пока к рабочему месту, будешь знать где что лежит, где что искать. Кстати, учти, Шведов любит зеленый чай, исключительно китайский. Твоя задача – научиться его правильно заваривать и подавать, а еще следить, чтобы запасы не заканчивались.
– А то что?
– Да особо ничего, но он та–ак посмотрит, что вагон чая купишь, лишь бы еще раз через это не проходить.
– Оу, что–то мне уже страшно, – нервно смеюсь. – Но спасибо, Галя, что сказала, пойду искать зеленый чай и изучать хитрости его заваривания.
Хотя Леська моя – тоже любительница зеленого, есть к кому за советом обратиться в случае чего.
Я бы еще поболтала с Галиной, тем более девушкой она оказалась приятной и общаться с ней мне понравилось. Но и оставлять надолго рабочее место, особенно в первый рабочий день, жест некрасивый. Может быть, пока я гуляю по другим отделам, директор пришел? И сейчас (ревет) рвет и мечет от того, что его новой помощницы нет на месте?
28 лет, Медведь Иванович с медвежьим характером, любитель зеленого чая и ни одной фотки в соцсетях…
К кому (в берлогу) в помощницы я попала?
Глава 5. Настя
– Ну как, чем сегодня занимаешься? – поддевает меня подружка.
Два дня как я работаю на новом месте. Два дня подряд изнываю от скуки и жалуюсь на безделье Олеське.
– С утра выпила две чашки кофе. Протерла пыль с монитора. Покаталась на кресле, покрутилась, сделала селфи, теперь читаю. А, чуть не забыла, – меняю тон вялый на тон деловой: – Сегодня я аж три раза отвечала на звонки.
– Оу! Чего хотели от помощника директора?
– Директора хотели, – вздыхаю.
– А ты?
– "Перезвоните позже», – коверкаю интонацию на противную.
Именно такой я сдержано отвечала на последний звонок, потому что мужик на том конце трубки конкретно взбесил, требуя срочно найти ему директора. А где я его найду, если я его в глаза не видела? И на телефон ни этому мужику, ни мне он не отвечает?
– Да ты крута, подруга, – ерничает Олеська. – Работа мечты. Ладно, жду себяшку и тебя на вкусняшку после работы.
Что–то странно шумит по ту сторону приемной.
– Э–э, Насть? Что там у вас происходит? – попутно раздается в трубке.
– Я перезвоню, Олесь.
Телефон внезапно вываливается из рук, но я не обращаю на него внимания, старательно напрягая слух и вытягиваясь за столом в струну.
Из коридора доносятся непонятные звуки: то ли женский, то ли детский плач, рычание дикого зверя, чьи–то крики. Я не знаю, что делать: бежать в коридор, вызывать охрану, скорую или МЧС, и только поднимаюсь с кресла, чтобы для начала хотя бы выглянуть и посмотреть, что там происходит, как дверь распахивается и в приемную вваливается…
Медведь, по–другому не скажешь.
С медвежонком на руках. Громко плачущим.
От габаритов мужчины просторная приемная генерального становится тесной, темной, душной.
Одного взгляда хватает понять, что этот гризлеподобный человек – мой начальник, Михаил Иванович Шведов.
Только сейчас он злой и страшный. Такой страшный и злой, что сбежать хочется. Но он своей мощной фигурой и ребенком на руках загородил все пути отступления, перекрыв собой выход, – уставился на меня прямо с порога. Шутка ли – первый раз увидел свою новую помощницу. Еще и малыш перестал орать и выпучил на меня свои глазенки, но вижу – вот–вот заревет снова. Надеюсь, не из–за меня – незнакомой девушки. Или отчего там еще дети плачут?
Машинально одергиваю юбку, поправляю воротничок блузки, приглаживаю волосы и задеваю дужку очков…
Ой, блин, у меня же на глазах очки–тренажеры! Они огромные, как блюдца, черные, с перфорацией. Еще напугается ребенок. Я сама вздрагиваю, когда вижу себя в зеркале в них.
Нервным движением снимаю очки, они падают из рук на стол, громко брякнув, я их зачем–то снова беру в руки и кладу без грома.
"Пардон" – делаю извиняющееся лицо и улыбаюсь. Получается не очень – волнуюсь перед начальником, еще и появление его столь неординарное, что растерялась.
Не помню, поздоровалась с ним или нет. Еще раз поприветствовать? Скажет ненормальная какая–то. А если вообще не здоровалась? Тот же диагноз. Что же делать?
Растягиваю губы шире.
– Кофе?
Вот теперь точно во взгляде Шведова диагноз.
Блин, какой кофе? Он же по чаю!..
Закусываю нижнюю губу, чтобы не ляпнуть еще чего и таращу глаза на директора. А он на меня. И мальчик тоже.
Мужчина крупный – широченные плечи, рост под два метра, морда, ой, простите, лицо по большей части спрятано за густой бородой, губы недовольно сжаты, цвет глаз не видно из–под насупленных бровей, волосы растрепаны и просятся к парикмахеру.
Малыш – полная противоположность отцу. Фактурой, конечно, в первую очередь, а главное – он светленький и очень милый, хоть и зареванный. Зайчонок.
Ребенок все–таки заревел. Громко и похоже прямо в ухо папаше. Тот поморщился как от зубной боли и рявкнул громче сына. Да так, что я подпрыгнула на месте.
– За мной!
И шевелюрой лохматой махнул мне в сторону кабинета с табличкой "Директор Шведов М.И.", направляясь туда.
Пискнув "Сейчас", хватаю блокнот и ручку. Пальцы от волнения дрожат, заплетаются и не держат предметы. Они с грохотом валятся из рук на пол. Вовремя мужчина с ребенком скрылись за дверью, а то решили бы, что я та еще растяпа.
Подхватив предметы и зажав их крепко, чтобы избавиться от тремора в пальцах, иду в кабинет директора вместе со шлейфом вмиг распространившегося по офису аромата вкуснючего мужского одеколона. Только пока не до запахов. Тут другое важнее.
– Так, Настя, соберись, спокойнее, – бормочу себе под нос, опустив глаза в пол, чтобы не навернуться на ровном месте. – Только не запнись. Иди ровно. Помни, это всего лишь обычный медведь, тьфу ты, человек. Он не кусае…
Неожиданно упираюсь бедром в край директорского стола. Поднимаю глаза.
Медведь Иванович сидит в своем кресле. Напротив него попой на столе сидит ребенок и все так же орет прямо в лицо уставившемуся на меня как на диковинку отца. И откуда в крохотном тельце малыша столько сил на крик и слезы? И почему отец не может успокоить ребенка?
Ладно, начнем с начала. Растягиваю губы в улыбку.
– Здравствуйте, меня зовут Настя, я ваша новая помощница…
Слова теряются в крике малыша. Медведь сильнее хмурится, превращая брови в одну сплошную линию. А взгляд у него… бр-р-р, словно расплющить хочет.
Не буду ему в глаза смотреть.
Открываю новенький блокнот на первой странице. Вот сейчас будет мое первое задание, и я его торжественно запишу и выполню. Шеф для этого же меня звал?
Прижимаю локти к бокам, чтобы руки не тряслись, а то подумает обо мне этот гризли невесть что. Приготовилась внимать и записывать.
Директор что–то начинает говорить, при этом безотрывно, практически не мигая, смотрит на меня из-под своих кустистых бровей. Говорит явно мне. А я не слышу его из–за крика ребенка. Уже и одним ухом повернусь к шефу, и другим. Злюсь на себя, что не могу даже приблизительно угадать, что мне нужно сделать. Морщусь недовольно. По инерции делаю шаги вперед, огибаю его стол – приближаюсь к директору, чтобы расслышать задание.
Сквозь рев прорываются слова "няня", "агентство", "цена", "два часа".
И что это значит?
– Простите, вы не могли бы повторить? – перекрикиваю ребенка.
Я почти вплотную подошла к массивному кожаному креслу директора. Уже запах кожи бьет в нос, смешиваясь с тем самым вкусным одеколоном, а медвежонок как специально кричит еще громче, не давая отцу внятно донести до меня задание.
– Да угомонись ты! – рявкает Медведь, одновременно с этим хлопая по столу ладонью.
Я отшатываюсь назад, а малыш испуганно замирает, изредка взмахивая длинными мокрыми ресницами.
– Да угомонись ты! – рявкает Медведь, одновременно с этим хлопая по столу ладонью. И как только поверхность не треснула. Зато на столе директора подпрыгнули канцтовары, ноутбук и папки.
Мы же с мальчиком вздрогнули всем телом. Ноги мои, кажется, вообще на долю секунды оторвались от пола, и малыша подбросило тоже.
На секунду медвежонок затих. Но только на секунду, а потом заорал пуще прежнего и теперь явно от испуга. И мне его жутко жаль и хочется укрыть от лап и рыка его неадекватного папаши.
Михаил Иванович в бешенстве вскочил со своего кресла, спрятал лицо за ладонями и заорал в них:
– А-а-а!
Псих! А еще директор! Нервы у него ни к черту еще и ребенка до истерики довел. Шагает тут по кабинету своему туда–сюда и орет как ненормальный, а малыш может упасть со стола!
– Что вы делаете? – не выдерживаю я. – Вы почему кричите на ребенка?
Быстро приближаюсь к мальчику, обхватываю его двумя руками, прижимаю потную головенку к себе. Взмок бедный ребенок от крика!
Поглаживаю малыша по спинке.
– Тише, тише, маленький, не бойся, – не столько его, сколько себя успокаиваю. Сердце как у зайчишки скачет.
Мальчик не вырывается. Наоборот, доверительно льнет ко мне, будто нашел во мне свой щит. Крик становится тише и вскоре прекращается. Блузка намокает детскими слезками и слюнями.
– Вот умничка, успокаивайся. Сейчас водички попьем и плакать больше не будем, да?
Всхлипывает в ответ, устал кричать.
– Как ты его выключила? – басит медведь. От его рыка малыш опять напрягается.
– Я с ним просто разговариваю, а не ору как некоторые, – слова срываются быстрее, чем мозг посылает сигнал подумать кому, что, а главное, КАК я говорю.
Кручу головой по сторонам, ищу графин с водой, бутылку какую или хоть что–то, где может быть питьевая вода. На директора не смотрю. Насмотрелась уже, хватит. Знала бы, что он такой неадекват, от работы отказалась бы, не раздумывая.
– Воды принесите. Пожалуйста.
В жизни бы не хватило мне смелости попросить у разъяренного мужчины воды. Но сейчас мне терять нечего, я нахожусь здесь, возможно, последние несколько минут, максимум час, так что могу себя вести так, как заслуживает этот зверь. Холодным, уничтожающим тоном я прошу у него воды для ЕГО же СЫНА!
Думаю, кому-то там, наверху, пора бы призадуматься, кому они раздают такое счастье – детей. Этому индивиду – я бы тысячу раз подумала. Таким не то, что детей, таких стерилизовать в зачатке надо!
Зверь, стоя посередине помещения, таращит на нас с ребенком залитые негодованием глаза. Оказывается, они у него темно–синие, почти черные. Утренний солнечный свет хорошо освещает заросшее щетиной уставшее лицо Медведя Ивановича. М-да уж, так себе морда. А вдруг у него бешенство? Что там Галя говорила? Привороты ему делали? Что-то не то явно подсыпали. С Озверином перепутали.
Шведов, наконец, отмирает, в два широченных шага уходит из кабинета, хлопнув дверью. Малыш мелко вздрагивает, а мое сердце подпрыгивает от хлопка.
– У-у, медведь бесчувственный, – шиплю сквозь зубы и тут же ругаю себя, ведь мальчик может услышать и повторить…
– Ты как? Эй! – хочу поднять ладошками личико мальчика, заглянуть ему в заплаканные глазки, еще раз успокоить. Не дается. Наклонил вниз голову.
Сажусь в кресло его отца.
– Ой, ничего себе, как в перину провалилась, – восклицаю от неожиданного эффекта. Слишком мягко, невероятно удобно.
Почему-то вспомнилась сказка про Машу и трех медведей, где девочке понравилась кроватка маленького Мишутки. Только тут кресло самого Медведя. Не складывается образ с предметами.
И пока моя попа ловит кайф, устраиваясь с комфортом на сидушке, мальчик заинтересовано поглядывает на меня исподлобья. Всхлипы становятся реже.
Выпрямляю спину. Так мы с малышом на одном уровне. Окольцовываю его бедра руками. Заглядываю в глаза, пытаюсь установить зрительный контакт.
– Давай знакомиться? Меня Настей зовут, а тебя? – улыбаюсь ему.
Молчит. Бровки хмурит, сопит, пальчики указательные друг с другом стыкует. Тихо всхлипывает.
– Можно?
Касаюсь подушечками пальцев мокрых щечек ребенка, стираю слезинки с нежной детской кожи.
– Вот так будет лучше. А плакать мы больше не будем, да?
Как будто вспоминает о плаче и всхлипывает.
– Какой ты красивый мальчик. А ты знаешь, что когда человек улыбается, он становится еще красивее? – растягиваю губы еще шире. – Ты умеешь улыбаться?
Мальчик крепко сжимает губы. Опять сопит.
– В другой раз улыбнешься мне, ладно?
Чуть заметно кивает и вздыхает плечиками. Глажу его по голове. Волосы – нежный шелк.
В приемной раздаются громкие шаги и дверь распахивается. Вваливается Михаил Иванович с бутылкой воды в лапищах и упаковкой пластиковых стаканчиков.
Недовольно морщится. Ах да, я же сижу в его царском кресле. Зато я успокоила его сына!
Бутылка приземляется рядом с нами.
Мальчик напрягается, как будто готовится снова закричать. Он явно боится своего гризли. Почему?
Глажу его мягкие пальчики своими.
– А вот и водичка. Сейчас будем пить.
Встаю с кресла. Подпираю ребенка своим телом, чтобы он ненароком не упал со стола.
Беру бутылку, чтобы открутить крышку, верчу в руках, читаю этикетку.
– Минеральная сильногазированная? – вскидываю брови на директора. – Ребенку?
– А что? – рычит.
Пожимаю плечами. Раз купил, значит можно.
Крышка не поддается. Пальцы до неприятного жжения скользят по ребристому краю, силы не хватает вскрыть фабричную "пломбу".
– Дай сюда, – вырывает бутылку из рук.
М-да-а, манерам не учили…
Медведь без каких-либо эмоций на лице вырывает у меня бутылку, одним легким движением сворачивает крышку. Минералка громко пшикает в лапищах зверя. Пузырьки устремляются к горлышку, но встречают препятствие в виде крышки.
Отдает воду обратно.
– Видишь, малыш, какой сильный у тебя папа.
Это не комплимент для громилы. Это поддержание разговора с мальчиком, чтобы он забыл про рев.
Наливаю воду в стаканчик. Она шипит и пузырится. Лично я такую газированную пить сразу не могу, жду, когда пузырьки хлопнутся. Будет ли пить ее в таком виде ребенок, я не знаю. Но раз отец молчит…
С сомнением протягиваю стаканчик мальчику. Он берет его двумя руками, подносит к лицу, я придерживаю снизу для подстраховки. Пузырьки скачут в губы и в нос малышу, стакан отпихивается обратно мне в руки, едва не расплескивая жидкость. Сейчас опять будет крик.
– Щекочет тебя водичка, да? – щебечу перед мальчиком. – А давай мы заставим пузырьки исчезнуть, давай?
Ребенок орать передумал. Заинтересовался, чем я его могу удивить и как уберу коварные пузырьки.
Опять шарю взглядом по кабинету в поиске ложечки, избегая смотреть на массивную фигуру в паре метров от меня. Ну конечно, откуда здесь, в логове зверя, взяться чайной ложке? Медведь, наверное, не знает, как ею пользоваться. Его еда – исключительно мясо на вертеле размером с барана или хряка. И ест он его руками, а не столовыми приборами.
– Что еще надо? – уже тише басит Михаил Иванович.
– Ложечку. У меня есть в тумбочке, в верхнем ящичке, – наконец встречаюсь с ним взглядом и строю просящие глазки. Все равно стоит, ничего не делает, пусть хоть за ложечкой сгоняет.
Шеф послушно идет в приемную и через минуту возвращается. Отдает мне ложечку, а сам усаживается напротив в кресло для посетителей.
– Она чистая, – на всякий случай говорю мужчине, помахивая ложкой в воздухе и переключаюсь на ребенка. – Вот так, смотри, малыш, опускаем ложечку в водичку и… мешаем, мешаем, мешаем.
Опять сажусь в шикарное директорское кресло, чтобы быть с мальчиком на одном уровне. Попутно прячусь от тяжелого взгляда медведя за тельцем малыша.
Стучу ложкой о края пластика, заодно раскручиваю воронку. Мальчишка смотрит на пляски воды, приоткрыв рот.
– Ну–ка, попробуй теперь, будет щекотать?
Мальчик с готовностью берет стаканчик с жидкостью и пробует пить. Опустошает наполовину.
– Ну вот, молодец. Не баловалась больше водичка?
Машет головой из стороны в сторону. Икает. Морщится.
– Невкусная?
Опять машет.
– В следующий раз проси сразу сладенькую, ладно? Тебя как зовут?
Молчит. Глаза в пол, точнее, на свои коленочки. Какие ресницы классные у ребенка – длинные, светлые, пушистые, хоть и слипшиеся.
– Матвеем его зовут, – отвечает за мальчика Михаил Иванович. Сидит как сыч в кресле напротив, наблюдает за нашим с малышом диалогом. Точнее, пока монологом. Пальцами по столу слегка постукивает.
Выглядываю из-за ребенка. Бросаю на директора неприязненный взгляд – не его спрашиваю, вообще–то.
– Матвей? – обращаюсь к малышу. – Красивое имя. А сколько тебе лет?
Матвей молчит. Опять стыкует указательные пальчики и смотрит на них, а не на меня.
– Он не разговаривает, – снова встревает его отец.
– Ты не хочешь со мной разговаривать? – игнорирую мужчину.
– Ой, совсем не разговаривает? – доходит до меня. Поднимаю шокирующий взгляд на Медведя.
– Совсем.
Несколько секунд смотрим друг другу в глаза.
Осознание, что маленький, такой симпатичный мальчик и не может сказать ни слова, колет каленым железом прямо в грудную клетку. Жаль до невозможности малыша, прям до слез. За что ему такое наказание? Еще и отец чурбан бесчувственный.
Моргаю часто–часто, разрывая наши гляделки с медведем, прячу накатившуюся мокроту за ресницами. Проглатываю ком в горле. Набрав полную грудь воздуха, улыбаюсь мальчику и говорю как можно бодрее:
– Матюша, у тебя игрушки есть? Машинки, например?
Машет отрицательно.
– Совсем ничего? Чем же ты будешь у папы на работе заниматься?
– Слышь, стрекоза. Я тебе задание дал? Дал. Иди выполняй. Мы найдем, чем заняться, да, Матвей?
А тон нельзя повежливее сделать? С ребенком можно и помягче общаться, кровиночка же. И с чего ради я стрекоза? А-а, из–за черных очков?
Ребенок напрягается. Похоже, перспектива остаться один на один с отцом его пугает и вот–вот он опять заплачет. Сжимаю его ручку, показываю тем самым, что я рядом и в обиду не дам.
– Э–э, Михаил Иванович, вы не могли бы повторить задание? Я не расслышала.
Невинно хлопаю ресницами и улыбаюсь.
Глава 6. Настя
Медведь закатил глаза, а потом и вовсе зажал переносицу пальцами. Я вдруг поняла, что мне не показалось. Он действительно неимоверно устал. Может, потому и срывался на малыша? Но задание медведь все же повторил. Медленно, давая мне время записать:
– Позвони в агентство по найму, скажи, срочно нужна няня для мальчика четырех лет. Срочно – это в течение часа. До двенадцати, – Михаил Иванович смотрит на циферблат наручных часов, – нет, до двенадцати тридцати, я здесь, пусть пришлют несколько, чтобы я успел выбрать.
– А есть какие–то обязательные требования? Возраст, опыт, график работы?
– Нет требований. Мне нужно, чтобы мне не мешали на работе работать, а дома отдыхать от работы. Оплата… Посмотри среднюю по городу и удвой. Задача ясна?
– Ясна. То есть не совсем. Можно уточнить? Я правильно понимаю, вам няня нужна круглосуточная?
– В идеале да.
Ручка зависает над блокнотом. Кидаю на мужчину непонимающий взгляд.
То есть он своим сыном заниматься совсем не будет? Плюс возьмет в няни абы кого?
И даже не знаю, что лучше – ребенок с чужой теткой без родительской любви и внимания. Или без няни, но с отцом–неадекватом.
– И с постоянным проживанием, – добавляет. – Надеюсь, недолгим.
И взгляд такой… Попробуй возрази.
Да уж малыш, повезло тебе с папаней.
– Он вообще ваш сын? – срывается с языка быстрее, чем я подумала о возможных последствиях. – То есть, конечно, ваш, вы ведь так похожи… – бормочу не пойми что и дописываю требование "постоянное проживание".
– Да? И чем же мы с ним похожи? – вздергивает бровь гризли.
– Орете одинаково.
Тонуть так тонуть. Что уж теперь. А перед глазами картинка из зоопарка, которую мне однажды пришлось наблюдать: медведь играючи кладет лапу на банку сгущенки и она, не издав ни звука, превращается в лепешку со сладкой лужей. Легко представляю себя на месте этой несчастной банки.
– М–м. И все? – как будто не удивился. – Значит, все равно тесты сдавать…
Какие тесты? Зачем?
– На отцовство.
Ой, я вслух спрашивала?
– Понятно.
Ничего не понятно, но спрашивать больше что–то не хочется. И вообще лучше лишний раз молчать и вопросы не задавать. Пока речи о моем увольнении нет, значит, надо вести себя подобающе секретарю. Аха, я до сих пор сижу в кресле директора, а он передо мной. Классный я секретарь. Надолго ли?
Едва я хочу отойти от ребенка, чтобы идти на свое рабочее место и обзванивать агентства по найму, как Матвей начинает хныкать и вот–вот опять заголосит.
– Слушай, стрекоза, забери его с собой, а? – уставшим голосом вдруг просит директор. – Я не спал две ночи. Если он еще будет орать, я не выдержу.
Оказывается, разговаривать нормально этот человек умеет.
– Что я с ним буду делать, Михаил Иванович? – я растерялась. – Я не умею с чужими детьми общаться.
– Я тоже. Но с тобой он хотя бы молчит. Забери, а? Я тебе премию выпишу.
Премия конечно хорошо, но не такой ценой.
– Пойдешь со мной? – с сомнением спрашиваю Матюшу. Чем мне его занять, если его даже отец развлечь не может?
И малыш, что удивительно, вдруг тянет ко мне руки. Поднимаю его за подмышки. Устраиваю попой на локте левой, правой держу за спинку. Страшно. Никогда не держала на руках медвежьих детей.
– Ого, какой ты легкий, Матюшка, как перышко! Тебя не кормят, что ли, совсем?
Мальчик стеснительно отворачивается мне за спину. Маленькая ручка держит меня за шею.
– Вы его кормили? – хмурясь, спрашиваю папашу.
– Я варил ему овсяную кашу, он съел пару ложек.
– И все? Он же голодный! Его сквозняком сдует!
– Я три дня выплясывал перед ним с бубнами! – с надрывом. – Курицу варил, яйца, картошку. Доставку из ресторана заказывал. Каши кое–как в него впихивал. По чуть–чуть совсем ест.
И что? Я должна пожалеть Медведя? Бедный, несчастный, с родным ребенком не справился? Это Матвейке с папаней не повезло.
– Слушай, – Медведь вытаскивает из внутреннего кармана пиджака портмоне, достает из отсека несколько тысячных купюр, кладет их перед собой на стол, двигая ко мне, – сходи в кафе, покорми его. Сдачу себе оставь.
– Что мне делать вперед – няню заказывать или ребенка кормить?
– А–а–а, что ты пристала, стрекоза? – Медведь рычит с отчаянием. – Видишь, я уже не соображаю ничего. Делай что хочешь!
Удивительно как ребенок с таким папашей до этого возраста дорос. И где его мать? Почему не занимается сыном? Как можно оставить такого чудесного мальчика на монстра–недоотца? Еще и "стрекоза" опять, вот зачем?
– Меня вообще–то Настей зовут.
"Да пофиг" – красноречиво говорит выражение лица Медведя и меня это неимоверно бесит! Если бы не ребенок…
Одариваю хама презрительным взглядом.
– Пойдем со мной, Матвейка, будем вместе выкручиваться.
Показательно забираю одну купюру со стола. Накормить ребенка хватит, а больше нам и не надо.
В спину летит вздох облегчения.
– Ну и папка у тебя, – делюсь впечатлением с мальчиком. – Одно название.
– Я все слышу, – раздается сзади.
Да пофиг!
Усаживаю ребенка в приемной на диванчик для посетителей.
– Посиди тут пять минут, Матюш, ладно? Я позвоню в агентство, а потом мы с тобой пойдем вкусняшки кушать, ладно?
Кивает. Хорошо, хоть слышит маленький, а все равно жалко его. Глажу его по мягким пшеничным волосикам. У Михаила Ивановича волосы темные и сам он смуглый, а Матвей белобрысый. Наверное, в маму. Интересно, где же его мама? И почему Шведов сомневается в родстве с мальчиком? Настолько бесчувственный, что сердце не подсказывает? А как же зов крови?
– Найди мне эту курицу! – орет вдруг из кабинета директор. – За что я вам зарплату плачу?
По телефону говорит или мне кричит, под курицей имея в виду няню? Так я еще до телефона не успела дойти. Сижу перед мальчиком на корточках, пальчики его поглаживаю.
Мы с Матвеем замираем, прислушиваясь к разговору за дверью.
– Нет, не появлялась… Третий день уже идет.
Точно по телефону. И голос то тише, то громче – гризли меряет кабинет шагами туда–сюда.
– … Да не знаю я где ее искать… Не помню я ФИО! – рявкает. – Зовут Инной. Отчества не знаю. Фамилия то ли Орлова, то ли Воронина, короче, птичья какая–то… Ага, Кукушкина ей больше идет, но нет.
– Твою маму зовут Инна? – тихо спрашиваю у Матвея. – Она потерялась?
Кивает. На глаза слезки наворачиваются.
– Ох… Ну не плачь, Матюш. Найдет папа твою маму. Скучаешь по ней?
Машет головой утвердительно, потом отрицательно. Как так?
– Лет сколько? – продолжает басить шеф в своем кабинете. – Двадцать четыре должно быть, может двадцать пять. Я что, в паспорт к ней заглядывал? Нет, фотографии ее у меня нет… Документов никаких не оставила. Вообще ничего, пацана только немого. Да, немого. Не разговаривает, орет только. Ладно, это потом. Ищи пока мать его… Фоторобот? Завтра буду делать, няньку ребенку найти надо для начала. Я с ним по рукам и ногам связан, оставить не с кем. А тетка на острова умотала. Ага…
Голос стал тише и спокойнее. Медведь сбросил пар. Надолго ли?
– Не переживай, Матвейка. Найдется твоя мама. А мы с тобой давай поиграем в сказку?
Малыш смотрит на меня внимательно – интересно ему.
– Представь, что ты маленький зайчик и попал в волшебную страну. Здесь тебе все незнакомо: люди, обстановка. Тебе временно страшно. Но у тебя есть помощники – я и твой папа. Я буду доброй феей, а папа… так, кем у нас будет папа?
Хотелось бы его назвать злым Бармалеем или оборотнем, но это родной мальчику человек…
– А папа у нас будет заколдованным принцем с кусочком льда вместо сердца, а заодно – правителем волшебной страны. Наша с тобой задача – растопить этот лед. Знаешь, что нужно для этого сделать?
Матвей машет головой из стороны в сторону. Глаза широко распахнуты – увлекся сказкой.
– Для начала мы не будет обижаться на папу, когда он кричит. Хорошо? Он же заколдованный, не знает, как добрым быть.
Подумав, кивает.
– Отлично. Сейчас я сделаю несколько звонков и вызову помощников. Папа выберет еще одну фею, чтобы она тебя охраняла и помогала дома, в его волшебном замке. Идет? А я за ним тут прослежу.
Кивает. Губы чуть–чуть дергаются в улыбке. Уф.
В порыве обнимаю мальчика и замираю.
Вот что взволновало меня с первых минут появления в офисе Шведова и его мальчика! Запах!
Он появился вместе с ними и прочно обосновался вокруг. Мягкое сочетание мяты, ромашки, сандала, капелька цитруса и, кажется, бергамота. Необыкновенный аромат, непохожий ни на какие другие, встречающиеся мне ранее. Крутой аромат. Дорогой. Мужской. Идеальный. За которым не глядя…
И этот запах исходит от Матвея, будто кто специально побрызгал его сказочно вкусной туалетной водой.
Втягиваю носом воздух рядом с малышом. Голова приятно кружится.
– Боже, Матвей, как ты вкусно пахнешь! Я балдею от этого запаха!
Улыбается малыш, ноздрями шевелит, принюхивается. Ему, наверное, тоже нравится.
Стоп!
Эта же запах Медведя!
Мне не должно нравиться! Самый отталкивающий тип мужчин из всех, что встречался в моей жизни, а мне еще и работать с таким.
Но я Матвейку еще чуть–чуть понюхаю и все…
Блин, задание! А я тут дегустацию устроила.
Быстро ищу в интернете номер агентства по найму, смотрю расценки, звоню, прошу прислать через час всех имеющихся нянь, согласных на круглосуточное наблюдение за ребенком. Оплата? Высокая, все остальное при личной встрече с заказчиком. Называю адрес компании и с чувством выполненного долга веду Матвея в кафе на первом этаже.
Может и не уволит меня его папаша, я же пока справляюсь с заданиями? И я пока останусь, чего уж сбегать при первой трудности, да? Где я найду еще такую зарплату? Хотя понимаю теперь, что половина ее точно за вредность директора платится…
Матвей превратился в обычного любопытного ребенка – вертит во все стороны головенкой, круглые глазки таращит удивленно, а сам за руку меня держит крепко маленькими пальчиками.
В кафе народу мало – время обеда еще не подошло, а потому очереди на кассе нет.
Так. Чем покормить ребенка?
Беру мальчика на руки. И снова это легкое головокружение от запаха…
– Матвей, давай ты сам выберешь, что хочешь покушать? Смотри, есть лапша с курицей, будешь?
Мотает головой.
– Нет? Борщ? Тоже нет. Ладно, давай из второго что–нибудь посмотрим. Пюре с котлетой? С рыбой? Плов? Что же едят маленькие зайчики?
Матвей от всего отказывается, и я начинаю верить Шведову, что накормить ребенка ему было действительно трудно.
Во мне зарождается паника. На все мои предложения еды ребенок мотает головой.
– Хороший мой, ты кушать хочешь?
Кивает. Хочет.
– Матвей, – с отчаянием прошу, – помоги доброй фее. Ей очень–очень нужно покормить зайчика. Что кушают маленькие зайки?
Пальчиком показывает в сторону боковой витрины. Там стоят несколько видов салатов. И я чувствую облегчение. Лучше салат, чем совсем ничего.
– Салатик хочешь? Окей, давай салатик, только сам выбирай какой нравится, ладно?
Матюша тыкает в самый красочный – цезарь с курицей. Беру ему еще два кусочка хлеба, сладкий чай, шарлотку.
Садимся за свободный столик. Фотографирую блюда, что мы с Матюхой выбрали, на случай если у его отца будут вопросы или сомнения. Пару раз щелкаю и самого ребенка. Зачем? Не знаю. Просто хочется иметь фотографии мальчика, со знакомства с которым начался мой первый, такой необычный трудовой опыт.
– Смотри, какой ты классный, – показываю кадры Матвею. Улыбается, нравится.
Стелю ему на коленки салфетку, чтобы ненароком не замарался.
– Приятного аппетита, зайчик!
И за столом между тем происходит чудо – ребенок ест! Причем, с аппетитом наяривает листья салата, кусочки помидора на вилку нанизывает, в рот отправляет, хлебом прикусывает. Все по–взрослому.
– Вкусно?
Жмурится от удовольствия. А я испытываю эгоистичное удовлетворение – Медведь не смог накормить сына, а я смогла. Хотя может это потому, что ребенок слишком голодный?
Фотографирую его еще раз.
– Курочку ешь, ты чего ее отодвинул на самый краешек?
Мотает головой – не хочет.
– Ладно, ешь, что нравится.
От шарлотки Матвей отказался, пришлось забрать ее с собой. День длинный, потом съест.
Возвращаемся в офис, в холле перед приемной толпятся девушки и женщины. Всего человек двадцать. Возраст разный, степень ухоженности – тоже. Кто–то в мини–юбке с ногами от ушей, кто–то наоборот, во всем строгом. Типичные няни с разными целями.
– Видишь, Матюша, – беру его на руки, а то, не дай бог, затопчут маленького, – сколько помощниц нам прислали из агентства? Папе надо будет выбрать.
– Разрешите пройти? – протискиваемся с ним между девушек под их недовольное шипение.
– Девушка, вы куда прете? Встаньте в очередь, – не выдержала одна белобрысая фифа с ярко–красной помадой на губах.
Проигнорировать хамку? А если она также будет себя вести с малышом?
– А вы не видите, что я с ребенком? Это ему вообще–то сейчас его отец будет няню выбирать.
Фифа сразу поменяла выражение лица на виновато–заискивающее.
– Ой, а я подумала, вы со своим малышом пришли.
М-да–а, очень умные нынче няни.
Добираюсь до двери, разворачиваюсь к кандидаткам.
– Добрый день. Вы все от агентства на должность няни, верно?
Девушки загалдели "Верно".
– Ждите, – окидываю всех важным взглядом, и мы с Матвеем скрываемся в приемной.
В приемной тихо и в кабинете директора тоже. Стучу два раза, открываю дверь.
– Михаил Иванович, там няни…
Замираю на пороге.
Гора Иванович спит, скрючившись на своем королевском кресле. Голову склонил на плечо, руки переплетены на груди. Глаза бровями прикрыл. Сопит.
Разбудить? Вроде он говорил, что времени в обрез. А с другой стороны, пусть спит, для здоровья полезно.
"В чем сила, брат?
Во сне, брат.
И у того ее больше, кто спит дольше"
Закрываю дверь.
– Спит твой папка, Матвейка. Уморил ты его, да?
Малыш и сам медленно моргает.
– Маленький, и тебе спать хочется? Устроим тихий час? Давай я тебе сказку расскажу.
Убираю звук на своем телефоне, рабочий отключаю, чтобы не мешал. Мы с Матвеем располагаемся на диванчике.
– Так, чтобы нам почитать? О, как насчет детских стишков? – молчит. – Поняла, молчание – знак согласия.
Выбираю в телефоне стихотворение с картинками. Начинаю читать с выражением и разной интонацией.
"У меня зазвонил телефон.
– Кто говорит?
– Слон…"
Через несколько минут и Матвей мерно посапывает у меня под боком. Такой хорошенький малыш. Залюбовалась им. Реснички длинные светлые, нос кнопкой, щечки кукольные. Лапочка. Тискать такого ребенка нужно, баловать, играть с ним. И держать подальше от зверей.
Осторожно встаю с дивана, укрываю Матвея своим пиджаком. Выхожу в холл. Девушек стало на парочку меньше, а может, мне так показалось. Но ждать они устали, глаза вон какие недобрые. Набросились на меня с вопросами, когда начнется собеседование.
– Тише, пожалуйста, – усмиряю разбушевавшихся. – Царевич спит. – Окидываю всех внимательным взглядом. – И это один из пунктов проверки будущей няни. Ждите.
Разворачиваюсь и ухожу в приемную под отвалившиеся челюсти соискательниц. Ну а что? Кто говорил, что будет легко?
Глава 7. Михаил
Недоразумение какое–то, а не помощница. Тощая, дерзкая, а глазищи… Очки еще эти… Одним словом стрекоза. А по гонору – самка дикобраза. Колючки метровые, так бы и воткнула. И в кого! В меня! Своего начальника! Никакой субординации и страха.
В груди клокочет возмущение. Как она на меня зашипела, что я на сына кричу. А как на него не кричать, если достал? Не понимает ничего и сказать не может что ему надо! Я ведь по дороге в офис чуть не высадил его, ей–богу!
Ну да, каюсь, вспылил, переборщил с децибелами, но…
Не мое это – дети. Не. Мо–е.
А стрекоза: "Орете одинаково". Ага. Лучше бы другое какое сходство нашла.
Вот же пигалица! Мелкая, худая. Куда тетка смотрела? Ведь знает, каких я предпочитаю. Чтобы ножки – вах, попа – орех, талия узкая, грудь… м–м–м, яблочки не меньше троечки. Ну и на личико – модель. Да. И покладистая такая… на все согласная…
Встряхиваю головой. О чем я думаю? Какие бабы после визита Инки и ее "подарочка"?
А вот такие, как эта новенькая. Чтобы мысли точно о работе были, а не о бабах.
Но надо признать, к ребенку стрекоза подход нашла, успокоила. А может, он в ней увидел близкого по росту и возрасту? Да хоть кого, лишь бы не орал.
Проводив за дверь стрекозу с Матвеем, не верю своему кратковременному счастью. Впервые за три дня не только уши отдыхают, но и я сам. Как будто с меня сняли чугунные цепи. Надолго ли? Как люди вообще с детьми живут? Постоянно? Круглосуточно? А если их несколько?
Не понимаю!
А еще больше я не понимаю, как теперь жить не только с ребенком, но и его няней – посторонней бабой? На работе ночевать? Так себе идея. Отправить ее к ней домой с Матвеем или квартиру им снять? Э–э, нет, это точно бред.
Надо как можно быстрее сбросить этот ненужный балласт. Надолго меня не хватит.
Набираю Степана – начальника службы безопасности.
– Есть новости? – начинаю без предисловий.
– Ищем. Пока глухо.
На кой ляд мне такая служба безопасности, что за три дня человека найти не может? Срываюсь и ору в трубку чуть ли не матом:
– Найди мне эту курицу! За что я вам зарплату плачу?
Меряю кабинет шагами туда–сюда. Бесит эта затяжная эпопея с поисками какой–то бабы.
– Михаил Иванович, нам бы зацепку, где ее искать…
– Да не знаю я где ее искать! – рявкаю.
– Не приходила? Мать все–таки, инстинкты…
– Нет, не появлялась. Третий день уже идет.
– Мы просмотрели записи с видеокамер, картинка размытая, изображение не четкое. Нам бы побольше информации. ФИО, адрес, особые приметы.
– Да не помню я ФИО! Зовут Инной. Отчества не знаю. Фамилия то ли Орлова, то ли Воронина, короче, птичья какая–то.
– Кукушкина?
Остряк, блин.
Степан задает еще несколько уточняющих вопросов, но я практически ничем помочь ему не могу. Инка – одна из немногих девок, с которыми я встречался от силы месяц, и это был прогресс в отношениях. Остальные были, мягко говоря, одноразовыми. Меня устраивало, их тоже.
Потому и ничего примечательного вспомнить о матери Матвея не могу. Да и времени сколько прошло, странно, что вообще ее вспомнил. После нее в моей постели было столько баб, что и не сосчитать, не вспомнить.
Кстати, из приемной не доносится ни звука. Открываю дверь – пусто. Видимо, моя секретарша увела ребенка в кафешку.
Вот интересно. Почему малой заткнулся только с этой не–пойми–что–за–экспонат по имени Настя? Что в ней такого, какие слова нашла для него?
Если Матвей действительно мой сын, то чего он орет со мной? Почему не чувствует кровную связь? Был у меня порыв сдать анализы на родство и пропал. Зачем? Что это изменит? Сын, не сын, какая разница? Не хочу я детей. Не хочу этого пацана. Верните мне мою спокойную разгульную холостяцкую жизнь! Где не будет круглосуточных криков и выноса мозга.
Кстати. Надо воспользоваться тишиной и позвонить Андрюхе. Как я про него забыл? Он же сразу после института пошел работать в частное сыскное агентство. Команда из знакомых ребят в полиции и собственной службы безопасности уже ищут мамашу ребенка, но пока глухо. А у Андрея возможностей может быть побольше.
Где–то когда–то я записывал его телефон, только где? Лезу в стол, перерывая в ящичках документы. На дне нижнего отсека отыскалась старая записная книжка. А вот и номер Третьякова, надеюсь, до сих пор рабочий. Набираю. Гудки.
– Третьяков. Слушаю, – басит в трубку изменившийся за несколько лет, но смутно знакомый мужской голос.
Уф.
– Андрюха, дружище, здравствуй, дорогой! Это Шведов тебя беспокоит. Помнишь такого?
– Шведов? Шведов… Михаил? – неуверенно.
– Он самый. Узнал, чертяка, – расплываюсь широкой улыбкой, представляя худощавого паренька с вечно лезущей в глаза белобрысой челкой. Интересно, какой он сейчас, спустя шесть лет?
– Ага, тебя забудешь, косолапый, – ворчит добродушно. – Как жизнь?
– Э–э, ну как тебе сказать…
– Понял, – усмехается, – давай по делу. Просто так ты бы не позвонил, угадал?
– Угадал, – сдаюсь со вздохом. – Надо найти одну женщину…
– Ну как всегда – мужчины ищут женщин, женщины ищут мужчин. Давай подробности.
Излагаю ему свою просьбу. Андрей запрашивает видео, что нарыл Степан с ребятами. Скидываю ему контакты, чтобы общался с моей службой напрямую.
Закончив разговор, откладываю телефон в сторону, откидываюсь на спинку любимого кресла. К привычному горьковатому запаху натуральной кожи добавился еще какой–то слабый, сладковато–фруктовый. Женский. А–а, доходит до меня, стрекоза же здесь сидела. Как Дюймовочка на троне. И при этом дерзкая. Бесстрашная.
Усмехаюсь. Смешная.
А волосы у нее красивые. Черные как вороново крыло, густые. Так бы и потрогать, сквозь пальцы пропустить, на кулак намотать… Не, не мой формат. Мелкая…
Все тело наливается свинцовой усталостью, прикрываю на минуту глаза…
Просыпаюсь от жужжания телефона. Шея затекла, спина тоже, но спать все еще хочется. Умотал меня ребенок за эти три дня. Угораздило же меня так встрять.
Промаргиваюсь. Хватаю телефон. Мне очень нужны хорошие новости – что Инка нашлась, и я, наконец, с чистой совестью отдам ей Матвея обратно. И чемодан денег в придачу, если вдруг заартачится. Не знал о нем пять лет и еще лет восемьдесят не знать бы.
Не хочу детей. Не люблю детей. А после трех дней кошмара даже смотреть не могу в сторону всех, кто меньше метра ростом.
Увы, это не сыщики звонят.
Милена.
Жгучая брюнетка-барби, не особо одаренная умственными способностями, но ублажает прихоти на отлично. Столкнулись мы с ней в клубе сначала случайно, а второй раз сто пудов она подстроила – врезалась в меня возле барной стойки, опрокинув на себя бокальчик с горячительным. Продолжили мы наше "случайное" знакомство в вип-комнате, а после еще пару раз пересекались в городе. И что теперь, решила, что у нас серьезно?
Можно бы и сбросить звонок, но ведь не отстанет. Будет звонить, писать, ума хватит – приедет. Дернул же черт сказать, где я работаю… А может, ей Матвея подкинуть? Ну нафиг, только не ее.
– Слушаю.
– Медвежонок, – мурлыкает в трубку, – ты совсем забыл о своей девочке… Я соскучилась…
Морщусь. Голос приторно–сладкий. Раздражает. Кручу плечами, разминая затекшие мышцы.
– Некогда. Занят, – бурчу. – Я позвоню как освобожусь, – скидываю звонок.
Знаю, будет истерика, тонна сообщений от ласковых и пошленьких до орущих и угрожающих. Плевать. Крайние три дня поставили мою устоявшуюся холостяцкую жизнь с ног на голову. Все бабы вызывают стойкое отторжение. И главная причина – КАЖДАЯ может захотеть ребенка, родить по собственному желанию, а потом вот так скинуть на папашу. А мне НЕ НАДО!
Недолго думая, заношу Милену в черный список. Вот теперь никаких истерик и прочего. Даже полегчало немного.
Кстати, почему до сих пор тихо? Где Матвей? Слабая надежда зародилась в душе, что он мне приснился. Встаю с кресла и на всякий случай иду в приемную. Если там приставучая Диана, то Матвей точно мне приснился.
Распахиваю дверь. Черт!
Ребенок спит на диване, укрытый пиджаком стрекозы. Она сама сидит рядом с ним, копается в телефоне. Сама–то как подросток, на вид не на много старше Матвея, только что разговаривать умеет и мелкого заткнула.
Вздрагивает.
– Тише! – шикает на меня, показывая на ребенка.
Закатываю глаза. Кто взял эту замухрышку на должность МОЕГО секретаря? Где метр семьдесят, 90–60–90, кукольное личико, ноги от ушей? Должна же быть у директора визитная карточка в приемной или нет? Тетка сдает и не смотрит кого берет или мстит мне за что-то?
Матвей зашевелился, начал кукситься, открыл глазенки.
– Эй, приве–ет, – заворковала с ним улыбчивая стрекоза. – Выспался?
Малой засучил ножками. Сморщился. Вот–вот заревет.
– Что такое, – квохчет девчонка, – болит что–то?
Ха, болит. Уж я-то знаю причину.
– Он в туалет хочет, – подсказываю стрекозе.
– Да? – девчонка растерялась. Продолжает сидеть, смущённый взгляд переводит то на меня, то на Матвея. – А… а в–вы не могли бы… сами…
– Туалет прямо по коридору.
Сидит. Щеки красные, глаза большие. Забавно.
Пацан терпит из последних сил.
– Это не сложно. У мальчиков все устроено так же, как у взрослых мужиков, – намекаю секретарше, – только поменьше размерами.
Еще больше заливается краской. Девчонка не в курсе как устроены мужчины? Серьезно? Как интересно…
Но это потом.
– Так, Матвей, пойдем по–быстренькому.
Подхватываю пацана на руки. Запасной одежды с собой нет, а потому надо торопиться, иначе грядет катастрофа.
В холле почему–то много каких-то непонятных девиц, но некогда разбираться что к чему. Ускоряюсь до туалета.
– Только не ори, Матвей. Сейчас дела мужские сделаем и вернемся к стрекозе, окей?
Надо же, у меня почти получается заговорить зубы пацану. Не ревет. Пока. Или это помощница сотворила чудо и научила парня компромиссу? Если это так, то она волшебница!
Успели. Обратно возвращаемся, уже не торопясь. Матвей топает рядом, щеки надул, но за руку держит, не вырывает. Точно чудо.
– Что за сбор, дамы? – обращаюсь к тихо галдящим девушкам у двери в приемную.
– Мы на собеседование на должность няни, – сладким голоском запела ближайшая ко мне дева–ноги–от–ушей.
Зачетная. Я аж подвисаю, разглядывая ее с ног до головы. Настроение подскакивает до восьми баллов.
– Сказали срочно, – продолжает жаловаться дева, – а мы ждем уже больше двух часов.
– Так, Матвей, – беру пацана на руки, – устроим кастинг? Тебе какая тетя больше нравится? Выбирай любую.
Пацан отвернулся. Ну хоть не заорал опять и то ладно. Теперь главное – договориться с ним на няньку.
– Эй, малой, так дело не пойдет. Надо выбрать. Ладно, придется самому. Итак, девушки, по одной заходим в мой кабинет, две минуты рассказать о себе и понравиться вот этому молодому человеку, – показываю на мальчика.
Зачетная, расталкивая остальных, первая двинулась в нашу сторону. Ну, окей. Открываю дверь, пропускаю ее вперед. Кокетливо стреляет в меня глазками. М-да–а, зачетная, не ребенку ты в няньки хочешь. Себе взять, что ли? Стоп, Шведов! Память короткая? Десять минут назад ты давал себе обещание, что больше никаких баб!
– Стрекоза, за мной, – попутно кидаю секретарше.
Идем втроем в мой кабинет.
Глава 8. Настя
Медведь и медвежонок спят.
Охраняя сон маленького Матвея, я сижу рядом с ним на диванчике и пишу Олеське сообщения, вкратце рассказывая обо всем, что произошло за последние несколько часов. Она комментирует это все, не стесняясь выражений, хорошо, что экран не умеет краснеть. Делюсь с ней переживаниями, что, скорее всего, меня сегодня уволят. Шутка ли – хамить директору. Но надо признаться – я вины за собой не чувствую. Подруга успокаивает, что Шведов отойдет и инцидент забудет, и вообще он должен быть благодарен, что я ребенка его успокоила.
