Том пытался сосредоточиться. Все вокруг – юноши, большинство пятнадцатилетние, на четыре года старше его – занимались учением, а его отвлекал шум строительных работ, доносившийся из-за окон с толстыми каменными средниками, отчего трудно было углубиться в перевод с латыни, над которым ему полагалось трудиться. Тома увлекли мысли о сооружении новых зданий, о том, как справиться с такой огромной задачей. Как собрать столько людей в одном месте и вовремя доставить туда же все необходимые материалы? Однако приближение крючконосого учителя с тростью в руке заставило Тома склониться, прищурившись, над книгой и живо обмакнуть перо в чернильницу.

Учитель остановился, взглянул поверх плеча Тома на исписанный лист, кивнул и пошел по классу дальше, наверное в поисках другой жертвы. Том уже видел, как легко этот надсмотрщик пускает в ход свою палку.

Перевод вскоре был закончен, другие ученики еще скрипели перьями. Том притворился, что перечитывает свою работу, хотя в действительности разбирал вырезанную на парте надпись – без сомнения, плод стараний прежних, замученных учебой страдальцев. Учение, подумалось ему, должно приносить удовольствие, однако перспектива провести в таком строгом режиме следующие четыре года его страшила.

Узнав, что удостоен места в Оксфорде, Том пришел в восторженный трепет и с первого взгляда влюбился в этот город, в его богато украшенные здания колледжей, его шпили и площади, кишащие студентами. С томительной страстью ему хотелось закопаться в знаменитые оксфордские библиотеки, погрузиться в вековое знание. Но теперь Том чувствовал, что кипучая университетская жизнь проходит мимо него, и с тревогой размышлял: причастится ли он к ней когда-нибудь вообще?

Впереди забрезжил новый день. Еще не пробьет семи часов, как они все смиренно потопают на мессу, за которой неизбежно последует бесконечная проповедь, наставляющая их в добродетели. Потом начнутся уроки, затем их ждет трапезная, где всегда подавали говяжий бульон, похлебку и некрепкий эль, а после этого – самостоятельные или практические занятия до отбоя в восемь часов зимой и в девять летом. Все равно что в монастыре, хотя монахи и братья, вероятно, имели больше свободы.

Ему просто не повезло оказаться в колледже, которым управлял религиозный фанатик, вознамерившийся истребить в юношах все природные инстинкты. Чего еще было ждать от епископа Уэйнфлита? Все жизненные соки в этом седобородом старце давно уже иссякли, и он, очевидно, забыл, каково это – наслаждаться грубым буйством жизни с ордой парней, стоящих на пороге возмужания, которые всегда не прочь похохотать, отпустить шутку или устроить розыгрыш. Том сомневался, чтобы злобный Уэйнфлит хоть раз в жизни кого-нибудь разыграл. Нет, он получал удовольствие оттого, что своими мелочными придирками и неприятием любого легкомыслия делал их жизнь как можно более несносной.

Том был потрясен, узнав, что ему и его товарищам по учебе не дозволяется разговаривать на родном языке во все дни, за исключением праздников. Они должны были общаться только на латыни, и горе тому, кто переходил на английский. При воспоминании о том, какую взбучку он получил на первой неделе пребывания здесь, когда еще не понимал всей важности этого правила, Том поморщился. Разумеется, оно великолепнейшим образом заставляло сосредоточивать ум. Если ученики хотели полноценно общаться, им приходилось быстро учить латынь. К счастью, Том обладал талантом к языкам, благодаря учебе в грамматической школе и собственным способностям он хорошо владел латынью и бегло говорил по-французски.

Побили его как-то раз и за сквернословие. Он думал, что его не слышат, но у учителей, похоже, слух был пуще, чем у охотничьих собак, они всегда держали ухо востро, чутко улавливая любые отклонения от правил.

Другие ученики жалели его, ведь большинство были старше. Когда в конце своего первого ужасного дня в колледже Том пришел в общую спальню, готовый с удовольствием провести недолгое время отпущенного им досуга, и вынул из дорожного сундука кости, товарищи в ужасе уставились на него.

– Уберите сейчас же! – крикнул один мальчик. – Нам запрещено играть в азартные игры. Старый Носач может сунуться сюда в любой момент.

– И вам нужно обстричь волосы, – порекомендовал другой.

– Знаю, – ответил Том. – Мне велели сделать это вчера вечером по приезде, но я не успел.

– Не откладывайте. Если вас увидят с длинными волосами, то выпорют, – подключился к разговору один невысокий худощавый юноша. – Я вам подрежу.

Возражать не имело смысла, и – о ужас! – его каштановые кудри быстро слетели с головы, не слишком изящно приведенные к покорности.

Тома отругали за то, что он шептался с соседом во время урока, и еще раз за то, что ему показался забавным комментарий Цезаря по поводу Галльской войны.

– Никаких смешков на уроке! – пророкотал учитель, после чего переключил свой гнев на опоздавшего ученика и отходил его палкой.

– Простите, сэр, я заболел, сэр, – испуганно лепетал мальчик, и правда немного зеленоватый с виду.

– По мне, так ты выглядишь превосходно! – резко ответил Носач и шесть раз стукнул беднягу по руке.

Том видел, что мальчик силится не заплакать.

Как-то раз сам он попросил разрешения не присутствовать в церкви из-за внезапного приступа головной боли, ему отказали.