"Ну а вообще он как? Красавчик, Шведов этот?"
"Медведь" – одним словом описываю и внешность, и характер.
"Вау! Мой любимый вид! Хочу на него посмотреть!"
В этом вся Олеська – любопытная до мужиков. А после того как мы с ней прошерстили интернет, но так ничего и не нарыли про Шведова, интерес ее к его персоне увеличился во сто крат. И я без задней мысли пишу ей бредовую идею:
"У нас сейчас будет отбор на должность няни для мальчика, хочешь, приезжай типа тоже работу ищешь, заодно посмотришь на медведя".
Отправляю сообщение, и вдруг где–то глубоко внутри зарождается сомнение – а не зря ли я Леську зову? Надеюсь, она посмеется и откажется. Но нет.
"Слушай, это будет прикольно, сейчас наведу марафет и приеду"
Я не успеваю написать следом причину, по которой не стоит Олесе приезжать сюда, как директорская дверь распахивается – старший медведь очнулся после спячки. От неожиданности я вздрагиваю и шикаю на Михаила Ивановича, чтобы не шумел. Глаза у него осоловевшие – не доспал. И лохматый. Ну точно зверь. Один плюс в нем есть – парфюм классный умеет выбирать. Со вкусом мужик.
Рядом зашевелился Матвей.
– Эй, приве–ет, – ловлю сонный взгляд мальчика, улыбаюсь ему, настраивая на позитив. Помню из детства, как мама будила меня маленькую ласковыми словами и поглаживаниями, от этого даже самое пасмурное и холодное утро было светлым и добрым, а настроение весь день было хорошим. – Выспался?
Матвей возится, морщится и что–то ему не нравится. Вот–вот заплачет.
– Что такое, – беспокоюсь, – болит что–то?
А вдруг салат в кафе был несвежим? Что же делать? Как узнать причину?
– Он в туалет хочет, – подсказывает его отец.
– Да?
Я растерялась. Не умею я детей в туалеты водить, тем более мальчиков. И не знаю, может ли Матвей сам все делать в этом возрасте. Смотрю то на мальчика, то на его отца.
– А… а в–вы не могли бы… сами… – прошу мужчину.
– Туалет прямо по коридору, – Медведь смотрит так… испытующе. Проверяет?
А я… Мамочки! Краснею от кончиков волос до пяток.
– Это не сложно. У мальчиков все устроено так же, как у взрослых мужиков, – усмехается гризли, – только поменьше размерами.
Капец! От его намеков я готова провалиться сквозь землю. Слава богу, он все–таки переключается на сына и подхватывает его на руки со словами:
– Так, Матвей, пойдем по–быстренькому.
Шведовы скрываются за дверью, а я выдыхаю и обмахиваюсь руками, подгоняя воздух поближе.
Телефон пиликает входящим сообщением.
Олеся: "Выезжаю, скоро буду"
О, нет! Интуиция подсказывает, что Никольская приедет сюда зря. В том смысле, что ее приезд и возможное общение с Михаилом Ивановичем может для кого–то закончиться плачевно. А точнее, для меня. Узнает шеф, что я тут смотрины устроила для подружки, и выгонит взашей.
"Может не надо? Идея не очень. Давай я фотку при случае сделаю?"
"Поздно, жди"
И пока я занимаюсь самобичеванием, шеф с сыном возвращаются, но не одни.
Та самая белобрысая хамка–фифа с ярко–красными губами, сверкая длинными ногами из–под короткой юбки, идет походкой модели через всю приемную прямиком в кабинет директора. Сам он с Матвеем на руках топает следом, не сводя похотливого взгляда с ее маятником колыхающихся бедер. Только что слюнями не капает. Нам точно нянек прислали или в агентстве что-то напутали?
– Стрекоза, за мной, – отдает приказ не глядя.
А сам предупредительно распахивает перед фифой дверь, радушно улыбается. Ну вот, Матвей, нашлась няня для твоего папочки.
Следую позади этой троицы, хотя не понимаю зачем я им там.
– Присаживайтесь, э–э… – зависает Шведов перед дамочкой.
– Кристина. Кристина Валериевна, – чуть ли не по слогам жеманно выговаривает фифа, располагаясь на услужливо отодвинутом для нее стуле.
Шеф с Матвеем плюхается в свое кресло.
Кристина Валериевна закидывает ногу на ногу, грудь вперед, готова внимать Медведю и отвечать на вопросы. За всем этим преставлением чувствую себя тенью. Директор меня позвал и как будто забыл о моем присутствии, поэтому сажусь с блокнотом поближе к выходу.
Матвея шеф усадил себе на колено, и ребенок внимательно рассматривает кандидатку в няни. У меня складывается ощущение, что Шведов смог как–то договориться с мальчиком и тот теперь с отцом заодно – участвует в отборе. Не то, чтобы я не рада, но с другой стороны, я же сама Матюшке предложила поиграть в сказку с доброй феей и заколдованным отцом, а он послушный мальчик…
– Кристина Валериевна, – повторяя тягучие слоги отчества, начинает шеф. – Как вы, наверное, поняли, мне нужна няня…
Кристина Валериевна кивает. Лица ее не вижу, но явно представляю, как горят ее глазищи, и призывно приоткрыты ярко-красные губы.
– … Для вот этого чудного мальчугана.
– Он такой хорошенький, – расплывается Кристина, а меня коробит от ее сахара. Не нянькой она хочет быть, а поближе к отцу мальчика подобраться, неужели Шведов не видит этого?
– Он немой, – добавляет шеф.
– А чей?
– Он не разговаривает.
– Да?
Девушка несколько секунд сидит, не шевелясь, а потом растеряно оглядывается на меня, видимо хочет, чтобы я подтвердила слова Михаила Ивановича. Наклоняю голову – да.
– А… а как с ним разговаривать? Я на пальцах не умею.
Я фыркаю, чем привлекаю внимание директора. Он, вперившись в меня звериным взглядом, поясняет Кристине Валериевне:
– Как обычно. Он все слышит, почти все понимает, ответить не может… обычным способом.
– Я… я боюсь, я не справлюсь.
Кто бы сомневался. Закатываю глаза к потолку, что не ускользает от Медведя.
– Хм, вот как? До свидания, – обрубает Михаил Иванович, мгновенно теряя интерес к собеседнице.
Молодец шеф, включил голову, а не то, что в штанах.
Девица вскакивает, бежит из кабинета как ошпаренная. Лицо пошло пятнами и потеряло свою приторность.
– Ну что, Матвей, первый блин комом? Стрекоза, – холодно бросает мне, – зови следующую.
Бесит! Как же он меня бесит своей стрекозой!
– Меня зовут Настя! – шиплю ему в ответ, взмахиваю волосами и, задрав подбородок, иду в холл за очередной кандидаткой.
Следующие несколько девушек проходят отбор примерно по такому же сценарию и уходят ни с чем. Пусть внешне они не такие звезды, как "Кристина Валериевна", но, услышав про особенного ребенка, вдруг оказывается, что они не могут взять на себя такую ответственность. И даже харизма Шведова на них не действует. Мой косяк, очевидно, был в том, что я сразу не предупредила агентство о проблеме Матвея, вот и прислали кого прислали.
В холле дожидаются собеседования еще несколько человек, а в кабинете директора настроение портится у всех, особенно у Михаила Ивановича. Матвей ерзает у него на коленях и кряхтит, но что ему нужно – непонятно.
После очередной кандидатки иду в холл за следующей. Девушек заметно поубавилось, видимо, предыдущие поделились нюансами работы.
– Я следующая! – растолкав девиц, торопится мне навстречу Никольская. – Я занимала! – заявляет голосом актрисы из советского кино, чем вызывает у меня тихий смешок.
Олеська тем временем забегает в приемную и плотно закрывает за нами дверь.
– Уф, успела! Слушай, – осматривается, – а классно тут у вас. Дорого–богато.
– Артистка ты моя, ты зачем нянек распугала?
– В смысле распугала? Я тоже хочу попробовать. Мне же интересно посмотреть на вашего Медведя Ивановича.
Качаю головой. Леська поражает безалаберностью и легкомыслием.
– А как же твой Валера?
– Пфф. Это ж так, для здоровья, взять–то с него нечего больше. Ремонт доделал и adios.
– Ладно, пойдем. Только сделай вид, что меня не знаешь, на всякий случай.
– Девушка, вы кто? – легко смеется подружка и уверенно направляется к директорской двери.
Смотрю в спину Никольской, и мысли меня терзают противоречивые.
Я понимаю, что Шведов увидел меня сегодня в первый раз, и мы друг другу не понравились. Но официального увольнения он мне не предъявил, а значит, я имею полное право считать себя его помощницей. Я нахожусь на своем рабочем месте, на своей территории, но почему–то в груди неприятно карябает тот факт, что Леська, моя Леська, лучшая подруга, вторглась в чужую зону. А что будет, если вдруг (вдруг!) Медведь одобрит Никольскую на должность няньки? Да нет, бред, он же должен увидеть, что девушка не всерьёз?
Зря, ой зря мы это затеяли. Ладно, успокаиваю себя, сейчас с Леськой отстреляемся как с предыдущими и можно будет расслабиться.
Никольская притормаживает у стеклянного стеллажа, смотрится в отражение, поправляет волосы и репетирует голливудскую улыбку.
– Ну, держись, медведь, посмотрим, какой ты породы.
И… Леська Медведю нравится.
Я это вижу с первых шагов, как мы с ней входим в его кабинет.
Он мажет по ней сначала безразличным взглядом, а потом в его темных глазах будто щелкает затвор фотоаппарата, выхватывая удачные кадры, – ноги в элегантных туфельках с ремешком вокруг щиколотки, красивые икры стройных ножек, расклешенная к низу горчичного цвета юбка длиной ниже колен, облегающая водолазка, выгодно подчеркивающая высокую грудь–троечку, в ложбинке которой – деревянное украшение ручной работы на кожаной веревочке, на запястье – стильный браслет их этой же серии. Волосы распущены и переливаются здоровым блеском.
Никольская просто не может не нравиться. Она красавица.
– Проходите, вот сюда, – отодвигаю для Леськи стул, на котором сегодня уже сидело несколько дамочек.
Поворачиваюсь спиной к Шведову, лицом к подруге, чтобы мимикой показать ей, чтобы не увлекалась ролью подсадной утки, но Олеся на меня не смотрит.
У нее с моим директором установлен зрительный контакт, и я вижу – Никольская пропала. Дергаю ее за мизинец, но и это не приводит ее в чувство.
Оглядываюсь на мужчину. Он оглаживает девушку откровенным взглядом. Как самец присматривается к новенькой самке. Раздевает и… Мне становится неудобно. Совсем нескромный взгляд.
И Матвей на пару с отцом, открыв рот, изучает возможную фею.
– Леся! – зову ее тихо. – Лесь, очнись!
Ноль реакции.
– А вы знакомы, да? – вдруг встрепенувшись, заинтересовался Михаил, показывая пальцами на нас с Леськой.
Заметил!
– Да, мы подруги, – широко улыбается Олеся.
Шведов отвечает Леське тем же – широченной обаятельной улыбкой. Еще и глаза как кот мартовский сощурил, только что не облизывается. Волосы приглаживает пятерней, красуется перед девушкой, плечи шире разводит. Вот–вот, самец и есть. Забыл кого кому выбирает?
Увы, на мой выразительный фейспалм никто не реагирует. Никольская присаживается на предложенный стул. Серьезная, деловая, будто действительно заинтересована в работе няней. Я иду к своему месту у входа. Не понимаю, зачем Леське настолько вживаться в роль, если ее интерес – только посмотреть на загадочного Шведова. У нее есть работа с доходом дай бог каждому. А Шведову нужен надежный человек для сына и с проживанием! Леся на это не согласится! Не променяет свою новенькую квартиру со свежим ремонтом на берлогу дикого зверя.
Да?
Матвей снова заерзал на коленях отца и тот спустил его на пол. Малыш маленькими шажочками идет в мою сторону, косясь на Олесю. Никольская перехватывает мальчика и притягивает его к себе за обе ручки.
– Здравствуй, котенок!
Я Леську такой никогда не видела. Знала, что она та еще актриса, но настолько…
Она присела перед Матвеем на корточки, окольцевала его, окружила аурой доброжелательности и искренней заботы.
– Ты Матвей, верно? А я Олеся. Мне сказали, тебе нужна няня, да? А мне очень нужен друг. Хочешь им быть?
Матвей, стрельнув в меня глазками, робко кивнул. Леся попала в точку – если она решила подобраться к Шведову, то действовать через его сына – беспроигрышный вариант.
В приемной трезвонит телефон.
С досадой закусив щеку изнутри, я вынуждена уйти из кабинета директора. Заметят или нет мое отсутствие? Почему–то кажется нет. Медведь и Леся "знакомятся". Даже Матвей не зовет плачем.
Беру трубку надрывающегося телефона.
– Алло? – без энтузиазма.
Черт, не так! Приветствие! Меняю интонацию:
– Компания "МиКо", приемная господина Шведова, Анастасия, добрый день!
– Шведов на месте?
Тот же нервный мужик, что звонил несколько раз с утра, доставал поисками Михаила.
– В данный момент он занят…
– К черту занят! – грубо перебивают меня на том конце трубки. – Срочно дай его мне!
Еще один неадекват.
– Простите, как вас представить?
– Скажи Беляев. Он в курсе.
Переключаюсь на кабинет директора. Гудки и нехотя:
– Да?
– Михаил Иванович, тут вас Беляев разыскивает. Говорит, срочно.
В трубке тишина, а мне кажется, что Шведов так матерится – молча, но вычурно.
– Соедини, – басит наконец.
Переключаю, а дальше не знаю что делать – в кабинет идти или на месте оставаться. И все–таки остаюсь. Растеряно оглядываю стол – надо бы чем-то заняться, но чем?
Прислушиваюсь к тому, что за директорской дверью. Ничего не слышно.
А через минуту подпрыгиваю на месте от резко распахнувшейся двери.
Несколько секунд смотрим со Шведовым друг на друга. Глаза его еще более темные, чем до этого. Жуткие и злые. Лицо напряжено, желваки ходуном ходят.
Кидает отрывисто:
– Олеся принята. Я на встречу. Матвей на тебе до вечера. Приеду, заберу.
Не успеваю открыть рот, чтобы сказать "понятно", как Шведов в два шага покидает офис.
– Настька! Вот это мужик! С большой буквы мужик! Какие габариты! Какие плечи! Какой он вообще… М–м–м! Мечта!
Леська, с блаженной улыбкой и зажмурившись, кружится по приемной, пока чуть не сшибает собой стеклянный шкаф.
– Леся! Олеся! – окрикиваю счастливицу. – Где Матвей?
– Ой, – пьяно улыбается подруга, обмахивая лицо рукой.
Я бегу в кабинет директора.
– Матвей! Матюша? – обвожу пустое помещение взглядом. – Ты где? Это я, Настя.
В груди что–то падает до самых пяток, а потом мозг включается. Не мог пропасть ребенок из офиса. Окно высоко, дверь была всегда закрыта. Да и мимо меня ни одна мышь не проскочит.
Торопливо подхожу к директорскому креслу, заглядываю под стол.
– Спрятался, зайчик? – облегченно падаю на царский трон. – А я так испугалась! Иди ко мне? – тяну руки к мальчику.
Матвей чуть мешкает, а потом вылезает. Глазки грустные, уголки губ опущены. Как еще не плачет, ведь бросили мальчика и отец, и няня.
Сажу его себе на колени, прижимаю головенку к груди. Кутаюсь в тот самый необычно приятный мужской запах, успокаиваюсь сама.
– Вот так, – поглаживаю маленького по спинке, ручкам, – все хорошо. Покатаемся?
Отталкиваюсь ногой и слегка прокручиваюсь на кресле в одну сторону, потом в другую.
Безответственность отца поражает. О чем он думает вообще? А Леська? Он же ее няней утвердил, а она бабочкой порхает, забыв о назначении!
– Ребе–енок! – подбегает к нам веселая Леська и крутит наше кресло сильнее. – Ты не представляешь какой у тебя папка! Он такой большой! Такой брутальный и… большой!
Пфф… Нашла кого в кумиры записать. Тоже мне – Мото-Мото. Сказать бы Никольской прямо все, что я думаю об этом спектакле, но при ребенке нельзя.
– Леся, не крути нас так сильно! Голова закружится!
С трудом сдерживаю непонятно из–за чего возникшее раздражение. Хотя понятно. За Матвея обидно. О нем опять никто не думает.
Леська оставляет нас в покое и, танцуя, обходит стол вокруг. С восторгом ведет пальчиками по поверхности мебели, будто это ей только что подарили. Так и хочется накормить ее лимоном, жаль не купила.
– Леся, сядь! – хмурясь, киваю ей на стул напротив.
– Матюша, – заглядываю мальчику в глаза, пока одурманенная Медведем Леся наконец падает на стул и кладет голову на руки, – помнишь нас уговор? Ты – маленький зайчик, я – добрая фея, твой папа – заколдованный принц. А Олеся – моя подруга и помощница, она будет твоей няней у вас дома. Хорошо?
Подумав, Матвей кивает.
– Смотри какая она красивая. А еще она добрая и веселая. Ты ее слушайся, ладно? – Расчесываю его светлые волосы пальцами. – А я ей буду помогать. Звонить и спрашивать, как поживает мой маленький зайчик. И если что–то будет не так, я обязательно приду на помощь. Вот видишь, Матвейка, у тебя теперь есть две феи, твои подружки. Теперь тебе просто некогда будет плакать, верно?
– Конечно, некогда, малыш, – подхватывает Леся. – Сегодня же вечером я приеду к тебе, и мы будем играть в прятки и читать сказки. Ну все, – подруга встает, – я домой за вещами, а потом в берлогу к маленькому медвежонку и его огромному папе Медведю, да же, Матвей?
– Лесь, ты серьезно? Ты хочешь бросить агентство, наработанных клиентов и поселиться у Шведова? Ты же с детьми не общалась, у тебя опыта нет! Ты уверена, что справишься?
– Опыта ни у кого нет, он приобретается. А с Матвеем я найду общий язык, считай, уже нашла. В крайнем случае, тебе позвоню, – подруга смеется. – А насчет агентства – оно никуда не денется и вполне может работать без меня, зря я, что ли, штат набирала? А мне надо о себе подумать, о будущем. Мне кажется, мы с Михаилом будем замечательно смотреться вместе.
– Но у него ребенок, Олеся! Тебя взяли на должность няни, а не невесты!
– Насть, я тебя умоляю. Твой шеф оказался классным мужиком. Я не я буду, если не сделаю из него ручного мишку. А Матвей мне поможет.
– Ручного мишку? Из Шведова?
Хлопаю глазами. Я не узнаю свою подругу!
– Ну или хомячка.
– Леся! – нет слов достучаться до благоразумия Никольской. – Тебе ребенка поручили. Он – твоя цель, а не его отец–хомячок!
– Да–да, я помню, – она отмахивается. – А еще Миша сказал, что Матвей у него временно, пока его биологическая мать не найдется. Ну все, мне пора, а то не успею чемодан собрать.
– Подожди, а адрес ты знаешь?
– Шведов дал. Он такой душка.
– Сумасшедшая! Лесь, я не понимаю, что ты в нем нашла? Он же… Он… – на пару секунд закрываю ладонями уши Матвею, – Медведь! – вкладываю в это слово все свое не радужное представление о Шведове.
– Вот именно! Медведь! Лапочка! – лучится Леська.
– Капец какой–то, Лесь. Мы как будто разных людей с тобой повстречали. Я же тебе писала, – понижаю голос и опять закрываю ушки Матвея, – как Михаил на родного сына орал утром. Он больной на всю голову, деспот и тиран!
– Ты преувеличиваешь, Насть, переволновалась, вот и наговариваешь. А вообще это же здорово, что вы друг другу не понравились, а то ревность, обиды, проклятия… А тут твоя подруга себе будущее устроит, разве ты не рада?
– Рада… То есть чему радоваться? Между вами еще ничего нет.
– Будет, – подруга преисполнена энтузиазмом. – Все будет! Пока, – Леся целует меня в щеку. – До вечера, котенок! – с улыбкой пожимает пальчики Матвея. – Не скучайте тут!
Никольская скрывается за дверью, а я в какой–то степени рада, что Матвей не говорит и не сможет мне задать вопрос: а что это вообще было? Потому что ответа на него у меня нет. Успокаивает хотя бы то, что с Леськой я хорошо знакома и она не посмеет малыша обидеть или что–то сделать не так. Уж я–то с нее спрошу как надо при случае. А со Шведовым пусть сама разбирается. Не думаю, что этот тип с похотливым взглядом настроен на серьезные отношения. Хотя мне до его личной жизни нет никакого дела. Лишь бы мальчик не страдал без внимания.
– Пойдем ко мне в кабинет? – предлагаю Матвею и получаю в ответ кивок с улыбкой.
Мы идем с ним в приемную. Малыш успел проголодался и тут как раз пригодилась шарлотка из кафе. Скормив ее ребенку и напоив его чаем, думаю, чем бы нам заняться, чтобы скоротать время до вечера.
Придумала!
Глава 9. Михаил
Распахиваю дверь приемной, делаю шаг внутрь. В лицо летит бумажный самолетик. От неожиданности останавливаюсь, зажмуриваюсь, отклоняю голову. Самолетик ударяется об косяк и падает мне под ноги.
Осматриваюсь. На полу как минимум два десятка белых бумажных самолетиков, свернутых из листов А4, а в руках у стрекозы еще один недоделанный. На столе открытая пачка "Снегурочки".
– Ой, – таращит глазищи стрекоза.
Озорной огонек меняется на испуганный. Как и у Матвея, который до этого момента бегал по кабинету, подбирал самолетики и тоже их запускал. Как умел – себе под ноги.
– Это что за кладбище упавших самолетов? – хмурясь, киваю на беспредел на полу.
Молчат оба, замершие. Или замерзшие.
– Ой, мы тут это… Я сейчас соберу, – отмирает девчонка, бросает недоделанный самолет на стол, подскакивает и метеором начинается носиться туда–сюда, собирая с пола оригами и отправляя их в мусорную корзину.
Матвей спрятался по другую сторону стола секретарши, одна макушка белобрысая торчит и глаза кругло–зеленые.
Пока девчонка суетится под ногами, успеваю поднять с пола два самолета, осматриваю "конструкцию". Усмехаюсь. На крыле ручкой цветочки нарисованы.
– Детский сад, штаны на лямках, – хмыкаю.
Опускаю глаза вниз и встречаюсь взглядом с огромными, синими с примесью зелени. Девчонка передо мной на коленях застыла с ворохом самолетиков в руках, смотрит на меня снизу вверх. Ротик приоткрыт, щеки покраснели, сама дышит волнительно. То ли запыхалась, то ли возразить хочет. Волосы черные по плечам рассыпаны. Те самые цвета воронова крыла, что я уже хотел сегодня сквозь пальцы пропустить, на кулак намотать.
И эта картинка вкупе с ее взглядом навевает кадры из совсем другой оперы – под цензом "только для взрослых". Лишает дыхания, голоса, рассудка. Кипятит кровь в венах и лавиной гонит ее к паху.
Так меня еще не встречали. Анастейша, млин. И ведь не играет!
Стрекоза скользит взглядом ниже по моей фигуре и видит произведенный ею эффект. Вспыхивает алым и резко поднимает глаза вверх. А в них недоумение сменяется смущением и страхом.
И в этот же момент вспоминаю, как мило эта девица сегодня также смущалась и краснела, когда я ей о размерах намекал… Она реально ни–ни, что ли? Это еще бывает в ее возрасте?
Черт! Что–то не о том я думаю. Стрекоза совсем не в моем вкусе. Вот подружка ее да – огонь! А эта…
Но меня прет от ее невинности и возникшего желания «поиграть» с новой игрушкой. До горяще-гудящего зуда в причинном месте.
Остановись, Шведов! Не до игр вообще-то!
Громко прочищаю горло. Дыхание кое–как выравнивается. В штанах все еще тесно, но хотя бы здравый смысл заработал.
Стрекоза, переливаясь всеми оттенками красного, часто–часто моргает, подскакивает, подбирая последний самолет, и не глядя на меня, бежит к урне.
– И вы хотите, чтобы "это" летало? – верчу в руках те два, что не успели попасть в утиль. Запускаю тот, что с цветочками. Через полтора метра он грустно и кособоко пикирует вниз.
– "Это" вообще–то летало! – С вызовом парирует девчонка.
И не скажешь по ней, что только что не знала куда деться от стыда.
Она забирает у меня из рук оставшуюся поделку и с обиженным видом комкает ее. Отправляет вслед за предыдущими в корзину и садится на свое рабочее место. Губы надула. Как маленькая. Смешная.
Если приглядеться, не такая уж и замухрышка. Вполне себе симпатичная девушка. Худовата, конечно, но как говорится, кости есть, а мясо нарастет.
Неприятный осадок от встречи с Беляевым начал вытесняться, растворяться, исчезать. Там, за дверью, нарисовалась проблема. Большая такая, стремная, почти криминальная. Здесь же, в моем офисе, без меня, еще несколько минут назад творилось такое беззаботное веселье, что думать о проблемах сейчас совсем не хочется, а вот вернуть развлекалово, отвлечься на безделушку – да, вдруг потянуло.
Вот здесь, в этой приемной, в которой, сколько я помню, всегда красовались лучшие девушки города, сейчас стало как никогда уютно рядом с несуразной девицей и маленьким ребенком. Так уютно, что к себе идти не хочется, и, поддаваясь порыву, беру стул, приставляю его к краю стола секретарши, сажусь.
Верчу в руках недоделанный летательный аппарат стрекозы.
– Не полетит, – резюмирую после короткого осмотра и откладываю в сторону. Матвей выглядывает и больше не прячется. Наблюдает за мной.
Тянусь через весь стол к "Снегурочке", чтобы вытащить новый лист. Секретарша вдруг шумно сопит, как будто втягивает воздух. Принюхивается, что ли? Ко мне?
Поворачиваю лицо в ее сторону, она тушуется и откидывается назад. В глаза не смотрит, а щеки опять красные–е…
И грудь ходуном ходит, внимание мое притягивает. Двоечка с натяжкой. Или пушапом? Склоняюсь ко второму. И чертовски хочется проверить. Аж в пальцах зудит, иголками покалывает.
Опять я не о том думаю!
Моргаю, скидывая морок. И почему мне так неудобно стоять? Ах да, я ж за листом потянулся для поделки и замер в полусогнутом состоянии над столом. А еще у меня штаны снова топорщатся, будто год бабы не видал.
Падаю на место с листом в руке. Надо заняться делом, а не фантазировать 18 плюс.
– Не женское это дело – самолеты строить, да, Матвей? – подмигиваю пацану. – Иди, буду учить как надо аэрогами сворачивать.
– Оригами? – неуверенно переспрашивает стрекоза.
– Аэрогами.
Матвей несмело обходит стол. Встает напротив. Упирается подбородком о столешницу. Гном такой. А любопытный. Наблюдает за моими руками, которые по памяти сворачивают лист по диагонали, выравнивают по левой стороне, разворачивают и делают то же самое с правой стороной. Сгибаю левый и правый края так, чтобы их концы заканчивались на месте предыдущих сгибов. В какой–то момент понимаю, что ловлю кайф, возвращаясь в детство, в школьный возраст, когда вот так с пацанами крутили самолетики и устраивали соревнования на переменах. Интересно, сейчас школьники умеют самолетики делать?
– Аэрогами – это одна из ветвей оригами. По–японски, кстати, это будет вовсе не аэрогами, а ками хикоки. Ками – это бумага, хикоки – самолёт.
Умничаю, да. Люблю производить впечатление на дамочек. Из–под ресниц наблюдаю за этими двумя. Они неотрывно смотрят на мои пальцы, которые почти закончили «строительство». У девчонки так вообще восторг какой–то детский в глазах, а Матвей будто впервые видит, как делается бумажный самолет. И я не уверен, что мое "ками хикоки" они слышали.
– Ну вот, почти готово. Так, регулируем крылья на уровне 160 градусов, заднюю часть крыльев немного загнем вверх, чтобы самолет летел дольше.
Кручу в руках свое произведение. Не подвели пальчики, сделали на совесть.
– Ну что, пробуем?
Матвей, приоткрыв рот, взмахивает ресницами – пробуем.
– Хочешь сам? – протягиваю ему самолетик.
Машет головой из стороны в сторону, отступает от стола. Боится.
– Тогда я.
Плавным взмахом руки пускаю самолет.
– Ух ты–ы, – пищит стрекоза, наблюдая за планером.
Самолет летит через всю приемную, заворачивает и возвращается, плюхаясь на ее стол, ровнехонько по середине.
– Так–то! Мастерство не пропьешь! – хвастаюсь, выпячиваю грудь.
Матвей смеется. Смеется, млять! Я первый раз за три дня слышу его смех! Заливистый, красивый, по–детски заразительный, от которого тоже хочется смеяться, причем просто так. И я улыбаюсь. Настя тоже смеется, глядя на ребенка, а потом переводит взгляд на меня…
Она думает о том же самом?
– Еще запустим? – спрашиваю осторожно Матвея, чтобы не спугнуть веселье ребенка.
Показалось, что вот-вот… Но вместо ожидаемого из уст ребенка "Да" или чего-то подобного мы получили только восторженные широко распахнутые детские глазенки и частое кивание головой.
Не вышло добиться от пацана словечка, а я так надеялся, что он заговорит. Узнать от него адрес матери или хотя бы фамилию вряд ли бы получилось, но вдруг?
Протягиваю ему свой самолет.
– Теперь ты давай, Матвей.
Мешкает, не берет.
– Иди ко мне, научу.
Матвей, стрельнув глазенками в стрекозу и получив от нее одобрение, подходит.
– Вот, смотри, – зажимаю пальцами самолетик. – Чтобы полетел наш самолет далеко–далеко, держи его вот здесь, видишь, самая толстая часть? И плавно ускоряй при запуске. Вот так, – показываю движение. – Ну–ка, пробуй.
Передаю Матвею самолетик, настраиваю его пальчики на нужную часть и показываю рукой направление.
– Давай!
Он бросает самолет, тот летит не дальше метра и шмякается на пол. Ребенок смотрит на нас со стрекозой – правильно? Стрекоза чуть ли не в ладоши хлопает – радуется.
– О, круто получилось! – с натяжкой хвалю парня. – А давай вот так?
Поднимаю самолет, подхватываю Матвея на руки, сажу на плечо.
– Держи, и как я учил. Запускай!
С высоты моего роста самолет летит намного дальше и падает на пол по другую сторону стола.
– Ура! – визжит стрекоза и все–таки хлопает в ладоши. – Матюша, молодец! У тебя получилось!
А я будто ни причем. Но пацан довольный. Опускаю его на пол, и он бежит поднимать самолет.
Падаю на стул. Дальше малой сам тренируется бросать самолет. Берет по–своему, кидает как хочет, но радости полные штаны при этом.
– Как мало надо счастья детям, – замечаю с усмешкой. – Всего лишь бумажный самолетик.
– Детям нужна в первую очередь любовь родителей и внимание, – как бы между делом бросает стрекоза, следя за ребенком. Ведь явно камень в мой огород.
– А ты злюка.
– Я? – возмущенно зыркает. – Я на детей не кричу.
Несколько секунд ведем с ней бой глазами. Открываю рот, чтобы возразить, что–то объяснить, оправдаться. Закрываю. Она сдается первая, отводя взгляд, и отворачивается. А проигрываю в этом бою я.
Стрекоза права. Пацан не виноват, что я не люблю и не хочу детей. Надо подстроиться под ситуацию, дождаться кукушки–потеряшки, и все встанет на свои места, вернется моя прежняя спокойная жизнь. Ну еще с Беляевым порешаю, и точно будет лафа.
– Слушай, – спрашиваю тихо, – меня вот вопрос мучает. Что ты такого сказала пацану, что он успокоился?
Заулыбалась, а сама с Матвея глаз не сводит.
– Ничего особенного, – пожимает плечами.
– И все же? Давай, колись, мне же надо тоже как–то с ним дружить.
– Я сказала ему, что вы заколдованный принц, и кричите, потому что не умеете быть добрым…
Да ну?
Ну… в общем–то… да, с детьми не умею.
– … Я – добрая фея, его друг, а Олеся – моя помощница.
– М–м. Так просто? А я голову сломал, думал, он сам… привык…
– Теперь мой вопрос, можно?
– Валяй.
– Где его мать? – продолжает следить за мальчиком.
– Не знаю, – не вижу смысла утаивать и отвечаю, как есть, также не повышая голоса. – Пришла, оставила, сбежала.
– Как сбежала? А сын?
– А он ревет. Ревел. Все три дня.
Девушка медленно переводит взгляд с расширенными зрачками на меня. Милая улыбка исчезает.
– То есть, вы знакомы с Матвеем всего три дня?
– Да.
– И вы не знали, что все эти годы где–то рос ваш сын? Без вас?
Ну началось. Сейчас начнет нотации читать и меня виноватым выставит. Настроение стремительно падает.
– Не знал.
– Или не хотели знать? – нехорошо так щурится. Опять субординацию не соблюдает.
– Не знал, – психую.
Вижу – не верит. А мне какое дело – верит–не верит? Тоже мне – следователь, устроила тут допрос.
– И не хотел знать! Мы с его матерью обо всем договорились еще пять лет назад. Она обещала, что сделает аборт. Все! Больше мы с ней не пересекались. Не смотри на меня так! – взрываюсь. Второй раз в жизни ору шепотом, чтобы не привлекать внимание мелкого. Первый был с его матерью и сейчас вот опять. А лишняя минута тишины с его стороны как бальзам на сердце. – Это было обоюдное решение, я не знаю, с какого перепуга она передумала и родила.
– Вы могли бы хотя бы поинтересоваться ее будущим! – шипит.
– Мы расстались!
– Это не снимает с вас ответственности!
Опять колючки свои дикобразьи выставила, дай волю – ядом напитает, чтобы всадить в меня все до единой.
– Черт, ты че такая трудная, а? Мне это было не надо! И до сих пор не надо! Я вообще сомневаюсь, что он мой сын. Тест ДНК не делал.
– Почему? – ошарашено.
Вот что "почему"? Почему не надо или почему тест не делал? Хотя ответ на все вопросы один.
– А зачем? Мать найдется, заберет сына. Все.
Откидываюсь на спинку стула. Устал. Тереблю пальцами переносицу, массирую веки. Мне бы поспать нормально, а я тут претензии выслушиваю как от всех матерей мира.
Секретарша смотрит непонимающе и убивающее одновременно. Глаза синие с примесью зеленого. Не понять какого оттенка больше. И при этом холодные. Жесткие.
И почему ей не все равно? Могла бы проглотить и успокоиться, если на этом месте хочет остаться, а она даже понравиться мне не пытается! Ни как женщина, ни как помощница.
Матвей подбежал к девчонке, дернул ее за локоть. Она переключилась на гнома.
– Что, Матюш? – голос дрожащий, но все равно ласковый.
Глушу в себе гадское чувство собственного ничтожества. Я такой, какой есть. Все. Точка. И на то, что думает о моей ситуации эта пигалица, мне глубоко плевать! Раздула тут трагедию на пустом месте.
Пацан всовывает ей в руку самолет.
– Ты хочешь, чтобы я тоже его запустила?
Малой ошалело кивает несколько раз.
Девчонка поднимается со своего места, запускает планер, он летит плавно до дальнего угла приемной и там падает. Гном бежит за самолетиком, а эта садится, закрывая лицо руками, прячет слезы. Ну пипец.
– Стрекоза! Эй! – Касаюсь ее руки. – Ну хватит. Он же увидит. Щас тоже заревет.
Отмахивается. Касания ей мои противны. Лучше бы боялась. Хотя бы как начальника.
Прочищаю горло. Вот так и говори с секретаршами по душам. Сразу врагом народа станешь.
– Стрекоза! – повышаю голос.
Ну вот, эффективно. Убрала руки. Смотрит прямо, хоть и неприязненно. Ресницы мокрые, глаза блестящие. С ненавистью на дне.
– На подругу твою, Олесю, положиться можно? – Спрашиваю холодно. – Как няню?
– Д–да, – моргает часто. – Она хорошая. Добрая. Вы ей только скажите, что нужно делать, она справится.
– Окей. Матвей, собирайся, нам домой пора. С другой феей поедем знакомиться.
Пацан подбирает с пола только что пущенный самолетик и стоит в нерешительности.
– Хочешь, забирай самолет с собой, – предлагаю варианты, – хочешь, здесь оставь. Я еще наделаю, если надо.
Матвей обходит стол и кладет аэрогами перед стрекозой.
– Это мне? Спасибо, Матюшка! Он будет лежать здесь, – самолет перемещается на подставку под экраном монитора, – я буду смотреть на него, думать о тебе и посылать солнечные лучики. Да, мой хороший?
Ребенок кивает, будто он именно этого и хотел, а девчонка прочитала его мысли. Она обнимает его, что-то нашептывает на ушко, а он в ответ обвивает ее ручонками за шею крепко–крепко, как родную.
Что малой в ней нашел? Он ее знает всего несколько часов, а уже люблю-не могу. Я с ним три дня возился, а кроме слез и рева ничего.
И я не ревную его к ней, нет. Мне все равно.
Глава 10. Михаил
– Так значит, да? Заколдованный принц, да?
Нервно барабаню по рулю, стоя на светофоре. Как назло собрали все красные по дороге домой.
– А она, значит, добрая фея. Ну–ну, – в груди кипит. – Добрая, ага. Да ей дай автомат, мокрого места не оставит!
Не могу успокоиться. Руль трещит под пальцами, вот–вот раскрошится. Колбасит меня не по–детски. Дерзкая стрекоза вывела из себя. И чем? Не столько вопросами и обвинениями, сколько взглядом своим сине–зеленым. Острым, колючим, убийственным.
И откуда она такая взялась на мою голову? Где я нагрешил, когда?
Смотрю в зеркало назад.
Да ладно!
Серьезно?
Матвей воробышком сидит на заднем сиденье авто. Молчит. Иногда вытягивает шею, смотрит в окно, а в основном лупает вперед, на панель приборов. Подсветка панели отражается в его горящих интересом глазенках, а я подсматриваю за ним в панорамное зеркало, пока стоим.
Внимание привлекает стоящая в левом ряду машина. К заднему стеклу прилипла черноволосая девочка. На вид постарше Матвея. Нос сплющился в свинячий пятачок, языком по стеклу елозит. Меня передергивает от брезгливости. И такие детки бывают? Хорошо, мой не такой дурачок.
– Фу, Матвей, ты так не делай, – киваю на девочку.
Сравнивая детей, расслабляюсь – не такой уж у меня плохой вариант. Тем более временный.
Загорается зеленый, и наш ряд наконец–то трогается. Девочка успела облизать половину окна. И куда родители смотрят? Какое счастье, что они свернули к торговому центру.
– Надо тебе автокресло купить, да, Матвей? Завтра заеду, куплю, а то сегодня что–то сил нет. Я с тобой две ночи не спал.
С тё… девушками я и две, и три ночи могу не спать и при этом бодрячком, но ребенок – это совсем другой квест. Изнуряющий, выматывающий, опустошающий. Или это только с Матвеем? Другие же как–то живут с детьми, фанатеют от них, еще заводят.
– Матвей, у тебя сестра или брат есть?
Молчит.
– Вот и у меня нет. Но тебе все равно больше повезло, чем мне. У меня и мамы нет, и папу не знал никогда. С тетей жил… Нет, так–то тетя Наташа хорошая, добрая, уж я ей нервишки помотал как надо, – усмехаюсь, вспоминая, как гоняла она меня веником после родительских собраний. – Надо вас познакомить, и будет у тебя еще и бабушка.
Не умею быть добрым, говоришь? – мысленно обращаюсь к помощнице. – Это мы еще посмотрим!
– А хороший из тебя собеседник, Матвей. Очень ценное качество в людях – слушать других.
Встречаемся взглядами с ним в зеркале. Улыбаюсь ему и внезапно подмигиваю.
– А тебе, я смотрю, понравилась стрекоза, да? Как думаешь, сработаемся с ней?
Сжимается гном, прячется от меня за спинку кресла.
– Ладно, посмотрим еще пару дней, может, и выйдет из нее стоящая секретарша. И кстати, – усмехаюсь, – с Олесей аккуратнее. Не беси ее, а то сбежит подружка, фея твоя расстроится. Окей?
– Окей, – отвечаю за пацана.
Вскоре въезжаем во двор, паркуюсь.
– Вот видишь, пока болтали и доехали быстро, несмотря на пробки. Вдвоем же веселее, да? О, а нас уже еще одна твоя подружка ждет.
Возле подъезда, пружинисто перекатываясь на широкой подошве белых брендовых кроссов, в голубых джинсах и свободной футболке с принтом в виде серебряной паутины, стоит Олеся. Рядом с ней чемодан на колесиках. Девушка скучающим видом медленно пролистывает что–то в телефоне тонким изящным пальчиком. Смею предположить, что читает статьи о детях.
– Ну что, идем знакомиться?
Выхожу из машины, отстегиваю Матвея, помогаю ему вылезти. Серьезный парень. Кряхтит смешно. А утром орал как резаный.
– Сам пойдешь или на мне поедешь? – спрашиваю.
Отворачивает головенку.
– Ладно, сам так сам, но руку давай.
Матвей руку протягивает. Идем к подъезду. А все–таки молодец стрекоза, нашла подход к ребенку, уговорила слушаться и не капризничать.
– Давно ждете, Олеся? – подходим к девушке.
– Нет, что вы, – расплывается лучезарной улыбкой. Мажет по Матвею и снова улыбается мне. – Минут пять всего.
– Мхм, – не отвечаю на улыбку. Сейчас на флирт не настроен. – Принимайте объект, – передаю ей руку Матвея, сам беру чемодан няньки. – Прошу, – набираю код, открываю дверь, пропуская вперед дамочку.
Духи у нее сладкие–сладкие. Как и она сама вся. Идет по лестнице впереди меня, Матвея ведет, а задница ее круглая, джинсами обтянутая, у меня перед глазами туда–сюда.
И все равно такого впечатления, как сегодня в офисе было, не производит. Или я устал, или настроение не то. И понятия не имею, как теперь 24/7 жить с посторонней женщиной в своей квартире. Одно дело на ночь пригласить, а тут постоянно. Ну или до того времени, пока мать пацана не найдется. Скорей бы уже.
– Нам сюда, – торможу у своей двери, открываю, пропускаю вперед парочку. – Проходите, осматривайтесь, привыкайте. Матвей, не стесняйся, покажи няне, где у нас что.
Эти двое проходят в гостиную. Олеся осматривается, улыбается. Наблюдаю за ней исподтишка. Девочка, конечно, красивая. Цену себе знает и подает себя выгодно. Интересно, почему в няни? Побеседовать у нас путем не вышло, то и подкупило, что интерес к ребенку проявила, а он типа одобрил.
– У вас уютно, Михаил Иванович, – Олеся отвешивает комплимент. – И светло, и просторно. Ничего лишнего. Я тоже за минимализм в интерьере.
– Мхм. Можно просто Михаил и на ты. Так, Олеся, вот твоя комната, – закатываю чемодан новой жилички в свободную спальню. Иду к другой. – Здесь Матвея поселим. Там, – указываю на еще одну дверь, подальше, – моя. Неприкосновенная, – акцентирую внимание на важной детали. – Без разрешения не входить, без меня не шариться.
– Само собой, шеф, – кокетливо соглашается нянька.
А вот этого не надо. Вопросительно поднимаю бровь, Олеся понимает, что перегнула. Скромно потупила глазки. И все-таки играет. А подруга ее нет. Стрекоза отбила все желание на игры реагировать. Одним взглядом растоптала мое ЧСВ, изрекошетила.
– Все, располагайтесь. Матвей, – присаживаюсь перед пацаном на корточки. – Ну, ты это… не ори, ладно? Олесю слушайся. Не подводи Настю. Окей?
Таращит глазенки, ресницами длинными хлопает, но кивает.
– Вот молодец. Ну все, беги, развлекай свою фею, – поднимаюсь и хочу побыстрее слинять к себе. Выспаться, а потом уже думать что дальше.
– А–а… Михаил, – останавливает меня Олеся, – что входит в мои обязанности?
– Ах, да. Следишь за ним, – показываю на ребенка, – круглосуточно. Кормишь, поишь, играешь. Купание там, прогулки тоже. Что еще детям надо я не знаю. Ты же няня, ты и думай.
Резковато получилось. Зато границы дозволенного очертил. Не с порога же ее в кровать тащить. И вообще надо разборчивее становиться в связях. Олеся может, как и все, быстро наскучить, а Матвей у меня неизвестно как долго пробудет, так что надо пока с горизонтальными отношеньками с нянькой повременить.
Разворачиваюсь и ухожу к себе в комнату. Заваливаюсь в кровать прямо в одежде. Какое–то время прислушиваюсь что там за дверью, но все тихо.
Мыслями возвращаюсь к разговору с "доброй феей". Глазищи эти… с ненавистью. Так и мерещатся, в какой угол ни гляну. Везде они.
Вот же… пигалица. Прямая и бесстрашная. Но именно это мне в ней и понравилось. А еще вспоминаю реакцию ее и свою, когда она передо мной на коленях стояла. Эх, сюда бы ее, да позицию на репите до рассвета… Ну и что, что Настя не в моем вкусе. Это я сразу ее не разглядел, а так вполне симпатичная. Натуральная.
Незаметно проваливаюсь в сон.
Где–то на задворках сознания слышу стук в дверь, но сил отреагировать нет.
Глава 11. Настя
Мечусь по дому весь вечер, не могу найти себе занятие. Мысли заняты Матвеем и Лесей. Как они там? Нашли общий язык, подружились? На Медведя мне плевать, а вот малыш и подруга…
Голова начинает болеть от бесконечных взмахов. Прогоняю из нее непристойные картинки с участием Леси и Медведя и брошенного, залитого слезами Матвейки. Нет-нет, не может такого быть, должно же благоразумие быть у взрослых? Морщусь, вспоминая похотливый взгляд шефа на Олесю. Кобелина! Лучше бы о ребенке заботился, а не под юбки заглядывал.
Десятый раз хватаюсь за телефон, жду звонка или смс от Леськи. Что, сложно, что ли, ей поделиться впечатлением от новой работы?
Не звонит, не пишет. Я в который раз набиваю текст и стираю. Почему у меня ощущение, будто я влезаю в другую семью, и мои звонки и смски могут повредить чужим отношениям? Как глупо, убеждаю себя, никакой семьи нет и в ближайшее время не предвидится, а червяк сомнений гложет и гложет.
Но я же могу узнать как там Матвей? Если он плачет, то я попробую его успокоить по телефону. Он же меня слушал сегодня. А если я смогла с ним договориться, то и Леська сможет.
Аааа! Что делать?
– Настька, ужин скоро? – кричит из комнаты Женька.
Ужин!
Хватаю из шкафчика первую попавшуюся пачку крупы. Это оказывается рис. Пачка выскальзывает из рук и шмякается на пол. Рис рассыпается, я падаю на колени, чтобы собрать его. Рисинки высыпаются из пальцев. Не могу понять, что я делаю и что надо сделать с этой кучкой. Сижу, туплю.
Женя притопал на шум, заполнил собой половину кухни.
– Систер, ты чего?
– Ничего. Вот, – растерянно развожу руками, указывая на катастрофу с крупой.
– М–м.
Брат, подхватив меня под колени, легко отрывает от пола и усаживает на табуретку. Сам поднимает пачку с оставшимся рисом и в два счета собирает рассыпанный.
Бросив на меня мимолетный взгляд, вытаскивает вторую табуретку, садится напротив.
– Рассказывай.
– Что?
– Все. Что случилось?
Пожимаю плечами.
– Ничего.
Хватаю со стола бумажную салфетку, нервно тереблю краешки.
– Мне не ври. Я же вижу, на тебе лица нет. На работе что–то? – Рука брата тянется к салфетке, спасая несчастную. – Обидел кто?
Женька взрослый такой. Совсем недавно был застенчивым прыщавым подростком, а сейчас передо мной сидит молодой симпатичный мужчина. И сильный, между прочим. Как пушинку поднял меня с пола. А сейчас этот молодой человек готов выслушать загоны старшей сестры. Внимательный взгляд серо-голубых глаз сканирует мое лицо. А я думала, ему кроме игрушек ничего больше не интересно в этой жизни.
– Сегодня я познакомилась с шефом и его сыном.
– И?
Беру новую салфетку.
– Мальчик маленький, никому не нужный, плакал…
Женька не понимает ничего, но и не торопит меня. Знает, что расскажу, надо только дать время. Края салфетки превращаются в неровную бахрому.
– Он даже отцу не нужен. Мать его бросила… – стираю тыльной стороной ладони слезинки. – Я с ним весь день… кормила, играла… А потом мы с Медведем…
– С кем?
– С директором. Его Михаилом зовут, а за глаза Медведем. Ну вот, мы няню мальчику выбирали и выбрали Леську…
– Леську? – Губы брата дёргаются в полуулыбку. Так всегда, когда я о Леське разговор завожу. – Никольскую, что ли? Она там каким боком оказалась?
– Я позвала. Она хотела на моего шефа посмотреть, а он ее няней для сына взял.
– И почему я не удивлен? – хмыкает. – Она у тебя вечно с приветом. Ну а ревешь–то ты чего? Ребенок с няней и отцом, чего волноваться–то?
– А вдруг Леська не справляется и Матвейка плачет?
– Так позвони.
– А если помешаю?
– Кому?
– Ну… Леське мой шеф понравился, она решила его охмурить.
– Пипец у тебя подруга.
Женька злится, психует, подскакивает на ноги, мечется по кухне из угла в угол.
Я всхлипываю. Что поделать, такая у меня Никольская.
– Или ты ревнуешь ее к этому Медведю? – брат тормозит.
– Что? Ты что несешь, Жень? Да он… Он… – вспыхиваю, задыхаюсь от возмущения. Как Женя мог так подумать? – Он Медведь! – рву салфетку в клочья, представляя на ее месте директора. – Чурбан бесчувственный! Он на сына собственного орал как ненормальный! Он гадкий. Он… Терпеть его не могу! Уволюсь завтра же, чтобы не видеть его!
– Ну все, все, завелась, – Женя выставил руки вперед, останавливая мой гневный речевой поток. В глазах подозрительные смешинки остались. – Просто позвони подружке и спроси как дела, окей?
– Думаешь?
– Уверен. Звони давай.
– А ужин?
– Насть, давай я пельмени сварю?
Пельмени – Женькина слабость. С бульоном, зеленью, сметаной он готов их есть круглосуточно. Иногда я леплю их сама, и тогда они улетают еще быстрее, чем магазинные. Я же их ем от случая к случаю. Не люблю вареное тесто.
– Ладно, вари. Мне как всегда восемь.
– Ага. А ты звони, а то так и будешь мучиться. Или мне позвонить? – стреляет глазами на лежащий на столе телефон.
– Нет, я сама.
Поддавшись на уговоры брата, набираю Леську. Пара гудков и она на связи. А я мямлю:
– Леся, ты у Шведова? Как дела?
– Настен, ага, у него я, – Леська отвечает горячим полушепотом. – Ты знаешь, круто! Квартира большая, шикарная. У меня отдельная комната, у Матвея тоже. Правда, сам Шведов ушел к себе и не выходит, что–то он не в духе приехал с работы, – я выдыхаю и слегка улыбаюсь. Кобелиная сущность гризли не такая уж пропащая, – а в целом все просто отлично, – продолжает делиться Олеська, – потихоньку реализую свой план. Я пока ужин готовлю. Планирую позвать Мишу оценить мои кулинарные способности. Буду действовать старым добрым способом – прокладывать путь к сердцу мужчины через его желудок.
Женька давит смешок на мой выразительный фейспалм – Леся ни о ком, кроме как о мужиках, думать больше не хочет?
– Олесь, подожди про Шведова. Нет, это конечно интересно, но я звоню по другому поводу, – голос мгновенно твердеет: – Как Матвей? Ты за ним следишь?
– Конечно слежу. Он со мной рядом. Сидит за столом, жует морковку, машинку катает.
– Дай ему трубку.
– Ты что? Он же не разговаривает.
– Зато я разговариваю, – подруга подтупливает, и это меня в ней раздражает. – Дай. Матвею. Трубку. И включи громкую связь, чтобы ответить мне, если нужно будет.
Леся включает громкую связь и кладет телефон возле Матвея.
– Матвей, Настя хочет тебе что–то сказать.
– Матюша, привет, мой хороший! Я так рада, что ты не плачешь. Ты же не плачешь?
– Он не плачет, – отвечает Леся.
– Какой ты молодец! Матвейка, а знаешь, что я придумала? Когда ты пойдешь спать, я позвоню снова и по телефону прочитаю тебе сказку на ночь. Хочешь?
Женька, насыпая в кипящий бульон приправу, закатывает глаза к потолку.
– Хочет, хочет, – отвечает Леся. – Насть, слушай, как здорово ты придумала с радионяней! Это просто супер идея! И Матвею очень–очень нравится, вон как головенкой кивает. Короче, я сейчас его покормлю, а ты позвони через часок и Матвей весь в твоем распоряжении.
– Ну что там? – спрашивает Женя, едва я отключаюсь. Стоит такой деловой у плиты, пельмени помешивает.
Классно смотрится мужчина, что готовит ужин. На кухне сразу так уютно становится и тепло. Правда, места маловато.
Интересно, Шведов умеет готовить? Я бы посмотрела.
Блин! И зачем я о нем вспомнила? Мне же он безразличен!
– Эй, систер? Че задумалась? Я спрашиваю, как там у Леськи дела?
– Ты же слышал! Все хорошо, – улыбаюсь широко и глупо. Так рада, что малыш послушал меня и доверился Лесе, а подруга хотя бы частично, но за ребенком присматривает. – Матвейка не плачет, Леська ужин готовит.
– Ага, а ты вместо нее будешь сказки ребенку читать, пока она к твоему шефу подкатывает?
– Э–э, ну да… Ну и что. Я же ради ребенка.
Оправдываюсь, а Женька снова закатывает глаза. И откуда у него появилась эта дурацкая привычка?
– Что?
– Систер, ты уверена, что все дело в этом маленьком мальчике?
– Конечно. Ты давай, не отвлекайся, пельмени посолил?
– А как же. Пару минут и будем хавать.
– Сказку пока ребенку выберу, – лезу в интернет.
– Давай–давай, Мэри Поппинс. Надеюсь, увольняться передумала?
– Передумала, – бурчу. – Тем более шеф премию обещал.
Вот то, что надо согласно настроению – "Мишка косолапый". Стихотворение в полной версии так и просится на озвучку. Оставляю закладку.
Проходит меньше часа и Никольская звонит сама.
– Все, Насть. Матвей поел, зубы сам почистил, умылся, и уже лежит в кровати, тебя ждет. Малыш, держи телефон, – слышу возню, – давай мы его тебе на подушку положим, а ты лежи, слушай Настю и засыпай. Спокойной ночи!
Леся оттараторила и, судя по тихому щелчку, ушла из детской.
– Матюша, я хочу тебе прочитать детскую сказку-стихотворение. Называется она "Мишка косолапый".
И я читаю ему строчки с выражением и на разные голоса:
Мишка косолапый, по лесу идет.
Шишки собирает, песенки поет.
Вдруг упала шишка, прямо мишке в лоб…
Запинаюсь на полуслове. Я бы с удовольствием сейчас кинула несколько шишек в лоб Шведову. Чтобы заколдованный принц с куском льда вместо сердца проснулся и вспомнил, как сам был маленьким и требовал внимания и заботы. Он сыну спокойной ночи хотя бы пожелал? Или он там с Леськой… беззаботно ужинает?
– Все, Настен, – слышу в трубке взвинченный голос подруги, – уснул ребенок.
– Как быстро. А ты что?
– Я? Я ничего. Папаша мальчика тоже дрыхнет без задних ног. Хотела на ужин его позвать, а он… Такой вечер испортил, – заключает с сожалением.
– Он говорил, не спал несколько ночей, – сама не знаю зачем оправдываю Михаила.
– Подумаешь! В его возрасте можно неделями не спать, – ворчит подруга, чем вызывает у меня улыбку. – Ладно, пойду тоже спать. Впереди твоего Медведя ждет горяченькое утро.
Только я хочу возразить, что Медведь не мой, как подружка отключается.
Утром я встаю бодрым и в хорошем настроении. Все–таки спать в тишине и ни о чем не думать – это кайф. Принимаю душ, а потом критически рассматриваю себя в зеркало. Запускаю пальцы в волосы, оттягиваю – отросли, а борода вообще как у бабая, скоро косы заплетать можно будет.
– Зарос ты, братец. Надо что–то с этим делать, – прищуриваюсь на свое отражение.
Одеваюсь и иду на кухню за порцией утреннего кофе, попутно набираю на телефоне номер знакомого барбера. Он берет трубку довольно–таки быстро, видимо, рабочий день тоже еще не начался.
– Привет, дорогой!
Приветствую Виктора как старого доброго друга и ставлю связь на громкую, кинув телефон на стол. Заряжаю кофе–машину, лезу в холодильник за колбасой и сыром.
– Мишаня, доброе утро! – Запел елейным, с яркими нотками женственности, голосом Витюша, чем вызвал у меня улыбку. – Ты давно ко мне не заходил, я уж грешным делом подумал, ты меня променял на другого.
Да, он "из этих" и ориентации не скрывает, но как барбер – он мастер от бога. Один раз попав к нему на стрижку, закроешь глаза на его цветность и в следующий раз станешь умолять его принять тебя снова. Лучшие салоны города пытаются заманить Виктора в свои стены, но он предпочитает салон попроще. Говорят, у салона есть таинственный "хозяин", но мне Витя как–то проболтался по доброте душевной, что этот салон его личный – подарок любимого.
– Ну что ты, дорогой мой! – отвечаю ему с улыбкой. – Как я мог! Как у тебя со временем сегодня? Сильно занят? Я бы заскочил.
– Миша, ты же знаешь, для тебя я всегда свободен, – Витюша не говорит, поет мелодичным голоском.
– Окей, тогда жди, скоро буду, – подыгрываю ему интонацией.
– Жду, жду!
Поворачиваюсь к столу, чтобы отбить звонок и встречаюсь взглядом с Олесей. Черт, я и забыл, что я не один в квартире.
Медленно, получая эстетическое удовольствие, оценивающе скольжу по девичьей фигурке.
Распущенные волосы перекинуты пробором набок. Косметики нет, личико чистенькое, кукольное. Кожа – персик, так и просится на язычок. Скулы высокие, острые, губки розовые, в меру увеличенные.
Спускаюсь ниже.
Черный шелковый халатик до колен поверх топика или комбинашки с завлекательным ажуром на груди. Тонкую талию подчеркивает широкий пояс. Ножки стройные с круглыми коленками и тонкими щиколотками. Босая. Пальчики с вишневым маникюром.
Очень… очень даже секси. Пятерочка за дресс–код.
Я бы эту Олесю схавал с утра. Но, увы, не сегодня. Раз я принял решение помариновать няньку и присмотреться к ней, то стоит придерживаться плана. А потому – хватит пялиться, Шведов, как кот на колбасу!
Резко поднимаю глаза с вишневых ноготочков до лица. Олеся все еще стоит на входе с широко открытыми глазами. Смотрит то на меня, то на телефон, молчит.
– Доброе утро? – поднимаю бровь, не понимая ее замешательства. – Что–то не так?
– А? Нет, – встрепенулась. – Я это… Я кашу хотела сварить Матвею, он скоро проснется.
– Мхм, вари.
Кофе–машина известила о готовности напитка. Наливаю кофе.
Уходить из кухни не тороплюсь. Присаживаюсь на подоконник. В одной руке чашка, в другой бутер.
– А на вас сварить? Будете?
Олеся теряется в моем присутствии. И выкает. Странно, а вчера была смелее.
– Нет, я привык так, – поднимаю руки с бутербродом и кофе, откусываю.
– М–м.
Олеся неуверенно идет к холодильнику, открывает и тут же мягко хлопает дверцей. Разворачивается ко мне.
– Я вчера ужин приготовила, хотела вас позвать, стучала…
– Уснул. Устал, – поясняю просто.
– Я так и поняла, – девушка жует нижнюю губу. Что–то спросить хочет, а не решается.
– А вообще не стоило, я дома не ужинаю. Мне достаточно завтрака.
– М–м.
Олеся снова "возвращается" к холодильнику, берет молоко. Покрутив упаковку в руке, ставит ее на столешницу. Исследует шкафчики на предмет крупы и посуды. Тянется к верхней полке. Халатик задирается, оголяя круглую подтянутую ягодичку. Щурю глаза, залипнув на аппетитную попку. Красота. Я б ее потрогал на предмет упругости.
Утро становится однозначно ярче и приятнее. А неплохая затея вышла с подружкой стрекозы в роли няньки. Может, достаточно помариновал? Пора показать, что у меня к ней интерес горизонтальный, вертикальный, полувертикальный и прочие позиции, тем более, как я понял еще вчера, Олеся и сама не против.
Кружка и бутер перемещаются на подоконник.
– Помочь? – подкрадываюсь к самочке.
– Ай!
Она отшатывается с испугом в глазах. Коробка с овсянкой выставлена вперед на вытянутых руках как щит.
Так себе защита.
Но поведение няньки подозрение вызывает. Что–то не так.
– Олеся, с тобой все в порядке?
– А? Да… нет… Испугалась.
Странная. Чтобы не пугать сильнее, возвращаюсь на подоконник, отпиваю кофе.
– Михаил, простите, вы гей? – резко на выдохе.
Закашливаюсь, подавившись кофе. От нехватки воздуха в легких в глазах мгновенно скапливаются слезы.
Чего?!
– Что ты спросила? – даже голос осип.
– Я слышала разговор…
А–а, с Витюшей…
Она подумала, что я и Виктор…? Я что – похож на п…?
Что я там хотел – замутить с Олесей? Поторопился.
Первая реакция – схватить эту курицу за плечи и хорошенько встряхнуть, чтобы думала, что ляпает и кому.
А потом…
Медленно отставляю чашку на подоконник. Смахиваю слезы.
– Заметно, да? – хлопаю ресницами.
– Вообще нет, – затараторила девчонка, выпучив глаза. – Хотя есть некоторые признаки. – Да ладно? – Мы с Настей думали, вы обычный мизантроп, а оказалось вы так скрываете свою ориентацию и играете на публику. Михаил, а это не лечится, да? – с надеждой и жалостью спрашивает девушка.
– Неа, – стыдливо опускаю глаза в пол, а сам внутренне ржу с этой штучки.
– Мне очень жаль. Правда, – Олеся подходит ближе, гладит ладошкой по плечу. И ведь верит!
– Олеся, ты же понимаешь, что это тайна? Я бы не хотел, чтобы об этом кто–нибудь знал. Я не готов к каминг–ауту.
– Да–да, конечно, Михаил, я никому, ни за что!
– Спасибо! – кладу голову ей на плечо, руки на талию. – Олеся, ты чудо! Если бы я был натуралом, я бы на тебе женился, честное слово!
Ни близость женского тела, ни сладкий–сладкий аромат Олеси уже не заводят. Младший Михаил со мной полностью солидарен – на недалеких девушек не реагирует.
– А вы стопроцентный гей, да? – няня хватается за любой ничтожный шанс посомневаться.
– Увы.
– Как жаль, – расстроено.
Вздыхаю глубоко и трагично. Такой актер пропадает!
– А как же Матвей?
– Это было пять лет назад… Я пытался…
– А… ну да.
– Ты же не расскажешь? – с надеждой заглядываю в глаза разочарованной девушке. А она ведь тоже не к ребенку в няньки хотела.
– Нет, я же обещала.
– Тогда будем считать, что ничего не было.
– Будем…
Через полчаса собираюсь на выход, проверяю все ли взял. Матвей несется из кухни в мою сторону, за ним нянька. Гном достает из обувницы свои сандалики, пихает в них ноги – левую в правый сандаль, правую в левый, торопится, с липучками непослушными возится, сопит напряженно.
– Эй, ты куда? – смотрю на его сборы с непониманием.
Матвей задирает головенку, смотрит на меня. Глаза большие, зеленые, с надеждой на что–то. И я должен прочитать его мысли? Как?
– Ты со мной, что ли, хочешь? – доходит до меня.
Кивает несколько раз.
Поднимаю глаза на Олесу – в чем дело? Не справляется? Та пожимает плечами, тушуется.
– Нет, брат, я на работу, а ты остаешься здесь, с Олесей.
Насупился гном, обиделся, плечи опустил. Присаживаюсь перед ним на корточки. За подбородок поднимаю его личико. Смотрит исподлобья, губы дует.
– Ну что ты там будешь делать, Матвей? А? Там скучно. Мне нужно работать, Настя будет мне помогать, ей тоже некогда тобой заниматься.
Олеся вспоминает, что она няня, и приходит на помощь:
– Матвей, а мы с тобой сейчас гулять пойдем. Во дворе я видела классную детскую площадку. Там качели есть, городок, горка.
– Вот видишь, у вас своя развлекательная программа, Олеся тебе скучать не даст.
Матвей разувается, срывается с места, только пятки сверкают. Пока мы с Олесей смотрим ему в след, не зная, что делать – то ли ждать, то ли за ним бежать, успокаивать, он возвращается. Подбегает ко мне и протягивает машинку. Ту самую, что ему Серега подарил.
– Это мне?
"Нет" – машет отрицательно. И опять взгляд – ты что, не понимаешь?
– Насте?
"Да"
А молодец, малой. Удивляет. Знает, как надо к барышням подкатывать.
"Это гены" – нашептывает внутренний голос.
Ну да, ну да. Если гены мои, то через десяток лет у меня будет серьезный конкурент.
– Ладно, передам обязательно. Я попрошу ее, чтобы она на обеде позвонила Олесе и поговорила с тобой, хочешь?
"Да"
– Отлично.
Жму ему руку как большому. В принципе, дети – не самые страшные существа на свете, особенно когда не орут.
Глава 13. Настя
– Настя, Насть, он гей! – истерично хохочет в трубку Олеська.
– Кто? Что? Ты о чем, Лесь?
– Шведов твой гей!
– Что за глупости, – фыркаю, – с чего ты взяла?
– Я сама слышала! Он с утра поехал на встречу со своим любовником. Слышала бы ты, как они ворковали. Михаил на громкую поставил, а я рядом была. И это… фу–фу–фу!
Молчу в шоке, не знаю что сказать. Не вяжется у меня информация с тем, что я видела и слышала. Какой же Шведов гей? Он же по юбкам! И Галя говорила, что с Дианой у него скандал был. Неужели для отвода глаз?
Да нет, не может быть. А как же его сальные взгляды на нянек и Леську? Игра?
– Насть, он наверное поэтому фотки свои не выкладывает, боится разоблачения.
– Лесь, я уверена, это какая–то ошибка. Отсутствие фоток в сети – это не показатель, а разговор… Я уверена, ты не так все поняла.
– Настя! Я его спросила!
– Что ты сделала?!
– Спросила гей он или нет. Прямо в лоб, чтобы не юлил.
О нет! Заче–ем? Полоумная!
– … И он признался, что да! Только, Насть, он просил никому не говорить.
– Господи, зачем ты мне сказала? Мне же с ним работать! Как я теперь на него смотреть буду?
– Ну прости–прости–прости! Мне нужно было с кем–то поделиться. Бли–ин, Насть, – заканючила в трубку Леська, – и зачем я к нему в няньки пошла? Вот кто меня просил?
– Ты не к нему пошла, а к Матвею. Как он, кстати?
– Матвей? Хорошо. Идеальный ребенок. Тихий. Сидит, мультики смотрит.
– Ты с ним поиграй, Лесь. Сказки почитай. Так, у меня звонок, позже созвонимся. И Лесь, никому – значит никому!
– Ага-ага.
Отбиваю звонок с Леськой, переключаюсь на другой, внутренний.
– Насть, идет твой, – говорит в трубку Роман Алексеевич, мужчина "в черном" с поста охраны.
Сегодня его смена и он сам спросил с утра, надо ли мне звонить, предупреждать о появлении шефа. Оказывается, бывшие секретарши практиковали. А я чем хуже? Я тоже хочу быть готовой к появлению Медведя. Тем более после вчерашнего нашего первого совместного рабочего дня сегодня не знаю чего от него ждать. А от Леськиной новости, что он нетрадиционной ориентации, я заранее смущаюсь. Михаил ведь наверняка догадается по моему лицу, что я в курсе. Нет–нет, я не гомофобка, просто… не верю, что Шведов такой.
– Спасибо, Роман Алексеевич!
Кладу трубку и не знаю, что делать дальше. В итоге сижу как в школе с прямой спиной, жду "директора школы".
А вот и он. Или это не он? Кто это вообще?
Модная стрижка, короткая стильная борода, сам весь свежий и благоухающий в идеально сидящем на могучей фигуре стальном костюме. И рубашка белая, боже, моя слабость – с расстегнутыми двумя пуговицами сверху, а там, под ней, кучерявятся черные волоски, м–м–м!
Темно–синие глаза Михаила сияют, будто он – победитель конкурса красоты. Небо и земля по сравнению с тем гризлеподобным человеком, что предстал передо мной вчера. Шикарный мужчина!
В груди у меня что–то подпрыгивает и ускоряется, сбивает дыхание и не поддается контролю.
– Привет, стрекоза! – Шведов обаятельно улыбается.
И даже это его дурацкое прозвище, каким он наградил меня вчера, сегодня звучит необычно мягко и больше похоже на комплимент.
Надеюсь, он не потому такой добренький, что Леся рассказала мне его тайну, и он предположил, что я теперь тоже в курсе? Мне кажется, меня даже спрашивать не надо, на лице все написано.
Вместо того, чтобы идти мимо в свой кабинет, директор подходит к моему столу и присаживается на край.
С трудом заставляю себя дышать ровно в его неожиданно близком присутствии.
– Здравствуйте, Михаил Иванович, – сдержанно улыбаюсь, старательно не подавая вида, что у меня ладошки вспотели от необычного волнения и внимания. – Вас не узнать.
– Хорош, да? – крутит лицом во все стороны, позволяя разглядеть его с разных сторон.
– Ну да, хоть сейчас на обложку.
От запаха его туалетной воды хочется закрыть глаза и покайфовать какое–то время, летая в эйфории. Готова простить ему все вчерашние косяки и неадекваты.
– Правда? Польщен, – светится ярче самовара.
Смотрю на Медведя, ведь играет! Нормальный он. Для чего тогда Леське про ориентацию наплел? Раскусил ее с идеей охомутать его? Неужели она ему не понравилась? Как Никольская могла не понравиться? Чего ему не хватило в ней?
– Кстати, это тебе. Угадай от кого.
Кладет передо мной маленькую игрушечную машинку.
– Матвей? – вспыхиваю от радости. Даже не думала, что будет так приятно получить подарок от мальчика.
– Ага. Ты представляешь, я на работу, а он со мной намылился. Прибежал, давай обуваться. Такой смешной, – Медведь красиво смеется, вызывая и у меня ответный смешок. Попутно прячу трогательную мокроту под веками. – Кое–как убедил его с Олесей остаться. Но я обещал передать подарок и что ты ему позвонишь.
– Да–да, конечно позвоню, я как раз собиралась.
Пристраиваю машинку к самолетику. Любуюсь. Два от души подаренных подарка от одного мужчины, хоть и маленького, вызывают умиление и тепло в груди. Но больше радует, что Михаил привыкает к сыну и принимает его без раздражения.
– А это от меня.
Передо мной появляется шоколадка. Моя любимая – молочная, с изюмом и орехами.
– Зачем? – поднимаю на директора глаза и зависаю в его темно–синих, почти черных, глубоких.
– Вчера ты меня реально выручила…
Низкий бархатный голос выталкивает меня со дна его очей в реальность. С чего такие перемены? Почему этот мужчина намеренно пересекает черту начальник–подчиненная? Специально распыляет флюиды своей обольстительности на всех, кто в юбке?
Краснею от того, что введусь на провокацию и таю перед Медведем. Разве могут мужчины нетрадиционной ориентации вгонять девушек в краску? Теперь я уверена, что он соврал Олеське.
– … Это меньшее, чем я могу тебя отблагодарить. Но премия твоя, я помню, – быстро добавляет, едва я открываю рот, чтобы сказать, что не стоило. – Я знаю, что цветы девушкам приятнее, но мне захотелось подарить что–нибудь сладенькое… к чаю. Ты же любишь сладенькое?
И смотрит так, будто он сам огромная шоколадка, которая жаждет, чтобы ее съели. Или хотя бы надкусили. В крайнем случае лизнули. И представив, как я пробую на вкус Шведова, чувствую, как лицо мое приобретает цвет вареной свеклы.
– Этот… – во рту внезапно пересохло, – шоколад мой любимый, спасибо.
Что я говорю? Почему поощряю? Надо поставить его на место, отгородиться от него бетонной стеной. Двумя! По кругу!
– Надо же, угадал. Я тоже такой люблю. Я вообще много чего люблю, – понижает голос, – Анастейша.
Как двусмысленно звучат из его уст эти слова. Кровь не успевает отливать от моих щек, вся концентрируется на лице. Надо к бетонной стене добавить ров с голодными крокодилами.
– Не надо… – как же мне не хватает стали в голосе.
– Что не надо? – вижу лукавые всполохи в глазах.
– Называть меня так. Мне не нравится.
Уж лучше стрекоза.
– Мхм, учту. Ладно, – Шведов вмиг становится серьезным, хлопает себя по коленям и поднимается, – пора за работу. Обзвони начотделов, скажи, через полчаса совещание.
Директор скрывается за дверью своего кабинета, а я с облегчением выдыхаю и обмахиваюсь блокнотом.
– Что это только что было?
Если он со всеми секретаршами так заигрывает, то неудивительно, что отбиться от них потом не может. Но я нет. На меня его обаяние не подействует. Мне он не нравится! Надо же, сравнил меня с Анастейшей! До меня только сейчас дошло, почему он меня назвал так. Чертовы самолетики!
Выполняю поручение шефа, обзваниваю всех начальников по списку, что любезно предоставила мне Галя. Она тоже должна быть на совещании, пока Наталья Андреевна в отпуске.
Через двадцать минут в приемной становится тесно – народ собирается. Галина подходит ко мне.
– Как у него настроение? – кивком на дверь шефа указывает. – Злой?
– Да нет, нормальный. Шутил с утра.
– Да? Он умеет шутить? А это что? – Галя берет в руки самолетик и машинку Матвея. – Играешь от скуки?
– Подарки хорошего человека, – пряча ревность, мягко вытягиваю игрушки из рук Галины.
Кинув взгляд на часы, иду в кабинет Шведова.
– Михаил Иванович, – постучав два раза, захожу к нему.
Он, хмурясь, что–то рассматривает в ноутбуке.
– Что? – бросает коротко, не отрываясь от монитора.
– У вас совещание. Все в сборе.
– Черт, забыл. Зови, – откидывается в кресле назад. – Подожди.
Тарабаня по столу пальцами, пристально смотрит на меня несколько секунд, словно размышляет сказать–не сказать. Серьезный, озабоченный чем–то.
Я жду.
– Настя, совет твой нужен. Как женщины. Если бы ты была на месте матери Матвея, где бы ты спряталась? Точнее не так. Как ее найти? Ни адреса, ни фамилии – ничего нет.
Теряюсь от неожиданности и не сразу понимаю, что он впервые назвал меня Настей.
Глава 14. Михаил
Взгляд Насти растеряно блуждает вокруг меня, избегая встречи глаза в глаза. Не простой вопрос. Решение ни я, ни мои ребята найти не могут. Третьяков и тот ничем не порадовал.
– Я не знаю… Я бы родного ребенка не бросила…
Стрекоза бы не бросила. Что же Инке так приспичило?
– … Но я обещаю подумать.
Честный ответ без заискиваний и желания угодить, несмотря на недавние провокации с моей стороны.
Снова присматриваюсь к помощнице. В приемной она наполовину спрятана столом, а тут отличный ракурс в полный рост. Есть на что посмотреть.
Длинные черные волосы собраны в толстую косу, что перекинута через плечо. Голубое платье–рубашка с поясом на талии и рукава с манжетами длиной три четверти создают воздушный, почти невесомый образ. Симметричные карманы на груди подчеркивают скромную двоечку. Острые коленки, тонкие лодыжки, бежевые туфли–лодочки на низком, остром каблуке – дотронуться страшно – рассыплется.
Мелкая девчонка, как хрустальный бокал хрупкая, а сколько в ней внутренней силы. Миленькая, естественная, не пытается понравиться. На фоне подчеркнутой красоты Олеси эта – мышка. Неудивительно, что они дружат. Нянька самоутверждается за ее счет, а Настя тянется к ней как мотылек к свече, считая эталоном и предметом для обожания.
Интересно, Олеся поделилась с Настей утренним инцидентом? Сколько ни присматривался, не понял. Пару раз мелькали в ее глазах озорные огоньки, но к чему они – не соотнес.
Киваю Насте в знак благодарности. Отпускаю.
Собрание проходит быстро. Коллеги вышколены на короткие отчеты, конкретные ответы и реальные планы. Воду не льют, это я терпеть не могу, знают.
Через час расходятся.
Снова рассматриваю фото девушек, что прислал Степан. Нет среди них Инны. Так-то она могла и прическу сменить и длину и вообще из города уехать.
Где же ее искать? Почему сама не приходит, неужели материнское сердце молчит, к ребенку не тянет? А пацан страдает. Маленький он еще во взрослые игры играть.
Стук в дверь вырывает из раздумий. Настя заглядывает.
– Михаил Иванович, чаю хотите?
– Давай.
Заходит с чашкой на блюдце. Осторожно несет обеими руками, ставит передо мной. Зеленый. Сказали уже, что я фанатею по нему, да?
– Что–нибудь еще?
– Нет, спасибо.
– Михаил Иванович, – мнется, – я бы хотела извиниться за вчерашнее. Я не имела права осуждать вас за… отношение к Матвею.
– А, – отмахиваюсь, – проехали. Я и сам знаю, что виноват.
– Я тут подумала… над вашим вопросом… как найти маму мальчика.
– Да? И как?
– Все дети с рождения наблюдаются у детских врачей и закреплены на своих участках. Как правило, они их знают в лицо. Если найти участкового врача Матвея, он возможно скажет его адрес и фамилию. Плюс в мед. карте пишут данные. Детских поликлиник в городе не так много…
– А что… Это идея.
Голова у меня помощница. И как мы сами не додумались раньше.
Набираю начбеза.
– Степан, отбой по девчонке. Я тебе сегодня фото ребенка скину. Пробегись с ребятами по детским поликлиникам, покажи фотографию. Надо найти участкового врача, который наблюдает мальчика. В карточке должен быть домашний адрес, фамилия матери и все прочее. Не найдешь в городе, расширяй территорию. Только в темпе, окей?
Отбиваю звонок. Адреналин подскакивает от предвкушения информации, что вот–вот должна появиться. Наконец–то смогу задать пару вопросов кукушке.
– Осталось Матвея сфотографировать.
Секунда на решение – сорваться домой и сфотать Матвея самому или позвонить Олесе и попросить это сделать ее. Позвоню.
– У меня есть. Сейчас.
Стрекоза торопливо уходит из кабинета.
Отпиваю чай. Вкус необычный. С нотками цитруса. Удивлен.
Настя возвращается с телефоном.
– Вот, – подходит сбоку, протягивает сотовый с открытой галереей, – я его фотала в кафе и после.
Соприкасаясь пальцами, бьемся током. Настя смешно ойкает.
Забираю гаджет. Старенькая моделька.
Помощница рядом. Так близко, что чувствую ее дыхание. Коса падает между нами. В пальцах жгучее покалывание. Потрогать хочется, намотать, оттянуть… Еще запах этот… едва уловимый, цветочный… Провокационно близко девчонка. Можно обхватить за талию, на колени усадить, прижать и…
Глубоко вбираю в себя воздух, листаю фотографии.
Тарелка салата.
Матвей.
Матвей и тарелка, хлеб в одной руке, вилка в другой.
Жмурится малой.
Ест с аппетитом.
Улыбается довольно перед почти пустой тарелкой.
Забавные детские фотки. Отчет собирала или для себя фотала? Почему-то кажется, для себя тоже. И машинке от гнома обрадовалась больше, чем шоколадке от меня.
– Фотогеничный пацан. Тебе не показалось, что он вегетарианец?
– Мясо не стал есть, я подумала – не хочет, – улыбается, глядя на фото в моей ладони. Будто родным чадом хвастается.
– И у меня не хотел.
Листаю дальше.
Вот Матвей спит на диване.
Пускает самолетик.
На этой малой с Настей вместе позируют на камеру – селфи сделали, счастливые. Я Матвея таким не видел.
Губы дергаются в улыбке – оба как дети.
– Это все.
А мне мало. Еще хочу. И "не услышав", перелистываю.
Стоп. А это кто?
На фото стрекоза в обнимку с парнем. Черноволосый, светлоглазый, выше ее на голову. Худощав. За талию ее лапает.
И еще с ним фото.
И еще. Мазохистки листаю дальше, вторгаясь в чужую личную жизнь.
Везде улыбаются, где-то дурачатся, кривляются. По возрасту – ровесник ее.
– Кто это? – не выдерживаю. Почему–то неприятно смотреть на эту парочку.
– Это Женя. Мой…
– Ясно, – обрываю. И так понятно.
Стремно как–то под ребрами. Бурлит там хрень какая–то.
Молча перекидываю фото с Матвеем себе и сразу Степану. И то селфи, где она с моим пацаном, тоже себе.
Отдаю телефон помощнице. Губы поджала, смотрит с прищуром. Ресницы у нее свои, пушистые. У нее вообще все свое. Пытаюсь вспомнить хоть одну знакомую телку "неделанную". Ни одной натуральной. Брови, ресницы, губы, скулы… Грудь еще… И мне нравилось?
– Спасибо, – говорю.
– Не за что. Я пойду?
– Иди.
Провожаю ее тоненькую фигурку тяжелым взглядом.
"Это Женя. Мой…"
И они ни–ни? Или она от природы с невинным выражением лица? А краснеет–то как, смущается как девочка от моих пошленьких намеков. А ведь я начал получать удовольствие от ее чистоты и наивности. И то, что соблазнить меня не пытается, тоже заводит. Заводило. А у нее Женя оказывается есть. Правильно, если у нее чувства к нему, зачем перед шефом хвостом крутить?
Но выворачивает меня жестко, на изнанку прям от всплывшей информации.
Женя, значит…
Стоп. Мне какое дело до секретарши? Я ей благодарен за помощь с ребенком, поощрю премией. Все.
Все остальное – чисто работа начальник–подчиненная. И всякие там Жени–не Жени мне до фени.
Вот какого хрена я допустил в своем мозгу откровенные картинки с Настей–Анастейшей? Совсем кукухой поехал? Она же не в моем вкусе. Ни телом, ни духом. Есть лучше, подружка ее, например, и куча других.
Пальцы бесконтрольно сжимаются до хруста. Кулак падает на стол одновременно со звонком телефона.
Высвечивается незнакомый номер.
– Да? – несдержанно рявкаю и морщусь – гадкое настроение.
– Шведов Михаил? – сухой женский голос.
– Да. Чем обязан?
– Наталья Андреевна Шведова кем вам приходится?
– Тетя. А в чем дело?
– Она в тяжелом состоянии в больнице…
– Стоп! Какая больница? Что за розыгрыш?
Она же в отпуске, в Турции. Совсем забыл ей позвонить, спросить как долетела и устроилась. Еще и поговорили перед отъездом нехорошо.
Скидываю звонок, не слушая дальше бред незнакомки. Набираю тетю – не абонент. С накатывающей тревогой по внутреннему звоню ее помощнице.
– Галина, где сейчас Наталья Андреевна?
– Э–э… Наталья Андреевна? В отпуске. В Турции.
Чую, врет.
– Галя, выключай дурочку. Где. Твоя. Начальница?
– Она просила не говорить…
Да что ж она тупит-то так, а? Бесит!
– Уволю!
– Она в Москву уехала… на операцию…
Бросаю трубку.
Черт! Черт! Черт! От бессилия бью кулаком по столу несколько. Успокоившись, начинаю думать адекватно.
Глава 15. Михаил
В палату к тете не пускают, ее лечащий врач на операции, никто информацию о пациенте не дает.
Неизвестность пугает до чертиков, лишает воздуха и чувства определенности. Мечусь по больнице как несмышлёный ребенок без взрослого. В один миг ставший потерянным, испуганным, одиноким. В точности как много лет назад, когда умерла мама. Но со мной тогда и после была тетя Наташа, а теперь никого. И мне страшно потерять ее сейчас тоже. Я не готов.
Психую от неизвестности и беспомощности, нарезая круги по белым коридорам. Медсестры шарахаются как от прокаженного, охранник наготове, следит за порядком и за мной лично.
Я на грани.
Не верю, что тетя Наташа могла так со мной поступить. Почему не сказала? Неужели я бы не понял?
От нескольких чашек выпитого кофе начинается тахикардия. Где этот врач? Что же так долго оперирует?
Телефон в кармане вибрирует, пока не разряжается в ноль. Не могу ни с кем разговаривать. Не хочу.
Здесь, в больничных стенах жизнь будто остановилась, а там, за ее пределами люди понятия не имеют, за что борются здесь врачи и их пациенты. А потому звонки, просьбы, пожелания – это все настолько несерьёзно и мелочно сейчас… Не важно, не нужно.
– Молодой человек, вы к Шведовой? – слышу за спиной.
– Я! – резко оборачиваюсь.
Женщина неопределенного возраста в синем брючном костюме и шапочке кивком приглашает:
– Пройдемте.
Идет впереди меня. Так принято, да? В коридоре нельзя сказать что и как с моей тетей?
От неизвестности и напряжения ничего вокруг не вижу, только синее расплывчатое пятно перед собой.
И вдруг как обухом по голове – а вдруг я не успел? Нет, пожалуйста, только не это!
Я бы помолился, если бы умел. Поэтому извиняй, Господь, прошу как получается.
Пусть с тетей будет все хорошо. У меня же больше никого нет на этом свете, кроме нее. Она мне как вторая мама. Да, я косячил и продолжаю косячить, но хуже всего то, что я с ней толком не поговорил. О Матвее не рассказал, не познакомил. И еще много чего.
Женщина ключом открывает какой-то кабинет, пропускает меня.
– Присядьте.
Присаживаюсь на предложенный стул. Женщина в стопке папок ищет нужную. Молчит, что еще больше нервирует.
Оглядываюсь. Диван с подушкой и пледом, холодильник, шкаф, стол, стулья в ряд. Стены однотонного мятного цвета, часы в форме яблока.
– Что с моей тетей? – не выдерживаю.
Долгий перелет, отсутствие информации, ребенок-подкидыш с мало известной нянькой в моей квартире, фирма без хозяина, а тут еще с диагнозом тетки маринуют… Никакого терпения не хватит.
Папка наконец найдена. Еще несколько секунд на чтение последней страницы. Не свожу глаз с врача, хочу прочитать хоть какую-то эмоцию, что прольет свет на информационный вакуум, но эмоций нет.
– Сейчас все хорошо, идет на поправку.
Да?
Да?
Да! Слава богу!
Откидываюсь на спинку стула. Галстука нет, а ощущение, будто душит. Машинально тянусь рукой ослабить узел.
Женщина перелистывает страницы, читает. Лицо у нее красивое, без морщин, но уставшее, от этого лет на пятнадцать старше выглядит.
– Михаил…
– Можно просто Михаил.
– Как скажете, – легким наклоном головы соглашается и продолжает мягким, успокаивающим голосом. – Несколько месяцев назад у вашей тети была обнаружена доброкачественная опухоль…
Черт, я не знал.
Опухоль…
Это страшно даже с определением "доброкачественная". А тетя ни разу не пожаловалась, не поделилась.
– … Она обратилась в нашу клинику, и мы провели плановую операцию. Во время операции возникли некоторые осложнения. Мы решили, что нужно предупредить родственников, поэтому позвонили вам…
Сердце, сделав кульбит, останавливается. Только что же мне сказали, что все хорошо, какие осложнения?
– Какие осложнения?
Дальше начались какие-то медицинские термины. Ни слова не понимаю. Одно только успокаивает – сейчас, по словам врача, состояние тети Наташи стабильное и она скоро поправится.
Пару минут перевариваю.
– Я могу ее увидеть?
– Да, конечно. Только завтра в часы приема и недолго. Вашей тете нужно больше отдыхать. И вот еще, Михаил, не нужно ее лишний раз волновать. Она не хотела, чтобы мы звонили вам, так что аккуратнее.
– Почему не хотела?
– Это вам лучше спросить у нее. Возможно, не хотела отвлекать вас от дел лишний раз.
– Понял.
Не понял, но это уже не важно. Главное, тетя Наташа идет на поправку. Уточнив условия нахождения, питания, лечения, покидаю кабинет врача и только на улице начинаю дышать свободно, полной грудью.
Не один.
Задираю голову к серому небу.
– Спасибо!
Остановиться пришлось в ближайшей гостинице. В номере пахнет лекарствами, а может у меня в ноздрях еще не выветрился запах больницы. Заказал ужин, принял душ и отрубился в неуютной холодной кровати, терзаемый во сне мутными образами Насти в обнимку с ее парнем, Олеси, Матвея и тети.
Матвея в моем сне было больше всех остальных. Наверное, из–за сцены прощания перед отъездом. Время поджимало, только–только успел покидать сменку в чемодан, а уже надо выезжать. Олеся на кухне что–то готовила на обед, до минимума сократив общение со мной. Надо же, расстроилась, что к не натуралу попала. При других обстоятельствах я бы постебался, но не в этот раз. Ни времени, ни настроения нет.
Пацан во время моих сборов спрятался за углом, подглядывал. По-хорошему, поговорить бы надо с ним, объяснить почему уезжаю.
– Матвей, иди ко мне, – заметив мелькнувшую белобрысую макушку, позвал его к себе.
Убежал гном, за диван спрятался, там я его и нашел.
Сел перед ним на пол. Малыш отвернулся, но вижу, глаза в мою сторону настороженно косит.
И что говорить? Как?
– Матвей, мне уехать надо… Ненадолго…
Ноль реакции. Вздыхаю и…
– Помнишь я тебе про свою тетю рассказывал? Твою бабушку? Так вот, она заболела и мне надо уехать к ней на несколько дней. Ты здесь с Олесей останешься. Не балуй, ладно? И не плачь, пожалуйста. Хочешь, я тебе позвоню?
Матвей дернул головой. Что это значит, я не понял.
– Я позвоню. А приеду, сходим в кино на мультики, да? Или на карусели. Хочешь на карусели?
Молча сопит.
Бросаю взгляд на часы.
– Черт, я опаздываю! Давай, Матвей, ты за старшего.
Матвей проводил меня взглядом больших зеленых глаз. Всю ночь они меня терзали – грустные, огромные, одинокие. Тяжестью на грудь давили.
Вот же… Хулиган мелкий. Покоя лишил. Жил я без него спокойно, а теперь переживай за него. Орет, не орет, ест, не ест и вообще.
Измученный полусном, путем не отдохнувший, с тяжелой головой я проснулся на рассвете и первым делом схватил телефон.
Я сутки никому не звонил, не знаю как там Матвей и Олеся. Как–то неосмотрительно оставил их одних без дополнительных контактов на случай, если я вне зоны доступа.
Телефон показывает несколько пропущенных от няньки.
А вдруг с Матвеем что?
Набираю.
– Але, – слышу недовольный сонный голос девушки. Рановато я звоню.
– Олеся, это Михаил. Извини, не мог раньше позвонить. Как вы там? Как Матвей?
– Спит Матвей, – бурчит недовольно. – И я сплю.
– А ты чего звонила?
– Уволиться хочу.
И почему я не удивлен.
– Приеду, поговорим, а пока нет.
Отключаюсь, чтобы не слушать возражений.
Откидываю телефон в сторону, хватаюсь за голову, сжимаю виски.
Думай, Миша, думай, какого черта у тебя все через ж… происходит. То детей подкидывают, то денег вымогают, то бабы видят в тебе только денежный мешок и статус. Тетя и та не доверяет.
Контрастный душ собирает мозги в кучу.
Обмотавшись полотенцем, меряю номер шагами и прихожу к выводу, что не все так плохо на самом деле.
Главное у нас что – все живы и в меру здоровы, значит, все поправимо.
Фирма без меня спокойно недельку проработает.
Беляев со своими наездами подождет.
С тетей сегодня увижусь, поговорю, о Матвее расскажу. Наверное.
Матвей…
С Матвеем надо что–то решать.
Беру телефон в руки, открываю галерею, рассматриваю фотки Матвея. Снова ищу черты сходства. Увы, не вижу.
Но.
Если кукушка отдала ребенка мне со словами, что он ей не нужен, и до сих пор не явилась за ним, значит, действительно не нужен.
Значит, ему с матерью было плохо. А сделать вот так, чтобы он улыбался, как с Настей, я же могу? Могу. Хотя бы на то время, что он у меня, а там посмотрим.
С Олесей… как бы девчонка не стала к ребенку халатно относиться. Надо ее проконтролировать.
Дожидаюсь утра и звоню Сереге. В двух словах объясняю где я и почему и прошу сходить ко мне в гости, посмотреть, как там Матвей себя чувствует. Они знакомы, малой не должен его испугаться.
– Ты что, Мих, думаешь, нянька твоя меня пустит в квартиру? На каком основании? Она же меня не знает. А если ты ее предупредишь, то ни на чем каверзном не подловишь, а Матвей сам не расскажет.
– И то верно.
Думай, Миша, думай!
– Серый, слушай, есть идея…
Бредовая!
– Нет, не пойдет, – сразу отметаю, ибо глупо.
– Да говори уже, – заводится друг.
– Секретарша моя новенькая – близкая подруга няньки.
– И? А, понял! Ты хочешь, чтобы я с ней замутил, и она меня со своей подругой познакомила?
– Мутить с Настей не надо! – рычу, представив, как Серый к стрекозе ручонки свои тянет. – Просто познакомьтесь и в гости ко мне сходите. Пока девчонки будут о своем щебетать, ты камеры поставишь.
– А по–другому нельзя? Догадаться могут. Ты уверен, что это хорошая идея?
– Есть лучше? Предлагай.
Серый с полминуты молчит.
– Она хоть хорошенькая? – чувствую, как кривится его фэйс. – Секретарша твоя.
– Нормальная. И так, тебе для информации на всякий случай – не свободная!
– Ага? – хохотнул Серый. – И кто у нас бой–френд? Уж не сам ли Михаил Шведов?
– Не обольщайся. Помимо Михаила Шведова есть другие сердцееды, – бурчу, играя желваками. Перед глазами фото помощницы в обнимку с черноволосым парнем.
– Это кто говорит? Мих, это ты ли? Что за ядовитые нотки в голосе? Завидуешь конкуренту?
– Так, все, Серый, поможешь или нет?
– Помогу, куда я денусь.
– И помни, твоя задача – камеры поставить, а не девчонок склеить. А еще… Матвею привет от меня передай, скажи, что я скоро ему позвоню.
Обговариваем с Серым детали "операции". Не все мне нравится в нашей затее, точнее, мне совсем не нравится участие в ней стрекозы, но я сам виноват – надо было продумать вариант с камерами намного раньше.
Глава 16. Михаил
Снова больница, белые холодные стены коридоров, раздражающий запах лекарств. Заведение не абы какое, солидное, но все равно жуткое.
Меня пропускают без проблем. На ногах бахилы, на плечах прозрачная накидка, в руках пакет фруктов. В груди трепыхание перед встречей с человеком, которого еще вчера я до ужаса боялся потерять.
В палату к тете Наташе я вхожу с натянутой улыбкой. Слишком волнуюсь.
– Привет!
Задерживаюсь на пороге. Все–таки больничная палата – не то место, где хочется цвести от радости. Тут скорее жалость и сочувствие. Еще и тетя, полусидя, опираясь спиной на подушку, с грустью смотрит в окно на редкие рваные облака. Халатик на ней пестрый, контрастно позитивный среди однотонных персиковых стен. Волосы, всегда уложенные в идеальную шапочку, сейчас просто аккуратно зачесаны назад. Тетя Наташа похудела немного и сразу лет на десять помолодела. И, несмотря на лишний вес, все равно какая–то маленькая, одинокая. Совсем не похожа на ту строгую гром–бабу, что держит в ежовых рукавицах всю фирму.
Тетя Наташа поворачивает голову, видит меня и удивлению ее нет предела.
– Миша! – радуется. – Ты как здесь оказался, милый мой? – и вдруг по бледным щекам у нее катятся слезы. Она торопливо их смахивает, а я делаю вид, что не заметил.
– Вот, апельсины купил, – поднимаю выше пакет с фруктами, – думаю, куда бы деть.