– Вы обязаны быть там, – сказали ему. – И больше ни о чем таком не просите. Если не явитесь, вас выпорют.

Пытаясь не обращать внимания на пульсирующую боль, Том склонил голову и постарался как можно лучше исполнять молитвы. Он чувствовал себя разбитым, но не хотел, чтобы наставники подумали, будто ему не терпится покинуть церковь, ведь он любил Господа и желал служить Ему как можно лучше.

Но как же легко было совершить проступок! Даже теперь, проведя в колледже несколько недель, он случайно нарушил одно из множества предписаний. Вчера он оставил раскрытой на столе прекрасно иллюстрированную рукопись из библиотеки колледжа, а сам пошел взять еще бумаги. Прошло всего несколько секунд, и Носач был тут как тут, смотрел на стол Тома с лицом мрачнее грозовой тучи.

– Оставлять раскрытыми ценные книги запрещено! – пролаял он.

Том весь сжался, стал многословно извиняться и внутренне готовился к порке. Но случилось чудо: наставник отпустил его без наказания, сказав только:

– Больше так не делайте.

В тот вечер Том был рад наконец забраться в постель. Лежа рядом со своим беспокойным товарищем – мальчики младше пятнадцати лет спали по двое, – он не мог оторваться от мыслей о доме. Считалось, что ему повезло и он должен быть благодарен, но в тот момент он просто хотел опять оказаться в Ипсвиче.

Таверна его родителей по всем меркам считалась жилищем небедным – крепкая, отделанная деревом, теплая и гостеприимная. Отец был человек деятельный, многое умел и с готовностью брался за любые задачи, являясь одновременно хозяином постоялого двора, мясной лавки и йоменом-фермером. Он владел землей в Стернфилде, где пасся его скот. Заготовленную им шерсть кораблями доставляли из Ипсвича на английский рынок в Кале, откуда продавали в Бургундию. Ипсвич процветал благодаря этой торговле. Том очень рано понял, как важно для Англии производство шерсти; в него это буквально вдолбили. Однако отец не состоял в гильдии и не достиг такого положения, как дядя Эдмунд. Брат матери Тома был очень важной персоной: богатый торговец и полноправный гражданин города, он представлял Ипсвич в парламенте. Действительно, если бы не дядя Эдмунд, Том ни за что не оказался бы здесь и не лежал бы сейчас на тонком тюфяке в этой холодной спальне. А вот Роберт Уолси, напротив, был слишком вспыльчив и бескомпромиссен, чтобы обрести уверенность влиятельного человека. Сколько Том себя помнил, отец все время вел какие-то мелкие тяжбы в судах.

Однако, несмотря ни на что, Том любил отца, который явно желал лучшего для своих детей – самого Тома и его старших братьев, болезненного Роба и добродушного Уильяма, – и не стеснялся выказывать свою привязанность к сыновьям. Нетерпеливый с другими, он тратил время на то, чтобы научить их, как доить коров, рубить мясо и вести счета; брал всю семью на рынки и ярмарки, которые устраивали на многолюдной площади Корнхилл, где они жили. Но мать Том любил больше. Он слышал, как люди, вероятно полагая, что он не слышит, говорили, мол, отец взял себе жену не по чину, и соглашался с этим, так как родные матери, Даунди, были богатыми и влиятельными йоменами из Тетфорда. Мать не была джентри, но обладала изяществом и элегантностью, которых не хватало другим городским женщинам. Она отличалась добротой, набожностью и щедрым сердцем. Том обожал ее.

Мать и отец очень хотели, чтобы он преуспел в жизни, и дядя Эдмунд поддерживал их, говоря, что такой блестящий юный ум нужно пестовать.

Отец знал, чего стоит успех.

– Образование открывает путь наверх, – частенько говаривал он.

Он, хотя и был небогат, как-то сумел наскрести восемь пенсов в квартал, чтобы отправить Тома в грамматическую школу в Ипсвиче.

– Вы одаренный и трудолюбивый мальчик, – сказал он Тому. – Я ожидаю от вас больших успехов. Все мои надежды обращены на вас, так как ваши братья не добьются в жизни и половины того, чего добьетесь вы.

Для отца это было в порядке вещей, поскольку он, человек амбициозный и волевой, любил поступать по-своему. Его мало заботило, что думают о нем другие люди. Когда он пригонял скотину с фермы на забой к своей мясной лавке, то позволял животным носиться по улицам, не внимая жалобам на производимый ими беспорядок, оставляемый повсюду навоз и распространяемые болезни. Городской совет, которому надоело терпеть отцовскую дерзость и пренебрежение все более строгими требованиями держать свою скотину взаперти, вконец обозлился и вызвал отца на суд к мэру, где на него наложили штраф, однако Роберт Уолси и на это не отреагировал. Кроме того, отца подвергали штрафу за то, что он позволял использовать свой дом как притон для азартных игр, за продажу испорченного мяса, неполных мер эля и за цены выше установленных законом. Том подозревал, что именно поэтому его отец так никогда и не стал свободным гражданином Ипсвича.