– Все шутишь, – тетя улыбается, суетливо поправляет волосы, воротник халата, а меня наконец отпускает жуткое напряжение последних часов. – Как ты узнал, что я тут?
– Галину пытал. Никак не хотела тебя сдавать, пришлось пугать крайними мерами.
– Миша, – с укором, но вижу, тете приятно.
Пристраиваю пакет на столик у кровати, мешкаю с секунду, а потом обнимаю родную. Сжимаю ее медвежьими объятиями. Пахнет мамой.
Проглатываю булыжник в горле.
– Ты почему мне ничего не сказала?
– Да зачем тебе мои болячки? Я ж ненадолго. Через неделю выпишут.
Подставляю стул к кровати, присаживаюсь.
– И все равно надо было сказать. Я все это время думал, ты на море загораешь, ракушки собираешь, а ты тут…
– В следующий раз точно на море поеду, – смеется, а сама кисть мою гладит, гладит и глаз с меня не сводит, будто лет сто не видела.
И я на нее смотрю, впитываю все чёрточки, мимические морщинки вокруг глаз, точки-родинки, замечаю новые серебристые ниточки в волосах. Как много я успел забыть, пока был занят только своими хотелками.
А ведь тетя всю жизнь жила одна. Сначала меня растила, потом… Потом я мало интересовался каково ей – одной в четырех стенах. Может, потому так и горела на работе, чтобы нужной быть, мне помогала с фирмой. Это ведь она, по сути, тащит ее с самого начала, а я так… пожинаю плоды.
Тварь я неблагодарная, лишний раз позвонить стремался.
– В следующий раз вместе поедем, – обещаю вслух и внутренне. – Я, между прочим, тоже давно его не видел.
– Не думаю, что тебе будет интересно в моем обществе. Уж ты найдешь себе компанию. Как у тебя дела, мальчик мой?
– Уже лучше. Ты как? Врач сказала, идешь на поправку.
– Раз сказала, значит, иду.
На мой телефон падает сообщение, а следом он звонит. Степан.
– Я отвечу? – как маленький спрашиваю разрешение у тети Наташи, и она мигает в ответ, отпускает мою руку.
– Слушаю, – принимаю звонок, встаю и отхожу к окну, смотрю во двор, уставленный автомобилями разных марок и цветов.
– Нашли мы адрес девушки, я его тебе скинул смской. Инна Владимировна Воронцова, 25 лет. Безработная. Живет с сыном и бабкой, родителей нет. Соседи ни Инну, ни ребенка несколько дней не видели, бабка неходячая, за ней соседка присматривает, такая же дряхлая.
Вот значит как. Адрес есть, а матери по этому адресу нет. Что там Инка говорила – жить хочет по–человечески? Это как интересно? Бросив бабку и ребенка? Я–то думал, найду Инну, верну ей Матвея, а теперь не уверен, что она его снова не бросит где–нибудь.
– Мхм, понял тебя. Я не в городе, приеду, схожу в гости. Ты пока наблюдение организуй. Ну и фото, если вдруг дамочка объявится. И еще, Степ, за моим домом тоже приглядывай. Если мать ребенка вдруг заявится и захочет забрать Матвея – не отдавать ни под каким предлогом. Вообще близко не подпускать.
Хотя я сомневаюсь, что она придет за сыном, но вдруг.
– Понял. Сделаем.
Отбиваю звонок и еще с минуту стою, не двигаясь и почти не мигая.
– Миш…
Вздрагиваю.
– Извини, теть Наташ. Задумался.
– Все хорошо?
– Да.
– О каком ребенке ты говорил? И тогда, перед отъездом тоже.
Снова сажусь возле тети. Открываю галерею на телефоне.
– Вот, смотри, это Матвей. Его мать утверждает, что он мой сын.
Тетя Наташа с замершей улыбкой на губах внимательно рассматривает мальчика. И я почти не дышу.
– Там еще фото есть, листай дальше, – прочистив горло, подсказываю.
– Как его зовут? – не листает. Смотрит на первую.
– Матвей.
– Хорошенький, – дотрагивается до экрана. – На маму твою похож.
– Да? Так бывает?
– Конечно. Через поколение часто.
– А я все смотрю, смотрю, ничего своего не вижу.
– У меня дома фотографии есть, где мы с ней маленькие. Я найду потом, сам увидишь.
– Мхм.
– А где он сейчас?
– Дома у меня. С няней.
– С няней? А его мать?
– А мать сбежала. Ищем.
Тетя Наташа укоризненно качает головой. Да, мне тоже это не нравится.
– Ты отдашь его ей, когда найдешь?
– Еще не знаю. Я с Матвеем общий язык пока не нашел. Он вообще… не разговаривает. Немой.
– Ты тоже долго молчал.
– Я? Молчал? Первый раз слышу.
– Молчал до четырех лет. Бывало, потеряем тебя, ходим с Олей, ищем. "Миша, сынок, ты где? Выходи". А Миша под столом. У нас знаешь, скатерть была бабушкина, с ручной вышивкой, красивая, до самого пола. И вот Миша наш там прятался. Заберется туда, ножки вытянет и сидит часами, звука не подаст. Мы думали, так немым и останешься.
– Странно. Не помню. И когда я заговорил? Как это было?
– Сейчас уже и не вспомню. Но заговорил так, что остановить не могли. Ой, – удивляется, увидев фото Насти и Матвея, – а эта девушка…
– Ты же сама ее приняла мне в помощницы. Настя.
– Да–да, помню, Анастасия Игоревна Малевская.
О, а я кроме имени ничего не знал. Малевская, значит. Анастасия Игоревна. Красиво звучит.
– Странный выбор, – журю тетушку.
– Надоели твои модельки. А у этой глаза горели, работа нужна. Не понравилась?
– Матвей от нее без ума. Со мной ревел, а с Настей поладил.
– Он с ней сейчас?
– Нет, с ее подругой.
– Мм, – тетя поджимает губы, будто ей все стало ясно – где Настя, а где ее подруга.
– Я обещал Матвею познакомить его с бабушкой. Ты хочешь познакомиться с внуком, теть Наташ?
– Бабушка? Я бабушка? – тетушка смущенно засмеялась. – И правда, получается бабушка. А я уж и не чаяла…
– Миш, – тетя снова погладила меня по руке. – Я горжусь тобой, – голос задрожал, а в глазах опять сырость скопилась. – И мама бы тобой гордилась. Ты вырос хорошим мужчиной. Вон какой, – скользит по мне взглядом, пропитанным материнской любовью. – Богатырь. Теперь не стыдно будет Оле в глаза смотреть на том свете.
– Ну что ты такое говоришь, теть Наташ. Тебе туда еще рано.
Мы еще долго болтаем обо всем и ни о чем, даже шалости мои юношеские вспоминаем. Вижу, чувствую, тете Наташе это нужно. И мне тоже нужно. Каждая минута, проведенная вместе, ценная. Мне хорошо и спокойно. Как птенчику под крылом наседки.
А еще безумно хочется увидеть Матвея. Убедиться, что парню если не хорошо, то хотя бы не плохо и главное безопасно в моем доме. Серега по моим подсчетам уже должен был поставить камеры.
Под предлогом, что пациентке нужно отдыхать, от тети меня выгоняет медсестра.
Обещаю, что приду завтра и прощаюсь. В номере набираю Серого.
Глава 17. Настя
Скучно без Медведя. Жизнь на фирме замерла с отсутствием руководителя. Все по своим отделам засели.
И я сижу в приемной, маюсь бездельем. То книжку почитаю, то в интернете что–нибудь посмотрю.
С Лесей созванивалась, но ей не до меня. Она не столько Матвеем занята, сколько свои рабочие вопросы по телефону улаживает. А еще Никольская жалуется, что зря она в няни пошла, только время теряет. И жалоб этих чересчур много. Пришлось сократить общение до минимума, хотя за мальчика я переживаю. Не чувствую за подругой интереса к нему, а потому мне кажется, что грустно ему и одиноко.
И мне грустно.
Соскучилась я по Матвею. Фотографии в телефоне на сто рядов туда–сюда пролистала. Даже в кабинет директора сходила, на кресле посидела, запахом Медведя, то есть Матвея, подышала, чтобы избавиться от щенячьей тоски по мальчику. Но этим еще больше душу разбередила.
А потом Шведов прислал сообщение, чтобы я распечатала для некоего Сергея Игоревича Вихрова два экземпляра документов, что он мне скинул на почту. Придет – надо их ему отдать лично в руки.
Поручение я тут же выполнила, документы подготовила, и теперь они, аккуратно сложенные в папку, лежат на краю стола, ждут получателя.
Сергей Игоревич пришел аккурат за час до конца рабочего дня. Я почему–то представляла себе солидного мужчину в годах, возможно с пузиком и лысиной, а передо мной возник бравый хлопец под стать Шведову. Наверное, всему виновато отчество в сообщении шефа.
Поднялась с кресла, чтобы уровнять позиции. Высокий мужчина, почти как Медведь.
Немного старше меня, высокий, широкоплечий блондин, с широкой белозубой улыбкой и обаятельными ямочками на щеках. И одет стильно: узкие брюки песочного цвета, белая футболка с круглым вырезом, пиджак синий с закатанными рукавами.
– Я Сергей. Вихров, – представился. – А вы Анастасия, верно?
Сергей протягивает мне руку и не жмет в ответ мою, а касается ее мягкими теплыми губами, не сводя с меня глаз, чем вгоняет меня в смущение. Не целовали мои руки мужские губы. Впрочем, не только руки.
– Я не догадывался, что у Мишк… Михаила здесь такая красота появилась. Надо почаще к нему в гости наведываться.
И руку мою не отпускает. Приходится осторожно ее вытягивать самой.
– Михаил Иванович предупредил, что вы придете, попросил приготовить вам документы, вот они, – вежливо улыбаясь, вкладываю ему в руки папку.
От откровенно ласкающего взгляда гостя меня окатывает жаром. Как–то не избалована я мужским вниманием и теперь не знаю, как себя вести. Стоим друг напротив друга, между нами преграда в виде моего рабочего стола, а ощущение, будто расстояние до миллиметров сократилось.
Мужчина не думает уходить. Папку из рук моих принимает и на край стола опять откладывает.
– Настенька, как вы смотрите на то, чтобы выпить со мной чашечку кофе? Тут недалеко есть приличное кафе с наивкуснейшими чизкейками. Разрешите вас угостить?
Обаяние мужчины подкупает. Ямочки завораживают. Соблазн почувствовать подольше на себе восхищенный взгляд красавчика велик, но вот так сразу соглашаться… Уместно ли? С незнакомым?
– Простите, я не могу… занята.
– Как жаль, – Сергей расстроено хлопает длинными красивыми ресницами. Опускает взгляд вниз, скользит по столу. – О! – восклицает удивленно. – Это же моя машинка! – берет в руки игрушку Матвея, крутит ее в руках.
– Она моя, – заявляю смело. – Мне ее подарили.
– Матвей?
– Вы знаете Матвея? – загораюсь интересным совпадением.
– Лично знаком! Эту машинку я ему отдал в первый день нашего с ним знакомства.
– А он подарил ее мне. Так что извините, – протягиваю ладонь. – Требую вернуть мою собственность.
Сергей прячет игрушку, сжимая ее в кулаке.
– Во–от, Настя, у нас с вами есть общий знакомый ребенок, нам обязательно нужно выпить кофе. Только после этого я верну ваммою машинку.
Открываю рот, чтобы возразить самоуверенному нахалу и не нахожу что ему ответить.
– Соглашайтесь, Насть.
Сергей строит умоляющие глазки. Откажу – заплачет. Не по–настоящему, но совесть меня замучает, это факт. И мне ничего не остается как согласиться. То, что он знаком с Матвеем, перевешивает все возможные возражения.
Это всего одна чашка кофе, убеждаю себя. И полчаса в компании симпатичного мужчины мне не помешают. Не все же Никольской своими ухажерами хвастаться.
– Ладно, уговорили. Но вам придется подождать, мне еще полчаса отработать осталось.
– Без проблем.
Сергей по–хозяйски приставляет стул к моему столу и усаживается. Точь–в–точь как Шведов недавно.
А мне приходится изображать "работу". Тыкаю в мониторе какие–то папки, открываю непонятные документы, делаю вид, что читаю. Сама кожей чувствую залипательный взгляд молодого человека. Поначалу нервничаю, потом отвлекаюсь, забываю о госте.
– Насть… – спустя несколько минут слышу шепот посетителя. – На-стя-я…
Поворачиваю голову к Сергею.
Он подпер кулаком голову и с хитринкой в синих как небо глазах наблюдает за мной.
– Вам действительно это интересно? – подбородком указывает на монитор. – Может сбежим? Начальства же все равно нет.
– А вдруг позвонит? – также шепотом спрашиваю, взглядом мигая на стационарный телефон.
– Я вас отмажу. Скажу, что мне стало плохо и вы оказывали мне первую неотложную помощь. Дыханием рот в рот. Ответить не было возможности.
Я прыскаю. На удивление Сергей меня смешит. С ним легко и смущение куда–то испарилось.
Выждав еще пять минут, я все–таки выключаю комп и разрешаю себе слинять с работы пораньше. Завтра, если что, на обеде отработаю.
Вихров несказанно рад моей инициативе. Ведет меня в кафе, бесконечно шутит и веселит, и уже через несколько минут мы общаемся на ты и как старые друзья.
На нас обращают внимание другие посетители кафе, особенно девушки. Наверняка задаются вопросом, что делаю такая, как я, рядом с Аполлоном. А Сергей не смотрит по сторонам совсем. Его объект – я, и это удивительно льстит.
Представляю на его месте Медведя. Интересно, как долго он бы выдержал мое общество? Вспоминаю его похотливый взгляд на кандидаток в няни. А как он на Олесю смотрел? Раздевал и позы Камасутры генерировал. Кобель. И почему я вообще о нем думаю?
После кафе Сергей предлагает прогуляться по городу. Вечер в самом разгаре, солнце еще высоко, теплый ветерок ласкает легкими дуновениями, слегка охлаждая начинающие болеть от бесконечного смеха щеки.
– Ой, Сереж, – внезапно хватаю мужчину за локоть, – ты забыл документы у меня на столе!
А мы прилично далеко ушли от офиса. Да и закрыто там все давным-давно.
– Открою тебе страшную тайну, Настюш, – наклоняясь ко мне, таинственным голосом говорит мой спутник. – Я их специально забыл. Чтобы завтра был повод снова тебя увидеть. Приду с утра и буду развлекать тебя, хочешь?
Смотрю ему прямо в глаза. Они у него синие–синие, честные–честные.
– Не думаю, что моему директору понравится, что его помощнице работать не дают.
– Кто не дает? – Сергей делает большие глаза, осматривается вокруг наиграно подозрительно. – Покажи мне этого бесстрашного, я его вызову на дуэль! Черт, – хлопает себя по карманам, – у меня нет белой перчатки!
– Ахаха, Сережа, тебе надо было поступать на актерский. С такими данными мог бы сделать карьеру.
– На самом деле я не всегда такой общительный, – скромничает молодой человек. – Мне просто с тобой легко и нравится вызывать у тебя улыбку. Она у тебя очень красивая.
И я таю. Приятно на самом деле получать комплименты и чувствовать чью–то симпатию. От этого самооценка взлетает до небес и хочется парить.
– Слушай, Насть, – Сергей оглядывается, – а пойдем в гости?
– К кому?
Я вдруг пугаюсь. Сейчас заведет меня Сергей куда–нибудь и…
– К нашему общему знакомому. Тут рядом квартира Шведова. Давай Матвея навестим? Если ты хочешь конечно.
– Конечно хочу! Очень–очень! Ой, – осажаюсь, – а Михаил не будет против?
– Его в городе нет, он не узнает.
Сомневаюсь, но так хочется!
– Идем, Настюш, порадуем медвежонка, – уговаривает Сережа.
– Идем!
Я готова расцеловать Сергея за предоставленную возможность увидеть мальчика. Едва сдерживаюсь и тут же спохватываюсь:
– Только как же мы с пустыми руками?
Мы бежим в ближайший торговый центр, где мой выбор падает на плюшевого медвежонка, а Сережа покупает полицейскую машинку на пульте управления. Берем еще торт и вскоре с замиранием сердца звоним в дверь…
Точнее, Сергей звонит, а я замираю.
– Ой, ребята, как хорошо, что вы пришли! – расплывается широкой улыбкой Леська и чмокает меня в щеку. – Мы тут с малышом от скуки маемся.
– Рядом были, решили заглянуть, – оправдываюсь. – Лесь, знакомься, это Сергей… – теряюсь вдруг. Как представить? – друг… Михаила и Матвея. Сереж, это Олеся, моя подруга и няня Матвея.
– Олеся, – хлопают реснички, оценивающе скользя по мужчине сверху вниз и обратно.
– Сергей, – представляется мой спутник.
Леська в коротеньком узком платье, с распущенными волнистыми локонами, на каблуке – можно подумать будто на вечеринку собралась, но я-то знаю – она всегда при параде.
Поглядываю на Сергея. Мужчина завис между небом и землей, разглядывая Никольскую. В синих–синих глазах "Вау!". Мысленно закатываю с досады глаза – ничего не меняется: красота подружки побеждает все комплименты и выраженную до этого момента симпатию к моей персоне. Ну хоть руки не целует ей, пол плюса ему в карму.
– Матвей, смотри кто к нам пришел! – кричит Леська вглубь квартиры.
Я нерешительно топчусь в прихожей шефа, не решаясь сделать пару шагов дальше. Уже жалею, что пришла сюда, но тут же забываю обо всем.
Сначала из–за угла появляется белобрысая макушка Матвея, а потом он сам выпрыгивает и со всех ног бежит ко мне. Я успеваю только присесть, расставив руки, и тут же прижимаю к себе маленькое детское тельце.
Поднимаюсь с ним. Матвей все такой же легкий, почти невесомый. Он молчит, но я чувствую, сердцем чувствую, как рад мне этот маленький человечек. И бесконечно благодарна Сергею за идею прийти сюда, в дом Медведя. Надеюсь, Шведов не будет против. А Сергей заранее прощен за смену объекта обожания.
Малыш крепко обвивает меня ручками и ножками и отпускать не планирует. Меня захлестывает нежностью, мы стоим с мальчиком посреди прихожей, я слегка раскачиваю нас из стороны в сторону.
– Я тоже сильно–сильно по тебе соскучилась, зайчик мой, – справившись с комком в горле, говорю Матвею, зарывшись носом в его мягкие волосики.
Одной рукой нащупываю в пакете медвежонка.
– Матюш, это тебе, – показываю игрушку мальчику. – Мишка.
Круглые зеленые глазки вспыхивают. Медвежонка Матвей зажимает между нами. Так и стоим втроем в обнимку.
– Эй, так нечестно! Я тоже хочу обнимашки, – гундосит Сергей и обнимает нас с Матвеем обеими руками, несколько нескромно прижимаясь ко мне телом сзади. И губы его где-то совсем рядом с моим лицом.
– О–фи–геть, – с нотками ревности в голосе резюмирует Олеся, наблюдая за нами, сложив руки на груди в замок. – Проходите, что ли, или так и будете на пороге обниматься?
Сергей наконец разжимает руки, треплет Матвея по макушке.
– Эй, джигит, отпускай девушку, а то я ревновать начну.
Матвей еще крепче сжимает ручонки.
– Задушишь, Матвейка, – смеюсь, – отпускай, я никуда не денусь.
Хватка слабеет. Не спешу спускать его на пол, так и идем за Лесей. Ребенок удобно сидит попой на моем согнутом локте, одной рукой за шею держится, другой игрушку к себе прижимает.
Сергей с пакетами сзади.
– Ставь чайник, хозяюшка, у нас торт.
Леська незаметно вращает глазами "это кто?"
"Потом расскажу" – отвечаю.
Места в медвежьей берлоге много, а мебели мало и все только необходимое. При этом Шведов явный чистоплюй – ни пылинки, ни пятнышка на кухонном гарнитуре. Леська молодец, поддерживает чистоту, хотя не удивлюсь, если у Медведя штат прислуги имеется.
Олеся на правах хозяйки накрывает стол, а сама нет–нет да стреляет глазками в Сергея и строит из себя скромницу. Включен режим охоты.
Уверена, заинтересовал ее мой спутник. А меня интересует Матвейка. Вот тот мужчина, который покорил мое сердце и искренен со мной в своих чувствах. Ему не важна внешняя красота, он просто так любит.
Все мое внимание занимает малыш, что, отказавшись от торта, нетерпеливо ерзает у меня на коленях, пока я не отпускаю его. Он тут же тянет меня за руку за собой. Послушно иду за мальчиком в гостиную, где на полу рассыпаны игрушки. Многие еще в заводской упаковке.
– Ух ты, сколько игрушек! Это все папа купил?
Все же Михаил не совсем бесчувственный, позаботился о досуге сына.
Матвей хватает первую попавшуюся коробку и сует ее мне в руки. На картинке – неваляшка. Тут же малыш дает другую игрушку и третью, четвертую, а сам медвежонка из подмышки не выпускает.
– Матюш, куда мне столько? – складываю игрушки рядом на диван. – Это же твои. Давай мы с тобой поиграем. Вот, машинки можем покатать, да?
Незаметно осматриваюсь.
В гостиной можно в футбол играть или на велике заезды устраивать. Стенка во всю стену с большим телевизором по центру, диван серебристо–голубой, журнальный столик и стены серые. Стильно, но… как в офисе. Не хватает ярких пятен и милых домашних вещичек, придающих уют и тепло. Только гора Матвейкиных игрушек выбивается из общего антуража цветными кляксами.
Мальчик усаживает медвежонка на диван, всовывает мне в руки сине–зеленый грузовичок, себе берет красный трактор, и мы катаем их по полу, оживленно ползая на коленках попами кверху.
– Ту–ту, дай дорогу, – тараню своим грузовиком трактор.
Матвей хохочет и таранит мой транспорт тоже.
– Авария! Срочно нужен ремонт! Пожалуйста, Матвей, дотолкай меня до автомастерской.
Трактор подъезжает к моему грузовику сзади и толкает машинку в сторону кучи игрушек.
Из кухни доносится кокетливый смех Никольской и раскатистый бас Сергея, а у нас с Матвеем свое увлечение.
– Настя, Матвей, идите пить чай, – зовет няня.
– Мы не можем, у нас авария!
Вдруг в комнату въезжает полицейская машина. Мигает красно–синими огнями и громко пиликает "Иу-иу".
– ДТП? Сейчас оформим, – включается в игру Сергей с пультом управления в руках. – Наше Гаи самое справедливое и гуманное Гаи в мире.
– Насть, – снова зовет Никольская.
– Отпустишь меня к Олесе, Матюш? – спрашиваю у мальчика.
Матвей во все глаза заворожено следит за кружащей вокруг него радостно мигающей красно–синими огнями машиной.
– Иди, Настюш, мы тут мужиками поиграем, – за Матвея меня отпускает Сережа.
Дружески сжав плечико мальчика, ухожу к Олесе.
– Слушай, клевый мужик, – Леся выразительно стреляет глазками в сторону гостиной, где во всю дурачатся Сергей с Матвеем.
– Так себе, – пожимаю плечами, пряча глаза от подруги.
Сейчас начнется разбор мужчины от и до, а я хочу составить о нем собственное мнение без участия подруги. До прихода сюда Сергей мне казался идеалом. Сейчас думаю, что не стоит им увлекаться. Для него что я, что Леська – просто развлечение.
– Не так себе, а вполне себе. Интересный экземпляр. Ты где его взяла?
Леся двигает мне кружку с чаем и блюдце с куском торта.
– На работу ко мне пришел за документами. Он друг Михаила.
– Друг, – по лицу подруги пробежала тень разочарования. – Тоже из "этих", да?
– Я не знаю, – честно пожимаю плечами.
Разубеждать Леську в том, что Медведь не гей, я не собираюсь, ведь зачем–то Шведов ей так сказал. Сам пусть и разгребает это. А я… я не скажу. Пусть это будет подло с моей стороны, но не подло ли со стороны подруги играть чувствами ребенка, чтобы к ее отцу приблизиться? А еще это моя маленькая месть за Сергея.
– Да нет, не похож он на гея, – жует губы Никольская. – Нормальный он.
– Мне все равно, – как можно равнодушнее отвечаю.
– А ему не все равно, – Леська понижает голос и приближает лицо ко мне. – Насть, я заметила какими глазами он на тебя смотрит. Ты ему понравилась.
– Пфф, скажешь тоже. Он с тебя глаз не сводил.
Не верю Олесе ни капельки. И Сергей пока еще кот в мешке.
– Да, – Леська отмахивается. – Все они не сводят, а сами… Ладно, не будем о грустном. Насть, как хорошо, что вы пришли. Я уже не знала, что мне делать. Засада.
Вскидываю на подругу удивленный взгляд. Интересно, о чем это она.
– Настя, у меня к тебе есть предложение…
Никольская мнется. Не могу догадаться, что она хочет мне предложить, но мне это уже не нравится.
– Говори уже.
– Насть… выручи, а? Мне уехать надо… сделка крутая намечается, без меня никак.
– А я при чем?
– А ты посиди с Матвеем, а? Вон у вас какая идиллия, он тебя обожает.
– Я? Здесь? С ума сошла?
Кажется, Леська не в себе.
– И нечего мне глазки большие строить, как у кота из Шрека! – вспыхиваю в предчувствии провала.
– Это ненадолго. Пару часов максимум, Насть. Очень надо. Никто не узнает, и Сергей не выдаст, я попрошу. Ну не с собой же мне его брать, Насть! – Никольская в отчаянии.
– Я не могу! – сопротивляюсь как умею. – Я с работы, дома еще не появлялась, а там Женька голодный!
– Я заеду к твоему Женьке, обещаю, он голодным не останется. Любую твою просьбу выполню, честно–честно. Выручай, Настюш.
Машу головой, приказываю внутреннему голосу не поддаваться на Леськины уговоры, но чувствую, позиции сдаю. В конце концов что случится, если пару часов я поиграю здесь с Матвеем?
Глава 18. Михаил
Набираю Серегу. Сбрасывает. Что за ерунда? Рано? Окей, я подожду.
Хожу по номеру, без конца проверяю телефон и время.
Часы показывают шестой час, Серый должен был уговорить стрекозу сходить ко мне.
Не пошла?
Руки чешутся позвонить Насте или Олесе, но первой звонить не в рабочее время неправильно, а второй просто не хочу.
Спустя час телефон оживает.
– Ну наконец-то! – ворчу на Серого. – Что так долго?
– Слушай, Мих, – друг не отвечает на вопрос, – а ты классно устроился. Няня – красотка, помощница – лапочка. Одна дома, другая на работе. Как ты додумался до этого? Завидую черной завистью. Поделишься?
– Камеры поставил? Получилось? – прерываю тихие дифирамбы Серого.
Так и знал, что не оставит без оценивающих комментариев девчонок. Еще бы ладно няньку, а то и подругу ее лапочкой назвал. Казанова блин.
– Ща… пару сек.
Фоном слышу какое–то завывание.
– Что это там у меня воет?
– Матвей машину гоняет. Мы с Настей игрушек ему купили.
Это его "мы с Настей" вызывает едкое раздражение. Так и хочется сказать какую–нибудь гадость в ответ, но сдерживаюсь – не время.
– Все. Готово, проверяй.
Серый дает добро на видео и спустя несколько минут настроек я вижу центр своей гостиной. Переключаю картинку – спальня Матвея.
– Ага, есть изображение. Я же говорил получится.
– С тебя должок, Медведь.
– А как же бескорыстная помощь другу?
– Друг, как и репутация, – это святое. А если бы я перед девчонками спалился?
– Лан, приеду, разберемся кто кому что должен, а пока дай трубку пацану. И это… чтоб никого вокруг.
– Сейчас. Матюха, держи, это тебя.
В трубке тишина. Машина не гудит. Переключаю камеру на гостиную. Матвей на границе со слепой зоной стоит с пультом управления в одной руке, другой держит возле уха телефон. Рядом никого нет.
– Матвей, это дя…, – запинаюсь. Ладно, – папа… Миша. Ты как?
Не двигается. Смягчаю голос.
– Матвей, ты сядь на диван, я тебе кое–что расскажу.
Малой послушно подходит к дивану, кладет пульт и, смешно корячась, залазит на диван. Терпеливо жду, когда он умостит жопку, вытянет ноги и замрет с телефоном у уха.
– Помнишь, Настя тебе говорила, что я заколдованный принц?
Не двигается.
– У меня есть немного волшебной силы и поэтому я могу видеть тебя, находясь далеко–далеко. Вот сейчас я вижу, что ты сидишь на диване, рядом пульт от машины. Это полицейская, да? Серега подарил?
Матвей нерешительно кивает. Глаза расширены. Верит.
– Крутая машина. Дашь поиграть, когда я приеду?
"Да"
Матвей крутит головой вокруг себя и находит за спиной медвежонка, прижимает к груди.
– А медвежонка этого я у тебя не видел. Это Олеся купила?
"Нет"
– Настя?
"Да"
– Классный. Ты не плачешь больше?
"Нет"
– Молодец. Я скоро приеду. Бабушка твоя тебе привет передавала, она хочет с тобой познакомиться. Вы понравитесь друг другу.
Чуть наклоняет голову вперед.
Не знаю что еще сказать или спросить. Жаль, что не говорит ребенок, но после разговора с тетей Наташей уверен, что у Матвея это тоже временно.
– Матвей, Олеся тебя не обижает?
"Нет" после паузы.
– Это хорошо. Я рад. Хочешь, я позже еще позвоню, поболтаем?
И ответ на этот вопрос я жду с некоторым волнением. Захочет ли пацан еще разговаривать – да или нет?
Матвей откладывает медвежонка в сторону, слезает с дивана и убегает с телефоном в руке. Только шлепки ножек по ламинату слышу, а потом Серегу:
– Все, поговорили?
– Поговорили, – вздыхаю.
Так-то, Миша, сначала ты не хотел, теперь тебя не хотят. Принимай.
В трубке слышу фоном разговоры. Мне не хватает камеры на кухне, где, судя по всему, собралась вся компания: Серый, Настя и Олеся с Матвеем. Но уговор был на гостиную и детскую. Хоть так.
– Ну ладно, Мих, давай, у нас тут чай остывает, – чую, скалится Серый и отключается под хихикание девушек. Сто пудов специально! Гад!
Аа, черт, сложно ему еще немного вызов подержать? Я бы послушал (подслушал), но не перезванивать же.
Зато у меня есть видеонаблюдение. И я без угрызений совести пялюсь в экран.
Несколько минут никого в поле зрения нет, а потом прибегает Матвей, а за ним Настя. Веселая, румяная. Волосы распущены, сама в белой блузке в черный горох и широких белых брюках, издали похожих на длинную юбку.
Воздушная. Летняя. Легкая. И да, согласен с Серегой – лапочка.
Я б полапал.
Настя плюхается на колени перед игрушками, перебирает что–то в куче и Матвей с ней. Показывают находки друг другу, то сталкивают их, то меняются.
Два ребенка, ей богу.
Вдруг Настя что–то говорит пацану, тот ее внимательно слушает, а потом кидается ей на шею.
Аа, как же я хочу знать, что она ему такого сказала!
Стрекоза поднимается вместе с ребенком и кружится с ним на радостях, а потом падает на диван. Заваливает Матвея на спину, хватает медвежонка и щекочет им в живот пацана. Мне кажется, я слышу заливистый смех сына, но со звуком на самом деле нестыковочка вышла. Его нет.
От наблюдения меня отвлекает доставка ужина. Забираю еду и снова занимаю место у экрана.
Картинка поменялась.
Сергей жмет руку Матвею, отходит. Теперь Олеся, согнувшись буквой Г и выпятив едва прикрытую платьем попу, что–то объясняет мальчику. В руках сумочка.
Куда намылилась? Уж не с Серым ли? А ребенок один останется?
Я начинаю закипать, тянусь к телефону, чтобы выяснить что к чему, но вдруг вижу, что Матвей, ни грамма не печалясь, машет ей ручкой, Настя тоже.
Ничего себе рокировочка. Нянька сбегает, Настя остается! Это нормально вообще?
Позвонить, отчитать, вернуть? А надо ли? Вон какие счастливые эти двое. Скачут вокруг дивана в догонялки.
Интересно, надолго Олеся слиняла?
Кидаю смс Вихрову, чтобы позвонил как сможет, и продолжаю наблюдать за тем, что делается у меня дома.
А там царит веселье. Настя и Матвей гоняют машинки, ползая по полу на коленках. Залипаю на девчонке. Хорошенькая. Забавная. Настоящая.
И я ловлю себя на мысли, что хочу туда, к ним.
Чтобы на меня смотрели горящими глазами, в азарте легонько толкали плечом или невзначай попой. Залазили на спину и легонько били маленькими пяточками в бока как лошадку, а я бы послушно скакал и иногда дергал ногой, мотал головой и ржал. Также впасть в детство и беззаботно погонять машинки по всей квартире. Устроить беспредел и бардак, а потом убирать все и зависать, забываясь с какой–нибудь игрушкой в руках, уносясь мыслями в космическую галактику.
Я хочу домой.
Не в пустую квартиру, где расслаблялся после рабочего дня или клуба и кувыркался с очередной безымянной девахой, а именно домой. С запахом пирожков, детским смехом, улыбкой любимой женщины.
Парочка между тем перемещается на диван, заваливаются рядышком – устали. Полежав, убегают из гостиной в сторону кухни и надолго пропадают с обзора.
Падаю на спину на кровать, раскинув руки в стороны.
Кажется, я заболел.
Забылся, замечтался.
Какие дети, какая любимая женщина? Мне было хорошо без всего этого. А главное – спокойно. Вел дела фирмы, зарабатывал, тратил, вкладывал, проигрывал, и воспринимал это нормально! А сейчас я постоянно ощущаю груз на горбу и ответственность за чужих людей.
Оно мне надо?
Я не знаю!
Я запутался!
Серый позвонил спустя два часа. За это время я самоистязался от "хочу" до "не хочу" реализации тех фантазий, что обрушились при виде Настены в моем доме.
– Че хотел, Мих? – как ни в чем не бывало спрашивает друг.
–Я че хотел? – рычу. Ноздри недовольно подрагивают, я заведен. – Что у вас там происходит? Почему Олеся ушла, а Настя осталась?
– Аа. У Олеси дела срочные появились, а Настюша согласилась ее подменить.
Настюша?
Настюша?!
Я только успокоился и убедил себя, что одному все–таки лучше, а тут произнесенное Серым "Настюша" подняло девятибалльную волну возмущения. Она не моя! У нее есть какой–то Женя, а мой друг уже называет ее Настюшей! А она? Она позволяет? Принимает Серегины ухаживания?
– Матвей, кстати, совсем не расстроился, – беззаботно делится впечатлением Вихров. – Как по мне, Мих, не ту няньку ты для сына выбрал.
– Это мне решать, – рявкаю.
– А. Ну да, конечно, – хохотнул друг. – Кстати, что это за история с твоей ориентацией? Я все думал, чего это Олеся на меня косяка давит, а она сначала намекала, а потом в лоб спросила, интересуют ли меня девушки. И про тебя заодно спрашивала.
– А ты что?
– А я сказал, что меня девушки очень даже интересуют, особенно одна, что с твоим сыном дома осталась, а про тебя – я честно чет сам засомневался, – и хохочет.
– Придурок, – хмыкаю с улыбкой.
– С кем поведешься, от того и наберешься, слышал? – ржет Серый.
Это хорошо, что Серый волну поймал и не сдал меня няньке. Плохо, что к Насте подкатывает. Меня крутит от осознания, что он там, рядом с ней, клинья к моей помощнице подбивает, а я за тридевять земель и помешать не могу.
И это не от того, что стрекоза мне нравится. Нет, за эти два часа я убедил себя, что мне она совсем не нравится, как женщина. Не мой формат.
Просто не хочу, чтобы Серега ею попользовался и бросил. Это она с виду с гонором, а на самом деле доверчивая, наивная, ее обмануть раз плюнуть. Нельзя с ней так – одноразово. С ней надо долго и счастливо. Ни Серый, ни я ей этого дать не сможем.
И вообще, куда ее Женя смотрит? Он вообще в курсе, что его девушка сейчас в мужской квартире с чужим ребенком нянчится?
Пора заканчивать этот беспредел.
Открываю вкладку с авиабилетами и меняю бронь с субботы на ближайший рейс. Надеюсь, тетя простит и поймет.
– Ты, кстати, когда приедешь?
– Завтра вылетаю. С утра с врачом поговорю, теть Наташу попроведаю и домой.
– О, класс. В клубе вечеринка намечается, думаю няньку твою пригласить. Отпустишь?
– Отпущу.
Олесю отпущу насовсем, а вот Настю попробую уговорить остаться. Надо предложить ей что–то такое, на что она согласится в ущерб отношениям со своим парнем.
Глава 19. Настя
Матвейка засел в окружении игрушек, увлекся каким-то вертолетиком. Чтобы не расстраивать его своим видом и не волновать, треплю его сладкую макушечку и оставляю самому познавать мир через игрушки.
Шагаю вокруг дивана, нервно потираю лоб ладонью. Под ребрами неприятно трепыхаются сердечные клапаны.
Встряла я по полной!
А все Олеся. Она меня выбесила! Попадись Никольская мне сейчас на глаза, покусала бы!
Мало того, что ее два часа затянулись, так еще и сообщение прислала, что приехать не сможет. Попросила меня остаться до утра.
До утра, блин!
А мне на работу к восьми! И отсутствие шефа – не повод опаздывать или не приходить совсем!
Женька дома один, но это ладно, он – взрослый парень, ему мой контроль не нужен, а вот мне ночевать в квартире шефа – это же…
Ааа! Если Шведов узнает…
А я уверена, что он узнает! Не знаю как, но узнает!
У меня вообще ощущение, что он где–то рядом. Но это же невозможно, я проверила, все комнаты пустые. Мы с Матвеем вдвоем в его берлоге.
Капец мне! Я даже не столько увольнения боюсь, сколько взгляда его черного, тяжелого, уничижительного.
Я просто хотела быть хорошей помощницей. Чтобы ему со мной было удобно. Чтобы хвалил и гордился моей исполнительностью. А я ночую в его квартире!
Зачем я поддалась на предложение Сергея и пришла сюда? Уверена, что Леська не сорвалась бы, если бы мы не нагрянули в гости.
А Сергей тоже хорош – ему вдруг тоже понадобилось срочно уехать, а Леся предложила его подвести. Ну и пусть. Не так уж он мне и понравился. Вообще не понравился. Очередной кобель!
Позвонить Михаилу, написать, объяснить, предупредить, что я подменила Олесю? Или промолчать в надежде, что он не узнает?
Черт, что мне делать?
– Матюш, – присаживаюсь рядом с мальчиком на пол, – я с тобой до утра остаюсь, у Олеси дела.
Нет, с Матвеем мне расставаться не хочется. Он замечательный. Мы с ним и играли, и поужинали уже, сейчас он снова игрушки перебирает. И новость моя ему очень нравится, глазки аж светятся, хоть это радует.
– Зато я тебе сказку на ночь вживую почитаю, а не по телефону, хочешь?
Радионяня у нас все эти дни как ритуал. И Леська счастлива, и Матвею понравилось.
"Да" – кивает.
– Но сначала купаться!
"Да"
– Покажешь, как вашей ванной пользоваться?
Матвей с готовностью подскакивает, берет меня за руку и ведет в ванную. Восхищаюсь им. Маленький, а уже такой хозяйственный. Быстро освоился в квартире отца. На кухне мне помогал – ложки-вилки раскладывал, потом в мойку грязную посуду старательно отнес. Хватило бы росту, перемыл бы все. Чудо, а не ребенок! А главное – спокойный.
И его спокойствие передается мне. Какая разница как отреагирует Медведь, если его медвежонок в порядке и счастлив? А счастлив мальчик и мне хорошо.
Сообща мы с Матюшкой разбираемся с кранами, включаем воду.
Переодеться мне пришлось в Леськин халатик. Повезло, что я похудее ее, и он не так коротко на мне смотрится, но все равно неудобно. Увидит кто… даже перед Матвеем стыдно за чересчур голые ноги. Но у Леськи весь гардероб такой.
Наливаю пену для ванны, жду, когда образуется пенка и усаживаю в воду малыша. Снабжаю его крышечками от баночек и ребенок счастлив, переливая из одной емкости в другую воду или трамбуя в них пену.
Пока малыш играется, мое внимание привлекает, нет, не Леськина косметичка с дорогущей косметикой, а полка с мужскими мыльно–рыльными принадлежностями.
Открываю флаконы с гелями, шампунями, дезодорантами Михаила. Нюхаю.
– Боже, Матвейка, какие запахи!
Это полный улет, восторг, эйфория для обоняния. Я влюблена в эти запахи. У Шведова определенно есть вкус. Или это подарки его девиц? Встряхиваю головой – не хочу думать о его бабах. Но когда взгляд падает на туалетную воду, и я узнаю аромат…
Le Male от Jean Paul Gaultier. О да! Это точно запах для настоящего самца. И он идеально подходит Шведову.
Не могу удержаться и брызгаю себе на руку. Ванная заполняется сумасводящими парами моего личного афродизиака. Бергамот, мята, ромашка, сандал, что–то цитрусовое и кедровое – гремучая смесь, мой персональный фетиш.
– Вот самый лучший аромат для мужчины, – даю понюхать запястье мальчику.
Матвей жмурится и улыбается.
– Нравится?
– Да.
– И мне нравится. Очень–очень.
Стоп!
Медленно ставлю парфюм на полку, поворачиваюсь к ребенку. Мне же не показалось? Я четко слышала "да"!
– Матвей! – смотрю во все глаза на ребенка. – Ты разговариваешь!
Матвей вращает лукавыми глазенками и поджимает подрагивающие в улыбке губешки. Спалился!
– Ты разговариваешь, зайчик мой! Как я рада! – смеюсь и плачу одновременно, целую мальчика в мокрую макушку. – А папа твой переживал, что ты молчишь. А ты почему молчал? Испугался?
– Да, – еле слышно.
Не удивительно.
– Матюшка, хороший мой, мальчик мой золотой! – задыхаюсь от счастья, заглядываю в милые зеленые глаза малыша. – Позвоним папе? Расскажем?
Машет отрицательно.
– Не хочешь, чтобы он знал?
– Нет, – тихо.
– Почему?
Пожимает плечиками.
– Олеся тоже не знает?
– Нет.
Хочется задать много-много вопросов – про его маму, других родственников, просто послушать детский голосок, но осекаюсь. Решаю не давить на мальчика. И чтобы он снова не замкнулся, делаю вид, что ничего не произошло, хотя меня переполняют эмоции. Мальчик разговаривает! Пока не ясно насколько хорошая у него дикция, но это уже мелочи. Главное – не немой!
Щебечу с Матвеем, осторожно намыливая голову ребенка, смываю пену.
Распаренного медвежонка закутываю в банное полотенце и несу в его комнату на кровать. Выключаю везде свет, оставляю только ночник и ложусь рядом с мальчиком, накрыв нас одеялом. Матвей кладет головку мне на плечо, обнимаю его за спинку.
– Что мы сегодня читаем?
Открываю вкладку со сказками на телефоне, с досадой отмечая про себя, что Леся не позвонила и не написала. Не поинтересовалась как тут ее подопечный. Как я с ним – справляюсь или нет. А у нас тут такое!
– Мишку хочу.
– Мишку? Или мышку?
– Мишка косолапый по лесу идет…
– А–а, ты запомнил! Понравился стишок?
– Да!
– Зайчик мой, говори со мной почаще, ладно? Мне очень-очень нравится твой голосок.
– Ладно, – застеснявшись, прячет личико мне подмышку.
– Можно я папе я расскажу? Он тоже обрадуется.
– Нет.
– Почему?
– Потому что он медведь, – шепчет мне на ушко. – И он злой.
Ой, малыш запомнил, как в первый день нашего знакомства я назвала Михаила медведем. Нехорошо получилось.
– Я поговорю с ним, когда он приедет, и он больше не будет злиться. Он на самом деле хороший, просто папой пока не умеет быть. Но мы его научим, да?
– Да.
Читаю медвежонку стихотворение. Матвей засыпает быстро – умотался, вечер у нас был активный. Целую его в лобик, шепотом желаю спокойной ночи.
Новость о том, что Матвей разговаривает, стоит рассказать Михаилу, но не по телефону и не сообщением, а лично. Приедет, при первой же возможности поговорю, попрошу не давить на ребенка, а просто подождать, пока он сам не захочет. Ух, как хочется посмотреть на реакцию Шведова!
Мысли мои прерывает сообщение с незнакомого номера:
"Доброй ночи, Настюша! Я только–только освободился. Утром приду к тебе в офис, как обещал, будешь ждать?"
Ах, это Сережа! Что ж, красавчик-блондин, впечатление о тебе менялось сегодня несколько раз, а конечного так и не сложилось. Леся ведь тебе тоже понравилась, даже уехал ты вместе с ней, потому не верю я в искренность твоих комплиментов. Зато актер из тебя точно неплохой.
Пишу ответ:
"Откуда у тебя мой телефон?"
"Олеся дала"
Да ну? А меня спросить?
Сергей: Ты не отвечаешь… Обиделась? Прости, Настюш, у меня правда были дела. Я тебе не изменял! Честно-честно! Ты мне больше понравилась, чем твоя подруга.
Улыбаясь, прикусываю нижнюю губу. Может быть, стоит Сергею дать шанс реабилитироваться?
Я: До завтра, Сережа.
Сергей: Ну вот, теперь я не усну в ожидании встречи. До завтра, Настенька! Спокойной ночи!
Отправляю улыбающийся смайлик. Сообщений больше нет.
И сна у меня тоже нет. Место незнакомое, еще и запах Михаила преследует, не дает думать ни о чем другом.
Пользуясь случаем, желаю себе "На новом месте приснись жених невесте". Ну а что? Имею право.
Закрываю глаза, вспоминаю сегодняшний день и предыдущие.
Почему так получается – знаки внимания оказывает хороший парень, а мои мысли заняты папой малыша, что мирно спит под боком, обнимая маленькой ручкой за шею. Пытаюсь помечтать об отношениях с блондином, а его образ активно вымещается Шведовым.
Михаил не мой мужчина. Мне он не нравится! Я не должна думать о нем и представлять нас вместе. Его угольно–черный взгляд, чувственные губы, мягкую (я уверена, она мягкая) бородку, необъятные плечи и сильные руки… И смех красивый, заразительный.
Незаметно проваливаюсь в сон, в котором вижу Медведя. Он улыбаетсямне , взгляд не отводит отменя и вообще он –мой .
И я плаваю всю ночь в его нежности.
Глава 20. Михаил
Мне не хватает видеокамер по периметру всей квартиры. Вкруговую бы поставить, даже в ванную.
Нет, с ванной, конечно, перебор, но в кухню, коридор, спальни… Чтобы не осталось слепых зон.
Где мои жильцы, что делают? Для прогулок поздно. Ужин? Что-то затянулся.
Нет их на экране и это меня нервирует. Мало, мало двух камер!
Наконец–то вижу в детской Настю и Матвея! Это…
Ух! В жар кинуло.
Настя в коротеньком халатике несет огромный сверток на кровать. Разматывает его, а там Матвей с улыбкой от уха до уха и мокрыми волосами. Купала она его! Отлично, пять баллов.
Надевает ему пижамку, тушит большой свет и при свете ночника укладывает спать ребенка. Ну как укладывает. Сверкнув напоследок стройными ножками, юркнула под одеяло, скрыв от меня самое вкусное. Волосы черные веером на подушку откинула.
Улеглись в обнимку. Можно подумать, что разговаривают оба, но с этого расстояния не могу считать Матвея. Максимально приближаю изображение. Настя лежит с телефоном в руке, губами шевелит. Скорее всего что–то читает мальцу, а тот вскоре засыпает, так и не отпустив новую няню. Его маленькая ручонка лежит у нее повыше груди.
Ладонь зудит. Мне тоже хочется положить ее на женскую грудь. И пусть она будет скромного второго размера, в этом тоже есть своя прелесть. Маленькие, чувствительные, наверняка упругие бугорки. С вишенками по центру, что так и просятся в рот.
Вся кровь тела устремилась к паху. Младший Михаил болезненно заныл, желая стрекозу и никого кроме. Попадос.
Сглатываю слюну.
В глазах мутная пелена и… Настя.