Но он любил своего норовистого родителя, спокойно относился к беспорядку и грязи, царившим в таверне, и находил, что отца очень легко порадовать. Любознательный мальчик обладал быстрым умом, хотел учиться, и учеба давалась ему легко. Каждый день он совершал короткую прогулку от дома до школы, расположенной у ворот монастыря Блэкфрайерс, позади церкви Святого Петра. Грамматическую школу основала купеческая гильдия, чтобы давать образование своим сыновьям, и у нее была столь отличная репутация, что местные аристократы – а этих людей не упрекнешь в интересе к образованию – отправляли своих отпрысков туда же. Под благосклонным, но суровым оком директора, мастера Сквайра, Том усвоил алфавит и основы латыни. Он выучил наизусть псалмы и воспылал такой любовью к музыке, что был назначен одним из хористов, которые пели каждое утро, когда вся школа сбиралась на мессу Пресвятой Богородицы в церкви монастыря Блэкфрайерс.

Возвратившись домой после полудня, Том помогал отцу на постоялом дворе. Посетители его любили, а пожилой сосед Эдвард Винтер, который жил в том же доме, где находилась таверна, и пользовался тем же колодцем, дружил с ним. Не раз, будучи под хмельком, Эдвард говорил Тому, что тот далеко пойдет.

– Ыбрзованье, – едва ворочая языком, выдал он как-то вечером, – ключ к ус-спеху, малыш. С таким умом, как у тя, попадешь в Вестминстер.

– Да будет вам, – с улыбкой отозвался Том, удивляясь, что господин Винтер так ценит образование, хотя сам едва умеет читать по складам.

– Не, ты не будь как я, мальчик. Имел свой шанс да упустил. Пришлось сидеть дома, присматривать за стариком-отцом. Ты не должен так кончить.

– Да и вы не так уж плохо кончили, – утешил его Том.

Ему было грустно видеть, чем вынужден заниматься господин Винтер, чтобы обеспечить себя, но, казалось, он вел вполне сносное существование.

– Мог бы и лучше, – проворчал старик. – Но ты… ты пойдешь далеко!

– Ничего не выйдет, если он не вымоет вон те грязные бутыли, – с усмешкой сказал Роберт Уолси, входя в бар с подносом свежеиспеченных пирогов.

Том сморщил нос. Мясо в начинке было с душком. Отец опять взялся за старое.

Хорошо ему жилось тогда, размышлял Том, пытаясь устроиться поудобнее на узкой кровати. Его не оставляли мысли о тех днях, когда вместе с отцом он с удовольствием посещал скотный рынок на Корнхилле, смеялся над трюками бродячих циркачей и увлеченно следил за травлей быков, а такие забавы там иногда устраивали. Однажды он видел, как вешали человека, и его ужаснули выпученные глаза висельника и то, как долго он умирал, извиваясь и дрыгая ногами, пока петля выдавливала из него жизнь. Этого зрелища ему никогда не забыть. Том предпочел не задерживаться на нем, а вспомнить свои маленькие паломничества к святилищу Милосердной Богоматери на Леди-лейн, где он восторженно любовался прекрасной, украшенной драгоценными камнями статуей со светлым ликом и златовласым младенцем, прыгающим у нее на руках. Но лучше всего были красочные процессии по случаю ежегодных праздников гильдии и угощения, которые предлагались всем и каждому, для чего на улицах расставляли длинные столы. Том всегда наедался до отвала, пока ему не становилось плохо! Как же он теперь скучал по этим торжествам, по прежней жизни, где все было просто и знакомо. Оглядываясь назад, он думал о тех днях как о золотом времени.

Ему повезло. Он знал это. Епископ Нориджа, важный человек на службе у короля Эдуарда, всегда проявлял интерес к грамматической школе, и мастер Сквайр рассказал ему о превосходных успехах Тома в учебе. При следующем посещении школы епископ вызвал Тома к себе, проверил его знание катехизиса и латыни, призвал стараться еще больше, а потом, многозначительно помолчав, обратился к мастеру Сквайру:

– Знания у мальчика отличные. Я еще не встречал такой эрудиции в столь юном возрасте. Сколько вам лет, господин Уолси?

– Одиннадцать, милорд, – ответил Том.

– Хм… – Епископ задумался. – Видите ли, в моем распоряжении каждый год есть четыре места в школе при колледже Магдалины в Оксфорде. Вы наверняка о нем знаете, мастер Сквайр. Лет двенадцать назад ее основал милорд епископ Винчестерский Уэйнфлит для подготовки будущих студентов колледжа Магдалины, тоже его детища. Если семья мальчика в состоянии внести плату, я с удовольствием отдам одно из этих мест ему.

Том глядел на него во все глаза, удивленный и обрадованный такой перспективой. Поехать в Оксфорд! Хоть он и был юн, но знал, что университетский диплом открывает путь к успеху на самых разных поприщах.

– По счастливому стечению обстоятельств, – говорил тем временем Сквайр, – мой брат Лоуренс преподает в Оксфорде, и он очень хвалит колледж Магдалины. Мастер Уолси, для вас это прекрасная возможность, поймите, какую милость оказывает вам милорд епископ.

– О, я понимаю, милорд, понимаю! И очень благодарен! – воскликнул Том, пребывая, однако, в смятении из страха, вдруг отец не сможет найти деньги на отправку его в Оксфорд. – Могу я спросить, какова плата за обучение?

– Четыре фунта в год. – Епископ улыбнулся. – Как вы думаете, ваш отец сможет позволить себе это?

Надежды Тома рухнули.

– О да, – с трудом выдавил он. – Я уверен, отец сможет.

Это была ложь, Том прекрасно понимал, что такая сумма Роберту Уолси не по средствам. Но отцу придется как-то найти эти деньги, он просто обязан! Слишком многое зависело от этого.