Я на спине, она – сверху. Голенькая, тоненькая, гибкая. Волосы каскадом падают вперед при каждом движении, щекочут живот. Запах чумачечий. Аа!
Хочу!!!
Встряхиваюсь. Злюсь на себя и еще больше на помощницу. Какого лешего в эрофентези залезла?
Этого еще не хватало! Надо прекращать подглядывать за стрекозой и идти в душ. Похолоднее.
Еще одним глазком посмотрю.
Настя целует спящего ребенка в макушку, но не уходит. Любуется им. Телефон у нее загорается. Очевидно сообщение получила. Читает, отвечать не спешит.
И кто ей так поздно пишет, вызывая задумчивую улыбку?
Отвечает. Завязывается переписка. Прикрываю глаза, чтобы не видеть ее подсвеченное экраном личико с сексуально закушенной нижней губой.
Капец.
Ревную.
Открываю глаза. Спит.
Домой приезжаю следующим вечером и без предупреждения. Открываю ключом дверь, закатываю чемодан.
На шум, цокая каблучками, выбегает Олеся с телефоном в руке. Растерялась – не ожидала, ведь я не сообщал, что вернусь сегодня.
– Здравствуй, Миша! – неестественно звонко приветствует и тут же в трубку тихо: – Я перезвоню.
Скидывает звонок.
С одного короткого взгляда на няньку морщусь. Сарафан на ней – одно название. Скромнее надо быть, дорогая, скромнее. Еще улыбка эта приторная. Раздражает. Где были мои глаза, когда я одобрил Олесю?
– Да щас уже прощаться будем. Свободна, Олеся.
Прохожу с чемоданом в свою комнату.
– Привет, Матвей, – по пути подмигиваю сыну, что сидит на диване в обнимку с медвежонком и смотрит мультики в телевизоре. – Я вернулся.
– В смысле свободна? – возмущается в спину няня.
– В смысле – спасибо за помощь с Матвеем, больше в твоих услугах не нуждаюсь.
– Э–э…
– Не переживай, – сухо кидаю через плечо, – оплачу как договаривалиськаждый проведенный с моим сыном час.
Специально выделяю слово "каждый". Если не дура, поймет, что я в курсе подмены.
Ставлю чемодан на пол, разворачиваюсь. Девчонка искрит злостью, кулачки сжимает, разжимает.
– Ты же хотела уволиться? Все, уволена. Рекомендацию дать?
– Не надо, – цедит.
Психуя, резко разворачивается, уходит к себе в комнату.
Иду в гостиную к Матвею, присаживаюсь на диван.
– Как дела, сын?
Молчит. Голову опустил, глаза исподлобья в телевизор пялит, боковым зрением за мной следит. Медвежонка двумя руками к груди прижимает.
– Олеся уходит. Совсем. Ты не против?
Нахохлился воробушком.
– Завтра на работу со мной пойдешь? Будем Настю уговаривать на няню, хочешь?
Стреляет в меня взглядом, проверяет не шучу ли. Я не шучу.
Я видел утром, как они проснулись.
Матвей проснулся первым, повращал глазками, потер их кулачками. На Настю уставился. Потянулся пальчиками к ее лицу, начал щекотать. Она засмеялась, притянула его к себе, поцеловала в обе щеки, растрепанные волосы пальцами пригладила.
Потом со смехом оба разом подскочили, убежали из детской.
Я переключился на гостиную, мельком увидел Настины ножки, а через две минуты она вышла из Олесиной комнаты – переоделась во вчерашний свой наряд.
Время поджимало, Олеся не приезжала, любимица Матвея нервничала, звонила много раз.
И я нервничал вместе с ней. Нафиг такие подружки нужны?
Олеся наконец появилась. Судя по эмоциям, девчонки поругались. Лайтово, с оглядкой на мальчика, но мне за Настену реально обидно было, ведь ее подставила лучшая подруга.
Настя обняла ребенка, что–то ему сказала, он ответил кивком. Девушка убежала. Молодец, ответственная, на работу спешила, несмотря на то, что начальника там нет.
Матвей заметно загрустил и стал безынициативен. Нянька включила ему мультики, а сама с телефоном в руке начала барражировать по комнатам. И почему–то я уверен, что функции няни на этом у Олеси закончились. Надо было камеры раньше поставить. Наверняка эта девица с самого начала не занималась ребенком. А Настя… Матвей с ней ожил.
– Так что насчет Насти?
Кивком дает добро.
– Отлично.
Олеся с чемоданом дефилирует мимо нас на выход, громко цокая каблуками. Провожаем ее взглядами. Хлопает входная дверь.
На мгновение встретившись со мной взглядом, Матвей тут же отворачивается, поджимая губешки.
– Есть хочешь?
"Нет"
– Ладно. Как насчет мороженого? Пойдем в кафе?
Опять косится.
– Собирайся, прогуляемся, воздухом подышим. А вечером сказки тебе почитаю, хочешь? Я умею. Я даже книгу купил, сейчас покажу.
Иду к себе в комнату, расстегиваю чемодан. Поверх вещей лежит увесистая книга "Сказки в картинках В. Сутеева". Полистал ее в магазине – яркая, с адекватными картинками, сказками и детскими стихами. Тяжёлая правда, тяжелее сына.
Книжку тетя посоветовала купить. Говорит, подумаешь, не разговаривает ребенок, зато слышит, а сказки развивают воображение. Я помню, как мама в детстве мне читала. Сюжеты нет, а вот голос ее, интонация отложились приятным воспоминанием.
– Матвей, смотри какая толстая, – показываю в пустой дверной проем. Относительно пустой – пацан в щель подглядывает. Любопытный. – До школы читать хватит.
Выношу ее на диван.
– Хочешь посмотреть? Она с картинками. А я переоденусь пока.
Подходит, листает.
Нормально все. Можно с парнем ужиться и договориться если что.
Глава 21. Настя
Осадок от ссоры с Никольской не проходит целый день. Вот почему так получается: виновата она, а переживаю я?
Смягчают настроение воспоминания о Матвее. Он разговаривает и это так круто! Жаль, что поделиться новостью ни с кем не могу, а так хочется. С Михаилом, например. Мне кажется, он обрадуется.
Утром, перед уходом, обняла мальчика, а он на ушко мне прошептал:
– Я с тобой хочу.
Несколько слов, а таких трогательных, я чуть не заплакала. Вот зачем Олеся в няни пошла? А Шведов о чём думал, точнее, чем? Ладно, понятно чем. Кобель! А мальчик один!
– Матюша, мне на работу надо. Но я обещаю, мы еще увидимся. Очень скоро.
Я всей душой хотела бы остаться. Разговорить малыша, узнать причину его молчания, расспросить как он жил ранее и с кем. Но няня у него Олеся, а я помощница его отца и мне нужно в офис.
На работу я все же опоздала аж на сорок минут. Такси, что в знак компенсации вызвала и оплатила Олеся, ехало, как назло, медленно, плюс утренние пробки.
Потом косые взгляды коллег – по вчерашнему наряду догадаться не трудно, что я ночевала не дома. Спасибо подруге.
Настроение испорчено и встречаться с блондином уже не хочется. К счастью, Сережа написал, что прийти ко мне на работу не сможет, срочные дела, но пригласил вечером в клуб.
И я… согласилась.
Несколько раз в клубе я была. С Олесей. Она почти сразу находила себе мужскую компанию, я же к себе никого не подпускала, в итоге сидела одна как бедная родственница. Что поделать, не люблю я пьяных, наглых, пошлых. Которые только и хотят, что затащить в уголок потемнее, да руки свои распустить. И не только руки.
Надеюсь, с Сергеем будет интереснее, чем с Олесей.
После работы еду домой, гадая, что надеть на свидание с Сергеем. У нас же свидание? Пусть в клубе, где полно народу, шумно, тесно, но свидание?
Женька отвлекается от монитора, заметив подозрительно надолго подвисшую у шкафа сестру.
– Насть, ты че?
– В клуб иду, не знаю что надеть.
– С Никольской? – братец оживился.
– Неа…
– О как? – Женька развернулся ко мне полностью, сощурил глаза. – А с кем?
– С одним неплохим парнем.
– Точно неплохим? Может мне с тобой пойти?
Младший, а беспокоится. А мне приятно.
– Нет, – смеюсь, – я большая девочка, сама о себе позабочусь.
– Ладно, большая девочка, предохраняться не забывай.
– Женька! – вспыхиваю.
– Что? – бурчит, отворачиваясь к монитору.
– Ничего.
Снимаю с плечиков черное узкое платье, которое однажды заставила меня купить Никольская. Из коробки с антресоли достаю лакированные шпильки. Переодеваюсь в ванной, красуюсь перед Женей.
– Вау, систер! – показывает пальцами гуд.
– Да? Не слишком вызывающе?
Наглаживаю себя по бедрам. Сверху все почти до горла закрыто. Длина платья скромная, чуть ниже колен, но оно такое узкое – как вторая кожа и при этом не стесняет движение. Бесшовное белье создает эффект его отсутствия. Туфли придают фигуре стройность и женственность. Если честно – мне нравится отражение в зеркале.
– Неа. Ты красотка.
Видел бы меня Медведь. Мне бы хотелось от него эти "вау" и комплименты тоже услышать, а не только от брата. И взгляд пожирающий, как он умеет. Черт, почему я опять его вспомнила? Зачем? И так всю ночь снился.
– Домой-то придешь или не ждать тебя?
– Конечно приду! – вспыхиваю. – На работу завтра! Но ты меня не жди, ложись спать.
– Окей. Но если что, пиши, звони, приеду.
– Ладно, – взлохмачиваю пальцами шевелюру брата, он уклоняется.
Сооружаю прическу, подкрашиваю глаза, губы. К назначенному часу спускаюсь к такси, на котором приехал Сергей.
На улице уже темно, почти десять вечера. Тепло и пахнет летом.
Сергей, прислонившись задом к автомобилю, стоит, залипнув в телефоне. Белая рубашка и светлые узкие брюки даже в сумраке подчеркивают красивую фигуру Аполлона.
– Привет! – подхожу ближе, не чувствуя ног, и замираю, нервно сжимая пальцами ремешок сумочки.
– Приве-ет! – Сергей медленно ведёт восхищенным взглядом сверху вниз по моей фигуре и обратно. Встречаемся глазами. В его – "Вау!". – Я определенно везунчик!
Прячет телефон в нагрудный карман, притягивает меня за руки к себе и целует в уголок губ.
– Красавица!
Хорошо, что в темноте не видны мои пылающие щеки.
– Спасибо, – переволновавшись, благодарю сиплым голосом и еще больше нервничаю – как алкоголичка какая разговариваю.
Сергей тактично делает вид, что не замечает. Открывает мне заднюю дверь авто, помогает сесть. Сам обходит машину сзади, садится рядом. Называет водителю адрес крутого клуба города. Я там не была.
Трогаемся. Из динамиков льется негромкая музыка, за окном мелькают огни города.
– Иди ко мне, – ласково приглашает ближе к себе мужчина.
Машу головой – неудобно.
– Настюшка, я не кусаюсь.
Хохотнув, Сергей двигается сам, разворачивает меня спиной к себе и прижимает к груди. Теперь мы оба смотрим в окно, правда, я ничего конкретного не вижу, только плывущие расплывчатые огни иллюминации. Мужское дыхание путается в моих волосах и, как ни странно, успокаивает. Руки лежат поверх моих, как крылья. Достаточно уютно.
Бесшумно втягиваю носом воздух. Блондин вкусно пахнет туалетной водой, но у Шведова аромат лучше. Ругаю себя и Медведя заодно за то, что снова влез в мои мысли.
– Я весь день страдал, что не смог к тебе вырваться, – Сережа рисует что-то пальчиками по моей коже, шагает по предплечью вверх-вниз, вызывая приятные мурашки.
Игривое настроение парня расслабляет. Что я себе придумала? Мы же просто едем танцевать, веселиться, отрываться.
– Да, ты не забрал документы, наверное, это важно. Надо было отправить их с курьером.
– Не важно. Точнее, не срочно. А как прошел твой день? Думала обо мне, Настюш? – голос становится тише и оказывается очень близко. Горячее дыхание бьет в ушную раковину, вызывая новую волну напряжения во всем теле.
Разворачиваюсь полубоком, как бы между делом увеличивая дистанцию между нашими лицами.
– Работы много было, некогда было.
Вру! Работы не было, но мыслями я была с Матвеем, лишь изредка вспоминая Сергея и чуть больше Михаила.
– Ты такая зажатая. Расслабься, солнышко. Со мной тебе бояться нечего. Я хороший.
Нарцисс.
– А ты трусишка, – игриво сияют в темноте салона глаза напротив.
– Вовсе нет. Просто ты торопишься.
– Понял, учту. Простишь?
– Я подумаю, – улыбаюсь в ответ.
Большей вольности Сергей себе не позволяет. Откидывается на спинку сиденья, берет мою руку, поглаживает большим пальцем тыльную сторону ладони. Так и едем оставшуюся часть дороги – в молчании, лишь изредка поглядывая друг на друга и на поворотах соприкасаясь плечами.
– Приехали.
Мужчина расплачивается с водителем, мы покидаем такси и идем ко входу сверкающего иллюминацией клуба. Там уже толпится народ.
Сергей обхватывает меня за талию, прижимает к себе.
– Прости, Настюш, но так надо, а то затопчут или украдут мою даму сердца.
Даму сердца? Но тут же все вопросы вылетают, стоит нам начать пробираться ко входу сквозь гущу жаждущих попасть внутрь клуба людей. И да, прижатая к Сергею, чувствую себя уверенно и под надежной охраной, потому что толпа гудит и грозит не пропустить нас к заветной цели. Пробираемся ко входу. Сережа успевает по пути с кем–то здороваться то за руку, то кивком или взмахом ладони.
– Часто здесь бываешь? – спрашиваю.
– Не то, чтобы очень…
Охрана пропускает нас, едва взглянув на Вихрова.
Мы входим внутрь и сразу попадаем в ауру беспредела басов, света и танцующих тел. Сердце начинает отбивает синхронные с поп-музыкой такты, уши закладывает, губы растягиваются в улыбке, глаза распахиваются.
Круто!
Просачиваясь сквозь толпу, мы идем на второй этаж в вип–зоны с видом на танцевальную площадку внизу. Садимся на мягкие кресла за круглый столик. Нам приносят напитки и фруктовую нарезку. Все быстро, как будто мы с Сергеем важные люди.
И я уже начинаю думать, что так и есть. По крайней мере Сергей точно. Он уверенный в себе. Хозяин положения.
Разговаривать невозможно, мы обмениваемся взглядами и улыбками. Прячу смущение, попивая зеленый коктейль через трубочку. Становится жарко и скованность пропадает. С интересом смотрю вниз, на танцующих людей.
Сергей кивком приглашает на танцпол. Соглашаюсь. А как не согласиться, если все нутро бьётся в такт музыке и просится в движение? Спускаемся вниз.
Как по заказу начинается медляк. Мои руки лежат на плечах мужчины, его – на моей талии. Большие горячие ладони держат крепко. Это классно, а то у меня ноги в коленях ватные.
В объятиях Сережи, в окружении приятной музыки, под действием градусов чувствую себя королевой.
– Это самый чудесный вечер, какой я могу вспомнить, – в благодарном порыве примыкаю губы к уху своего кавалера.
В ответ мужские руки сильнее прижимают меня к телу. Животом чувствую твердое желание. Мамочки! Смутившись, хочу отстраниться, но мне не дают.
– Настюш, ты такая офигенная. Отрыв башки просто.
Его губы не отстраняются после слов. Наоборот, касаются мочки ушка сначала легко, словно спрашивая, потом чуть плотнее смыкаются. Это приятно и хочется еще. Почувствовать тех самых бабочек, которые должны проснуться внизу живота. Сергей же мне нравится, так почему нет?
Подставляю шею, разрешая. Губы смещаются на шею, потом выше, к скулам, руки шарят по спине вверх–вниз, пальцы бегают по позвонкам, в то время как я своими вцепилась в каменные плечи кавалера.
Через мгновение мы целуемся, не двигаясь под музыку. В глазах туман, в голове шумит, тело вообще никому не подчиняется. Моя крепость почти пала, и бабочки вот-вот закружат. Опьянев от поцелуя, улетаю под напором властного жесткого языка, танцующего у меня во рту.
Сергей первым отрывается от меня. Дышит тяжело. Я тоже.
– Идем на верх?
– Идем, – ошалело киваю.
Он ведет меня за руку за наш столик, крепко сжимая пальцы своими.
Губы горят.
Сергей заказывает еще коктейли. Мне жарко, мало воздуха, в голове легкий круговорот. Надо освежиться, прийти в себя, а то меня ведёт то ли от поцелуя, то ли от коктейля. Предупреждаю, что мне надо отлучиться в дамскую комнату и покидаю мужчину, отказавшись от сопровождения. Спускаюсь по лестнице и вдруг вижу на входе знакомую фигуру. Черные узкие брюки, переливающаяся серебром блузка свободного кроя, распущенные волосы и конечно же шпильки.
Леся!
Здесь!
Не спуская с подруги глаз, пробираюсь к ней сквозь толпу. Иногда теряю ее из виду, паникую, снова вижу ее.
– Леся! – хватаю ее за руку.
– Настя?
Мы не слышим друг друга, угадываем по губам. Подруга не ожидала меня увидеть здесь. Замерев, шокировано рассматривает, словно угадывает я это или не я.
– С кем Матвей? – кричу ей на ухо.
– Медведь приехал, – выйдя из ступора, отвечает Никольская. – Выгнал меня.
– Как так? Почему?
Леська пожимает плечами, потом отмахивается.
– А ты что тут делаешь?
– Я с Сережей. Он там, – указываю на второй этаж.
Сергей следит за нами сверху, машет рукой, когда видит, что его заметили.
– Можно с вами? – спрашивает Леська, махнув ему в ответ.
– Давай, я скоро приду.
Расходимся с подругой. Пробираюсь в дамскую комнату. Дожидаюсь свободной кабинки, запираюсь и набираю в ладошки холодный воды, остужаю горящие щеки. Взгляд плывет. Зря я пила напиток, не люблю это состояние, когда не могу себя полностью контролировать.
Не тороплюсь выходить. Тут светло, хорошо, не так шумно и тесно.
Проверяю телефон. От Жени сообщение, отправил двадцать минут назад:
"Насть, у тебя все в порядке? Уверена, что я не нужен?"
"Нет, – набираю быстро, – все хорошо. Леська тоже тут"
"Что за клуб?"
"Пантера"
Женя не отвечает, наверное, успокоился.
Тереблю в руках телефон. Из головы не выходят слова Леськи, что Медведь приехал. Они с Матвеем одни? А если малыш опять плачет? Он же боится отца!
Сомневаюсь какое–то время, а потом набираю Шведова. Слушаю гудки и не знаю радоваться, что он трубку не берет, или волноваться, что не берет. Вдруг что–то случилось?
– Да! Настя? – резкий бас Медведя заставляет подпрыгнуть на месте, а сердце почти выскочить из груди.
– Добрый вечер, Мед… Михаил Иванович, – лепечу заплетающимся языком. – Я хотела спросить… у вас все в порядке? Я встретила Лесю, она сказала, что вы вернулись…
Зажмуриваюсь в ожидании ответа. Его нет долго. Музыки в кабинке не слышно, только басы раздражающе бухают в стены, а сердце стучит еще громче.
– Сыпь какая-то у малого и температура кажется.
– Сыпь? Температура? – я паникую и мгновенно трезвею. – У Матвея?
– Угу.
– Скорую вызывайте! Я сейчас приеду, – заявляю решительно, а потом осекаюсь. – Ой, можно?
– Давай.
Пишу сообщение Сереже, что нужно срочно уехать, извиняюсь и бегу на выход, расталкивая шумных людей, плотняком набившихся в огромное душное помещение.
На мое счастье, к клубу подъезжает такси, из него выходят две девчонки. Занимаю их место и называю адрес Шведова. Только бы поскорее доехать!
Глава 22. Михаил
Самонадеянный дурак!
О чем я думал вообще, когда няньку прогнал раньше времени? Надо было первым делом с самолета к Инне ехать выяснять мотив ее выходки. И отдать! Да, отдать ей ребенка назад! Уверен, она уже пожалела, что оставила его мне, только боится прийти, признаться…
Я готов ее простить, лишь бы не видеть картины, что наблюдаю уже с час…
Наивный придурок!
Я посчитал, что раз Матвей стал покладистым и больше не плачет, то я справлюсь и сейчас, и потом.
Это "потом" рисовалось даже в неплохую картинку будущего – все-таки сын. Серый прав, наследник нужен, а тут вот – готовый, взрослый, смышленый. Сходили с ним в ближайшее кафе, поели мороженое. Гном умял два шарика, я три. Заодно присмотрелся к другим детям. Какие-то они…
В общем, мне не понравились. Невоспитанные, капризные.
Некрасивые!
На их фоне у меня получился самый удачный экземпляр. И я, признаться, загордился сыном и собой в том числе.
А теперь он лежит тряпочкой на кровати, ни на что не реагирует и горячий как раскаленный утюг.
Маленький, беспомощный, жалкий. Изредка ресницами взмахивает, смотрит в одну точку, медвежонка слабыми ручонками обнимает.
А я не знаю, что мне делать! Мне страшно!
Сходили, млять, в кафе мороженое поесть. Нафига?
– Матвей, болит что-нибудь? Покажи пальчиком где, а?
Прикрывает глазенки, будто видеть меня не хочет. Меня рвет на куски, горло сжимает спазмом.
Поднимаю глаза к потолку. Господь, помоги, а? С тетей же помог, а тут ребенок маленький. Он же не сделал ничего плохого в этом мире, зачем ему страдать? Хочешь наказать, меня накажи.
– Водички хочешь?
Ресницы вздрагивают, и я несусь на кухню, наливаю из чайника воды и мчусь назад. Лишние секунды, когда ребенок остается один на один с неизвестной болезнью, съеживают меня в один большой комок ужаса. Мне необходимо видеть, что он живой. Горячий, вялый, но живой. И я тороплюсь назад в детскую, расплескивая воду.
– Матвей, я попить принес.
Помогаю гному принять сидячее положение, поддерживаю стакан, пока он пьет. Под ладонью, что лежит на спинке малыша, чувствую хрупкие детские позвонки, повышенная температура маленького тельца устремляется по руке в меня, рождая непонятный трогательный трепет во всем теле.
– Вот так, молодец. Что-нибудь еще хочешь? – всеми силами стараюсь, чтобы голос не дрожал.
Матвей ложится снова на подушку. Глажу его по голове. Пятнышки розовые на щеках появляются. И на лбу. С растущим нехорошим подозрением прошу:
– Ну-ка, Матвей, дай посмотрю животик.
Задираю кофточку. Черт! Сыпь!
В груди что-то рушится куда-то вниз. Из меня, восьмидесятикилограммового детины будто выкачали всю силушку богатырскую. Ни руки, ни ноги поднять не могу от страха.
– Эй, друг, не надо болеть, – пытаюсь подбодрить не столько пацана, сколько себя. – Мы с тобой в кино хотели сходить на выходных и на карусели.
Неубедительно. И что делать, хоть убейте, не знаю. Мозг тоже в кисель.
Телефон на столе вдруг оживает.
Глазам не верю! Стрекоза! Звонит сама в такой час, поразительно.
– Да! Настя?
– Добрый вечер, Мед…Михаил Иванович, – кое-как разбираю лепет. Пьяная, что ли. – Я хотела спросить… у вас все в порядке? Я встретила Лесю, она сказала, что вы вернулись…
Точно пьяная.
Хмурясь, прислушиваюсь к звукам в трубке. Не ночь на дворе, подумал бы, что ремонт у нее где-то рядом, грохает что-то, потом понимаю – на вечеринке она. Наверняка не дома. Клуб? Серега что-то говорил про клуб и няньку, это он про Настю, что ли? Или она с своим Женей развлекается? Неприятны сами мысли об этом, но реагировать сейчас на этот пассаж нет ни сил, ни желания.
– Сыпь какая-то у малого и температура, кажется, высокая, – сдаюсь.
– Сыпь? Температура? – встревоженно и внятно. – У Матвея?
Трезвая. Показалось.
– Угу.
– Скорую вызывайте! Я сейчас приеду. Ой, – испуганно, – можно?
– Давай.
Наличие еще одного взрослого и возможно более опытного человека мне сейчас просто необходимо.
– Слышал, брат? Настя сейчас приедет, вдвоем мы тебя быстро на ноги поставим. И скорую тоже вызову, что-то я ступил, надо было раньше.
Вызываю скорую, психую: диспетчер пытает меня вопросами, на половину из которых у меня нет ответов. Требую на повышенных тонах немедленной помощи, раздражаясь на чересчур спокойный тон по ту сторону трубки. Тут ребенок маленький почти без сознания, а дамочка спрашивает о какой-то ерунде. Меня наверняка окрестили ненормальным и неуравновешенным папашей. Обещали выслать полицейский наряд, если буду продолжать в том же духе. Кое-как заканчиваю разговор, заверяя, что я не буйный, просто боюсь за сына.
– Ждем, – сообщаю Матвею, отложив телефон.
Проходит долгих двадцать минут, прежде чем раздается дверной звонок. Все это время я сижу возле кровати и неотрывно смотрю на ребенка. Чувствую себя таким же беспомощным, как и он сам.
– Ну вот, – подрываюсь, – или фея приехала, или ее помощники в белых халатах, мы сейчас.
Несусь к двери, открываю и…
Офигеть…
Охренеть!
Как еетакую ее мужик одну отпустил? Она же секси! Платье черное с блестками, в облипочку, туфли с острым носком и на высоченной шпильке, волосы над ушами прилизаны, на макушке высоко зачесаны – бомба!
И она одна?
Осматриваю площадку. Одна. А я б не отпустил. В крайнем случае с охраной из евнухов.
Настена между тем переминается с ноги на ногу. Глаза горят, щеки алеют, сама губы кусает, меня разглядывает. Непривычно в домашней одежде босса видеть, да?
– З-здравствуйте.
А сама на лестницу косится, не иначе как сбежать планирует.
– Привет. Заходи.
Распахиваю дверь шире. Шанса передумать больше нет, дорогая.
Настя сжимает кулачки и не дыша проскальзывает мимо, обдавая несвойственным ей тяжелым запахом. Точно из клуба приехала.
Закрываю за ней дверь, оборачиваюсь, стоит в прихожей, мнется как в первый раз.
– Куда идти? – нерешительно.
А то не знает!
– Прямо.
Девчонка делает шаг, каблук едет в сторону, грозя уронить хозяйку. Подхватываю помощницу на лету обеими руками, разворачивая к себе лицом. А силушка-то вернулась!
– Ой!
Держу ее за предплечья, пальцы разжимать не хочется. Чувствую сквозь черную ткань жар ее тела. Еще сильнее сжать бы, поднять вверх, закружить… За то, что не струсила, приехала. За то, что променяла клуб на нас с Матвеем. За то, что… Да просто так!
Настена распахивает сине-зеленые глазищи, замирая в моих руках. Провокационно приоткрытые губы близко-близко. Алые, припухшие от укусов, без помады, которые раз за разом увлажняет кончика языка. Крылья носа слегка подрагивают – гостья втягивает носом воздух между нами, прячет поплывший взгляд за ресницами. Прекрасный момент для поцелуя, но там больной Матвей…
А Настёна все-таки пьяная. Улавливаю от нее легкое амбре.
– Пила? – прищуриваюсь.
– Один бокал… коктейль… зеленый какой-то, – оправдывается, опуская голову.
А пить она не умеет. Зато краснеет легко.
– Спасибо, что приехала.
– Угу.
Осторожно освобождается из моих рук, снимает туфли. Сразу становится ниже. И все равно тонкая, уязвимая. Тростиночка. Тронешь, рассыплется.
Ни слова не говоря идет в ванную, моет руки, затем в комнату Матвея. Я за ней. Ступни у нее как у Дюймовочки, ноготки накрашены нежным розовым перламутром. Сзади ракурс ничуть не хуже, чем спереди. Вах!
– Зайчик мой! – Настена бросается с порога к кровати. Целует Матвея в лоб, оборачивается ко мне: – Горячий! Вы температуру мерили? Сколько?
– Не мерил. У меня градусника нет.
– А лекарства давали?
– Нету. Аспирин только, его вроде как нельзя.
– Да что ж вы за отец такой? – возмущается, гневно глазищами сверкая. Хмель во взгляде исчез как не было.
Развожу руками:
– Какой есть.
Я вообще-то не напрашивался. И болею обычно только с похмелья.
– Скорую хотя бы вызвали?
– Вызвал. Обещали подъехать.
Смотрю на часы, действительно, где скорая?
– Несите чашку с водой и полотенце, – командует Малевская, – будем сбивать температуру.
За повелительный тон отшлепать бы ее… для профилактики. Но здоровье ребенка важнее, поэтому я послушно выполняю приказ пигалицы. Надеюсь, она знает что делает.
Настя раздела ребенка до трусиков, отжала полотенце в воде и начала потихоньку его обтирать. Гном вскоре заулыбался, полегчало ему.
И мне заодно. Сижу в кресле, наблюдаю за действиями девушки, пьянея от эйфории, что она забрала на себя ответственность за состояние мальчика на себя. А еще от ее вида – платье в обтяжку, все плавные изгибы подчеркнуты, лодыжки тонкие – сама женственность. И волосы длинные, которые опять хочу намотать и…
Настена определенно будет отлично смотреться сверху. И в других позах тоже.
Я похоже заболел вместе с Матвеем. Только в отличие от него у меня боль другого характера – в районе паха. Спортивные штаны топорщатся парусом. Младший Михаил сошел с ума от желания девчонки, что колдует над моим сыном.
– Маленький мой зайчик, где же ты заразу эту подхватил? – причитает помощница, продолжая процедуру. Делает вид, что меня здесь нет, а может и забыла о моем присутствии. – Не надо болеть, надо быть сильным как папа. Он у тебя богатырь. И ты вырастешь, станешь таким же. Самым лучшим, самым красивым, самым умным.
Точно забыла. Иначе как объяснить, что она это все обо мне говорит? Я самый лучший, самый красивый, самый умный. Запала, да?
Хороший коктейль ей подсунули, надо узнать рецепт.
– Поспи, мой хороший, – целует лобик уснувшего малыша. Оборачивается и реально вздрагивает, когда видит меня в кресле. – Ой, я думала, вы ушли.
Глазки растеряно бегают по комнате. Опять краснеет. Мило.
– Пойдем, поговорим, – киваю ей на выход.
Бросив взгляд на спящего Матвея, как на возможного спасителя, выходит из комнаты. Дрожит так, что у меня, идущего за ней, тоже покалывает в конечностях.
Глава 23. Настя
Мамочки!
Чтобы я пила еще когда–нибудь какие–нибудь коктейли! Да ни за что на свете! Стыд какой! Позор!
Иду из детской, не чувствуя ног, лихорадочно вспоминая, что я только что говорила Матвейке про его отца.
Я ни слова не помню!
А вдруг это было что–то неприличное? Я же была уверена, что его нет в комнате!
Аааа!
Как смотреть теперь в глаза Медведю?
В эти черные бездны, в которые хочется прыгнуть не думая и, вынырнув, ловить кайф на волнах его восхищения, с которым он смотрел на меня, когда держал в своих руках. Сильных, могучих, поглаживая через ткань подушечками больших пальцев мою кожу…
И этот запах головокружительный. Он заставил забыть, где я и с какой целью.
А губы! О, какие у него порочные губы…
Боже, я же чуть не поцеловала своего директора! Это все пьяные бабочки, что проснулись так не вовремя и не в той обстановке, но как же приятно оказалось их порхание!
Ой, мамочка! Кажется я вляпалась по самые уши!
И теперь мне страшно!
Едва выходим из детской, прислоняюсь к стене, желая слиться с ней, раствориться, просочиться сквозь бетон на другую сторону, лишь бы оказаться подальше от Медведя. В коленках небывалая слабость, я вот–вот рухну под ноги громадному зверю, что, выставив руки по обе стороны от меня, вперился в меня пронзительным чернющим взглядом. И я сразу ощущаю себя мелкой, хрупкой букашкой. Тронет пальцем и раздавит.
– В–вы х–хотели п–поговорить, – заикаясь, мямлю, не смея поднять глаза выше мощной груди напротив. Вместо этого зависаю на каждом рельефном бугре, что обтягивает белая футболка. Какой же Шведов большой! Громадина! Античный бог!
И стыдно рассматривать, и хочется. Ааа!
– Что с Матвеем?
Шведов рычит, злится. Почему? Я же ничего плохого не сделала, наоборот, сбила мальчику температуру, он теперь спит.
– Я не уверена, но думаю ветрянка.
– Это опасно?
– Нет, дети обычно легко переносят.
– Это, по–твоему, легко? – дергает головой в сторону детской.
– Я не знаю, я не врач.
Молчит. Прерывисто дышит, грудь аж ходуном ходит. Спрятаться хочу! А он еще ближе наклоняется.
– Как ты это делаешь? – хрипит.
– Ч–что? – с трудом поднимаю глаза на Михаила и снова падаю в черную пропасть.
В голове оглушающий шум, шторм, канонада всех возможных орудий.
Медведь опять молчит.
"Сделай уже что–нибудь! Хватит меня истязать своей харизмой!"
Стоим так бесконечно долго. Или секунд пять, не знаю.
– Матвей тебя любит. И ты его тоже. Если бы я не видел Инну, решил бы, что ты – его родная мать. А может так и есть? А Инку ты специально подослала? Для вот этого всего? – мотает головой, очерчивая круг. – Сговорились?
– Нет, вы что? – возмущаюсь. Вот это фантазия!
– Ну да, он на нее больше похож. – Рассуждая, всматривается в мое лицо. Не отрываясь, смотрю на его губы. – И все же, откуда такая любовь?
– Как же его не любить? Он же чудо… медвежонок… Я хотела сказать ребенок…
Не понимаю, почему Шведов так на меня действует: и пугает до ужаса, и притягивает как магнит. Кажется, я все еще пьяна. А раз так, спишем все, что я говорила, делала и буду делать на дурацкий зеленый коктейль. Вытягиваюсь на носочках, сокращая расстояние до цели.
Красивые у Михаила губы. В меру пухлые, четко очерченные. За ними прячутся белые ровные зубы. Я бы хотела почувствовать, как они кусают. От представшей в нетрезвой голове картинки снова внизу живота закружили безумные бабочки. Нельзя их поить коктейлями, нельзя! Ни капли больше!
Резко падаю на пятки, ругая себя. Всего лишь час назад я целовалась с Сергеем. И теперь мне стыдно еще и за тот поцелуй. Зажмуриваюсь в страхе, что застывший истуканом Михаил по глазам узнает о нем.
Надо сделать вид, что это не я только что подставляла свое лицо этому бесчувственному гризли. Еще лучше – срочно перевести тему. О, сообщу, что Матвей разговаривает.
– Останешься? – вдруг выдавливает из себя Медведь, и я снова распахиваю глаза навстречу низкому тембру, не веря тому, что слышу.
– Завтра на работу.
– У тебя выходной. А Матвею нужна няня.
Сердце останавливается.
– Да? М–м, – закусываю нижнюю губу. – Ладно.
– Ладно? – не верит. – Дома не потеряют? Предупреди… – играет желваками, – Женю своего.
– Ага. Сейчас.
Выныриваю из–под руки Медведя, вбираю в себя воздух, запускаю сердце заново.
Ищу сумочку, достаю телефон и быстро пишу брату, что ночевать не приду. И все это под пристальный тяжеленный взгляд начальника.
– Все?
– Да.
– И Женя не против?
– Нет. То есть он не ответил. Спит уже, наверное.
– Он спит, а ты по клубам шатаешься? Дай угадаю, с Вихровым была?
Ах ты ж… косолапый! Чтоб тебя… шишками закидало!
– Вам не кажется, – вздергиваю подбородок, – что это не ваше дело где и с кем я была?
Только что хотела порадовать шефа, что Матвейка разговаривает, и тут же передумала. Обойдется. И я хотела поцелуя с этим бесчувственным гризли? Я сошла с ума! Ни за что! Никогда!
Наш бой взглядами прерывает резкий звонок в дверь.
– Скорая!
Медведь резко уходит, а я наконец могу снова нормально дышать. И подслушивать, потому что не слышать бас Шведова невозможно.
– Что так долго? – рычит он, открывая входную дверь.
– Миша? – слышу удивленный женский голос. – У нас вызов к ребенку. Перепутали, наверное.
– Нет, не перепутали, – строго. – Я вызывал. Проходите. Мы вас час назад вызывали.
– Авария была, пока объехали… Миш, а ты не помнишь меня? Мы с тобой…
– Ребенок там, – резко обрубает Михаил.
Мимо меня в детскую прямо в обуви идет молодая женщина. У нее в руках объемный медицинский чемодан. Сама она в синей с белыми полосками униформе. Красивая, с ярким, но в меру макияжем, за которым скрывается бессонное дежурство.
Медведь, озабоченно сведя брови к переносице, за врачом топает, подсказывает дорогу.
– А нам сказали папаша буйный. Вот уж никак не могла подумать, Миша, что у тебя ребенок есть, – продолжает кокетничать девушка, оглядываясь на Шведова.
Ясно. Одна из бывших. Фу как мерзко.
– Или это не твой?
– Мой, – коротко.
– Ты, что ли, буянил?
Михаил, игнорируя щебет врачихи, пропускает ее в детскую. На меня никто из них не обращает внимание. Чувствую себя лишней и хочу домой. Глупая. Что я себе напридумывала? Поцелуев каких-то захотела с Медведем, зачем? Чтобы влюбиться, а потом рыдать в подушку остаток жизни? Ревновать, искать встреч, заглядывать в глаза как эта врачиха, надеясь увидеть в них хоть каплю интереса?
Пересиливая желание сбежать, просачиваюсь в детскую и прислоняюсь к стене. Я ведь здесь из–за ребенка, а не его папы–кобеля.
Матвея аккуратно будят для осмотра. Он пугается чужой женщины, но отец подбадривает сына, а еще малыш видит меня и плакать передумывает, только смотрит на всех широко раскрытыми глазками.
Девушка воркует ласковым голосом, меряет ему температуру, осматривает горло и кожные покровы. Матвейка не капризничает. Или сил нет, или спокоен в присутствии папы.
– Похоже на ветрянку. Завтра с утра вызывайте врача для уточнения диагноза. Следите за температурой, если выше 38 – сбивайте, хотя не должна сильно подниматься. Сейчас рецепт выпишу.
– Алина, это опасно? – Михаил нервно потирает шею.
Вот, имя вспомнил, а вид делал, будто не знаком с девушкой.
– Нет, что ты, – очаровательно улыбается ему Алина. Обидно, что мне не поверил. – Обычно у детей заболевание проходит безболезненно, завтра будет огурчиком. Миша, ты болел ветрянкой?
– Не знаю, не помню. Настя, а ты? – озадаченно спрашивает Миша меня, поворачиваясь.
А я думала, он не заметил, что я тут. Врачиха вслед за ним обернулась, окинула меня оценивающим взглядом. Ну да, в этом платье я совсем не в тему в данный момент. Больше на девочку по вызову похожа.
– Да, болела, – подтверждаю.
В детском саду всей группой ходили разукрашенные зеленкой, потом Женка тоже заболел. У нас и фотки остались дома.
– Это мама? – интересуется Алина, слегка тушуясь.
– Это няня.
– Мм, а я уж подумала, ты женился, – с облегчением.
Алина еще раз бросает на меня короткий взгляд. Чувствую зависть с ее стороны – она не против поменяться местами со мной. А мне так и хочется ей сказать, что Михаил теперь гей. Маленькая месть с моей стороны, чтобы Алина так откровенно не предлагала себя Шведову. Сдерживаюсь только потому, что Михаилу эта Алина явно не интересна.
– Взрослые, бывает, очень тяжело переносят оспу из–за высокой температуры, – предупреждает Алина. – Но если что, ты звони, Миша, приеду, полечу, – опять кокетничает. Еще и подошла близко к Шведову, пальцем обводит контур грудной мышцы. – Номер не удалил?
– 112, я помню, – убирает ее руку от себя, сурово сводит брови. – Все, ты закончила? Проводить?
– У–у, злюка, – хмыкает Алина, не обидевшись. – Давай документы на ребенка, – достает из чемодана листы и ручку, начинает заполнять бланк.
– Какие документы?
– Свидетельство о рождении, полис мед.страхования.
– У меня нет.
– В смысле нет?
– Документы у матери, она уехала. Ненадолго, – уточняет Михаил. Чувствую нервничает.
– Копии хотя бы есть? Фото? На каком участке наблюдаетесь? Фамилию, имя, отчество мальчика, дату рождения. Мне записать надо.
– Ничего нет. Алина, а нельзя без этого? – Михаил хлопает себя по карманам, осматривается. – Я заплачу.
– Вообще–то нельзя, – Алина таращит на него глазищи, подведенные синим карандашом. – И врач тебе тоже самое скажет. Мы обязаны сообщить в опеку, а они будут разбираться на каком основании у тебя находится ребенок. Может быть, ты его украл?
– Ахаха, очень смешно. Ну ты и фантазерка. Алин, давай так, – Михаил кладет руку на кисть девушки, останавливая ее черкания в документах. – Ты пока ничего не пишешь и никуда не сообщаешь, а я завтра же займусь документами. Если хочешь, пришлю тебе копии. А еще лучше лично привезу. Идет?
И в глазки ее накрашенные убедительно смотрит. Да так, что Алина растекается перед ним лужицей и конечно же соглашается. Дает напоследок указания как и чем лечить ребенка, и наконец Михаил ее выпроваживает.
– Какой ты молодец, зайчик, не испугался тетю врача, – хвалю Матвейку, когда мы остаемся с ним одни в комнате. – Теперь спи. "В чем сила, брат? – басю шутливо. – Во сне сила. И у того ее больше, кто спит дольше" – помнишь слова Добрыни Никитича?
– Нет, – тихо.
– Нет? Обязательно посмотрим с тобой мультики про Алешу Поповича, Илью Муромца и Добрыню Никитича, они интересные.
– А ты больше не уйдешь?
– Нет, мой хороший, – улыбаюсь ласково мальчику, – не уйду. Папа твой попросил остаться.
Довольно улыбнувшись, Матвей закрывает глазки и быстро засыпает, пока я глажу его по ручкам. Проступившие на коже пятнышки стали чуть ярче – ветрянка атакует. Теперь и гулять нельзя будет.
Убедившись, что Матвейка спит, иду в комнату, что была отведена для Олеси и растеряно смотрю в пустой шкаф. Ее вещей нет, а в чем мне сегодня спать?
– Ты чего застыла? – в дверях, сложив руки на груди, стоит Шведов.
– Переодеться хотела, а Олеся вещи забрала.
– Забрала. Ща футболку дам.
Скрывается в своей комнате, и через минуту приносит мне аккуратно сложенную светлую футболку.
– Держи, – а сам не отпускает, когда я тяну ее к себе. – Это, – Михаил машет в сторону входной двери, – ничего не значит.
– Вы не обязаны что-то мне объяснять. К тому же вы гей, – пытаюсь держать серьезное лицо.
– А… ну да, – хмыкает, вспомнив.
Отпускает футболку.
Пискнув "спасибо", скрываюсь в ванной комнате. Стою какое-то время в нерешительности. Может, зря я согласилась остаться? Приехала бы утром, посидела с Матвеем до вечера. Блин, некрасиво теперь заднюю давать.
Наскоро принимаю душ, смывая с себя запахи клуба и косметику. Трепещу при мысли что Михаил может войти. Замок, на который я закрылась, не преграда такому силачу. Но к счастью, такие мысли Медведя, очевидно, не посещают.
Да и что я себе напридумывала вместе со своими дурацкими бабочками? Не может у нас с Медведем что–то быть. Я не его формат, он не в моем вкусе.
Ладно, призна юсь, в моем, но это ничего не меняет. Мы разные, и он кобель, а я хочу от мужчины всерьез и надолго.
И только я принимаю решение, что у нас с Михаилом сугубо деловые отношения, как где-то глубоко все равно зудит червячок сомнения. Пусть не всерьез и ненадолго, просто попробовать бы…
Нет, хватит фантазировать. Это все градусы. Больше ни–ни.
Да и Шведов тот еще ходок. Сколько у него таких Алиночек по всему городу? Казанова блин. Такой человек, как он, совсем не для меня. Так что, бабочки, заткнитесь и укладывайтесь в спячку до лучших времен.
Надеваю мужскую футболку на чуть влажное тело. Она пахнет Мишей, и я опять кайфую, прижав ткань к носу – вкусно. Длина у нее приличная, почти до колен, не то, что у Леськиных халатиков, только горловина широкая, на бок съезжает, оголяя плечо. Приходится поправлять постоянно. Осмотрев себя еще раз в зеркале, хватаю свое платье и, прижав его к груди, на цыпочках крадусь в детскую комнату. Свет везде приглушен, чему я бесконечно рада. Не хочется сверкать голыми коленками перед мужчиной. И вздрагиваю от голоса Михаила, едва берусь за ручку двери.
– Настя? Ты куда?
Замечаю его массивный силуэт у окна гостиной.
– Туда, – показываю пальцем направление. – С Матвеем лягу. Мне так спокойнее и за состоянием мальчика смогу следить.
– А, ну иди.
Юркаю в спальню и выдыхаю. Я думала, Миша будет против, а он нормально отреагировал.
Вешаю платье на спинку кресла и ложусь рядом с мальчиком. Температуры нет, малыш спит. Только я закрываю глаза, чтобы отдаться чарам Морфея под тихое детское сопение, как входит Михаил.
При свете ночника вижу в его руках огромный сверток.
– Что вы задумали? – шепчу испуганно, натягивая одеяло до самого подбородка.
– Тоже здесь спать буду, – как ни в чем не бывало проходит к центру комнаты Медведь, разворачивает сверток. Это оказывается одеялом и подушкой. Михаил стелет его на пол, ложится сам.
– Вы? Здесь? Зачем?
– Я тоже переживаю за сына. Ты, если что, буди меня, не стесняйся.
Молчу в шоке, не находя что сказать. Настороженно прислушиваюсь к шороху на полу, ожидая какого подвоха. Сердце стучит громко-громко.
– Насть, – раздается снизу шепот.
– А? – стук в груди замирает.
– Ты же не храпишь?
– Вроде нет. А вы?
– Я наверное тоже. Разрешаю меня пнуть, если буду храпеть. Только смотри куда пинать будешь, а то мало ли куда попадешь.
– Ладно, – улыбаюсь в темноте и успокаиваюсь.
Не страшный Медведь. И не странный. Нормальный он. Вот только его присутствие здесь… Наверное, это неправильно. Осторожно поворачиваюсь на бок, смотрю вниз, на мужчину. Лежит поверх одеяла в той же футболке и спортивных серых штанах, закинув руки за голову. И мои бабочки, что давно вроде протрезвели, одумались и уснули, вдруг опять зароились и просятся тоже на пол…
Крепко зажмуриваюсь. Нет! Вспомни, Настя, врачиху. А как он на других смотрел в офисе и на Олесю?
Помню, помню. Эх…
– Насть, – доносится снизу спустя несколько оглушающих тишиной минут.
– А?
– А тебе Вихров нравится?
– Сергей? Ну да, он смешной.
– А как же твой Женя?
– А Женя… я его люблю, – улыбка от уха от уха расплывается сама собой. Неужели ревнует?
– А он тебя?
– И он меня тоже. Спокойной ночи, Михаил Иванович.
Пусть еще немного порычит в неведении кем мне приходится Женя. Мне нравится его реакция. А Алины его не нравятся.
– Спокойной ночи, – бурчит недовольно, громко сопя носом.
Отворачивается в другую сторону и ни слова больше не произносит.
Глава 24. Михаил
На полу спать жестко и неудобно. Особенно в гадком настроении. Надо же, Женю своего стрекоза любит. И Серый ей тоже понравился. А сама мне глазки строила. Или мне показалось?
Да нет же, строила! Что я, не могу отличить хочет меня женщина или нет? Легко! Вот и Настя не исключение, только переменчивая какая-то. То чуть ли не сама поцеловать хочет, то иголками опять отгораживается.
Короче, что–то Настена наша темнит. Понаблюдать надо за ней, может что и прояснится. С Серым я скорее всего сам разберусь, а вот что за перец этот Женя надо узнать. И что за отношения у них такие, что каждый сам по себе? Любит она его. Ага. Как же. Разлюбит. Вот покажу ей, что такое любовь, страсть, космос, и посмотрим, кто кого тогда любить будет.