– Церковь нуждается в таких блестящих умах, как ваш, – продолжил епископ. – Большинство ученых из Оксфорда вступают в Церковь. Многие принимают священный сан, готовясь к этому. И если вы проявите себя хорошо, перед вами откроются безграничные возможности. Даже юноши скромного происхождения вроде вас могут подняться до самых высоких постов в стране. Вам известно, что половина членов Тайного совета короля епископы? – Он помолчал, устремив взор за окно с ажурной решеткой, на пустой двор. – А теперь, мастер Уолси, я вижу, другие ученики уже ушли. Идите и вы к отцу, передайте ему мои слова. Спросите, сможет ли он оплатить взнос. После этого дайте знать мастеру Сквайру, хотите ли вы, чтобы я предложил вас на место в школе. Я уверен, что смогу уговорить начальство, и вас примут.

Решив убедить отца, что эти деньги станут хорошим вложением, Том помчался домой со скоростью греческого атлета. Сперва он обрадует родителей хорошей новостью, что у него есть шанс получить место в Оксфорде. Потом будет умолять.

Мать и отец едва не лопались от гордости, и перспектива уплаты значительного взноса за учебу в школе не уменьшила их радости. Разумеется, пришлось вызвать дядю Эдмунда и устроить военный совет.

– Очевидно, епископ считает, что Том предназначен служить Церкви, – сказал отец, когда все уселись за большим столом в таверне.

– И что думаете об этом вы, мой мальчик? – спросил дядя Эдмунд.

– Мне эта идея нравится, сэр, – ответил Том. – Это поможет мне продвинуться в жизни и приведет к процветанию семьи.

– Именно! А вы готовы упорно трудиться, чтобы добиться карьерного успеха в будущем?

– Да, сэр! – с горячностью ответил Том. – Я буду считать себя счастливчиком, что мне выпала такая возможность.

Перед его мысленным взором стоял манящий Оксфорд, сияющий, как некий мифический золотой город.

– Нет сомнений в том, что он обладает волей к успеху и Оксфорд для него правильное место, – изрек дядя Эдмунд. – Вопрос в том, Роберт, сможете ли вы отправить его туда?

Отец слегка сдвинул брови:

– Я уже прикидывал так и сяк, как бы мне накопить денег.

– Вы могли бы перестать таскать людей по судам, – едко заметила мать.

Отец сердито глянул на нее и прорычал:

– Я вынужден это делать, иначе как мне получить плату и защитить свои права?

– Сдается мне, вы говорите, что отправка Тома в Оксфорд потребует от вас некоторых жертв, – подытожил дядя Эдмунд.

– Я готов их принести, – ответил отец.

– Это ни к чему, – живо откликнулся дядя Эдмунд, хлопая шурина по плечу. – Я сам заплачу за мальчика. У меня есть предчувствие, что он проявит себя в мире.

Вот так Том и отправился в школу при колледже Магдалины, ему там понравилось, и он расцвел. Да, учителя были строги – а где найдешь других? – и ожидали от учеников больших успехов. Пусть ему приходилось много трудиться, на веселье время тоже оставалось. Какие шалости они устраивали! Том едва сдерживал улыбку, вспоминая о том, что сходило им с рук. Директор так и не узнал, кто разбил окно в церкви плохо рассчитанным броском мяча и кто нацарапал непристойную надпись на стене его дома. То был не Том, но он присутствовал при совершении этих проказ и смеялся до упаду вместе со своими приятелями. Позабавиться случалось, когда он не корпел над латынью и классиками. Вероятно, «корпел» не вполне подходящее слово, потому что от трудной работы он всегда набирался силы и с удовольствием погружался в изучение трудов древних греков и римлян. Риторика ему нравилась, грамматикой он овладел блестяще. Учитель, обычно настроенный критично, не скупился на похвалы Тому и заявлял, что никогда у него не было такого способного и развитого не по годам ученика.

– Мало кто из одиннадцатилетних мальчиков имеет столь острый ум, как вы, – говорил он.

Да, Тому нравилась школа при колледже Магдалины, но время, отведенное ему там, истекло слишком быстро. Он проучился в школе всего два семестра, после чего директор сообщил, что за выдающиеся успехи в учебе его переводят в университет, и добавил:

– Вы должны решить, будете получать степень бакалавра по теологии или по каноническому праву.

Том пришел в смятение. Покинуть школу, когда он только-только освоился со всеми здешними порядками и начал заводить друзей? Он думал, что попадет в университет года через три-четыре. И все же глубоко в душе Том испытал трепет восторга. Он оправдал все ожидания и даже намного превзошел их. Показал такие способности, что сможет поступить в университет раньше, чем это делает большинство юношей. Ему предстоит изучать теологию, Священное Писание его завораживало, и дискутировать он любил. Славное будущее манило.

Теперь, лежа в общей спальне, Том пытался снова ощутить переполнявшее его по приезде в Оксфорд чувство эйфории, но сделать это было нелегко. Он не ожидал, что жизнь в этом недостроенном колледже окажется столь суровой для него – младшего из тысячи студентов. Но ничего, ему нужно приспособиться, много работать и делать все как можно лучше, если он рассчитывает оправдать надежды семьи и свои собственные, конечно. Если без этого не построить славного будущего, он сделает все и не пойдет на попятный.

С течением времени лишения университетской жизни Том переносил легче, потому что будущее рисовалось все более заманчивым и это стоило страданий. Он доказал, что станет выдающимся ученым, и его наставники радовались, имея такого способного студента. В пятнадцать лет Том получил степень – это было делом почти неслыханным, – после чего восторженные товарищи и даже преподаватели стали называть его Мальчик Бакалавр.

Тем летом Том приехал домой и сообщил всем новость. Родители очень обрадовались, а гордый дядюшка Эдмунд закатил пир в его честь, на который, казалось, собралось полгорода. Однако удовольствие от похвал, которыми осыпали виновника торжества, было подпорчено тревогой за брата Роба, тот сидел на другом конце главного стола и неохотно ковырял еду. В двадцать пять лет Робу полагалось бы уже помогать отцу в многочисленных делах, но он никогда не отличался здоровьем, а теперь, сотрясаемый сильным кашлем, выглядел совсем чахлым. Мать изображала, что не придает этому значения, но Том заметил страх в ее глазах и раздумывал, стоит ли сказать ей о замеченных на носовом платке Роба ярких пятнах крови. Она должна знать, решил Том.

Когда со стола убрали остатки трапезы и заново наполнили кубки, Роб встал, улыбнулся на прощание и исчез, согбенный, как старик. Нужно было принять очевидное: его брату недолго осталось в этом мире. И что тогда? Слава богу, есть еще Уильям, ему двадцать три, и он следующий в очереди на наследство. Меньше всего Тому хотелось пойти по стопам отца. У него были свои планы.

Он с трудом заставил себя вернуться в настоящее. Разговор за столом зашел о новом короле Генрихе VII, который в прошлом году победил короля Ричарда в битве при Босворте.

– Мне все равно, что говорит парламент. – Роберт Уолси разгорячился не на шутку. – Его претензии на трон имеют очень слабые основания. Он долго не продержится.

– Это измена, друг мой, – заметил дядя Эдмунд. – Я бы на вашем месте последил за своим языком. Кроме того, король женился на наследнице дома Йорков.

– Она истинная королева! – заявила мать.

Дядя Эдмунд фыркнул:

– Сестрица, женщина не может править нами!

– Не приведи господи! – подхватил отец.

– Женщина справится и получше, чем некоторые короли, которые у нас были, – возразила Джоан. – Король Ричард убил своих племянников. Король Эдуард таскался за женщинами. Король Генрих, бывший до него, спятил. Я остаюсь при своем мнении.

– Мы не знаем точно, убил ли король Ричард своих племянников, – встрял Том. – Это просто слухи.

– Тогда где они? – спросила мать.

– Я не знаю, – неохотно признал Том. – Может быть, они по-прежнему в Тауэре.

– Едва ли, – сказал дядя Эдмунд. – Лично я верю, что их убили. А какой выбор был у Ричарда? Они всегда представляли бы для него угрозу.

– Но слухи о том, что он убил их, представляли еще бо́льшую опасность, – заметил один из членов городского совета. – Они лишили его жизненно важной поддержки.

– Что ж, надеюсь, этот новый король принесет Англии стабильность, – отозвался Эдмунд. – Но ходит столько разговоров о другом претенденте на трон… Кто знает, что будет?

– Никаких разговоров не было бы, если бы королевой стала Елизавета Йоркская, – заявила Джоан.

– Закрой свой рот, женщина, – пробормотал Роберт. – Ты ничего не смыслишь, чтобы иметь свое мнение.

Тому наскучил этот разговор. Он слышал немало хорошего о Генрихе VII, этот человек ему нравился, и он желал ему добра. Немногие разделяли такой взгляд в колледже Магдалины, так как покойный король Ричард покровительствовал колледжу, притом весьма щедро. Но нельзя же судить о Ричарде по одному этому, думал Том. И от щедрот короля Генриха колледж уже немало выгадал.

В любом случае разговор уклонился от причины, по которой они все собрались здесь, – его достижений. Пора было вернуть его обратно.

– Колледж Магдалины теперь один из богатейших в Оксфорде, – сказал Том. – Там великолепная библиотека благодаря милостям епископа Уэйнфлита. Его кончину горько оплакивали в прошлом году, и у меня лично есть много причин для признательности ему.

– Том, вы будете скучать по университетской жизни, – сказала мать.

– Вовсе нет, – улыбнулся он, – потому что я вернусь туда, чтобы получить степень магистра в области искусств. Все уже устроено. Если, конечно, дядя, вы продолжите поддерживать меня.

Мать немного приуныла, но отец горячо одобрил такую возможность:

– Конечно, мой мальчик. Вы должны упрочить свой успех.

– Разумеется, – согласился дядя Эдмунд. – Когда-нибудь фамилия Уолси станет знаменитой. Мы все рассчитываем на вас, Том.

Том улыбнулся, на душе у него снова стало легко.

– Спасибо, дядя. Я постараюсь оправдать ваши ожидания.

В таверну они вернулись после полуночи. Отец, спотыкаясь, брел по вымощенной булыжником улице, а мать неодобрительно ворчала:

– Плохо, что мальчики видят вас таким, муж мой.

– О, закрой свой рот, – пробурчал Роберт.