А еще надо что-то делать с Матвеем. Адрес его матери есть, пора наведаться. Ребенка я ей не отдам, по крайней мере пока не буду уверен, что ему с ней будет лучше, чем со мной. Гном ко мне вроде стал привыкать, страха в глазах больше не наблюдаю, на контакт идет. Няня у нас теперь есть суперская, бабушка подключится, справимся. Только права Алина, документы на сына нужно срочно делать, иначе все может закончиться неприятностями. А я не хочу, чтобы мой ребенок плакал. Мне он нравится улыбчивым.
С этими мыслями я кое–как уснул, а утром проспал. Открыл глаза, когда в комнате уже никого не было – ни Насти, ни Матвея. Как они так тихо мимо проскользнули? Когда успели?
Встаю, разминая шею, плечи, спину. Нет, спать на полу не мое. Я ж не йог. Я комфорт люблю.
Сына и няню нахожу на кухне. Застываю в проеме, не спеша обозначать свое присутствие.
Из Настиного телефона, что лежит на столе, негромко звучит какая-то легкая попсовая песня. Посреди кухни стоит стул, на нем чаша с разбитыми яйцами. Голопузый, с ярко-розовыми пятнами на коже Матвей в синих шортиках и носках старательно мешает их венчиком, в другой руке морковка, которую он с аппетитом грызет. Настя, покручивая бедрами в такт музыке, крутится рядом, подсыпает в чашу соль, сахар, щепотку соды.
Ей, между прочим, моя футболка очень даже к лицу. И цветом, и длиной. Широковата конечно, и перекошена на один бок, зато простор для фантазии шикарный. В волосах, собранных в гульку, крест-накрест китайскими палочками торчат два карандаша. Босая.
И вся такая домашняя, уютная, что едва сдерживаюсь не подойти сзади и не впиться губами в эту тонкую шейку, не прикусить слегка это голое плечо, не потереться пахом об эти аппетитно танцующие ягодички. А потом на плечо и в спаленку. А можно и тут, прямо на столе. М-м, лучший завтрак! Не ребенок рядом, я бы пробу снял.
Прочищаю горло, когда она, присев, осторожно вливает молоко.
– Доброе утро.
На мое приветствие оба синхронно поднимают глаза. Девичий взгляд скользит по мне, задерживаясь в районе паха. Зрачки расширяются и тут же прячутся под густыми ресницами. Щеки рдеют, грудь ходит ходуном от сбившегося дыхания. Впечатлил, да? Привыкай, стрекоза, такое вот мужское утро плюс соблазнительный провокатор мельтешит перед глазами в моей футболке.
– Доброе утро, – смущаясь, подскакивает. Поправляет футболку – прячет оголенное плечо с тонкой черной лямкой лифчика, подтягивает к низу подол. – Как спалось?
А в голосе смешинки. Еще бы, она–то в постельке спала, хорошо ей.
– Не очень, кости болят, – бурчу. Эх, и не пожалеет никто, а мне бы массажик. – А вы что это здесь делаете?
– Тесто на блинчики заводим. Любите блинчики на завтрак?
На завтрак я обычно ем бутер с сыром и колбасой и чашкой кофе.
– Смотря с чем блинчики, – брякаю и сам себе удивляюсь – чего это я? А я реально захотел блинов. Сто лет не ел домашних.
– В вашем холодильнике есть сгущенка и клубничный джем.
Вот чувствую, смех еле сдерживает, а причину не пойму. Отходняк от вчерашнего зеленого коктейля? Щурюсь на нее:
– И что смешного в сгущенке и джеме?
– Ничего. Любите сладенькое, Михаил Иванович? – с издевкой.
– Еще как люблю, – смотрю прямо в ее искрящиеся озорством глаза. Ох, чую, досмеется. – Балую иногда себя. А вообще для Матвея покупал, только он не ел.
– Это потому, что у него блинчиков не было, да, медвежонок?
Медвежонок… А я получается Медведь. Большой и мягкий. И люблю сладенькое. Логично. Но мне больше хочется быть тигром, чтобы сожрать эту самочку.
Матвей с робкой улыбкой кивает и отводит взгляд, стесняется.
– Ребенок, ты как себя чувствуешь? – присаживаюсь перед ним на корточки, щупаю лоб. – Температуры вроде нет.
– Нет. И ночью не было, – отвечает за него Настя.
– Круто. Оу, сколько пятнышек вылезло, ты прям как олененок. Не больно? – слегка придавливаю пальцем розовый кругляш на ручке, получаю в ответ отрицательный мах головой. – Чешется?
"Да"
– Терпи, брат. Если совсем невмоготу, вот морковку жуй, отвлекайся от почесунок.
"Ладно"
– Я зеленку не нашла, – жалуется Настена. – Надо купить.
– Купим. Давай с тестом помогу? – предлагаю сыну и протягиваю руку к чаше.
Матвей передает мне венчик. Сажусь по-турецки перед стулом. Отсюда обзор на Настины коленки лучше.
– Что надо делать?
– Взбивайте, – подсказывает няня.
– Так? – начинаю работать этим странным предметом, вспоминая, как делала в детстве тетя Наташа. Ускоряюсь.
– Да, так.
Останавливаюсь, когда Настя подсыпает в мою почти однородную жижу муку. Облачко белой пыли поднимается над чашей, лезет в ноздри, и я сдуру фыркаю. Мука разлетается по кругу, попадая мне в лицо, в личико стоящего рядом Матвея, пылью кружа по кухне в солнечных лучах и не спеша падая на пол.
– Хорошо, что не чихнули, – прыскает Настена и тут же чихает Матвей. Смачно так. От всей души. Прямо в чашку.
Новое мучное облако, густое, белое, влетает мне в лицо и в стороны. Бросаю чашку на стул, отскакиваем с Матвеем подальше от коварной пыли. У гнома на животе мука, на лице, ресницы тоже опушены белым. У меня, судя по ощущениям, слой гораздо толще. Отряхиваемся, распыляя муку по всем поверхностям. Настя, согнувшись пополам, заливается смехом, а следом за ней мы с сыном.
– Ну вы помощнички. Идите умывайтесь, я приберу пока.
Послушно выполняем.
– Прикольная у нас няня, веселая, да?
Помогаю Матвею умыться – держу его на колене перед раковиной, а он сам две ладошки под струю воды подставляет и лицо умывает. По взгляду ребенка в отражении зеркала вижу, что он со мной согласен.
– У нас есть парочка конкурентов. Надо устранить. Поможешь?
Пожимает плечиками – не понимает. Ничего, разберемся.
Умываюсь сам. Приводим себя в порядок. Матвей тянет руку к полке с парфюмом, не достает, конечно.
– Что ты хочешь? – помогаю, поднося его ближе к склянкам.
Берет флакон с туалетной водой, в глаза мне заглядывает.
– Побрызгать тебя?
Кивает.
– Окей, давай. Только надо на одежду.
Оттягивает шорты.
– Нет, брат, давай лучше на голову.
Пшикаю над его макушкой. Влажное облачко оседает на волосах. Довольный пацан принюхивается.
– Вкусно пахнет, да? Я тоже хочу, – брызгаю себя. – У нас же теперь фея дома живет, нам надо следить за собой, да?
Причесываю себя и парня.
– Красавчики, – оглядываю нас в зеркале.
Возвращаемся на уже чистую кухню. Вижу одобрение в глазах няни.
– Бойцы умыты и готовы к бою с тестом, – рапортую бойко.
– Не надо никаких боев, ждите, скоро напеку, будем завтракать.
Командует Настена, суетится, будто она хозяйка, а мы в гостях. И я ловлю себя на мысли, что мне это чертовски нравится.
Работы нам больше не нашлось, и мы ретировались в гостиную.
– А что, Матвей, зарядку с утра сделаем?
Смотрит на меня ребенок зелеными глазами, не понимает. А у меня азарт – мне надо на нашу няньку еще большее впечатление произвести. Да такое, чтобы всякие Жени и Сергеи из головы ее хорошенькой вылетели. План почти созрел, но один не справлюсь.
Машу руками мельницу, потом приседаю. Становлюсь в планку и начинаю отжиматься. Сын, усевшись возле кучи с игрушками, подсматривает, но не присоединяется.
Мышцы, разогретые, гудят, футболка намокла на груди и спине. Где же ты, Настена? Иди глянь как заколдованный принц старается.
Обтираю лицо футболкой, переворачиваюсь на спину, начинаю качать пресс.
– Матвей, смотри, – поднимаю корпус вместе с ногами. – Непорядок. Надо утяжелитель на ноги. Садись, помогай.
С секунду подумав, Матвей подходит, и я помогаю ему сесть мне на ноги. Снова пытаюсь качаться и поднимаю ноги вместе с ребенком.
– Не хватает веса. Надо тебе больше есть. Зовем скорую помощь? – намекаю на няню и получаю одобрительное мигание. – Настя, помоги! – кричу в сторону кухни.
Прибегает.
– Смотри, – демонстрирую ей наш казус. – Нужен еще один утяжелитель. Садись.
Фыркнув и закатив глаза к потолку, садится позади Матвея, обняв его руками за талию. Зарывается носом в его макушку, кайфует от запаха. А можно меня также? Футболка на ней задралась, оголив бедра. Щиколотками чувствую упругие ягодички. Эх, повыше бы Настену… Крутая была бы зарядка с утреца.
Сцепив руки на затылке, резко поднимаю корпус и оказываюсь лицом к лицу с девчонкой. Недолго думая, хулигански звонко чмокаю Настю в губы.
Она распахивает глаза, открывает рот, чтобы возмутиться, а я быстро опускаюсь в исходное положение, боясь огрести за наглость.
Матвей же, вцепившись ручонками мне в голени, хохочет и сквозь смех четко произносит:
– Еще!
Опешив, задерживаюсь внизу, уставившись на Настю. Показалось или гном реально заговорил? Так обычно, словно давно умеет. Неужели симулировал все это время, а сейчас не сдержался?
По глазам няньки понимаю, что она в курсе. Значит, он уже давно болтает? О, как много у меня вопросов скопилось к Настеньке. Теперь не отвертится.
Делаю вид, что не удивлен. Снова рывком поднимаюсь, намереваясь повторить финт с поцелуем, но Настя отклоняется назад.
– Слышала? – указываю вниз, на Матвея между нами. – Исполняем!
Настена недовольно сопит, возвращается в прежнее положение и нехотя выпячивает сжатые в куриную гузку губы. Зажмурилась.
Чмок!
– Еще! – раздается снова.
Не показалось.
– Тогда считаем! Раз.
Чмок.
– Еще!
– Два. Считайте вместе со мной.
Чмок.
– Три, – считает Настя.
– Тли, – повторяет за ней гном и добавляет: – Еще.
– Все, я устал, – на седьмом чмоке Матвей слезает с моих ног и перебирается к своим игрушкам.
– Я тоже. У меня губы болят, – пользуясь случаем, ягодички скользят, спеша покинуть мои лодыжки.
– Мы еще не закончили!
Мы вообще только начали!
– Блины! – взвизгивает стрекоза и, подскочив на ноги, уносится на кухню, не дав ухватить себя за край футболки.
Подрываюсь и бегу за ней, представляя дым, чад, запах горелого и испорченную сковородку.
Влетаю в кухню, осматриваюсь. Плита выключена, блины на столе остывают. Никакого дыма и в помине.
– Обманула?
– Пошутила! – оправдывается.
Мокрая от пота футболка неприятно липнет к телу. Одним движением снимаю ее с себя, откидываю на стул. Настя, вытаращив глазищи, по стеночке отодвигается подальше, к окну. Да, мне есть что показать. О том, что классно бы смотрелся в журнале календаря для женского пола, слышал не раз.
Показательно играя мышцами, наступаю. Допрыгалась девочка.
– У меня и правда губы заболели, – тушуется нянька, облизывая их. А сама глаз с моей груди не сводит, рассматривает торс. Взгляд темнеет.
– Ты почему мне не сказала, что Матвей разговаривает? – нависаю над упершейся в препятствие девчонке.
– Не успела, – поднимает на меня затуманенный взгляд.
– Не успела или не хотела?
– Не успела, – упрямо.
Обхватываю руками ее осиную талию, резко поднимаю, мельком отметив про себя, что не тяжелее Матвея она, и усаживаю на подоконник.
– Поставьте меня где взяли! – возмущенно упирается в плечи ладонями.
Не обращая внимания, вклиниваюсь ей между ног, мешая спрыгнуть. Опираюсь на кулаки, поставив их по обе стороны от девчонки. Теперь наши лица на одном уровне, а то позиция, когда Настена смотрит на меня снизу вверх, слишком сильно выбивает меня из равновесия.
Лучи утреннего солнца, нагло ворвавшиеся в окно, бьются о стену напротив и преломляясь, отражаются в огромных глазах девушки. Зависаю, разглядывая. Зверек. Как есть зверек. Любопытный, хоть и напуганный.
Зрачки черные, глубокие как пропасть. Зеленые нити пиками звезд расходятся в стороны от центра, плавно окрашиваясь в темно–синюю радужку. Удивительное сочетание, феерическое.
Ресницы густые, прямые, свои. Брови дугой, без перманента. Несколько хаотично расположенных черных точек–родинок на щеках. Уши без сережек, даже дырок нет. Сглатываю, представляя, как пробую мочку на вкус.
Двигаюсь взглядом ниже, намерено избегая слишком влекущих к близости губ.
На тонкой шее ускорено дергается голубая венка, под футболкой часто вздымается грудь, а задранная на бедрах футболка едва прикрывает нижнюю часть белья. Черная полоска в тон лифчика мелькнула перед тем, как Настена судорожно поправила подол.
– Вы что творите? – злится раскрасневшаяся нянька, заметив мою реакцию ниже пояса. – Отпустите! Отойдите!
Заставляю извилины шевелиться и думать не только о том, как безумно хочу эту дерзкую девчонку.
– Отпущу. Только пару моментов проясню и отпущу. Итак. Как давно Матвей разговаривает? Учти, я в курсе, что ты уже ночевала здесь, пока меня не было.
– Откуда? – злость сменяется недоумением.
– Не важно. Так когда он заговорил? – повторяю вопрос.
– Когда ночевала…
– Ясно. Двойка тебе, Малевская, за молчание и на первый раз – выговор. Исправлять неуд будешь?
– Ч–что в–вы хотите?
– Желание мое исполнишь.
Настена вспыхивает. А мыслишки–то тоже неприличные в ее головке!
– Нет! Так нечестно!
– А честно умалчивать от отца, что его родной сын разговаривает? Честно сверкать перед холостым мужиком красивыми ножками? На прочность меня проверяешь? Так вот, я не железный! Сама видишь, – стреляю глазами вниз. – И еще, – между нашими лицами остается не больше сантиметра, – честно оставаться в моем доме ночевать, бросив своего парня одного дома?
– Во–первых, – шипит с гневом, – Матвей сам попросил не говорить вам об этом.
– Почему?
– Он вас боится. То есть боялся. Считал злым. Медведем!
– Тем более должна была сказать! А насчет медведя – кажется я знаю, откуда это прозвище взялось. Твои проделки, да? Намеки эти про сладенькое и вообще.
– Не мои. Все вас так называют.
– О как интересно. Ладно, принимается. Во–вторых?
– Во–вторых, у меня нет другой одежды. И у вас, похоже, тоже. Мне нужно за ними съездить домой.
Домой, где ее Женя ждет? Ну уж нет.
– Увы, у нас карантин. Придется ходить так. Пару футболок еще выделю на смену, рубашку дам.
Лучше было бы без всего…
– Можно я тогда Олесю попрошу мне привезти что–нибудь мое?
Выбирая между подружкой здесь или Женей там, пусть лучше будет подружка.
– Ладно, – сдаюсь, – пусть везет Олеся.
– Спасибо. А в-третьих…
Замирает, сощурившись и сжав губешки. Затылком упирается в стекло, немного увеличив расстояние между нами.
– Ну? – хмурюсь.
Не хочу я слышать оправдания о ее парне. Но пусть попробует объяснить.
– А в-третьих… так и быть. Говорите свое желание.
– Да ладно? Вот так просто согласишься?
– Смотря на что.
– Переспим?
– Вот еще! – фыркает возмущено и опять толкает меня в грудь, пытаясь вырваться из плена.
– Да пошутил я, ты чего? – со смехом снова хватаю ее за талию и не отпускаю. Чувствую, как вытягивается в струну под моими ладонями. Кожа – кипяток. – А желание такое: ты больше не будешь спать с Матвеем.
– А…
– А если ты хотела спросить с кем, то тут у тебя два варианта. Но остановимся на втором – есть гостевая комната, она твоя. С Матвеем я договорюсь.
– Тогда у меня условие.
– Говори.
– Пока мы с Матвеем здесь живем, вы не приво дите сюда своих женщин. Не стоит ему знать какой у него папа… ходок. И видеть соответственно…
– Отлично. Принимается. Все?
– Оденьтесь, пожалуйста. Неприлично так ходить… при посторонних.
– Боишься не устоять? – ухмыляюсь.
– Пфф, – закатывает глаза. – У вас завышено ЧСВ. А вообще, мне Матвея кормить надо. К тому же нельзя детей оставлять без присмотра. Отпустите уже меня.
– Не держу, – делаю шаг назад, поднимая руки.
Оценив высоту подоконника, испепеляет меня взглядом, но просить помочь спустится гордость не позволяет. Спрыгивает, поправляя одежонку. Гордо задрав подбородок, идет мимо меня за ребенком, через пару шагов срывается на бег.
Бьюсь лбом о дверь холодильника. Уф, вот это мы поговорили. Пульс до сих пор зашкаливает. Не представляю насколько меня еще хватит. Сорвусь, ей-богу сорвусь и покажу Настене небо в алмазах.
А сейчас мне срочно нужен холодный душ.
По–семейному сидим втроем за одним столом, завтракаем. Странно, непривычно, но прикольно. Старательно делаем с нянькой вид, что недавней стычки не было.
– Блинчики вкусные, – сняв пробу, хвалю хозяюшку.
– Да, – поддерживает меня гном.
Настя благодарно взмахивает ресницами и прячет скромную улыбку за кружкой с чаем. Предложил ей несколько рубашек, выбрала голубую. Ей идет, и глаза синее.
– Матвей, а ты раньше с кем жил? – как бы между делом спрашиваю, намазывая следующий блинчик джемом и сворачивая его в трубочку. Точно также минутой ранее делала Настена мелкому.
– С баушкой, – не смотрит в глаза.
– И с мамой?
– Нет. С баушкой.
– А еще кто–нибудь с вами жил?
– Жук.
– Это кто такой?
– Котик.
– Понятно, – переглядываемся с Настей. – А мама где?
– На лаботе.
– А где она работает знаешь?
Машет отрицательно. Заталкивает блин в рот – допрос окончен. Но прогресс налицо – пацан разговаривает. Уже что–то.
– А в детский сад ты ходил? – спрашивает Настя.
Тоже нет. Чет прям невеселое детство у мальчишки. И Настя на меня бросает укоризненный взгляд, будто я во всем виноват.
Виноват, но отчасти.
– Спасибо за завтрак. Мне пора, – глянув на часы, встаю из–за стола. – Когда буду – не знаю, не ждите.
– У нас же карантин? – вздергивает брови Настена.
– У вас карантин, а у меня работа.
А еще визит в дом бабушки Матвея, может, хоть она скажет, где мать мальчика и документы на него отдаст.
– А зеленку купить? – в спину.
– Закажи доставку.
Затылком чувствую, кривляется стрекоза. Усмехаюсь. Забавная. Заноза.
Глава 25. Настя
Ох.
Дышать полной грудью я могу только когда за Михаилом закрывается дверь. Ушел наш Медведь, оставив меня в несколько подвешенном состоянии. Вот почему он меня не поцеловал? Те короткие касания во время качания пресса были дерзкими, неожиданными и сдобренные Матвейкой, отказать я не посмела, но потом, на кухне…
Так близко, так желанно и в то же время невозможно в нашем положении, но…
Нет, на самом деле правильно, что не поцеловал, иначе я бы точно влюбилась по самые уши. А так есть хоть слабенькая, но надежда, что я найду в нем существенные изъяны, которые оттолкнут меня от этого невыносимого мужчины. К которому меня тянет как магнитом.
Только нет у него изъянов. Не вижу, не чувствую. Ни физических, ни моральных. Вообще ничего отрицательного. Не отталкивают от него ни мысли о его кобелиных похождениях, ни его хмурые взгляды, ни животный рык, когда я его дразню, ни габариты…
Мамочки, эти габариты – самые впечатляющие, что я когда–либо видела. Дутые мышцы на груди, мощные плечи и сильные руки, впечатляющие множественные кубики на том самом прессе, которые хочется не только считать, но и язычком по ним пройтись, а эти косые дорожки, что прячутся за резинкой спортивных штанов…
А еще ниже…
Не представляю, как ЭТО помещается в женщинах. Страшно. И любопытно, до сладких мурашек внизу живота.
Встряхиваю головой, пытаясь унять разбушевавшуюся фантазию.
Ерошу волосы Матвейке, что уже поел и теперь просто катает по столу чайную ложку, издавая звуки похожие на звуки мотора.
– Покушал, зайчонок? Чем займемся сегодня? Гулять нам нельзя, так что будем бездельничать дома.
– Будем, – кивает. И широко–широко улыбается, показывая два ряда беленьких ровных зубок. Явно вижу в нем черты Михаила – что–то проскальзывает в мимике знакомое.
– Ты такой молодец, с папой начал разговаривать. Не боишься больше его, да?
– Нет.
– Это правильно. Он у тебя хороший.
– Ты его ласколдовала? – смотрит на меня наивными глазенками.
– Мы вместе с тобой его расколдовали. Слушай, зайка, мне надо Олесе позвонить. Позовем ее в гости?
– Нет.
– Почему нет?
– С ней скучно.
– А мы сделаем так, чтобы скучно не было. Ты же помнишь – я фея, а Олеся – моя помощница. Будем с ней тебя развлекать, ладно? К тому же нам нужна зеленка, смотри сколько пузыриков появляется, надо их раскрасить. Да?
Получив согласие Матвея, набираю подругу.
Слушаю долгие гудки. Неужели она не хочет со мной разговаривать? В последнее время отношения у нас натянутые, а вчера в клубе путем не поговорили, и вообще я сбежала. Сергей наверняка тоже подумал обо мне бог весть что. Нехорошо с ним я поступила. Надо бы извиниться.
– Ал–лё? – наконец слышу заспанный голос Никольской.
– Олесь… Ты как?
– Настен, ты? – по интонации чувствую, как штормит Леську. Боюсь представить сколько и чего она вчера выпила.
– Я. Я не вовремя?
– Не, норм. Блин, как башка трещит. У–у, капец что вчера было… А ты куда делась? Мы тебя ждали, ждали, а потом… блинннн… – Леся стонет, так, что мне становится ее безумно жаль.
– Я уехала к Шведову. Матвейка заболел. Ветрянка у него. Лесь, мне помощь твоя нужна.
– Смотря какая.
– Ты не могла бы съездить ко мне домой, посмотреть как там Женька и собрать мне кое–какие вещи?
– Хм, ай, – слышу шипение подруги и какую–то возню. – Подожди.
– Ой, ты не одна? Лесь, ты вообще где? Дома?
– Ну так… у друга… Я что–то не поняла, Насть, а зачем тебе вещи?
– Я теперь официальная няня Матвейки. И у нас карантин, а мне одежда нужна. Ты можешь приехать? Если не боишься, конечно.
– Вообще я ветрянкой болела в детстве, так что не страшно. А этот, Медведь, там? Дома? Чет не хочется мне ему на глаза попадаться. Расстались мы не очень хорошо.
– Нет, – улыбаюсь в трубку, – ушел до вечера. Лесь, приезжай к нам, поболтаем.
– Ладно. Привезу я тебе вещи. Список скинь.
Звоню брату. Женька в хорошем настроении и совсем не беспокоится о своей сестре, что не пришла домой ночевать и не собирается. Предупреждаю, что приедет Олеся за вещами. Заверяю, что со мной все в порядке, беру обещание, что он без меня будет хорошо питаться и не забывать про учебу.
Составляю список для Олеси, а потом мы с Матвеем играем, читаем, снова играем и ждем гостью.
Олеся приезжает после обеда, когда Матвей, умаявшись, уснул.
Как всегда, Никольская красивая, яркая. В узких брючках салатового цвета и белой, свободного кроя блузке без рукавов. Вручив мне сумку с вещами, снимает туфли, на цыпочках осторожно обходит квартиру, осматривается.
– Точно Михаила нет? – шепчет.
– Точно, – смеюсь негромко, чтобы не потревожить сон мальчика. – Зеленку привезла?
– Ага. А у Матвея точно ветрянка? Не аллергия или еще чего? А то предъявит мне папаша его, что я не доглядела, накормила.
– Не волнуйся, ты ни причем. Мы скорую вызывали, сказали ветрянка. Пойдем чай пить, пока спит ребенок.
– Ого, – только сейчас Леся обращает внимание на мой внешний вид. Окидывает заинтересованным взглядом наряд. Рубашка велика, но хотя бы длинная. – Прикольно.
И это Леся еще футболку не видела!
– Я ж говорю – одежды нет, вот, пришлось одолжить, – закатываю повыше рукава Мишиной рубашки.
– И что Михаил? Не сожрал тебя в таком виде? – присев за кухонный стол на правах гостьи, спрашивает подруга.
– Неа.
Кровь приливает к щекам, и я отворачиваюсь под предлогом налить воды в чайник и вообще накрыть на стол. Леська ведь сразу просечет, что я неравнодушна к Мише. Не готова я пока открывать свое сердце. Я все еще не решила, стоит ли окунаться в необычные, неизвестные мне, всепоглощающие отношения, которым ничем хорошим наверняка не закончатся. Если только разбитым сердцем и потерей веры в неземную любовь и настоящих мужчин.
Хотя понимаю, что уже поздно. Вляпалась я. Влюбилась в своего шефа, сама не заметила когда.
От осознания этой мысли меня словно ошпаривает кипятком. Из рук выскальзывает пакет с элитным зеленым чаем, плюхается на пол. Сухие скрученные листья рассыпаются пеплом по ламинату.
– Насть, ты чего? – Леся трогает меня, опешившую, за локоть, обеспокоено заглядывает в глаза.
– Ой, Лесь… – утыкаюсь ей в плечо, пряча горящее лицо. – Я кажется влюбилась…
– О, ну наконец–то, – Леся тихо смеется и успокаивающе поглаживает меня по спине, – а то я думала, ты никого к себе не подпустишь и навеки останешься старой девой. И кто он? Только не говори, что это Сергей.
– Мхм, – мычу отрицательно.
– А кто тогда? Я его знаю?
– Шведов, – шепчу.
– Шведов? Ты влюбилась в Шведова? – подруга отстраняется, в глаза мне заглядывает. – Ты че, Насть, серьезно? Он же гей! Или нет? – насмешливо хмыкает.
– Я не знаю… – снова прячу лицо у нее на плече.
А не потому ли он меня не поцеловал? Но ведь хотел! Я видела, как он реагировал на меня! И переспать предлагал, хоть и в шутку!
– Мишаня твой хитер, – смеется Леська. – Разыграл меня со своей ориентацией, а я поверила. И что теперь делать собираешься? Признаешься ему?
– Я еще не решила. Все так сложно. Кто он и кто я? У него женщин как снежинок зимой.
– О да. Медведь мужик видный. Даже ребенок есть. Еще поди мамаша появится и сойдутся.
– Он ее ищет. Она ведь сына ему оставила без документов.
– Капец идиотка. Если он на ней женится, я вконец в нем разочаруюсь. Да, Настен, дела–а. Дурочки мы с тобой влюбленные. Будем теперь вместе страдать.
– Можно подумать, ты страдаешь, – ворчу, понимая, что, признавшись подруге, мне становится легче.
Никольская молчит. Теперь моя очередь заглядывать ей в глаза. Прячет она их, будто виновата в чем передо мной. Ни разу ее такой не видела. Она вообще какая-то другая. Не такая импульсивная и уверенная в себе как раньше, больше взволнованная.
– Ты чего, Лесь?
– Да, – отмахивается, переводя щекотливую тему. – Чай–то будет в этом доме или как?
Чай! Кипяток давно готов, заварить надо. И собрать то, что на полу лежит.
Вместе убираемся и накрываем на стол.
И уже когда сидим друг напротив друга, смотрю вопросительно на Лесю, ожидая от нее пояснений.
– А хорошо, что ты на Сергея не запала, – выдает наконец она, прокручивая чашку с горячим напитком вокруг оси.
– Почему? – удивляюсь. – Мне он показался хорошим парнем. У него были все шансы завоевать мое сердце. Просто Миша чуть раньше появился, – признаюсь тихо.
– Он в твой коктейль какую–то хрень подсыпал.
– Кто? Сергей?
– Ага.
– Но когда? И зачем? – не верю Леське. – Нет, я пила бокал какого–то зеленого напитка, но ничего необычного не заметила. Да и Сережа был постоянно рядом…
– А потом он заказал еще один для тебя и его выпила я, пока мы тебя ждали…
– И что было после того, как ты его выпила? – спрашиваю осторожно.
– Да пипец был. Меня так расплющило… вспоминать стыдно. От обычных коктейлей так не торкает.
– И?..
– Я не очень хорошо помню подробности… Но Сергей…
Леся на мгновение закрыла глаза, а потом встрепенулась:
– В общем, тебе повезло, что ты сбежала.
– А тебе? – шепчу испугано, чувствуя вину перед подругой, ведь это я познакомила ее с Сергеем и оставила их наедине. В голове не укладывается, что тот милый блондин, что был таким обходительным со мной, задумал что-то недоброе.
– А меня спас один хороший человек, – губы подруги трогает мечтательная улыбка. – Пришел, у Сергея отобрал, на плечо взвалил, к себе в пещеру утащил, спать уложил. Утром кофе в постель и… Я думала таких мужчин не бывает.
– Кто такой?
– Да так, один знакомый, – уклоняется от ответа. Но щеки горят и в глазах пламя.
– Как его хоть зовут? Я его знаю? Неужели тот самый Валера?
– Не Валера. Я вас потом как–нибудь познакомлю. Сейчас еще рано говорить о чем–то серьезном между нами. Но он такой…
– Настя, – слышу сонный голос Матвея и тут же он сам прибегает в кухню. Останавливается, завидя Олесю, удивлению которой нет предела. Она безмолвно спрашивает меня: "Он разговаривает?" и я также без слов подтверждаю.
– Привет, Матвей, – приветливо улыбается ему Леся.
– Пливет, – мальчик застенчиво прячет личико, отворачиваясь к стене.
– Иди ко мне, мой хороший, – зову его. И усаживаю на колени, как только он подлетает ко мне, словно боится, что Леся перехватит его по пути. Обнимаю обеими руками. Мой. Только мой мальчик. Никому не отдам.
– Выспался?
– Да, – доверчиво прижимается к моей груди.
– Класс! – восхищается, наблюдая за нами Никольская. – Настя, Медведь и медвежонок. Идеально!
– Да, мы такие. Р–р–р–р! – щекочу носом шейку малыша, от чего он хохочет.
– Л–л–л–л! – повторяет за мной, раскрепощаясь при бывшей няне.
– Р–р–р–р!
– Л–льр–льр–р–р!
– Ого! Зарычал! Настоящий сын Медведя!
– А то! Давай зеленку, будем из медвежонка делать конопушку.
Два часа у нас уходит на то, чтобы отметить Матвею все следы коварной оспы. И скажу я вам, это оказалось не так просто, как я изначально думала.
Глава 26. Михаил
Степан привозит меня в старую часть города. Здесь в два ряда стоят двухэтажные домики. Снаружи отделаны желтым металлопрофилем, покрыты новым шифером, а внутри как были бараками, так и остались. С затхлым запахом старого, крутыми деревянными лестницами, обшарпанными стенами и дверями. А еще шатающимися без дела телами – то ли зомби, то ли алкаши местные. В общем, стремно.
Поднимаемся со Степкой на второй этаж. На площадке сидит рыжий молодой кот. Шерсть закатана, морда подрана. Нудно мявкает, завидя нас, но с места не трогается. Жук?
– Нам сюда, – указывает начбез направление.
Звоню. Никто не спешит открывать нам дверь. Степка говорил по дороге, что Инна за время наблюдения домой не приходила и вообще никаких признаков жизни в этой квартире не наблюдалось.
Толкаю дверь, открывается внутрь. В нос ударяет запах старости, мочи и лекарств.
– Есть кто дома? – кричу.
Тишина.
Заходим.
Широкий коридор с тапками у входа. На вешалке невзрачная женская куртка и плащ, модный в прошлом веке. На веревочке старенький складной зонтик.
Налево кухня, направо зал со стеклянным сервантом и потертым мягким уголком. На тумбе стоит телевизор, по старинке укрытый посеревшей от времени салфеткой. На полу свернутый в рулон ковер. В зале два дверных проема в другие комнаты.
Такие квартиры я видел по телеку – планировка и скарб советских времен. Музей, блин.
Наугад заглядываю в одну – стол, покрытый пылью, кровать, шкаф. На стенах местами отклеившиеся желтые с цветами обои, постеры из журналов. Под столом коробка, как мне кажется с моего расстояния, с детскими игрушками.
– Михаил, – зовет меня Степан в другую комнату.
Здесь неприятный запах ярче. Кровать–полуторка, на которой с опорой на большую подушку полусидит, полулежит и вращает глазами дряхлая старушка. В платочке, под которым прячутся седые волосы, в халате в цветочек, одеялом по пояс укрытая.
Рядом стол, сплошь уставленный склянками с лекарствами, блистерами таблеток. Банка с темной жидкостью, напоминающей чайный гриб, кружка, ложка и пакетик дешевых печенюшек.
– Здравствуйте, – обращаюсь к старушке, что без эмоций следит за мной выцветшими глазами.
Молчит. То ли не слышит, то ли глухая.
– Здравствуйте! – почти кричу, склонившись над ней.
Сзади кто–то шоркает по полу. Оборачиваюсь. Еще одна старушка, помоложе, но такая же маленькая и сухонькая. Головой в платочке трясет.
– Вы кто такие? – подслеповато заглядывает снизу в глаза.
– Мы ищем Инну Воронцову.
– Нету ее тут. Не живет.
– А где живет?
– А вам зачем?
Вытаскиваю из кармана бумажник, достаю тысячу. Мне бы побыстрее получить информацию и на воздух, подальше отсюда.
– Где живет Инна? – повторяю вопрос.
– Да откуда ж я знаю, – бабулька хоть и слепа, а деньги увидела. Не сводит глаз с купюры у меня в руке. – Бабке вон своей сказала, да умотала, а она после инсульта не разговаривает. Может хахаля нашла, может прибил кто.
– А сын ее где?
– Мотя? Так как Инна узнала, что Маша парализованная полгода как, она ребенка забрала и унесла куда–то. Вернулась одна. Я говорю, где мальчонка–то, а она – отцу отдала. Денек тут покрутилась и уехала не знамо куда, не звонит, не пишет. А что за отец, где живет, мы и не знаем. Да хоть бы нормальный был, а то совсем плохо мальчонке с нами. Пенсия маленькая, едва на покушать да на лекарства хватает.
– Матвей полгода жил вот так?
В груди начинает что–то покалывать, воздуха все меньше. И злость такая… порвать готов.
Сжимаю кулаки. Расхерачить бы что-нибудь. Благодари бога, Инночка, что тебя здесь нет, придушил бы гадину.
Сквозь шум в ушах слышу причитания бабки:
– Я вот рядышком живу, дверь напротив. Мы раньше с Марьей друг за другом, да за Мотей приглядывали, а теперь вот я за ней, а за мной коснись чего, уже некому, – бабка жалобно всхлипывает. – Волонтеры приходят, да соцработники иногда, помогают, моют… А Инна хотела аборт сделать, ей врачи не разрешили, сказали бесплодной останется, вот она и родила…
Почему она мне ничего не сказала? Ну выгнал я ее беременную, но то, что родила я же должен был знать!
И что бы ты сделал, Миша? Ни-че-го! Вот и получай теперь. Ты первый, кому морду набить надо.
– Как с декрета вышла, – продолжает вещать соседка, – так работать стала днем и ночью, потом все чаще пропадать стала. Марья помогала, мальчонку растила. Ох и шустрый, да умненький, даже не знаю где он сейчас, так соскучилась, – бабулька всхлипнула. – И Машенька о нем спрашивает без конца.
– Вы же сказали, она не говорит? – перебивает речь старушки Степан.
– Не говорит, да я и так понимаю. Уж за столько лет мысли могу угадывать.
– Документы на Матвея есть какие–нибудь? – разжимаю стиснутые зубы.
– Не знаю, не видела.
– Понятно.
Еще раз осматриваю комнату. Беру стул, подвигаю его к кровати, сажусь напротив Матвейкиной прабабки.
– Баба Маша, да? – уточняю у соседки.
– Да–да, Маша.
– Баба Маша, – смотрю прямо в некогда голубые глаза старой женщины. Не уверен, что она понимает меня, но сказать обязан. На всякий случай говорю медленно. – Меня зовут Михаил и я отец Матвея. Инна действительно отдала мальчика мне. Я не знал раньше, что у меня есть сын, но теперь от него не откажусь. Он останется со мной. Поначалу нам было сложно, но сейчас мы привыкли друг другу. Ему у меня хорошо, он здоров. За ним няня хорошая присматривает, надежная.
– Вот здесь, – вытаскиваю из кармана визитку, кладу на край стола, – мой номер телефона, звоните если что, – обращаюсь также ко второй бабульке. Она, прижав ладони к груди, ошарашено смотрит на происходящее, тряся головой. – Я буду очень вам благодарен, если вы найдете документы на мальчика, иначе его заберут в детский дом. А я этого не хочу. Понимаете?
Баба Маша смыкает веки, показывая тем самым, что понимает. А потом пытается приподняться и указывает трясущейся правой рукой в угол. Слежу за ней взглядом. Там стоит пошарпанный комод.
– Там документы?
Кивает.
Иду к комоду. Три выдвижных ящика с ручками–ракушками.
– Здесь? – наугад тыкаю на верхний.
Нет.
– Здесь? – на средний.
Да.
Выкатываю ящик. Старые грамоты досоветских времен, благодарственные письма, альбом в потертом бархатном переплете. Роюсь еще. Зеленый ламинированный лист обнаруживаю в самом низу.
Воронцов Матвей Михайлович. Дата рождения. Днюха у пацана через два месяца, пять лет исполнится. Мать Воронцова Инна Владимировна. На месте отца прочерк.
Окей, хоть отчество оставила.
– Я заберу, – взмахиваю свидетельством.
Хочу задвинуть ящик, но глаз цепляется за альбом. Достаю, открываю.
Фотографии старые, когда–то черно–белые, теперь пожелтевшие. Уголки заправлены в фигурные прорези в серо–голубом картоне. Какие–то люди на них запечатлены, жуткими призраками смотрят на меня с карточек. Пролистываю, не задерживаясь, почти до конца.
Стопкой лежат несколько цветных фотографий. Инна девчонкой еще, в школе. А вот уже беременная. Ребенок в пеленках, Матвей совсем маленький на коленях у пожилой женщины, в которой узнаю бабу Машу.
– Это я тоже заберу, Матвею на память.
Баба Маша одобряет. Еще раз окидываю взглядом жилье. Разве можно жить в таких условиях?
Прощаюсь, всучив соседке помимо тыщи все деньги, что были наличкой в бумажнике.
– Жесть, – выдыхаю на улице. Как теперь от бабьих слез напоследок абстрагироваться, забыть полчаса кошмара?
– Ага, – поддерживает Степан. – Продолжаем наблюдать?
– Продолжаем.
Боль в груди не отпускает. Жалко мальчишку. Мать его ненавижу. И что делать дальше не знаю. С чего начать?
– Куда едем? – вырывает из раздумий Степан. – В офис?
– В офис позже.
Сейчас мне нужен толковый человек, который поможет с планом действий. Перебираю в памяти всех знакомых, которым могу доверять. Юрист на фирме? Тогда вся компания будет в курсе моей личной жизни, а это пока ни к чему. Надо кого–то со стороны, но своего, надежного. Листаю контакты в телефоне. Останавливаюсь на однокашнике. Звоню Третьякову, договариваюсь о встрече и едем со Степкой к нему в офис.
Это первая наша встреча с Третьяковым после выпускного. Андрюха из тощего высокого пацана превратился в солидного мужчину, еще и в очках. Вместо белобрысой челки, что вечно лезла в глаза, теперь короткий ежик.
– Слушай, встретил бы где, не узнал, – хлопаю по спине друга. – Хорош, чертяка. Деловой.
– Ну так, положение обязывает, – смеется однокашник.
Обменявшись приветствиями и парой воспоминаний из студенчества, переходим к делу.
Андрюха, выслушав мои планы относительно Матвея, обещает помочь. Предупреждает, что будет непросто, особенно в отсутствие матери, которая, ко всему прочему, не лишена родительских прав. Была бы она на горизонте, за шкирку ее и к нотариусу писать отказ от Матвея, а без нее процесс усыновления затянется. Можно с помощью теста ДНК доказать отцовство через суд, но это слишком долго. А еще есть вероятность, что биологический отец не я. Кроме слов Инны никаких доказательств.
Собственно, из–за этих сомнений я и тянул с тестом. Что мне делать если отец не я? Так я думал раньше, когда мечтал избавиться от мальчика. Но сейчас я не хочу его никому никуда отдавать. Он мой независимо от родства. Я его почти люблю. И не почти, а люблю. Он у меня классный.
Андрей все же настаивает сдать тест. Обещает оформить документы в кратчайшие сроки, пока опека не переполошилась. Предупреждает, что придется выложить немаленькую сумму за оформление, но меня это не пугает. Главное – побыстрее.
Напоследок советуюсь с ним насчет прабабушки сына, и он одобряет мое решение. Андрюха делает несколько звонков и договаривается о лечении бабы Маши в реабилитационном центре для людей после инсульта. Резервируем еще одно место для соседки. Если она захочет поехать туда вместе с подругой, почему бы и нет, пусть и там присматривают друг за дружкой.
Возвращаемся в барак. Оставив Степана в машине, иду в квартиру к соседке, рассказываю о реабилитационном центре. Она долго не может понять, что ей туда тоже можно и платить за это не надо. Плачет, благодаря, называет сыном.
Надо было отправить с этой новостью Степку, не было бы стягивающего горло обруча жалости.
Баба Аня, как представилась женщина, при мне начинает собирать свои вещи и вещи Матвейкиной бабушки. Завтра за ними приедет специализированная газель от центра. Прощаюсь, обещая, что обязательно приедем к ним в гости с Матвеем, как только они устроятся в центре.
На выходе встречаюсь с желто–зелеными глазами рыжего кота.
– Ну что, Жук. Поедешь к Матвею?
– Мяу.
Кот не особо горит желанием покидать барак. Пришлось снять пиджак и ловить его, шипящего и орущего в грязном углу.
– Ты не прав, брат, – говорю ему, укутывая в пиджак и прижимая к себе. – Это тебе кажется, что здесь тебе хорошо живется. Попробуй пожить с нами. У нас еда есть и диван. Игрушек тебе купим, хочешь? Как думаешь, Матвей тебе обрадуется? Вы с ним кенты или как?
Жук недоволен связанным положением, угрожающе рычит, но, к счастью, не вырывается. Может понял, что я ему не враг, а может услышал имя мальчишки и согласился со мной, что съездить в гости с возможным последующим постоянным проживанием неплохая идея.
Пока едем по городу, Жук смиренно сидит у меня на руках, обездвиженный брендовой вещью, и даже несколько раз учтиво муркнул.
Жука первым делом привозим в платную ветеринарку. Обещаю ему, что завтра его заберу, и сдаю его девушкам на полную обработку. Завтра Матвея ждет сюрприз, надеюсь, понравится.
В офис приезжаю только после обеда. С грустью смотрю на пустое кресло в приемной. Не хватает стрекозы с ее приветливой улыбкой и приятным голосом. Зато у меня есть видеонаблюдение, и я не отказываю себе в удовольствии подглядеть, чем занимаются сын и его любимая няня.
В детской никого, а вот в гостиной…
Настена с тряпкой в руке протирает пыль. Мою рубашку сменила на белую футболку с принтом на груди и цветастые штанишки по типу восточных шаровар. Значит, Олеся приезжала, вещи привезла. Эх, прощайте, голые ножки.
Попа виляет из стороны в сторону, ножки пляшут, наверное, музыку включили. Матвей, качая головой, купает в тазике свои игрушки, складывает их на расстеленное банное полотенце. Зеленый весь малыш, аватарчик маленький.
Настена, обернувшись, что–то говорит гному, он отвечает. Берет его на руки, отдает ему тряпку. Он тянется к верхней полке стенки, протирает пыль там. А на стул встать? Или это повод потискать пацана? Вон какой он довольный, когда его зацеловывают в щеки. Я тоже так хочу.
Вдруг оба замирают, прислушиваются. Матвей убегает куда–то, а прибегает с Настиным телефоном. Кто же ей звонит? Судя по выражению лица, звонивший няньке не нравится. Хмурится она, односложно отвечает и довольно быстро звонок завершает. Откладывает телефон с испорченным настроением, улыбается Матвею, а в глазах грусть.
Не удержавшись, набираю. Эмоции меняются. Рада!
– Добрый день, Михаил Иванович.
И вижу, и слышу, что улыбается. Поправляет волосы, прихорашивается. На заднем фоне Хабиб поет "Ягодку–малинку".
– Привет, ягодка, – тепло улыбаюсь ей тоже. – Чем занимаетесь?
– Бездельничаем.
Ага, как же, опять за тряпку схватилась, подоконник медленно протирает.
Молчим.
– Михаил Иванович, что–то случилось?
– Случилось. Чаю хочу, сделать некому.
– Вы же можете сами, – прикусывает губу.
– Боюсь, такой вкусный, как у тебя не получится. Тот, что делала мне ты, был лучшим зеленым чаем, что я когда–либо пил.
– Оу, спасибо за комплимент. Хотите научу делать такой же? – лукаво улыбается.
Чую подвох, не понимаю в чем.
– Очень хочу.
– Тогда идите в приемную. В выдвижном ящике берите чай…
Делаю как говорит Настена. Открываю ящик ее стола.
– Это шутка такая, да?
– Нет, – хихикает. – Это тот самый чай.
– Врешь!
Поддеваю двумя пальцами пакетик дешевого зеленого чая "Ява" с ароматизатором "Лимон".
– Честное слово!
– Боже, стрекоза, ты понимаешь, что я себя чувствую обманутым человеком? Зачем ты так со мной, а? Совсем ты меня не любишь, – обижено гундосю в трубку.
– Люблю, – хихикает бесстрашная и тут же: – Матвей, иди с папой поговори.
Хитренькая. А поздно. Что любишь я услышал, теперь не отвертишься.
– Алё, – тихое.
– Привет, сын. Как дела?
– Холосо. – Помедлив, добавляет: – Иглаю.
– Матвей, – подсказывает Настя, – игрррраю. Р–р–р–р–р.
– Льр–льр–р, – смотрит на нее внимательно и повторяет.
– Ух ты! Рычать научился! – восхищаюсь, – Да ты крут!
Достижение сына наполняется гордостью мою грудную клетку. Оказывается, победы детей гораздо важнее своих собственных. Почему я не знал об этом раньше? Столько всего упустил.
Дурачась, рычим с ним в трубку друг на друга.
Разговор давно закончился, а я все не свожу глаз с монитора.
Настена, сидя по–турецки, домывает игрушки. Надо бы прикупить ящики какие для них, а то самокату негде будет проехать. Или велик купить? Махнув рукой, заказываю и то, и то, пусть пацан развлекается.
Глава 27. Михаил
Мои подглядывания за сыном и няней прерывает стук в дверь и тут же она открывается, являя передо мной изрядно помятого Вихрова.
– Серый?
– Привет, Мих.
Серега с глубокого похмелья. Взгляд тяжелый.
– Привет. Ты какими судьбами здесь? – пожимаю другу руку.
– К Насте пришел. Где она?
– У нее выходной. А зачем она тебе? – ревностно дергаются во мне какие–то струны.
– Поговорить хочу, че за х*** она вчера устроила.
– Поясни?
Жестом приглашаю присесть.
– Смылась из клуба, подругу свою мне подсунула, а та тоже… звезда…
– Наверное, у Насти была уважительная причина, – осторожничаю, понимая, что Серега не знает, что Настена уехала из клуба ко мне и осталась. – Позвонить, поговорить не пробовал?
– Не хочет она говорить. Попросила, чтобы я забыл ее номер и все.
– Я же тебя предупреждал, что у нее парень есть. Или ты сам накосячил, раз она тебя отшивает. У вас что–то было? – аккуратно прощупываю почву.
– В том–то и дело, что не было! – взрывается Серый. Подскакивает и, психуя, начинает мерить мой кабинет шагами. – Она даже целоваться не умеет!
– Вы целовались? – впиваюсь ногтями в ладонь с такой силой, что в глазах темнеет.
– Один раз. Один! Бляха, чтобы я еще с девственницами связывался! Зажатая вся, не понимает как кайф ловить. Ну думаю прикольно, научу. Только она ж сразу не даст, ломаться будет, на чувства проверять, мозг выносить дам–не дам. И неизвестно сколько эпопея продлится. Неинтересно мне так. Я быстрее хочу. Я ей витаминку в коктейль подложил, а она сбежала, зато Олеся пришла, Настькин напиток выпила… Дура! – зло выплевывает. – Что одна, что другая.
Мне не нравится то, что я слышу от лучшего друга. Не то, что он витаминки девчонкам подсовывает. Я и сам, бывало, баловался для сговорчивости особо не сговорчивых. Меня приводит в бешенство то, что он затеял это в отношении Настены.
– Интересно девки пляшут, – старательно гашу в себе злобу. Обошлось ведь. – Так ты с Олесей зажигал?
– Если бы! Эта придурошная потащила меня на танцпол и такое начала вытворять, девочки гоу–гоу отдыхают. Можешь в интернете посмотреть, наверняка штук сто видюшек найдешь. В конце концов сопляк какой–то ее уволок. Я хотел его остановить, потом думаю – нафиг она мне, пусть забирает.
– Не понимаю я баб, Мих, – плюхается в кресло Серый. – Одна не дает и ее хочется, другая – на, бери, а не надо. А ведь они близкие подруги. Или притворство это все, а? Игра, развод?
– Мхм. А ты не думал, что Насте не нужен одноразовый перепихон? По ней же видно, девочка тихая, домашняя. Нельзя с ней подло поступать.
– Ты еще скажи, что на такой жениться надо, – кривит лицо Вихров.
Едва сдерживаюсь, чтобы не втащить ему. Вымораживает, что Серега всех девушек под одну гребенку ровняет. Еще и за Олесей не уследил. Но раз она к нам приезжала, значит, в порядке. Пусть живет пока Серый.
– Надо. Я вот женюсь, – ляпаю и осознаю вдруг, что я между прочим готов жениться. Но только на Малевской. Другой не надо.
– Ага. Как же. Шведов и брак… Стоп. Ты женишься? Сбрендил что ли? На ком?
– На Насте, Серый, на Насте. И я не сбрендил. Мне сына официально сыном надо оформить, для этого жена нужна.
Вру. Безбожно вру лучшему другу. Для усыновления Матвея жена мне не обязательна, но Серому ее отдать или тому Жене я не могу. Теперь точно не могу.
– Фиктивный брак?
– Пока фиктивный, потом посмотрим. Я Настю вчера няней попросил стать. Матвея она любит и на брак ради него, я думаю, она согласится.
– Так она у тебя?
– У меня, – смотрю другу в глаза с вызовом. – Ты был прав, Олеся не та няня, что нужна была моему сыну. А Настя и мамой может стать отличной.
– Сразу не мог сказать? – Серый оседает в кресле.
– Я говорил, что она занята.
– Но не тобой же!
– Пока не мной. Работаю над этим.
Информация, полученная от меня, у Сереги долго не укладывается в голове. Сказывается еще и похмелье. Но, как ни странно, друг ее в конце концов принимает. Не будет он ради девчонки друзьями разбрасываться. Соглашается, что Настя не похожа ни на одну девушку из наших с ним коллекций. Вот Олеся, да, но такие притворщицы-охотницы за кошельками становятся неинтересны, особенно когда есть с кем сравнить.
На работе задерживаюсь допоздна. Дел накопилось выше крыши, поэтому домой приезжаю поздно.
Весь день в голове крутилось Настино "люблю", но жутко коробило то, что она целовалась с Вихровым. И не просто чмок, а по–настоящему. А потом приехала ко мне и явно была не против продолжить с мной.
Как к этому относиться я до сих пор не понимаю. Забыть так быстро не получится, но и отказаться от девушки я не могу. На фоне ее лобызаний с Серым мифический Женя вообще отошел в сторону. Сомневаюсь я, что он ее парень. Может, просто дружат?
От раздумий начала трещать голова. Одно ясно – как прежде между нами уже не будет. Надо переходить на следующий уровень, но так, чтобы не напугать девчонку. Сбежит еще от моего напора, Матвей мне этого не простит. И не спасут купленные для него самокат и трехколесный велосипед, что лежат на заднем сиденье.
Долго сижу в машине. Впервые не знаю, как себя вести с девушкой. Как вести себя с Настей. Где взять храбрости?
В моих окнах темно. Спят.
Настя, Настя, настоящее это твое "люблю" или нет?
Взгляд блуждает по соседним окнам, двору, останавливается на вывеске круглосуточного магазина. А если…
Надеюсь Настена выполняет уговор и спит не в детской с Матвеем, а в гостевой.
Перед дверью притормаживаю. Вытаскиваю из кармана маленькую бутылочку пятизвездочного. Откручиваю крышку. Лью на ладонь жидкость и обтираю ею лицо, шею, рубашку.
Репетирую пьяное выражение лица, машу руками. Окей, попробуем.
Вставляю ключ в замочную скважину, намеренно долго кручу им, потом медленно открываю дверь, перешагиваю. Шатаюсь. В какой–то момент и прям чувствую себя пьяным. Наверное, надышался парами.
У входа горит свет, а дальше везде темно.
Паркую самокат возле дивана так, чтобы сын увидел подарок сразу как проснется. Велосипед в руки не вошел, оставил его ночевать в машине.
Медленно обхожу владения. Пару раз наступаю на какие–то мелкие игрушки. Шиплю под нос и вдруг смешно становится – они ведь убирались перед сном, а эти пропустили. Растяпы.
Заглядываю в детскую. Ночник в виде полумесяца освещает часть комнаты, бросая сказочные тени на кроватку и малыша.
С минуту стою на пороге, а потом захожу внутрь.
Матвей спит на боку, лицом ко мне, положив ладошку под щеку. Рядом Настин плюшевый медведь, наполовину укрытый одеялом. Любимая игрушка.
Опускаюсь на колени перед кроваткой, кладу голову на руки, рассматриваю.
Мелкий. Щекастый. И зеленый.
Пятнышек много. А на руке не пятнышки, а звездочки, цветочки и даже маленькая машинка нарисована. Интересно, во что они играли со стрекозой?
Белобрысый пацан. В волосах тоже зеленые кляксы.
Тетка когда–то давно говорила, что я маленький был светлым, а потом потемнел.
Ищу похожие черты с пацаном. На Инну он мало похож, только цветом волос и глаз, а остальное…
Надо найти мой детский альбом. Может там ответы будут.
Аккуратно поднимаюсь, иду в гостиную, словив пяткой еще парочку игрушек. Когда Матвей прятался от меня в горке, на глаза где–то попадался старый фотоальбом. Подсвечиваю телефоном содержимое шкафчиков. Вот он, родимый. Вытаскиваю, сажусь на пол по–турецки, глажу красный рифленый переплет с моей детсадовской фотографией на обложке. Помню, как мать, разложив на большом обеденном столе фотографии, отбирала те, что нужно наклеить в первую очередь. Но сначала долго рассматривала каждую карточку, будто запоминала. Иногда глаза терла. Это я сейчас понимаю – плакала, а тогда я не втыкал, чего она грустит. Подумаешь, фотографии. Некоторые пожелтевшие от времени, в руки брать страшно. На некоторых лица незнакомых людей, а в основном я, мама, тетя.
Листаю альбом. Фонарик на телефоне выхватывает кадр за кадром. Вот мама. Молодая, красивая, с конвертом на руках. За ней – дверь роддома.
Вот с ложки кормит пюрешкой ребенка – маленького, годовалого, лысого. Это я, да. Сижу за детским столиком. Чумазый, круглолицый. Кто интересно нас фотографировал? Явно мыльницей какой–то. Фотки некачественные.
Вот тетя Наташа с мамой в обнимку. Похожи, только мама худенькая, а тетя всегда отличалась пышными формами.
А вот я старше. По возрасту ближе к Матвею. Не могу понять похож или нет. Встаю с пола, иду с альбомом в детскую, сажусь перед кроваткой.
Под разным углом смотрю на фотки и на спящего ребенка.
– Фиг так поймешь, да, Матвей? Вроде похож, а вроде и нет. Как там стрекоза говорила – орем мы с тобой одинаково? Ну хоть в чем–то схожесть есть…
– Но ты, Матвей, должен знать… Я тебя в детский дом не отдам. И бабушке не отдам, а матери тем более. Мы с тобой теперь вместе, семья. Привыкай. А папой я научусь быть, обещаю.
Спит малыш спокойным безмятежным сном. Не слышит мои излияния. Может и к лучшему, пусть еще пообвыкнется. Те фотографии, что забрал из бывшего дома сына, тоже кладу в альбом.
– Купим тебе отдельный, туда сложим вместе с новыми. Будет у тебя память.
Пальцы тянутся к белобрысой макушке. Отдергиваю в последний момент. Разбужу еще.
– Ладно, Матюха, спокойной ночи.
На цыпочках выхожу из детской, прикрываю дверь.
А теперь наведаемся к другой малявке.
Постучать? Я же играю в "пьяного". Пусть списывает на состояние. Если что – уйду в несознанку, типа не помню.
Распахиваю широко дверь. Для правдоподобности пошатываюсь вместе с ней.
Всматриваюсь в темноту.
Шторы задернуты, но тусклый ночник освещает плавные женские формы, скрытые одеялом. Не шевелится. Не верю, что не слышала, как хлопнула входная дверь.
Притаилась. Делает вид, что спит. Дурочка мелкая. Чем больше ты притворяешься, тем больше мой внутренний зверь рычит и хочет присвоить тебя себе.
Шатаясь, приближаюсь к ее кровати. Черные волосы рассыпаны по подушке. Одеяло до ушей натянуто.
Громко посопев, обхожу ее кровать с другой стороны и падаю рядом в одежде, поверх ее одеяла. Разворачиваюсь лицом к Насте.
Не шевелится.
Одним движением притягиваю к себе девчонку вместе с одеялом.
– Вы что творите?! – верещит тихо.
Извивается, но я держу крепко. Хорошо, что руки у нее под одеялом, а то прилетело бы мне сейчас.
– Тс–с–с. Спи. Не бойся, не трону, – шепчу, прижимаясь губами к волосам, от запаха которых пьянею по-настоящему.
Затихает. Чувствую, как колотится ее сердечко. Или это мое?
– У вас что–то случилось? – спрашивает шепотом.
– Завтра, Насть. Все завтра. Спи.
Лежит тихо-тихо, не шевелится, а я засыпаю. Как никогда мне хорошо рядом с моей девочкой.
Глава 28. Настя
Как?! Как спать теперь?
Медведь под боком, я в коконе из одеяла и его рук. Не вырваться. А он пьян!
Вот где он был, с кем пил? С женщиной? Сама мысль, что он мог быть с другой, причиняет боль.
Принюхиваюсь – запах алкоголя и самого Шведова. Мне кажется, если бы от него пахло женскими духами, у меня остановилось бы сердце…
Жду, когда уснет, прислушиваюсь. Дыхание выравнивается. Спит.
Попробовать сбежать к Матвею?
А я не хочу.
Я хочу вот так, с ним, с Медведем. Который только внешне гризли, а на самом деле панда. Мягкая, добрая, улыбчивая.
С трудом, но разворачиваюсь лицом к Михаилу. Сворачиваюсь калачиком, прижимаюсь лбом к его груди. Так его запах ярче, а алкоголь почти выветрился. Тяжелая мужская рука лежит на мне приятной тяжестью. Низ живота сладко ноет. Знал бы ты, Медведь, мои мысли…
Незаметно засыпаю сама. Во сне мне хорошо в объятиях моего Медведя, в его поцелуях, признаниях, что я у него одна единственная сейчас и навсегда. Таких искренних, что я безоговорочно верю и люблю не меньше.
С нами рядом его сын. Мы все счастливы. Мечта во сне превращается в реальность.
Утром я просыпаюсь раньше Михаила. Просто открываю глаза, боюсь пошевелиться. Я, наверное, еще все сплю, и он рядом мне снится.
Разглядываю его лицо. Густые черные брови, прямой нос, длинные ресницы веером, чувственные полные губы, спрятанные в отросшей бороде. Машинально тяну руку прикоснуться, погладить, почувствовать какая она – жесткая или все же мягкая. Отдергиваю, боясь разбудить.
Лучше я сбегу.
– Куда? – держат меня крепко руки, сцепленные в замок за моей спиной.
– Туда, – сердце падает куда–то в пропасть.
– Рано еще. Спи.
– Не хочу.
У него даже ресницы ни разу не дрогнули.
– Михаил Иванович, вы кроватью ночью ошиблись.
Шведов открывает глаза, вращает зенками вокруг, осматривается, останавливается на моем лице.
– Думаешь? По–моему нет.
– Но это же моя комната…
– И моя тоже, – хмыкает, снова закрывая глаза.
Ну вообще он прав…
– Вы обещали рассказать, что вчера случилось, что вы напились.
– Да? А, ну да. Только я не пил. Это так… Чтобы ты не прогнала.
Вот гад!
– Но повод напиться реально был. Вчера я был в доме, где раньше жил мой сын.
Приподнимаюсь, опираюсь на локоть, готовая выслушать. Мне на самом деле интересно.
Мы смотрим друг на друга, точнее на губы напротив, улавливая каждое их движение.
– И что? – замираю, не зная, чего ожидать.
– Там все грустно, – нехорошая тень мелькает на лице Шведова. – Он долгое время жил с парализованной прабабушкой и соседкой. Мать появлялась редко.
– Какой ужас. Куда смотрели соцслужбы?
– Интересный вопрос. Но уже неактуальный. Документы на усыновление делаются. Скоро Матвей официально станет моим сыном.
– А его прабабушка? Что с ней? Она жива?
– Её сегодня увезут в реабилитационный центр, будет жить там, может быть будет улучшение. А еще сегодня я привезу Жука, только тс–с, пока гному не говори. Хочу сюрприз сделать.
– Здорово! Он обрадуется. Ой, это у нас еще кот появится? Я хотела сказать – у вас.
– У нас. Ты же с нами, Насть?
– С вами…
Шведов улыбается глазами, рывком поднимается и тянется к моему лицу, но коснуться не успевает.
– Настя! – из детской меня зовет Матвей.
Мы замираем. Одновременно поворачиваем головы к двери. Щекой чувствую тепло от лица Михаила.
Слышим топот детских ножек. Матвейка ищет меня. Бежит сюда.
Дергаюсь, но Шведов не отпускает.
Топот затихает где–то в гостиной, потом что–то гремит. Дверь ко мне в комнату распахивается. Малыш в пижамке. Кряхтит, тащит что–то громыхающее за собой. Самокат! Детский, синий.
– Настя, это что? Это кому? – Матвей поднимает на меня глаза и впадает в ступор при виде отца в моей кровати. Хорошо, что Шведов одетый.
– Доброе утро, Матюша, – натянуто улыбаюсь мальчику.
Лицо пылает жаром от стыда. Мы тут с его отцом практически в обнимку.
– Доброе утро, сын, – беспечно здоровается Миша. – Это тебе самокат. Кататься умеешь?
– Нет, – тихо отвечает, нахмурив бровки. Поглядывает на нас исподлобья.
Матвей не знает, как себя вести. Это при мне он бойкий мальчик, активный, а при отце еще сдержанный.
– Я тебя научу. Щас с Настей еще чуть–чуть поваляемся и пойдем кататься. Хочешь с нами?
– Иди, Матвейка, к нам, – зову его тоже.
Оставив самокат на месте, мальчик несмело подходит к кровати.
Помогаю ему залезть и устроиться рядом с собой. Михаил, повернувшись набок и подперев голову рукой, с нежностью улыбается, глядя на сына.
– Расскажите мне, яхонтовые вы мои, что это за художества у вас тут?
Миша дотрагивается до рисунков на руках у Матвея.
– Это точки не хотели лисоваться, – оживает мальчик с каждым словом.
– Почему это они не хотели лисоваться?
– Боялись, что щипать будет.
– Понятно. А звездочки не щипались?
– Нет. И машинки тоже не щипались, и цветочки. А еще мы Насте космический колабль налисовали! – входит в раж медвежонок.
– Молчи–и… – шепчу ему, но поздно.
– Да ну? А где интересно?
Шведов кидает на меня заинтересованный взгляд, облизывает им фигуру. Пытается угадать в каком месте мы художничали. Задерживается в районе груди. Фантазер, блин. Хорошо, что на мне глухая пижама.
– На ножке. Тут, – сдает меня Матвей, тыкая себе в бедро.
– Покажи, – требовательно просит Медведь.
– Нет! – тихонько распутываю одеяло, чтобы успеть удрать, пока меня тут не раздели.
– Лучше сама! – начинает порыкивать Шведов, на глазах превращаясь из панды в бурого.
– Нет!
Дергаю из–под себя подушку, накидываю ее на Шведова, сама спрыгиваю с кровати. Хватаю со стула одежду и пулей уношусь в ванную переодеваться под рев Медведя и заливистый смех медвежонка.
Глава 29. Михаил
Рычу, отбиваясь от подушки. Вцепившись зубами в ее уголок, трясу головой, делая вид, что хочу ее разорвать. Матвей хохочет во все горло. Знал бы ты, малой, как я зол на твою няньку. Распалила и сбежала. Ничего, далеко не убежит, все равно сожру.
Запыхавшись, перевожу дух.
– Так, зеленый человечек. Ты мальчик уже большой, с няней спать не надо. С ней буду спать я. Окей?
– Ты тоже большой, – предъявляет мне в ответ.
– Вот потому что я большой, я и буду ее охранять, чтобы другие большие ее у нас не украли.
Матвей подумал, повращал глазами.
– Ладна. Тебе можно. А ты ее не съешь?
Съем, еще как. Много-много раз.
– Почему я должен ее съесть?
– Ну ты же Медведь.
– Я добрый Медведь. Я нянечек не ем. Р-р-р-р, – накидываюсь на пацана, легонько прикусываю его за живот. Заливаясь, отбивается руками и ногами.
Барахтаемся в кровати еще несколько минут, а потом перебираемся с Матвеем на пол, делаем зарядку, то бишь разрядку. Со стрекозой утро по-другому не назовешь.
Сына о помощи долго упрашивать не нужно. С готовностью ложится мне на спину, когда я отжимаюсь, или садится на ноги во время качания пресса. Звать Настену не рискую. Да и не пойдет она. Гремит уже чем-то на кухне, завтрак готовит.
Изрядно вспотев, демонстративно захожу на кухню. Сын в гостиной занят освоением собственного транспорта. А мне надо покрасоваться перед Настеной результатом утренней тренировки. Мышцы, надувшись, гудят, футболка мокрая в облипочку. Наливаю в стакан воду, жадно пью, прикрыв глаза.
Кайф.
И от утоления жажды, и от горящего взгляда девчонки, что зависла разглядывая.
– Каша не сгорит?
– А? Ой.
Довольный произведенным впечатлением иду в душ. Эх, Настену бы со мной…
––
Самокат с Матвеем несется прямо на меня.
– Сворачивай! – бежит за ним стрекоза, прогнозируя неминуемое столкновение. Не успеваю увернуться, и транспорт на полном ходу вписывается мне в ноги. Руль больно бьет в коленную чашечку. Не замечаю боли. Меня больше волнует состояние ребенка. Удар был что надо, мог и зубы выбить.
– Не ушибся? – падаю на колени перед сыном, ощупываю руки, ноги, кручу лицо.
– Неа, – уверенно заверяет пацан.
Вроде цел.
Настя, тоже шмякнувшись на пол, разворачивает Матвея к себе.
– Матюшка, ты почему не свернул? – выговаривает волнуясь. – Папе больно, наверное.
– Он мягкий. А если бы я свелнул, то влезался бы в стену, – показывает пальчиком на ту самую стену. – Она жесткая и мне было бы больно, – наивно моргают зеленые глаза.
Переглядываемся со стрекозой. Она тихо прыскает в ладошку.
Ой, коза! Смешно ей!
– Все верно, сын, я мягче. Только мне теперь нужна скорая помощь. Лечите.
Растягиваюсь плашмя прямо на полу, складываю руки на груди. Жду.
– Сичас!
Матвей уносится в детскую, роется в игрушках. Настя на коленях подползает к моей голове, заглядывает в глаза.
– Вы серьезно?
– Серьезней некуда. Мне больно.
– Вызвать вам ту… со скорой?
Оу! Ревнует!
– Фу, нет. Давай лучше тебе халатик медицинский купим? Из магазина для взрослых? Мне же теперь сиделка нужна будет.
– Какие обязанности у сиделки?
– Ну… я слышал, что секс лечит 99 процентов болезней…
Фыркает:
– Вас дезинформировали. Вставайте, хватит симулировать.
– Не могу. Я пострадал в ДТП. Теперь лечите.
Закатывает глаза. Точно когда–нибудь выпорю за эту дурную привычку.
Матвей прибегает с огромным игрушечным шприцом. Даже не знаю, откуда он у нас. Наверное, я в помутнении первых дней отцовства тыкал на все подряд картинки в Интернет–магазине.
– Где болит? – держит предмет наготове.
– Здесь, – тыкаю в колено.
Придирчиво осматривает ногу.
– Лаздевайтесь.
"Р" Матвею дается пока только в рычании. В словах еще картавит.
– Э–э–э… зачем?
– Лечить будем.
Сам деловито топает на кухню. Провожаем его с Настей настороженными взглядами, переглядываемся. Настя пожимает плечами. Судя по звукам, гном двигает стул к мойке, шумит вода.
– Мне страшно, – шепчу.
– Да ладно? – девчонка сверкает смешинками в глазах.
"Врач" возвращается с наполненным водой шприцом.
– Давайте попу.
– Эй, у меня нога болит! Зачем попу?
Сейчас еще оголять филейную часть заставят! Я, конечно, не стесняюсь, а при Насте даже рад снять с себя все, но не при ребенке же!
– Так нада.
– Матюша, – услужливо подсказывает нянька, – а ты в живот ему поставь. Сорок штук. Точно поможет.
Ну, ехидна! Погоди!
– Не–не–не, – сдаюсь, – лучше в попу.
Переворачиваюсь на живот. В ягодицу упирается наконечник, штаны стремительно намокают.
– Холодная!
– Терпите, – отрезает "медсестра".
– Жить–то буду?
– А как же! Лет до ста точно. Если вредных привычек нет.
– Есть одна. Глазастенькая.
– Пфф.
Уверен, опять глазки свои красивые закатила. Я в ответ тоже, хоть и мысленно.
– Все. Здолов, – дитятко, закончив процедуру, шлепает ладошкой по ягодице.
– Супер. Спасибо, доктор, вы волшебник.
Встаю с пола. Осматриваю себя. Сколько в шприце воды было – литра два?
– Катастрофа! – оттягиваю прилипшие к бедрам штаны. – Теперь все будут думать, что я описался.
Матвей хихикает, Настя подхватывает. А у меня колено щиплет!
Передразниваю мелочь оскалом.
– Доктор, – с серьезным видом обращаюсь к Матвею, – посмотрите на вашего ассистента. По–моему, она бледновата. Ей в попу срочно нужно вколоть витаминчики.
– Нет! – взвизгивает стрекоза.
– Да!
– Минуточку, – реагирует "доктор". – Я сичас!
Смывается на кухню за "лекарством".
– Вы не посмеете! – шипит коза.
– Еще как посмею! Мне одному, что ли, ходить описанным?
– Так не ходите! У вас же есть еще… эти… как их… штаны!
– Конечно есть, – подхожу ближе. Практически вдавливаю стрекозу в ту стену, в которую чуть не вписался Матвей. – Но без штанов я лучше, если что. Хочешь заценить?
– Это харассмент! – шепчет с наигранным ужасом в глазах. – Я буду жаловаться!
– Кому?
– Э–э, доктору! Ай!
Подпрыгивает. Пока мы препирались со стрекозой, Матвей просочился сбоку и "воткнул" шприц с "витаминчиками" ей в бедро. И теперь по шароварам девчонки тоже расползается пятно.
– Готово!
– Спасибо, доктор! – в голос отвечаем с Настеной и смеемся. Гном доволен больше всех.
– Облащайтесь.
Чинно удаляется в детскую, закинув пустой шприц на плечо.
– И в кого он такой деловой? – смотрим ему в след.
– Один–один? – строит брови домиком няня.
– Ты еще за сорок уколов в живот не ответила, так что два–один.
– А вы злопамятный.
– Я не злой. Но память у меня хорошая.
– Клоун!
– Зато красивый!
– Павлин!
Испуганно зажимает ладошкой рот. Наверное, вспомнила о субординации.
– А раньше был медведем, – играю бровями.
– Да-да. Гризли!
Резко приседает и удирает из-под моей руки к себе в комнату. Усмехнувшись, тоже ухожу в свою переодеваться в сухое.
Снимаю штаны, осматриваю ранение. На чашечке содрана кожа. Чуть–чуть.
– Настя, мне нужна перевязка! – кричу, повернув голову к двери.
Открывает дверь, застывает на пороге. Успела сменить шаровары на синие джинсовые шорты длиной до середины бедра. Ножки стройные, загорелые.
Распахивает глазищи, увидев меня без штанов. Щеки тут же вспыхивают красным. Глаза в пол, влево, вправо, в потолок. Эй, я, на минуточку, в трусах, а не голый!
– Л–леся сказала, сюда нельзя входить.
– Забудь про Лесю. Вот, смотри, вафка, – тыкаю пальцем в колено.
– Нет там ничего. Одна шерсть.
– Ты даже не посмотрела! А там, – снова показываю пальцем вниз, –вафка ! По твоей, между прочим, вине – не доглядела за дитем. Лечи теперь.
– Как?
– Целуй!
– Куда? – ошарашенно хлопает ресницами.
– Пошлячка!
Черт, у меня же стояк! И конечно же она заметила! И покраснела ярче помидора. Улет!
– А м–можно без п–поцелуя как–то?
– Попробуй, – усмехаюсь.
– Мхм. Сичас, – на манер Матвея проговаривает и сбегает. Тут же возвращается со своей сумочкой, сосредоточенно роется в ней. – Вот, – машет пластырем. Смущенный взгляд на мгновение точно в глаза. А потом…
Кладет сумочку на тумбу, опускается передо мной на колени и…
У меня боксеры щас разорвет нахрен.
Оцепенев, смотрю сверху вниз, как Настена, прикусив нижнюю губу, медленно вскрывает упакованный пластырь. Словно в руках у нее квадратик презика.
Возбуждаюсь так, что еще пару минут промедления и взорвусь к чертям ядерным взрывом, если не завалю сейчас эту длинноволосую и не отыграюсь за несколько недель воздержания. Весь мозг вместе с кровью утек в пах.
Рука сама тянется к косе.
Настя резко шлепает по колену, приклеивая пластырь, и подскакивает на ноги. Не успеваю схватить ее хоть за что–нибудь, задержать, как остаюсь один в своей комнате.
– Два–два, – на секунду приоткрывает дверь и снова хлопает ею.
Офигеть.
С болезненным стоном падаю на кровать. Нарывается девчонка!
Глава 30. Михаил
– Уложишь спать этих двоих, приходи на кухню, – отдаю Насте распоряжение после ужина. Строго, наверное слишком резко, но по-другому не получается.
И это не просьба. Приказ. Хватит уже со мной в… дразнилки играть. Потому и голос такой, чтобы не смела ослушаться. Шеф я в конце концов или не шеф? Почему бы не воспользоваться положением?
– Зачем? – насторожено.
– Узнаешь. Форма одежды – парадная.
– Насколько парадная?
Вот опять дразнит. Теперь моя очередь закатывать глаза.
– Я тебя приглашаю на свидание. Так понятно? Извини, пока на кухню.
А потом в спальню. Долеталась стрекоза.
– Придешь?
Опускает вниз глазки. Поджимает губешки в уже знакомую куриную гузку.
– Придешь, Насть? – смягчаю голос.
Ведь если не придет она, приду я и тогда за последствия не ручаюсь.
Я ведь вижу, что не безразличен, и она видит мой интерес, так зачем оттягивать неизбежное?
– Приду.
За окном давно стемнело, Насти нет. На столе бутылка игристого, два бокала, свечи. Купил все, когда ездил сдавать наши с Матвеем ватные палочки со слюной на анализ ДНК, а потом за котом.
Раньше ни с кем не заботился о том, чтобы сделать красиво, а сейчас…
Романтики захотелось. Настоящего.
Кухня – это, конечно, совсем не романтично, но что имеем. Не нанимать же Матвею еще одну няньку, чтобы Настю на Эйфелеву башню везти. Мы лучше потом, все вместе, а сегодня здесь, по-домашнему. Если не передумает Настена.
Меряю шагами кухню из угла в угол. От меня за километр разит туалетной водой, будто я в цистерне с парфюмом искупался. Матвей после вечернего купания заставил побрызгать себя и меня одной короткой фразой:
– Насте нлавится.
А мне нравится Настя.
Придет или испугается? Или сын тоже решил побороться за внимание нашей Настены?
Тихонько крадусь к детской. Приоткрываю дверь. Няни здесь нет.
Ночник горит, освещая комнату мягким желтым светом. Матвей в обнимку с рыжим спят под одеялом. Кенты.
С котом вышел косяк. Большой такой, жирный. И смешной.
За Жуком я поехал сразу после звонка из ветеринарки. Купил специальную перевозку, посадил в нее притихшего, но чистенького и благоухающего, как я сейчас, кота.
Дома открыл клетку, достал вопящего, упирающегося всеми четырьмя лапами нашего нового жильца под удивленные глаза няни и сына.
– Это кто? – первым делом спросил Матвей.
– Как кто? Жук твой. Не узнал?
– Это не Жук.
И вот тут картина маслом. Стою с перепуганным Нежуком на руках, глазами хлопаю, понимая, как я опростоволосился, притащив домой чужого кота. Настя тихо ржет в ладошку. Матвей ждет пояснений.
– Он сидел на площадке в доме твоей бабушки, – оправдываюсь. – Я решил, что это Жук. Ты же сам сказал, что у тебя был кот.
– Иглушечный.
Млять.
– А с этим что делать? Обратно везти?
– Может, себе оставим? – Настя забрала из моих рук рыжего. – Ах, какой красавец. Мы его откормим, он еще красивее станет, да, Матюш?
– Да!
Кот, уловив, что его готовы любить и тискать, расплылся оранжевой желейкой на руках девчонки, замурлыкал трактором.
Нежук безоговорочно остался жить с нами. К концу дня эта рыжая сволочь освоилась и носилась наперегонки с визжащим от радости Матвеем, промахиваясь мимо поворотов. Пару раз чуть Настю не уронили. Не дом, а бедлам, но мне по кайфу.
Прикрываю дверь. Оборачиваюсь с намерением заглянуть в соседнюю комнату и сталкиваюсь с Настеной.
– Вау! – осматриваю ее с головы до ног. Это для меня такая красота, да? Сглатываю и едва сдерживаюсь не утащить эту красоту прямо сейчас в свою берлогу, то бишь спальню. Она же совсем рядом, несколько шагов. – Офигенно красивая!
Настена смущенно улыбается, опустив сияющие глаза в пол.
Платье на ней легкое, черное, до колен. Треугольный вырез так и манит заглянуть поглубже в декольте. Голые руки и плечи хочется согреть своими. От талии до колен мягкими волнами опускается полусолнце. В руках держит туфли с высоченной шпилькой. Гладкие распущенные волосы откинуты назад. Грех такую красоту дома держать, но и вывести в свет, чтобы мужики всякие пялились и слюни распускали… Я понимаю, что когда-нибудь это придется сделать, но…
Аааа! Нет!
– Пойдем, – говорю полушепотом, протягивая ладонь.
Вкладывает свободную ледяную, послушно идет за мной на кухню.
С порога тушу большой свет, оставляя подсветку на гарнитуре. Настя, вытянув пальцы из моей руки, отходит к окну. Надевает туфли. При наклоне волосы падают вперед, открывая такой же вырез на спине и молнию длиной ниже поясницы. Соблазнительница! Специально, да? Чтоб я прямо тут с катушек слетел?
Зажигалка не хочет зажигаться в непослушных пальцах. Щелкаю ею несколько раз и наконец-то в полной тишине зажигаю свечи. Разливаю напиток.
– Черт, музыку забыл.
– Не надо… – просит тихо, не поворачиваясь.
– Я тоже не хочу. Думал тебе, для романтики.
Подхожу сзади. Чувствую, как вытягивается в струну от моей близости. Держа два бокала в обеих руках, беру Настену в кольцо рук, едва касаясь ее голых плеч. Забирает один.
– Замерзла? Дрожишь вся.
– Нет…
Волнуется.
Я тоже. Не спугнуть бы, не оплошать. Возможно, ее Женя устраивал романтИк поинтереснее, но сейчас Настена со мной, а не с Женей, так? От осознания ее выбора тайно злорадствую над парнем. Дурак ты, Евгений, такое сокровище профукал.
Как назло, ни одного подходящего тоста в голове. Одни непристойности.
– Чин–чин? – легонько бью свой бокал об ее.
– Чин–чин, – едва касается губами напитка.
Отпиваю из своего половину. В тишине отчетливо слышно шипение пузырьков в бокалах и грохот моего сердца. Меня плющит от интимности момента и в то же время я наслаждаюсь этой чарующей прелюдией. Оттягиваю неизбежное, распаляя себя и свою Настену.
– Как красиво, – слегка кивает подбородком на окно.
– Мхм. Ночью вид из окна действительно обалденный.
Неоновые огни города искрами полыхают в темных зрачках девушки. Смотреть на их танец можно вечно, что я и делаю, зависая.
– Михаил Иванович, не смотрите так на меня, пожалуйста. Вы меня смущаете, – встречаемся с ней взглядами в отражении окна.
– Извини, Настена, не могу не смотреть. Нравишься ты мне.
Машет головой, волосы тут же прячут лицо.
– Пей, Насть. Или невкусное?
Может, выпьет, расслабится, а то трясет всю.
– Михаил Иванович…
– Давай без Ивановича, а? И на ты.
– Олеся в клубе выпила мой коктейль… Там что–то было…
– И? … А–а! – осеняет меня и прилично злит. – Ты что, думаешь я тебе сейчас что–то подсыпал? Ты за кого меня принимаешь? Думаешь, я не могу соблазнить понравившуюся мне девушку без допинга?
– Вы всех соблазняете на первом свидании?
Вот же… стрекоза. Романтичный вечер стремительно превращается в выяснение отношений. И тебе, Миша, сегодня грозит птица обломинго.
– У меня нет шансов? – сложно скрыть недовольство. – Определиться не можешь, кого выбрать? Кандидатов достойных подбираешь – Женя, Серега, я? Может еще парочка есть, я не в курсе?
– Намекаете, что я непорядочная девушка? – возмущенно.
Со стуком ставит бокал на подоконник, разворачивается. В глазах опасные искры. Вот–вот рванет.
– Заметь, это ты сказала.
Ставлю свой бокал рядом с ее. Сокращаю и без того короткую дистанцию между нами.
– А ты знаешь, чем отличается порядочная женщина от потаскухи?
Дергается от меня Настена – не нравится вопрос, слово грубое.
– Хам! Пустите!
Срочно ищет путь к побегу. Не пускаю – перекрыл ей телом путь. И еще ближе оказываюсь.
Непозволительно близко для подчиненной.
Позволительно близко для женщины, к которой тянет, независимо от десятибалльной шкалы бешенства.
Прижимаю ее, брыкающуюся, к себе двумя руками. Крестом их на спине ее закрепляю, чтобы точно не выскользнула.
Затихает. Веду носом по волосам, вдыхаю ее запах. Сладкая.
– Плевать мне на других, Настен, – констатирую мягко. – Моя будешь. И точка.
Молчание – знак согласия. Чувствую ее теплые ладошки на своей спине. Буря миновала, вечер продолжается.
– Ириской пахнешь, знаешь? Сладкой, сливочной. Помню, с мамой в детстве варили из сметаны и сахара…
– Правда? – задирает голову, улыбается неверяще и глаза наивные как у Матвея. – И получались настоящие ириски? Как в магазине?
Крест из рук преобразуется в параллели, затем в угол с вершиной на остром верхнем позвонке. Зарывшись одной рукой в волосы, скольжу пальцами другой вдоль позвоночника.
– Еще лучше. Вкуснее, – пальцы нащупывают язычок молнии. Только не расстёгивать! Рано! – Хочешь, сварим? Завтра?
– Хочу.
Смелею. Спускаясь лицом к шее, задерживаюсь возле ушка, касаюсь кончиком носа кожи.
– Миша… Ты спрашивал… знаю ли я… Я не знаю. Пояснишь?
Голос подрагивает. Но держится стрекоза, не отклоняется. Нравится? Тоже хочет новых ощущений?
– М?
– О порядочной женщине… Хочу твою версию…
Опять нарывается. Но мне по кайфу.
Не спешу с ответом. Ощущение будто мы одни на всей планете остались, и время для нас задержало свой ход.
– Да… скажу, – голос падает до шепота, слова замедляются. Дыхание отталкивается от ушной раковины девчонки. Это волнует. И медленно, смакуя каждое слово, наслаждаясь моментом, поясняю: – Потаскуха потоскует, потоскует и спать ляжет, а порядочная любит порядок – сегодня один, завтра другой, послезавтра третий… А ты, стрекоза, к какому типу относишься?
В свете огней ночного города голубым сиянием отражается точеный профиль девчонки. Красивая она, пипец просто. И до сих пор невинная? Мысль о том, что никто не касался этой хрупкой девочки, чертовски заводит. А потому нельзя давить, пугать, принуждать. Откажет – принять. Хотя думаю, не откажет.
Слежу за эмоциями. Губки открылись. Хотела что–то ответить, а потом прыснула. Уткнулась мне в плечо, только плечи трясутся.
– Что?
– Смешно.
– Да? В каком месте? Здесь?
Языком касаюсь треугольной ямки ушной раковины.
– Ай, – тихо.
Теперь не смешно. Глаза распахнуты, расфокусированный взгляд в окно, не видит ничего. Отдалась ощущениям. Да, стрекоза, ты такое "не проходила", теперь я это точно знаю.
Наслаждайся, маленькая, я тебе покажу всю безграничность космоса.
– Здесь? – вхожу во вкус, прихватываю губами мягкий хрящик. – Или здесь? – скольжу вниз по раковине, до мочки, прикусываю нежный уголок. Охренеть как нравится, что у девушки в ушах нет украшений. Можно вытворять с ними такое…
Ее взгляд плывет. Ресницы, дрогнув, закрывают глаза. Из груди вырывается стон, и стрекоза пугается его. Дергается в сторону, "вернувшись на землю".
– Неа, – крепче держу одной рукой за талию, другой в волосы зарываюсь, притягиваю к себе. – Ты не ответила…
Впиваюсь губами в тонкую шейку. Под языком пульсирует венка. В голове шум и кружение. Стремительно теряю контроль.
– Миш…ша…
Зарывается пальцами мне в волосы, льнет кошечкой.
– Насть, если ты меня сейчас не остановишь… Я…
– Не останавливайся… Пожалуйста…
Подхватываю ее, невесомую, на руки, почти бегом несу в свою комнату. Все, игры кончились, теперь все по-взрослому.
Глава 31. Настя
Почему мне никто не говорил, что теория ничто по сравнению с практикой? Что падать с обрыва и взлетать ввысь это безумно приятно? Что мужская страсть, ненасытность, рычание, пошленькие словечки на ушко или несдержанные маты – лучшая музыка для женских ушей? Что Михаил Шведов может быть таким нежным, а мое тело пластилиновым в его умелых руках? Что первая ночь с мужчиной будет самой волшебной в моей жизни?
С трудом открываю глаза и тут же закрываю снова. Просто убедилась, что это не сон. Потому что легких, до отказа забитых запахом любимого, слегка ноющей боли в низу живота и томной ломоты каждой косточки в теле оказалось недостаточно, чтобы поверить в правду случившегося.
Не хочу просыпаться. Не хочу шевелиться. Хочу вот так качаться в нежнейшей эйфории. Невесомая, прозрачная, практически неосязаемая. Зацелованная, закусанная, обласканная. Немного раздавленная тяжестью мужского тела.
Мысленно смеюсь, представив камбалу и кита. Да–да, мне кажется, я похожа на камбалу. Очень довольную, улыбающуюся камбалу.
Едва уловимый ветерок нежно трогает мои ресницы. Еще и еще. Миша! Проснулся раньше меня и тихонько будит.
– М–м, – со счастливой улыбкой потягиваюсь, не открывая глаз.
– Какие сладкие потягушечки, – раздается рядом тихий баритон, от которого божественно приятно вибрирует в груди.
Огромная горячая ладонь скользит по бедру на талию и выше, накрывает грудь. Чуть сжимает чувствительное полушарие. Другое захватывают мягкие губы. И я снова выгибаюсь дугой навстречу ласке.
– Доброе утро, ириска моя.
– Доброе утро, Медведь мой… Пора вставать… А так не хочется…
– Может не надо? Давай валяться?
– Матвей скоро проснется, нехорошо будет, если он опять нас вместе увидит. Еще и голеньких.
– Во–первых, мы укроемся. Во–вторых, мы с ним договорились, что теперь ты спишь со мной, а не с ним.
– Что? – распахиваю удивленно глаза. – Когда вы успели?
– Еще вчера утром. Когда ты сбежала от нас.
Шведов, гад! Заранее спланировал соблазнить меня? Ну ладно, ладно, я же не сопротивлялась.
– И он… не против?
– Он сказал, что мне можно. Но только мне! – предупреждающе. – Поняла?
У–у, какой собственник. Жуть как приятно.
– Поняла.
– Так–то.
Шаловливые пальчики начали новое путешествие по моему телу, активируя только–только успокоившиеся после бурной ночи клеточки.
– Хочешь до смерти меня тут… – запинаюсь, подбирая слово поприличнее, – залюбить? Я еще от первого раза в себя не пришла.
– Не–не, ты мне нужна живая. Любить я тебя хочу долго и тщательно. Отыграться за каждое дерзкое словечко, взгляд, а уж сколько было с твоей стороны провокаций…
– Так ты мне мстишь? Забыл, как сам умеешь бесить?
– Я? Бесить? Да я самый добрый человек на свете.
– Медведь ты хотел сказать.
– Медвежонок.
– Медвежонок у нас Матвей. А ты, так уж и быть, панда. Иногда.
– Согласен на панду, моя самка дикобраза.
– Ах ты… – шлепаю его по плечу. – Это значит, я самка дикобраза? А ты знаешь кто?
– Панда, – озорно любится. – Ты сама сказала!
– Клоун! – улыбаюсь в ответ, обвиваю могучую шею руками и притягиваю к себе.
– Зато люблю тебя, – произносит Медведь, нависая и глядя прямо мне в глаза. Зрачки его бегают по моему лицу, следят за реакцией, а я…
Мой внутренний, взбесившийся было голос затыкается.
– Любишь? – произношу неуверенно.
– Люблю. Не веришь?
Я не знаю! Отдаваясь Мише, я конечно же хотела быть чем–то большим для него, чем просто временная любовница, но что он любит… Меня? Меня!
Девчонку, которая влюбилась в босса, без сопротивления сдалась его чарам и желанию, наплевав на многолетние, взращённые с детства, старомодные принципы принадлежать только одному – любимому мужу. Девчонку, которая решила, будь что будет потом, но первым мужчиной выбрала Шведова.
Я очень–очень–очень хочу верить, что он по–настоящему любит, а не просто хочет только потому, что я рядом живу.
Миша истолковывает мое молчание по–своему – не верю.
– А так?
И набрасывается на мои губы жадным поцелуем. И не только на губы. Истерзанное, изъюзаное прошлой ночью тело снова любят. До невозможности нежно, до умопомрачения страстно. И мне почти не больно. Вся боль перекрывается новыми ощущениями. Да–да, абсолютно новыми, ни с чем не сравнимыми, никогда ранее не испытанными.
– Настя! – зовет Матвей из глубины квартиры.
На секунду мы с Мишей замираем, глядя друг на друга. Слава богу, успели закончить "доброе утро" и снова просто нежимся, отдыхая.
– Сейчас искать пойдет, одеваемся!
Подскакиваем оба, только я с болезненным стоном падаю обратно на кровать.
– Насть, ты чего? – беспокоится Миша.
– Больно…, – морщусь.
– Где? Что? Это я, да? Повредил что–то?
Передо мной сидит на корточках перепуганный мужчина, при этом голый, а в свете утреннего солнца я его целиком еще не разглядывала и сейчас смущенно отвожу взгляд от… Боже…
– Меня. Меня всю повредил. Везде. Ноги болят. Все болит. А еще ощущение, что эта штука все еще во мне.
– Какая?
– Ну эта, – выразительно указываю глазками на пах моего мужчины. – Не понимаю, как ЭТО во мне поместилось.
– Я бы с удовольствием тебе показал сейчас еще раз, но увы, у нас дети.
Прыскаю:
– Да-да, у нас дети. Мальчик и… мальчик.
– Настя! – настойчиво зовет Матвей уже ближе.
Миша подскакивает и со скоростью света пытается найти наши вещи, скинутые вчера им же с нас обоих в неизвестном направлении. В итоге он достает из шкафа мне футболку, себе трусы. Руки не попадают в вырезы, Медведь мой тоже путается в боксерах.
Напяливаем одежду. Запыхавшиеся, растрепанные, падаем на кровать и укрываемся одеялом как раз в момент, когда дверь распахивается.
– Настя! – спросонья хмурится на нас Медвежонок.
Представляю его удивление, когда он не нашел меня в моей комнате, но обнаружил в отцовской. Не няня, а лягушка-путешественница.
– Я тут, Матюш, – машу ему ладошкой. – Доброе утро?
– Доблое утло.
– Надо научить его стучаться. А то вдруг он еще раньше будет просыпаться, – шепчет мне на ухо Миша. – Как спалось тебе с Нежуком, Матюха? – уже громче, жестом приглашая малыша на кровать.
– Он меня лазбудил, – недовольно выговаривает ребенок, забравшись.
– Как?
– В ухо талахтел гломко.
– Ах, он негодяй. А сейчас он где?
– Опять спит.
– Так и ты бы еще поспал.
– А залядку делать будем?
– Э–эм, – Миша переводит взгляд на меня, – а мы уже с Настей сделали.
О да. Зарядка была что надо. Нагрузка на все группы мышц. Это хорошо еще, что Матвей маленький, а то я бы провалилась от стыда перед ребенком сквозь землю. Все ведь более чем очевидно.
– Беги, сынок, буди рыжего, а мы с Настей душ примем и завтрак приготовим.
Матвею повторять дважды не нужно. Уносится, гремит самокатом.
Меня, предварительно снова пожамкав ручищами и зацеловав, завернутую в простыню, Миша бережно несет в ванную. Настраивает нужную температуру, ставит меня внутрь ванны и тянет боксеры вниз с явным намерением залезть ко мне под душ!
– Эй, мы так не договаривались! – упираюсь ладонями ему в грудь, останавливая. – Девочки отдельно от мальчиков.
– Я хотел помочь, – строит мне брови домиком.
– Миша, мне нужна передышка! – верещу тихо, потому что вижу, о какой помощи говорит мой Медведь. – Я больше не выдержу!
Кое–как мне удается выпроводить ненасытного мужчину из ванной.
После завтрака Миша убирает со стола. Я хотела помочь, но ходить в раскоряку не понравилось, пришлось просто сидеть, наблюдать, как ловко двигается самый красивый Медведь на свете. Который, пройти мимо не может, дай ему то потискаться, то поцеловать.
Улучив момент, завожу разговор, который назревал последние пару дней.
– Миш, мне нужно съездить домой.
– Зачем?
Чувствую, как Миша напрягся. Вида старается не подавать, но брови к переносице свел.
– Скоро сессия, я хочу учебники забрать, подготовиться.
– М–м. Свозить тебя?
– А Матвей с кем останется? Он еще на карантине.
– Одна не поедешь, – отрезает Шведов, на глазах из лапочки превращаясь во властного босса, раздающего распоряжения. – Водителя дам. Полчаса хватит туда–обратно?