Когда все вошли в дом, Уильям сразу поднялся наверх. Мать, пыхтя, отправилась на кухню. Том отказался от предложения отца выпить на ночь по стаканчику и тоже взобрался по лестнице, морщась от скрипа ступеней, так как понимал, что Роб уже спит. Но, войдя в комнату, которую делил с братом, в пляшущем свете горящей свечи он увидел широко раскрытые глаза Роба.

– Отец! Мама! – крикнул Том. – Скорее идите сюда!

Ему никогда не забыть, как заголосила мать, увидев бездыханное тело своего первенца.

Разумеется, Том не мог вернуться в университет до похорон. А когда наконец оказался там, обрадовался, встретив своих приятелей-бакалавров, которые жили вместе с ним. Во время ночных вылазок в оксфордские таверны и публичные дома, которые часто заканчивались тем, что в колледж они возвращались после закрытия дверей и им, чтобы попасть внутрь, приходилось перелезать через стену, Том забывал о своем горе, забывал бледное, исхудавшее тело лежащего на постели брата.

Том с нарастающим смятением читал письмо господина Винтера. Его вызывают домой, отец болен, и мать просит приехать.

Невидящим взором Том глядел в окно своей комнаты, выходившее во двор. Больше всего его тревожила мысль: мать будет ожидать, что он останется в Ипсвиче и займет место отца, а этого ему вовсе не хотелось. Тому исполнилось двадцать пять, и университет был его жизнью. Он не собирался провести здесь остаток дней, так как был амбициозен и устремлен к высшим целям, но в университете ему нравилось, и он неплохо устроился, хотя и не так хорошо, как рассчитывал.

Он вернулся в колледж Магдалины и три года спустя получил степень магистра искусств. С тех пор он оставался в университете, продолжая изучать теологию, а в прошлом году стал членом совета колледжа.

Да, он преуспел, но мечтал не об этом. Он жаждал продвижения, стремился к реализации своих организаторских и управленческих способностей, которые не находили применения в утонченном мире университета. Его стремление занять какую-нибудь высокую государственную должность лучше всего можно было реализовать в Церкви. В одиннадцать лет это казалось ему очевидным выбором, но в том возрасте он не был способен целиком осознать, что означают обеты священства. Теперь Том стал мужчиной, отведал радостей плоти. По ночам оксфордские бордели работали вовсю, и Том иногда туда захаживал. А после получения степени приобрел вкус к хорошей жизни благодаря пирушкам со своими товарищами, державшими отменный стол и жившими в относительном комфорте.

Давая дополнительные уроки и используя часть денег, которые регулярно присылал ему добрый дядюшка Эдмунд, Том иногда позволял себе сытно поесть в какой-нибудь таверне поприличнее, украсил свое спартанское жилище расписными занавесями, обзавелся кое-какой посудой. Ему не хотелось давать обеты целомудрия, бедности и послушания, не хотелось подчиняться вышестоящим. Он так и не мог принудить себя сделать этот последний шаг и вступить в Церковь.

Однако его родные явно ждали от него этого.

– Для чего мы давали вам образование? – посетовал отец во время последнего приезда Тома домой.

Роберт Уолси выглядел таким старым, таким усохшим, что Том испытал сильное чувство вины, да еще дядя Эдмунд поглядел на него, грустно качая головой, и сказал с легкой укоризной:

– Вам уже двадцать четыре.

Том кивнул. Он знал, что от него ждали принятия сана именно в этом возрасте, самом раннем, когда молодого человека могли сделать священником.

Но это не их жизнь! И решать не им! Чем недоволен отец? Том был уверен, что в свое время привлечет внимание какого-нибудь знатного покровителя и начнет подниматься в мире, не принимая святых обетов. Король Генрих, по общему мнению, склонен продвигать «новых людей», людей способных, а не только благородных. Когда-нибудь, уверял себя Том, таким человеком станет он. Почему нет?

Однако теперь эта перспектива подергивалась туманной дымкой. Неужели ему и правда предначертано отказаться от всех мирских удовольствий ради того, чтобы найти себе место, которое одобрит отец? А если он не станет священником, принудят ли его вернуться домой, чтобы до конца дней заправлять постоялым двором? Неужели он учился напрасно?

Когда Том приехал домой, отец уже не вставал с постели. Мать, вся в слезах, не отходила от него. Том с удовлетворением отметил, что дела в таверне, на ферме и в мясной лавке взял на себя Уильям и справляется с ними вполне уверенно. Их младшая сестра Бесс помогала матери вести хозяйство в доме. Семья не нуждалась в нем, и родные явно не хотели, чтобы он вмешивался в их налаженную жизнь.

Том сидел у постели отца и удивлялся, как отощал этот некогда крупный, мускулистый мужчина.

– Я составил завещание, – хрипло произнес Роберт Уолси. – Хочу, чтобы меня похоронили на кладбище у церкви Святой Марии, рядом с вашим братом Робертом, а мою картину с архангелом пусть передадут в церковь Святого Николая. Ваша мать получит все мои земли и вещи, а после ее смерти они перейдут к Уильяму. Что касается вас, Том… – Он помолчал, чтобы отдышаться. – Вы знаете, как я хотел, чтобы вы вступили в Церковь, потому что это самый верный путь наверх. – Сердце Тома упало, но отец не заметил его смятения. – Я распорядился, если вы станете священником в течение года после моей смерти и еще год будете служить панихиды по мне, то получите в уплату за это десять марок. – (Том затаил дыхание. Сумма была ошеломляющая. Он даже не подозревал, что у отца есть такие деньги, не подозревал, что отец так сильно желает его вступления в Церковь.) – А если вы не станете священником, – продолжил Роберт, – я написал в завещании, пусть тогда другой священник служит поминальные мессы по мне и получит плату за это. Вы же дождетесь смерти вашей матери, прежде чем получите что-нибудь из моего наследства… – Голос старика затих, его изможденное лицо вдруг застыло.