– Мне еще в магазин надо съездить, продукты Жене купить. Он, наверное, голодный. Часа два минимум. Ты что делаешь? – ахаю, когда металлическая вилка в руках Шведова складывается пополам как соломинка.
– Значит так! Чтобы я о твоем Жене больше ничего не слышал! Сегодня же говоришь ему, что между вами все кончено.
– Миш, ты что, ревнуешь?
Не успеваю моргнуть, как меня сгребают в охапку и я оказываюсь сидящей на Мишиных коленях. Он напряжен, а мне смешно. Обвиваю его за крепкую шею. Глаза в глаза. В его – пламя. Нехорошее такое, мурашечное.
– Настена, ты пойми. Я тебя делить ни с кем не собираюсь. Ты моя и точка!
– У–у, Медведь. Точно ревнуешь, – ерошу волосы своему гризли.
Недовольно поджимает губы. Прикасаюсь губами к уголку его губ. Мотает головой мой Медведь, уворачиваясь от поцелуев. Еложу на его коленях, пытаясь добраться до лица. Смеюсь и целую еще и еще куда попадется.
– Ты такой смешной, когда злишься.
– Настя, пожалуйста, не давай мне повода думать о тебе плохо.
– Не даю.
– Но Женя…
– Миш, я не могу отказаться от Жени… Он… мой родной брат, – шепчу на ухо и, наплевав на боль в мышцах, спрыгнув с колен Медведя, уношусь в детскую, к Матвею. Прячусь за кресло, показывая мальчику, чтобы не выдавал меня.
– Настя! – ревет Шведов, ураганом ворвавшись в комнату. – Матвей, где она? – сбавляет тон.
Ребенок невинно хлопает ресницами, будто не знает. Зато Нежук оказался тем еще предателем. Подошел ко мне, задрав к верху распушившийся хвост и мигая глазками начал тереться об мои ноги, мурча как трактор. И конечно Медведь сразу понял, где я. Подошел, сел на пол перед креслом. Глядя мне в глаза своими колюче–черными, говорит сыну:
– Матвей, ты представляешь, у нашей Насти оказывается брат есть! А она молчала!
Глажу кота от головы до хвоста с таким видом, будто специально села за кресло с ним поластиться.
– Я не молчала! Я сразу сказала! Просто кое–кто не дослушал!
– Я? Да я все это время с ума сходил! Если бы не он…
– То что? – вскидываю взгляд на Шведова.
Он рывком поднимается. В одно мгновение наши лица оказываются близко–близко.
– То моей ты стала бы еще раньше!
Глава 32. Михаил
Настю отпускаю со Степкой под его личную ответственность. Предупреждаю, чтобы глаз с нее не спускал. Не потому, что ей не доверяю, а чтобы не встречались на ее пути сомнительные личности. Никому не позволю забрать у себя мою девочку. Загрызу!
То, что Евгений оказался родным братом, я принял как подарок небес и то долго не мог в это поверить. А так–то получается нет у меня конкурентов, можно расслабиться.
Ага, расслабишься тут. Настя уехала, а мне уже ее не хватает.
Вот уж никогда бы не подумал, что семейная жизнь так затягивает. Что детский смех и смех любимой женщины в унисон наполняют дом уютом и теплом. Счастьем каким–то особенным. Все предыдущие связи сейчас кажутся такими ненастоящими, корыстными, неправильными. Оглядываюсь назад и за самого себя стыдно. И оправдываться, что для опыта так нужно было, как–то язык не поворачивается. Не от большого ума с профурсетками жизнь прожигал. Но сейчас я хочу, могу и делаю, как мне кажется, правильно. По–мужски и, смею надеяться, по–отцовски.
Устроившись на полу, собираем с Матвеем лего. У него получается какая–то хитрая разноцветная конструкция. Я пытаюсь придерживаться инструкции и собрать космолет. Периодически поглядываю на настенные часы. Специально сел так, чтобы они были в поле зрения.
Нежуку наскучило валяться на диване. Спрыгнул котяра, изящно потянулся, присел на задние лапы. Начал внимательно следить за нами. Поглядываем с Матвеем на него, не затеял ли он какую пакость. Слишком подозрительно болтается сзади рыжий пушистый хвост. Эта наглая морда все больше начинает походить на домашнего ухоженного кота, а не на того бомжишку, которого я увидел впервые. А уж какая у него любовь к ребенку, только подивиться. Или по возрасту они ближе друг к другу, или от того, что Матюха скармливает ему кусочки мяса под столом, потому что сам его так и не ест. Мы с Настей делаем вид, что не замечаем Матвейкины проказы.
– Нежук, отдай!
Чуть мы отвлеклись в поиске нужных деталей, как рыжий стащил ближайшее к нему колесо.
– Отдай, кому говолю, – заваливает кота Матвей.
Начинается возня, приходится разнимать, пока эта рыжая скотина не поцарапала пупырчатого ребенка.
Нежук осмелел настолько, что рычит и кусает мне пальцы. Щелкаю его по носу, удирает под диван.
– Вот и сиди там, сволочь мохнатая.
– Сволочь мохнатая, – повторяет за мной сын.
– Матвей, не надо ругаться. Это некрасиво.
И предупреждая его вопрос, обещаю:
– Я тоже больше не буду.
Черт, тяжела отцовская доля – ребенка воспитывать правильно. Еще бы знать как это – правильно? Хорошо, что у меня Настя есть, с ней я за Матвея спокоен. Кстати, что–то долго ее нет…
– Сынок, а давай–ка мы бабуле позвоним? Спросим, как у нее дела, здоровье, да?
Хоть время скоротаем за ожиданием моей девочки. При мысли о которой в животе сладко урчит и ноет. Горячая девочка, отзывчивая и вместе с тем неопытная. Как же я хочу ее…
Хочу научить ее всему… И чтоб только мне… Моя!
– Да, давай позвоним! – гном радуется, бросает лего и перебирается ко мне под бочок на диван.
Набираю тетю Наташу. Как только она берет трубку, включаю видео.
– Привет, теть Наташ!
– Здравствуй, Мишенька! – радуется нам тетя. Румяная, посвежевшая, похорошевшая. – Ой, а кто у тебя там рядышком такой зелененький? Это наш Матвейка?
– Ага. Матвей у нас с ветрянкой. Сын, поздоровайся, это твоя бабушка.
– Пливет, – засмущался Матвей и отсел от меня подальше, чтобы в камере его видно не было.
– Здравствуй, мой хороший! Какой голосок у тебя красивый. Ой, а где же ты?
– Спрятался, – оправдываю сына. – Застеснялся.
Не понимаю почему. Матюха так обрадовался, что будем бабуле звонить, а сам не захотел разговаривать.
– Теть Наташ, выглядишь отлично! Когда домой?
– Скоро уже. Вот–вот будут готовы заключительные анализы и домой поеду. Так хочу с внуком поближе познакомиться!
Внук между тем тихонечко скатился на пол, начал выманивать кота из–под дивана. Каким–то чудом ему это удалось, видимо, кот потерял бдительность.
Зажав его в подмышку, гном корячится снова на диван.
– Вот, – сует к телефону недовольного рыжего.
– Батюшки мои! – при виде хмурого кота во весь экран тетя не слабо так удивлена. – Это кто у вас такой? Откуда?
– Это Нежук. Он мой.
– Ага, – подтверждаю. – Мы неожиданно завели кота.
– Ну и правильно. У детей должны быть зверюшки. А где ваша няня?
– Няня поехала домой. Вот, ждем ее возвращения.
Потрепав за макушку Матюху, оставляю его баловаться с котом, сам ухожу на кухню.
– Теть Наташ… Я тут подумал…
Я на самом деле долго думал. С последнего разговора с Серегой только об этом все мои мысли.
– Жениться хочу. Что скажешь?
– Так что тут думать–то? Конечно жениться. Мальчику мама нужна, да и пора тебе остепениться, а не бегать за каждой смазливой девицей в короткой юбке. Только ты не торопись с выбором, первую встречную не бери, приглядись. Да смотри, чтобы она с Матвеем общий язык нашла, а то скажет еще, что мешает.
– Не, Настя не скажет.
– Настя? Какая Настя? Та самая Настя? Малевская?
Тетя удивлена моим словам не меньше, чем наличию у нас кота, а то и поболее.
– Малевская, – выдыхаю.
– Ну… – тетя в замешательстве, – если у вас любовь, то почему бы и нет. Мне она показалась хорошей девушкой.
У нас любовь. По–другому никак не назовешь то, что между нами с Настеной происходит.
Для себя я давно понял, что не нужен мне никто, кроме стрекозы. Смешной, дерзкой, ласковой девочки. Одинаково красивой в домашних шароварах и майке и вечернем платье и на шпильках. Которая словно создана для меня и Матвея.
Попрощавшись с тетей и получив от нее практически материнское благословение на брак, возвращаюсь к сыну. Он, кряхтя, пристраивает Нежука на самокат, тот упирается. В моей машине до сих пор лежит велосипед. Настя сказала, что не надо дарить одновременно самокат и велик. Второй лучше попозже, когда у ребенка к самокату интерес потеряется, и я согласился, что это правильно.
– А тепель давай моей баушке позвоним? – поднимает на меня глазенки сын, отпуская рыжего. Кот, почуяв свободу, удрал за диван.
– В смысле? – теряюсь я. – Какой бабушке? Только что же разговаривали.
– Моей баушке, – повторяет гном. – С котолой я жил.
– Бабе Маше?
– Да.
Теряюсь еще больше. Позвонить бабе Маше понятия не имею как. А сыну это важно и нужно, все же родной ему человек.
– Матвей, – сажусь перед сыном, чтобы быть с ним на одном уровне. Настя сказала, с детьми только так нужно вести серьезные разговоры. – Твоя бабушка сильно болеет. Сейчас она лежит в больнице вместе с вашей соседкой, бабой Аней, помнишь ее?
Кивает. Серьезный мальчик, слушает внимательно. Тщательно подбираю слова, потому что боюсь сказать что–нибудь не то или не так. Мне не хватает Насти. С ней было бы легче.
– Позвонить мы ей пока не можем. Но как только у тебя пройдут пупырышки, мы сразу же поедем к ним в гости. Хочешь?
– Хочу, – сын сразу соглашается. – Я ей самокат покажу. А Настю возьмем?
– Возьмем конечно.
– И котика?
– Боюсь, котику поездка может не понравиться. А знаешь что? Давай я тебя с котиком сфотографирую и фотографии бабушке твоей увезу? Она будет их смотреть и быстрее поправится. Как тебе идея? Устроим фотосессию?
– Устлоим! Нежук, иди сюда!
Десять минут ловим неуловимого, гоняясь за ним из комнаты в комнату. Приманиваем на звук шуршащего пакетика с кормом.
Фотографирую Матвея с котом во всех позах и ракурсах. На самокате, рядом с самокатом, отдельно. Сидя, стоя, лежа. С улыбкой, гримасами, игрушками и без. Одного и со мной тоже.
Незаметно пролетает еще час. Фотографий собралась огромная коллекция. Заливаю их в ноут, вместе с сыном отбираем лучшие. Распечатаю формат побольше, на случай, если у бабы Маши плохое зрение, отвезу ей в центр, пусть на правнука хоть так посмотрит и убедится, что ему со мной хорошо.
Где же наша Настя? Задерживается. Думаю, пора звонить.
Глава 33. Настя
Степан, получив цу от шефа не сводить с меня глаз и не приставать, за всю дорогу до магазина, а потом до дома не сказал и десятка слов. Молча ходил хвостиком за мной по супермаркету, катал тележку как верный слуга, а на кассе бесцеремонно отодвинул меня в сторону и оплатил покупки.
На мое ярое возмущение бросил коротко: "Приказ шефа", забрал пакеты.
– Приказ так приказ, мог бы меня предупредить, – бурчу, мысленно посылая недовольство Мише.
На самом деле забота и предусмотрительность Медведя приятна. Отгоняю от себя мысли, что и с другими девушками он был таким же. Все равно не узнаю. Вон, Степан и тот ни на один из моих вопросов о прошлом Шведова не ответил, устроил молчанку.
Возле дома вдруг вспоминаю, что не позвонила Жене, не предупредила, что еду. Дома он или на учебе? На всякий случай звоню. Скидывает. Наверное, на паре сидит. Отправляю смс, что я рядом и сейчас поднимусь в квартиру.
Степан также молча забрал пакеты из багажника и пошел за мной.
Своим ключом дверь открыть не получилось – с той стороны в скважине ключ. Звоню.
Искоса посматриваю на Степана. Невозмутимый стоит, груженый пакетам. Телохранитель блин. Как я Жене буду объяснять кто это? Да как. Как есть, так и объясню.
Женя открывает спустя нескольких настойчивых звонков. Босой, в спортивных штанах, без майки. Волосы взъерошены.
– Настя? – удивляется. Чую, мы не вовремя.
– Ты чего так долго не открываешь?
– Спал.
Степан, чуть наклонив голову в приветствии, протягивает пакеты Женьке.
– Я в машине, – кидает мне и, развернувшись на 180 градусов, уходит по ступенькам вниз.
Женька высовывается из квартиры, провожает его изумленным взглядом.
– Не понял. Это кто?
– Водитель Шведова. Домой–то пустишь?
– Угу.
Женька, отступает назад, ногой типа незаметно двигает женские туфли под обувницу. Ага, спал он, ну-ну.
– Ты че не позвонила?
– Я смс написала, – осматривая квартиру, иду за братом на кухню. – Оу, я думала, тебя уже тараканы выселили.
– Вот еще, – фыркает. – Я что – безрукий?
Чистенько, грязной посуды нет, едва уловимо пахнет женскими духами.
– Ты надолго?
– За учебниками. К сессии буду готовиться.
– Понятно.
Женька ставит пакеты на стол, начинает разбирать. Замечаю темные пятна на его спине и шее, розовые полосы на коже, похожие на следы от ногтей. А брат–то вырос. И жизнь, похоже, у него такая же бурная, как у нас с Михаилом. С одной стороны, я рада за Женьку, что он не скучает в одиночестве, проводя все свободное время за компом, плюс питается, я надеюсь под женским присмотром, регулярно. С другой стороны, сопляк же еще. Ну какие у него могут серьезные отношения в его возрасте?
– О, пельмешки! – радуется как ребенок лакомству, обнаружив на дне пакета полуфабрикаты.
– Голодный? – на всякий случай спрашиваю. – Приготовить что–нибудь?
– Не, не надо. Я сам потом. Как у тебя дела, систер?
– Хорошо. Матвей разговаривает. Кота завели.
А еще я теперь любовница шефа, но об этом Женьке знать не обязательно.
– Кота?
– Ага. Рыжего. Такой забавный.
В комнате брата что–то падает. Женька начинает нервничать. Движения резкие, скулы напряжены, допроса ему не избежать.
– Жень, с девушкой познакомишь? – прищурив глазки, улыбаюсь брату.
– С какой? – прочищает горло.
– С той, что в комнате прячется.
– Не думаю, что это хорошая идея… Она стесняется.
– Давай я сама ее позову. Чайник ставь.
Иду из кухни, стучу в дверь Женькиной комнаты.
– Лесь, выходи!
Тишина.
– Да выходи уже, хватит прятаться.
Дверь осторожно, но не полностью открывается. Никольская с виновато–испуганным видом выглядывает, готовая в любой момент запереться с той стороны.
– А как ты…
– Пф-ф, думаешь я туфли твои не узнаю или духи? – упираю руки в бока.
– Ох, Насть… Я хотела тебе рассказать…
– Пойдем, расскажешь, – киваю ей в сторону кухни и иду туда первая. Никольская за мной.
Садимся с Леськой за кухонный стол друг напротив друга. Женя по–хозяйски ставит кружки, сахар, сладости. И ни слова ни от кого, только чайник шумит. Никольская периодически бросает на моего брата умоляющий о помощи взгляд, а тот невозмутимый. Крутится на наших квадратах, будто не замечая повисшего в воздухе напряжения.
Чайник со щелчком отключился. Женя аккуратно налил нам кипятка.
– Ну ладно, девочки, вы тут сами пока пообщайтесь, да? – обезоруживающе улыбается братишка и, прихватив свою кружку с чаем, линяет из кухни.
Подруга, оставшись без надежной мужской стенки, опустила плечи еще ниже.
– И давно вы с Женькой… встречаетесь? – я первая нарушаю молчание. Ругаться или скандалить я не собираюсь, но и строгую сестру, радеющую за младшего брата, изобразить своим долгом считаю нужным. Потому и в голосе холодок, от которого Леська ежится.
– Настен… – подруга греет пальцы о кружку. – Я его люблю.
– Оу, – вздергиваю брови. – Как Валеру, Шведова… – называю еще несколько ранее услышанных от подруги имен. – Для здоровья мальчика завела?
– Нет, это другое, – чуть ли не плача поясняет. – Женя не похож ни на кого из них. Он другой. Он настоящий! Он меня от позора спас… Я в клубе… некрасиво себя вела. Женя меня оттуда забрал, привез сюда, а потом всю ночь вычищал интернет от роликов с моим участием…
– А ты его благодаришь теперь?
– Это не благодарность, Насть! За мной еще никто так не ухаживал, не беспокоился, не спасал, понимаешь?
– Женя младше тебя! – повышаю голос, пытаясь достучаться до Олеси.
– Всего на три года!
– На целых три года! Это почти жизнь! Господи, Леся, ты же ему сердце разобьешь!
– Насть, ну что ты такое говоришь, – дрожащим голосом мнется подруга. – У нас все серьезно.
– У нас все серьезно, – уверенно и твердо вторит за ней Женька. – И что бы ты не сказала сейчас, систер, – пресекает мои новые возражения брат, – ты ничего не изменишь. Я совершеннолетний, Олеся тем более. Нам хорошо вместе.
Обняв Лесю со спины длинными ручищами, не мигая, смотрит на меня. То ли подслушивал, то ли я громкая, раз брат пришел спасать свою девушку от недовольной сестры.
Глаза у Никольской блестят влагой. Прижимается виском к Жениному плечу. На самом деле они неплохо смотрятся вместе, вполне гармонично. И чувства между ними неподдельные.
– Ну понятно все с вами, – сбрасываю с себя маску строгой учительницы. – Но чур, если что – не жаловаться, не плакать.
– Мы не будем, – в голос говорят эти двое и смеются, обнимаясь и нескромно целуясь.
Чувствую себя здесь лишней и как ни странно, я спокойна за брата. Ведь догадывалась я, что он неравнодушен к моей подруге, но что и она Жене ответит тем же – оказалось для меня сюрпризом.
Собираю учебники и спешу домой, к любимым мужчинам, правда, снова через супермаркет.
Степан заносит пакеты в квартиру, о чем–то перебрасывается парой фраз с Мишей. Меня в оборот берет Матвейка, утаскивает в комнату. Хвастается поделками из лего, что они с отцом наделали. Лопочет что–то о баушке, Нежуке, фотографиях, еще о чем–то. Не успеваю за ним, голова кругом. Нежук трется об ноги, мурлычет. Меня не было немногим больше двух часов, а все так соскучились, будто мы год не виделись. Хотя надо признать, я соскучилась не меньше.
Медведь мой ходит по пятам и при каждом удобном моменте зажимает в укромном уголке и целует, целует так сладко, м–м–м!
Ужин готовим все вместе. Рассказываю Мише о Жене и Олесе, правда, иногда мне кажется, что Медведь меня не слышит, не понимает о чем я говорю. Просто смотрит, о чем–то своем думает, мечтает.
– Насть, давай поженимся?
Забыв, что я только что делала и говорила, замерла на месте. Рот безмолвно открывается, закрывается, глаза не моргают, таращась на Шведова. Мне послышалось, почудилось? Слуховые галлюцинации? Но он реально что–то спросил и теперь ждет ответа. Перевожу взгляд на Матвея. Ребенок сидит за столом и тоже смотрит вопросительно на меня. И Нежук мигает раскосыми желто–зелеными глазенками, следя снизу за всеми по очереди.
В висках бьет молоточками, в груди бешено стучит влюбленное сердце. Миллион вопросов проносится в голове со скоростью света – что, зачем, почему? А главное – Миша реально позвал меня замуж? А если нет? Сейчас скажу "да", потом буду ждать чего-то…
– Насть?
– А?
Вместо ответа на мое глупое "А?" раздается звонок в дверь.
– Я открою.
Трусливо сбегаю в коридор к двери.
Вдох. Выдох.
Распахиваю дверь.
Едва сдерживаюсь, чтобы не закрыть ее обратно, спрятаться самой и спрятать Шведова. И дверь изнутри забаррикадировать. Потому что это наверняка к нему, моему Медведю, а я не смогу от него теперь отказаться или кому–то отдать. Не смо–гу!
И от этих мыслей все внутри сжимается в невозможно тугой комок, который мешает дышать…
– Здравствуйте! – неловко улыбается красивая незнакомая девушка.
Прямые светло–русые волосы со стрижкой каре, белая футболка, голубые джинсы по щиколотку, синие балетки со стразами. В одной руке у нее люлька от коляски, в которой спит младенец. Судя по розовому комбинезончику и чепчику с рюшами – девочка. Другой рукой она нервно теребит хлястик дамской сумочки, что висит на плече.
Вытягивая шею и отрывая от пола пятки, незнакомка заглядывает через мое плечо в квартиру, кого–то высматривая. Машинально перекрываю ей обзор собой.
– Здравствуйте, а вы к кому? – опираюсь рукой об косяк, ощутив предательскую слабость в коленях. Что–то для меня слишком много шоковых моментов за один день.
– Я… – оседает на пятки, увидев за моей спиной мужчину.
– Насть, кто там? – горячие ладони ложатся на мою талию. Неосознанно поддаюсь назад, к защитной стенке в виде моего (моего!) Медведя.
– Вы к кому? – заметив спящего младенца, негромко повторяет за мной Миша, обращаясь к девушке. По голосу чувствую, что он тоже не понимает кто перед ним. И волнуется – сильнее сжимает меня пальцами.
– Здравствуйте, – девушка здоровается и с ним тоже. – Привет, – опускает глаза ниже. Там любопытный Матвей выглядывает, цепляясь за штанину отца. Не ответив, сбегает. – Простите, – тихим взволнованным голосом извиняется мамочка, – я, наверное, не туда попала… Я ищу одного человека… Мне нужен Игорь Зарецкий. Он здесь живет?
– Нет здесь таких, – отрезает Шведов с явным облегчением.
Эти три слова растягивают мои губы в глупую, но счастливую улыбку, в то время как у девушки напротив улыбка с лица исчезает.
– Это квартира 125?
– Да, 125, – отвечает за меня Миша.
– Странно… А вы давно здесь живете?
– Лет семь уже.
– Оу, – еще больше теряется девушка. – Простите, мне, кажется, не тот адрес дали.
Расстроенная молодая мамочка развернулась с намерением спуститься вниз по лестнице.
– Подождите, – останавливает ее Миша. – Номер дома у вас какой?
– 87.
– А у нас 87А. Вам в соседний.
– Правда? Ой, спасибо! – расцветает девушка и со счастливой улыбкой торопится вниз.
– Удачи! – кричит мой Медведь ей вслед.
– Ну вот, – разворачивает меня к себе за плечи, когда шаги девушки затихают, – и какому–то Игорю Зарецкому счастье сейчас привалит.
– Миш, – едва шевелю губами. Пружина, стянувшая комок внутри меня до предела, вдруг лопается, и слезы потоком начинают литься из глаз.
– Ты что, Настен? – Миша беспокоится. Поднимает мое лицо, в глаза заглядывает. – Что случилось?
Машу головой, зажмуриваюсь. Это все нервы. Не готова я оказалась к столь бурно развивающимся событиям, еще и незнакомка пошатнула хрупкое душевное равновесие, вот и сорвалась.
Горячие пальцы любимого Медведя стирают слезы. Глушу рвущиеся наружу рыдания, пряча лицо на груди мужчины.
– Ты чего, дуреха моя? Матвея напугать решила? – обнимает меня, обволакивая своим невероятным запахом.
– Не–нет, – всхлипываю. – Испугалась… что к тебе…
– У–у, глупенькая, – улыбаясь, Миша успокаивающе гладит меня по волосам от макушки до поясницы. – Я тебя ни на кого не променяю. Пусть хоть десять детей подкинут.
– Не–не надо десять. У нас уже есть мальчик… и мальчик.
– Ты мне так и не ответила на вопрос.
– Какой?
– Замуж пойдешь за отца–одиночку? У которого мальчик… и мальчик.
– Угу, – предательские слезы полились снова водопадом, смазывая и без того невнятный ответ.
– Это да?
Опять тихо реву, уткнувшись в грудь Шведова. Он терпеливо ждет, когда закончится моя истерика.
– Миш… – набираю воздух в легкие, успокоившись. Поднять голову, взглянуть в черные глаза любимого мужчины не хватает смелости. – Вот так сразу? Замуж?
– Ну а что? Чего ждать? Я ж тебя люблю.
Молчу, изредка глубоко и громко вздыхая вместо всхлипов. Так уютно в Мишиной подмышке. Тепло и вкусно. "Я ж тебя люблю" – второй раз за день Медведь признается, а мне все кажется, что это розыгрыш.
– Насть, чего молчишь? – вытаскивает меня из уютной берлоги любимый мишка.
– А свидания, цветы, подарки? – внезапно во мне взыгрывает та самая самка дикобраза.
– Ахаха, – раскатисто смеется Шведов, крепче сжимая меня ручищами. Мне кажется, даже ребра потрескивают. – А детей на кого оставим? Еще одну няню возьмем?
– Ну нет! – ревниво брыкаюсь. – Никаких нянь!
– Тогда подожди, скоро тетя приедет, посидит с внуками, будут тебе свидания. А цветы и подарки…
Миша поднимает руку, смотрит на часы. В этот же момент снова звенит дверной звонок. Громко, аж уши закладывает, потому что мы все еще стоим в коридоре, прямо под динамиком.
– Минуту. Стой здесь.
Шведов открывает дверь, а там…
– Доставка, – лыбится паренек–курьер, протягивая огромную корзину розовых роз с огромными бутонами.
– Вовремя. Благодарю.
Миша расписывается, забирает корзину.
– Всего доброго! – закрывает за молодым человеком дверь. Разворачивается.
– Я реабилитирован? – играет бровями и протягивает мне цветы. – Примешь?
– Это мне? Ого! – едва не роняю корзину. – Тяжелая!
– Давай помогу.
Миша сам несет розы в гостиную, ставит на столик.
Несмело касаюсь нежных бутонов пальцами. Сколько их здесь? Так сразу сложно цифру назвать. Не верится, что это мне. Что это все происходит со мной. Невероятно сказочно!
– Это что? Это кому? – подбегает любопытный Матвейка. Нежук заскакивает на столик, обнюхивает цветы и корзину.
– Это, Матвей, подарки нашей Насте. Мы же с тобой хотим, чтобы она за нас замуж пошла?
– Хотим!
Подарки?
Замечаю среди стеблей бархатную малинового цвета коробочку. Вытаскиваю.
– Открой, – хрипло просит Медведь, обнимая сзади.
– У меня руки дрожат, Миша.
– У меня тоже, – шепчет возле уха. – У меня вообще все дрожит, – дарит будоражащий поцелуй в шею.
– Дети смотрят, – предупреждаю соблазнителя.
Открываю коробочку.
Мамочки!
На бархатной подложке переливается белыми камушками изумительной красоты золотое кольцо.
– Миша! – ахаю от восторга. – Оно прелестно!
Разворачиваюсь лицом к любимому. Обнимая за шею, тянусь губами к его губам, но не целую, выдыхаю шепотом:
– Я согласна!
– На что ты согласна? – строит непонимающее личико мой Медведь.
– Замуж… за отца одиночку…
– Ну наконец–то, – расслаблено смеется мужчина. – А то я уж подумал, ты откажешься.
– Ни за что!
– Матвей, слышал? Настя согласилась!
– Ула–а! – подпрыгивает медвежонок.
Михаил подхватывает нас с сыном как пушинку и кружит по комнате, едва не задавив кота. Хором визжим от восторга и счастья.
Глава 34. Настя
Гуляем с Матвеем на детской площадке во дворе. Детей нашего возраста нет, только подростки на другом краю, бабульки у подъезда дома напротив, да изредка кто-то из незнакомых сокращает путь через двор.
Середина августа. Скоро осень, и тепла с каждым днем меньше.
Жду сентября с замиранием сердца. На десятое число назначена наша с Мишей регистрация. По моей просьбе торжество будет тихим, в узком кругу родных и близких. Я и платье богатое не хотела, но Медведь мой настоял, поэтому свадебный наряд выбирали с Олеськой по каталогу модного салона. Мы уже два раза с ней ездили на примерку. В первых числах сентября платье должно быть готово. И оно – шикарное! Просто фантастически красивое!
И вроде хорошо все у нас с Мишей и Матвеем, спокойно, а предчувствие чего–то дурного все чаще посещает меня. Прорастает корнями под ребрами, распускает щупальца, усиливает позиции. Страшно потерять счастье, свалившееся на меня внезапно, да еще в таком объеме – любимый мужчина, чудесный ребенок, безграничная любовь.
Вот и сейчас тревожное чувство не дает в полной мере насладиться нежарким солнышком. В который раз оглядываюсь вокруг, высматриваю что–то или кого–то в дворовых кустарниках, но ничего необычного не вижу.
– Настя, смотр–ри! – зовет медвежонок.
Матвей сам раскачивается на качели. Бейсболку обернул козырьком назад, отчего вид стал хулиганистый. Ноги в модных кроссовочках с подсветкой на подошве задирает высоко, опускает, чтобы набрать скорость и высоту. Это его мальчишки постарше научили, с которыми малыш сдружился на детской площадке.
– Осторожно, Матюша, держись крепче.
Посматриваю на наручные часы. Миша с работы приедет через три часа, как раз нам хватит погулять и приготовить ужин. В последнее время жених мой нервничает, хоть и старается не подавать вида. На мои расспросы отвечает коротко – устал, но я не верю ему. Не предсвадебный мандраж у него, а что–то серьезнее. Но что? Бизнес или личное? Как узнать? Осторожно спрашивала у Натальи Андреевны, но и она не в курсе. Женька тоже партизан – отнекивается. Миша взял его к себе на работу программистом. Говорит, мозги у моего брата уникальные. Оказывается, он не только в игрушки умеет играть, но и программы крутые пишет. Леська светится. Никогда ее такой не видела. Чудеса.
Задумавшись, не сразу замечаю, что рядом кто–то есть.
– Здравствуй, Настя!
Оборачиваюсь. Наша новая знакомая Варвара с коляской, в которой сидит маленькая глазастенькая девочка с пустышкой во рту. Варя – та самая девушка, что ошиблась адресом, когда искала Игоря Зарецкого. Она его нашла, осчастливила новостью о родившейся несколько месяцев назад дочери. Теперь мы с ними соседи. С Варей мы подружились и часто встречаемся во дворе.
– Привет, Варюш. Матвей, смотри, Аленка приехала.
Матвей спрыгнул с качели, подбежал к коляске.
– Пр–ривет, Аленка, – теребит ее за пухлую ручку.
Девочка его узнала, заулыбалась беззубым ртом, выплюнув слюнявую пустышку. Хорошо, что она на веревочке, не потеряется. Матвей начинает что–то рассказывать малышке, активно жестикулируя. Аленка внимательно слушает, распахнув синие круглые глазищи. Как будто все–все понимает, что мой ребенок ей наговаривает.
– Чую, искать жениха нашей принцессе не придется, – смеется Варя, кивая на детей.
Улыбаюсь ей в ответ.
– Настена, ты чего такая напряженная? – заглядывает мне в глаза Варя. – Случилось чего?
– Да нет, все хорошо. Просто что–то… волнительно. Предчувствие…
– А–а, это, наверное, у тебя предсвадебное. У моей подруги так было, она чуть в другую страну не улетела от страха, даже билет на самолет купила. Хорошо жених узнал, успокоил. Так что не переживай, Настен, замуж выйдешь, все пройдет, – хихикает Варя.
– Пройдет конечно, – соглашаюсь, поддерживая смех.
Болтаем еще немного с Варей о том, о сем, но больше о детках. Ветерок начал усиливаться, похолодало, и двор словно вымер. Прощаемся с девочками и, не торопясь, идем с Матюшкой домой.
У подъезда шарю в карманах ветровки, ищу ключи. Это проблематично, потому что в моих карманах куча детских игрушек. Матвей, чтобы не носить свой скарб самому, отдает богатство мне – машинки, игрушки из киндеров, камушки, фантики – все это важное и ему "очень–очень нужно" на прогулке. Правда, на улице он о них забывает, а я хожу с оттопыренными карманами.
– Да где же наши ключики? Матюша, не видел?
– Неа, – одаривает меня озорной улыбкой мальчишка.
Матвей все больше и больше похож на Мишу – та же мимика, повадки, характер. Можно было и тест не делать – родство налицо, но он нужен был для оформления документов. Сегодня–завтра Матвей официально станет сыном Михаилом Шведова, и мы все наконец вздохнем спокойно – наш. Даже мать его, Инна Воронцова, теперь нам не страшна. Она лишена родительских прав – все по закону, и я считаю – справедливо.
Малыш с интересом наблюдает, как я выуживаю из карманов его вещички. Словно сокровища из тайника достаю. Складываю все на лавочку. Ключей нет, но и карманы еще не все выпотрошены.
– Больше ничего с собой брать не буду, – ворчу миролюбиво, вытаскивая очередную "порцию".
– Матвей, – раздается рядом осторожный женский голос.
Поворачиваемся вместе с мальчиком.
Инна!
Инну я узнала сразу. Миша показывал мне ее фотографии.
Она старше меня по документам на четыре года, а на вид намного больше. Взгляд не девушки, а взрослой женщины. Очень взрослой.
Инна в легкой распахнутой ветровке, под которой зеленая, в тон глазам водолазка, джинсах, кроссовках. Светло-русые волосы собраны в высокий хвост. Ветер играется с ними, накидывает на лицо. Она небрежно смахивает их рукой. Не сводит глаз с Матвейки.
На автомате беру малыша за плечики, тяну на себя, хочу спрятать. С какой целью пришла эта женщина? Забрать сына? Не отдам!
– Что вам нужно? – всеми силами стараюсь, чтобы голос не дрожал.
– Здравствуй, сынок, – игнорируя меня, Инна присаживается на корточки, раскрывает руки, приглашая мальчика в объятия. – Иди к маме?
Матвей прячется за меня, обхватив за ноги.
– Матвей не ваш сын. Больше не ваш.
– Вот как? – вздергивает брови Инна.
Поднимается с корточек, не дождавшись сына. Осматривает меня с ног до головы, оценивает.
– Да. Так, – стойко выдерживаю ее колючий взгляд. С вызовом смотрю в ответ. – Михаил оформил сына на себя, а вас прав на ребенка лишили. У вас больше нет сына.
– А это мы еще посмотрим. Ты вообще кто такая? – Инна некрасиво кривит рот. – Нянька что ли?
Ее взгляд меняется, когда она замечает кольцо на моем безымянном пальце. Она хочет что-то сказать, но…
– Это моя мама! – кричит вдруг ей Матвейка, крепко стискивая мои ноги ручонками. – Мама! А ты уходи! Ты плохая!
– Матвей! – изумленно таращит на него зеленые глаза женщина. –Я мама!
А у меня словно крылья за спиной вырастают. Меня сын мамой назвал! Впервые!
– Как язык у тебя поворачивается называть себя матерью! – брезгливо кидаю Инне. – Он о тебе не спросил ни разу!
Подхватываю ребенка на руки, обнимаю крепко. Мой мальчик, моя роднулька! Умру, но не отдам никому. И он обвил меня ногами, вцепился ручонками в шею, сжимает, отвернувшись от Инны.
– Папа! Папа пр–риехал! – внезапно кричит Матвей.
Разжимает ручки, пальчиком показывает на быстро приближающегося к нам Шведова. Злого, с бешено сверкающими искрами в черных глазах и невероятно красивого. За ним Степан и еще один мужчина из охраны. Окружают Инну, оттесняя ее могучими фигурами от нас.
– Ты! – выплевывает на Инну, глыбой нависая над ней. – Какого черта ты сюда приперлась?
Инна становится маленькой и беззащитной. Испуганным зверьком смотрит снизу на Шведова.
– Я… я к сыну… П–посмотреть только…
– Посмотрела? Пошла вон. И вот, на, перечитывай почаще, – кидает ей в лицо какой–то документ. Она подхватывает его двумя руками, читает. – Прочитала? Все понятно или перевести?
– П–понятно. Прости…
– Проводите с-с… дамочку… – едва сдерживая ярость, Шведов отдает приказ охране.
Потеряв интерес к Инне, Михаил разворачивается к нам с Матвеем, перекрывая обзор на то, что происходит за спиной.
Лицо разглаживается, глаза наполняются нежностью. Один широкий шаг и сгребает нас обоих в охапку. Прижимает наши головы к своей.
– Матвей, – просит тихим подрагивающим голосом, – скажи еще раз… Папа…
– Папа! – звонко отзывается ребенок, обнимая нас за шеи. – Папа и мама! Мама и папа!
Плачу от счастья, обнимая любимых мужчин, моих защитников. Миша растрогано целует Матвея в лобик. Дождался, наконец, когда сын его папой назовет.
Глава 35. Михаил
Матвей бегает по квартире с веревочкой, на конце которой завязан шуршащий фантик. Нежук гоняется за примитивной игрушкой, дрифтует, врезается в стены, мебель, топчется по игрушкам.
Запыхавшись, ребенок встает на месте, дергает веревочку. Фантик взлетает наверх вместе с котом, который эпичным сальто переворачивается в воздухе и мягко приземляется на все четыре лапы.
– Папа, ты видел? – сын ловит мой смеющийся взгляд своими расширенными счастливыми глазенками.
– Видел, сын! Жгёт Нежук!
– Жги еще, Нежук! – хохочет Матвейка, снова дергая вверх фантик.
Сидя с Настеной в обнимку на диване, слушаем как заливается ребенок, улыбаемся сами. Кайф. Я пьяный от счастья – столько знаменательных событий за день.
– Знаешь, Настена, я только недавно понял, что детский смех лучше всякой музыки.
– Согласна.
Пересаживаю любимую женщину себе на колени. Зарываюсь в шелковые черные волосы, наслаждаюсь ее легким цветочным запахом. Руки медленно скользят по плавным изгибам. Впервые за несколько недель дышу сегодня свободно. Месяц мозгового штурма с людьми, которым я доверяю как себе, наконец закончился, и я скинул с себя ярмо в виде назойливого Беляева. Человеку, которому однажды я неосмотрительно позволил запустить свои щупальца в мою фирму и миллиард раз потом пожалел об этом.
Но сегодня все. Беляева послали в пешее эротическое и с подобающими почестями. Не без помощи Настиного брата из дерьма этого я вылез. Вот у кого золотые мозги, заточенные под железо.
– Женька у тебя гений, Настена. Он меня так выручил, ты даже не представляешь. Я ведь чуть фирму не потерял. Но теперь все. Проблема решена.
– У фирмы были проблемы? Почему мне не рассказал?
– Не хотел волновать. Хватит тебе отца–одиночки и мальчика… Двух, – добавляю, глядя на Нежука, что притаился за углом и ждет Матвея, чтобы выпрыгнуть на него и вызвать новый приступ детского смеха. – Тете Наташе даже не говорил, чтобы тоже не переживала.
– Миша! – укор застывает в глазах моей девочки. – Я же видела, что ты не в себе. Места не находила, нервничала. Думала ты жениться не хочешь, жалеешь, что поторопился с предложением, сказать боишься что передумал, а ты… У–у, медведь бесчувственный, – шлепает меня ладонью по руке, что бесцеремонно лезет по бедру под платье.
– Прости, уберечь хотел.
– Пожалуйста, Миша… – Настя обхватывает ладонями мое лицо. Хмурясь, в глаза заглядывает, – давай больше без тайн?
– Обещаю. Больше никаких тайн.
– Точно?
– Точно–точно, – целую стрекозу в нос, чтобы точно не сомневалась.
– Тогда ответь мне на пару вопросов.
Прокручиваю в голове о чем может Настена спросить. Вроде других косяков нет, если только до нее. Так это было ДО нее, значит, не считается.
– Слушаю.
– Миша, ты знал, что Инна придет? Почему приехал с работы раньше и так вовремя?
– Охрана позвонила. Инка с полудня возле дома барражировала, ждала, когда вы гулять пойдете, а ребята ее заметили, доложили.
– Ты знал, что она придет? За ней следили?
Сказать правду или соврать? Признаться, что я, почти двухметровый детина – ревнивый дурак?
И все же я только что обещал ничего не скрывать.
– Следили за вами с Матвеем…
– Зачем?!
– Чтобы никто тебя у меня не посмел забрать, – глухо признаюсь и прячу лицо в ее волосы как провинившийся ребенок.
– Ты серьезно? – Настена выпутывает меня из своих волос, в глаза заглядывает. И улыбается – не верит. Через секунду становится серьезной: – Нам угрожает опасность? Это из–за проблем на фирме?
– Нет, Настена, – спешу успокоить свою девочку. – Вам с Матвеем ничего не угрожает, честно. Просто я тебя жутко люблю и ревную, особенно когда Серега о тебе спрашивает. Ну и появление Инны я не исключал, фотографию парням показал, чтобы в курсе были.
– Глупый мой, ревнивый Медведь, – выговаривает Настена, но по глазам вижу – довольная. – А я все голову ломала, откуда ты узнал про Инну. Думала, удачное совпадение, что ты рано приехал. Что за документ ты ей отдал?
– Копию решения суда о лишении ее материнских прав и запрете приближаться к нашему ребенку ближе пятисот метров. Так что больше не придет.
– Жалко ее.
– Не стоит жалеть, – со сталью в голосе останавливаю любимую. – Как вспомню где и как мой сын раньше жил… – закипаю, едва память подкидывает картинку той халупы, в которой даже едой не пахло, – убить ее готов. Ее счастье, что догадалась мне малыша оставить. Как подумаю что с ним могло быть… Понимаешь, Насть, меня тетя Наташа не бросила, когда мама умерла, одна растила, а тут мать родного сына на произвол судьбы… Без объяснений, без всего! Что мешало ей сообщить мне что рожать собралась? Не нужен был – зачем тянула столько лет? Бабку родную больную бросила…
Кулаки непроизвольно сжимаются. Не понимаю Инну и понимать не хочу. Курица безголовая.
Настена кладет свои ладошки на мои сжатые в кулак. Расслабляет, поглаживая, успокаивает.
– Зато теперь бабушка под присмотром, а главное – Матвей с нами. Наш.
– Наш.
Наш отдышался и снова бегает с котом наперегонки.
– Слышала – Матвей меня сегодня впервые папой назвал. Так неожиданно было. Даже не думал, что это будет так приятно.
– А меня мамой. И я тоже счастлива.
Тремся носами друг об друга.
– Еще вопросы будут?
– Будут. Мы сегодня утром с Матюшкой протирали пыль и…
– И?
– Нашли одну штуку…
Не понимаю о какой штуке идет речь. Вроде ничего неприличного дома не держу. То есть держу, но… Девайсы, какие есть, надежно спрятаны в чемоданчик с кодовым замком, а сам он глубоко в шкафу…
– М?
– Камера. Вон там.
Настена указывает точно на полку, где спрятана камера. Я уже давно о ней забыл, потому что ни к чему она ни здесь, ни в детской.
– Объяснишь? – опасные нотки появляются в голосе моей девочки.
– Это было еще при Олесе. Нет–нет, – поясняю быстро, замечая нехорошие всполохи в глазах невесты, – я не за ней подглядывал, точнее за ней, но только чтобы знать как она за Матвеем присматривает. Честно! И то я не ее увидел, а тебя! В тот вечер, когда ты первый раз осталась здесь ночевать…
– Ах ты!
С шипящим свистом, стиснув зубы, втягиваю в себя воздух, потому что только что острый локоток самки дикобраза воткнулся мне между ребер.
– Больно!
– А ты думал приятно будет? Ты подглядывал! Маньяк!
– Настя!
Рычу, потому что вот–вот сорвется Настена и тогда мне не поздоровится. Эта пигалица из меня продолжает вить веревки, приручать. Я с ней чувствую себя таким же плюшевым, как игрушечный медвежонок, с которым спит Матвей. Показушно грозно рычу, но быть плюшевым мне чертовски нравится.
И ничего умного не придумываю, кроме как впиться в ее сладкие губы своими. Она, распахнув глазищи, недовольно мычит, бьет меня кулачком по плечу, но мне ее удары что слону дробина.
Я маньяк? Пусть буду маньяк. И целую ее соответствующе – одержимо. Жестко, собственнически сминаю ее губы, врываюсь в рот языком. Удары меняются на поглаживания, недовольное мычание превращаются в стоны, глаза прикрыты дрожащими от желания ресницами. Льнет ко мне телом, моя кошечка, завелась девочка.
– Папа, папа, давай маму вместе будем облизывать! – взбирается на меня сын и язычком слюнявит Настину щеку с другой стороны.
Смеемся все вместе, отлипая друг от друга. Целуем Матвея с двух сторон. Каждый раз, когда сын произносит слово "папа", на сердце словно волшебный эликсир капает. Вот он – смысл жизни – бегает по квартире с любимым рыжим другом, хохочет, глазами огромными зелеными на мир с любопытством смотрит. И женщина любимая рядом, без которой жить, оказывается, не могу.
Глава финальная. Михаил
– На–стя! На–стя! – поддатые, орем хором под окнами роддома.
Нас тут много – я с сыном, Женька, Олеся, Серега со своей новой девушкой, Степан, Андрюха Третьяков с женой. Громкие, веселые.
– Ма–ма! – вместе с нами кричит Матвей.
Можно позвонить, попросить, чтобы выглянула или спустилась, но ведь так интереснее! Чтобы не только весь роддом слышал, улица, но и доча моя маленькая, вчера вечером рожденная. Слышала и знала, как громко радуется ее появлению на свет ее папка.
Настена говорит, дочка у нас маленькая. Крохотная как Дюймовочка. 3 килограмма 200 грамм всего, но заверяет, что это хороший вес и девочка абсолютно здорова.
Ну и правильно, девочки должны быть маленькими, хрупкими, нежными, как принцессы. Как моя Настена.
А за еще одним богатырем мы в следующий раз придем, годика через два.
Сын сидит у меня на руках, я крепко держу его, иначе улетит. К его ручке привязана связка воздушных шаров – алых сердечек. Для мамы и сестрички отпустит в небо. Ждет команду.
– Вон, вон мама! – Матвей показывает пальчиком на третье окно слева на втором этаже.
Жена моя, красавица, машет нам оттуда. Смеется и тут же слезы вытирает, головой качает на наше орущее безобразие. Смущаясь, поправляет воротничок махрового халата. Черные длинные волосы заплетены в косу, что перекинута вперед, на увеличившуюся во время беременности грудь.
– Покажи дочку! – просим опять хором.
– Олю покажи! – кричу громче всех.
Настя кивает и отходит от окна.
– Сейчас, Матюша, мама сестренку твою покажет.
Внезапно вместо Настены с младенцем к окну подходит другая женщина. Тоже в халате, очевидно, еще одна мамочка, Настина соседка.
– Ой, че–то сестренка какая–то большая, – распахнув зеленые глазенки, поворачивается ко мне озадаченный Матвей.
– Не–не–не, сын, мама сказала, наша маленькая. А вон она, смотри!
В руках у Настены крохотный сверток. И я стою замерев, почти не дыша, не смея моргнуть. Не слышу хмельные голоса друзей за спиной, которые что–то поздравительное кричат моей Настене. Кто–то подошел к нам, отвязывает шары, чтобы Матвей выпустил их в небо.
Я смотрю на любимую женщину, что держитмоего ребенка.
Только бы не исчезла. Только бы я не проснулся. В горле ком, который никак не глотается.
Неосознанно крепче прижимаю Матвея к себе.
– Папа, не плачь, – Матвей, заглядывая мне в глаза, пальчиками стирает слезы с моих щек, – мама сказала, Олечка будет очень хорошей девочкой.
– Конечно она будет хорошей, у нее ведь есть самый лучший в мире брат.
Поднимаю мокрое лицо к небу, ловя им снежинки. Но даже там, в небесах, куда взмыли алые сердечки, отображается моя Настена с дочкой. Стоп–кадр, который я буду помнить всю жизнь. За который не устану благодарить любимую и высшие силы.
Спасибо! Просто спасибо! За детей, за любовь, за смысл жизни!