Том подскочил и крикнул:

– Матушка! – Потом повернулся к отцу, но давать обещание было уже поздно.

После похорон Том с благословения Джоан Уолси вернулся в Оксфорд. Он решил как можно дольше оттягивать принятие священного сана, а пока продолжить научную карьеру и готовиться к получению степени доктора богословия. Какое облегчение – снова оказаться в своей комнате, под сенью поднимающейся ввысь башни Магдалины, собираться на веселые обеды с приятелями и наслаждаться божественным пением хора в церкви. Постоянные крики и стук молотков рабочих, которые строили новый монастырь, Тому не мешали. Это место станет оазисом мира и покоя, когда стройка завершится, только будет ли сам он еще в Оксфорде к тому времени?

Вскоре Тому предложили пост директора школы при колледже Магдалины, и он охотно согласился занять его, ведь это открывало возможности для получения патронажа, так как у джентри и аристократов входило в моду посылать своих сыновей в Оксфорд. Для того чтобы сделать первый шаг к блестящей карьере, ему нужен всего лишь один влиятельный покровитель.

Том не мог уснуть. Завтра ему предстоит совершить важнейший шаг и стать священником. Он по-прежнему сомневался, правильно ли поступает. Его плоть продолжала трепетать от заложенных в нее Богом естественных желаний. Ему не хотелось ни блюсти целомудрие, ни жить в бедности, и еще меньше – в послушании. Нередко он удивлялся про себя: зачем Господь требует стольких жертв? Но таков путь к продвижению в Церкви и получению отцовского наследства. Старик был бы рад, размышлял Том. Господь был бы рад, хотя Ему ли не знать, что Его слуга не вполне искренен в своих помыслах и поступках. Мать определенно радовалась. Она прислала Тому в подарок маленькое золотое распятие на цепочке, дабы отметить его посвящение в сан. Наверное, оно обошлось ей очень дорого, потому что в нем была заключена частица Креста Господня.

Долгожданный покровитель так и не появился. Ни один высокородный лорд, посещавший Оксфорд, не взглянул на директора школы, где учился его отпрыск, и не усмотрел в нем потенциала. Наверное, эти люди считали Тома окопавшимся в университете интеллектуалом, который доволен своей должностью и, вероятно, не имеет больших амбиций. Все попытки обратить на себя внимание не привели ни к чему. И вот он, не молодеющий, вынужден смириться с очевидностью: у него не осталось другого выбора, кроме как последовать по единственной открытой ему дороге.

В какой-то момент Том едва не расплакался. Его ждало тяжелое испытание – оставить прежнюю жизнь и поступиться своей свободой в пользу высшей власти. Приложив немалое усилие, он совладал с собой. Он сделает то, что нужно, оставит прошлое позади и порадеет во славу Господа. Постарается одолеть свои инстинкты. Однако Том подозревал, что битва эта будет проиграна.

Он опустился на колени под огромной алтарной аркой церкви Святого Петра в Мальборо. Перед ним в обрамлении гигантского витражного окна, сквозь которое било внутрь мартовское солнце, восседал на троне епископ Лидда, викарий епископа Солсберийского. Возложение рук, несколько горячих молитв и потом обеты, принимать которые он так долго и мучительно не решался. Когда Том поднялся, он уже был священником, чего так желал его отец.

Посвящение в сан мало что изменило в его жизни. За неимением покровителя ему нечего было рассчитывать на карьеру в Церкви. Он вернулся в Оксфорд, где его назначили казначеем колледжа. Эту возможность больше узнать об управлении финансами учебного заведения Том горячо приветствовал и обнаружил, что справляется со своими задачами весьма успешно. В качестве казначея он участвовал в завершении строительства главной башни колледжа, но после этого был обвинен в растрате средств, и его сняли с должности. Это было несправедливо, ведь Том считал вполне приемлемым использовать деньги на работы и ничего не брал себе, как сделали бы другие. Он просто ошибся, ничего больше, а потому жарко спорил с сидевшими напротив него за столом руководителями колледжа. В конце концов они признали невиновность Тома, оставили его членом совета колледжа и на посту директора школы, однако чувство унижения еще долго жгло его изнутри. Том взялся за преподавание и написал всем известным епископам, которых мог вспомнить, убеждая их поручить ему какую-нибудь пастырскую должность, пусть даже незначительную, надеясь, что его прошения не звучат как мольбы.

Получив письмо с предложением должности окружного декана[1] в Норидже, Том, пожалуй, обрадовался, но не возликовал. Он будет получать жалованье, хотя эта деятельность не покроет его славой, да и обязанности его ждали не слишком обременительные: от него требовалось лишь служить посредником между местным духовенством и епископом. Исполнять их можно, не покидая Оксфорда, а выезжая на место раз или два в месяц или посредством переписки. Уж он постарается проявить себя наилучшим образом, пусть епископ его заметит, и тогда продвижение, может быть, наконец замаячит впереди.

Тем временем в колледже Том вел себя так, будто ничто на свете его не тревожит, силился сделать вид, что он вовсе не расстроен. Он устраивал обеды для друзей у себя и время от времени тешил уязвленную гордость со шлюхами, не обременяя угрызениями свою совесть. Статус священника оставил неизменной жизнь Тома в колледже Магдалины, к отправлению месс в церкви его привлекали лишь изредка, потому что многие члены совета колледжа были священниками. Иногда он почти забывал о своем сане, а когда вспоминал, испытывал разочарование: казалось, никаких перемен не произошло. Он по-прежнему в университете, безвылазно.

Несмотря ни на что, преподавать Тому нравилось. Глубокое удовлетворение вызывало у него чувство, что он оказывает влияние на умы молодого поколения, притом из числа представителей будущего правящего класса. Под его руководством находились юные отпрыски благородных семейств; некоторые из них были невыносимыми, избалованными повесами, но других явно научили правилам приличий и должному уважению к старшим. В числе последних были Джон, Леонард и Джордж Греи, трое младших сыновей Томаса Грея, маркиза Дорсета. Сам маркиз, красивый обходительный мужчина со светлыми волосами и прекрасной репутацией турнирного бойца, охотно доверил своих детей Тому. Маркиз был хорошим отцом, часто посещал школу и всегда призывал сыновей быть добродетельными и усердными в учебе.

Среди пэров королевства Томас Грей стоял вторым после могущественного герцога Бекингема, тем не менее с Томом он общался на равных. В отличие от Бекингема, он не мог похвастаться королевской кровью, потому что был всего лишь сыном вдовы покойного короля Эдуарда от первого брака. Тем не менее он приходился сводным братом жене короля Генриха и дядей его детям. Том молился, чтобы этот человек оказался для него тем самым долгожданным покровителем.

После завершения в декабре 1499 года Михайлова семестра маркиз лично приехал в Оксфорд забирать своих сыновей домой. Проверив их работу и удовлетворившись результатами, он прошел вместе с Томом в его кабинет выпить по кубку вина, и они завели непринужденную беседу.

– Я строю себе большой дом, мастер Уолси, – поделился с Томом его светлость. – Он находится в Бредгейт-парке, в Лестершире, но еще даже не заложен фундамент. Постоянные отсрочки очень меня расстраивают, но ожидание будет оправданно, не сомневаюсь. А тем временем я сменил обстановку в замке Эстли, где миледи планирует провести Рождество. – Маркиз улыбнулся. – Я вот подумал, не соблаговолите ли вы присоединиться к нам в Эстли на Йолетиды? Мальчики, я уверен, будут рады. Вы произвели на них впечатление, и я чувствую, что обязан как-то вознаградить вас за то, что вы для них сделали.

Вот он – покровитель, которого так ждал Том.

– Это будет честь для меня, – без колебаний ответил он.

Торопливо запихивая одежду в кожаную суму, Том едва сдерживал ликование. Предложение провести Рождество в доме пэра – это действительно высокая честь. Кто знает, что последует дальше?

Том уделил время, чтобы отправить вестника в Ипсвич, где его мать со своим вторым мужем вели хозяйство на ферме, оставив Уильяма отвечать за таверну. Бесс исполнилось двенадцать, ее уже можно было выдавать замуж, но Том сомневался, готова ли она к этому, так как девочка была мала для своих лет, и надеялся, что с ее замужеством повременят. Он сожалел, что не сможет провести Рождество с семьей. Мать, конечно, будет разочарована, но она поймет, ведь ей всегда хотелось, чтобы ее сын хорошо устроился в жизни.

Покончив с этим, Том поспешил вниз и присоединился к свите маркиза.

Замок Эстли был скорее укрепленной усадьбой, окруженной засыпанными снегом садом и парком. Поездка оказалась долгой и утомительной, так что Том вздохнул с облегчением, завидев огни факелов, освещавших им путь к большому дому. Он с улыбкой наблюдал за тем, как мальчики соскочили с коней и с радостными криками побежали вперед приветствовать мать, ожидавшую их у колоды для посадки на лошадей.

Обняв детей и поцеловав мужа, Сесилия Бонвилл, маркиза, тепло приветствовала Тома. Он немного благоговел перед ней, потому что эта женщина была самой богатой наследницей в Англии, когда Дорсет взял ее в жены, однако она не выказывала никакой ложной гордости, когда провожала своего гостя в спальню, подобных которой Том никогда не видел. Там стояли прекрасная кровать с балдахином из тонкой красной шерсти, вместительный резной сундук для его вещей, кресло с высокой спинкой и вышитой подушкой, на стене висела картина, изображавшая Мадонну с Младенцем. На маленьком столике помещались кувшин с вином и кубок, а окна с ромбовидными переплетами были заполнены цветным стеклом. В жаровне весело потрескивали красные угли. Откинув покрывало на постели, Том увидел под ним мягкую пуховую перину, отбеленные льняные простыни и пухлый подголовник. Вот это настоящая роскошь! Никогда еще его не размещали с таким комфортом.

Внизу замок был еще великолепнее. Присоединившись к семье за ужином в главной гостиной, Том не мог не восхититься изысканной мебелью, гобеленами, золотой и серебряной посудой и множеством поданных ему изысканных яств. Он благодарил Господа за то, что в него вдолбили хорошие манеры и ему было известно, как вести себя в благородном обществе.

Никогда еще Том не проводил дни так восхитительно. После строгостей университета пиры, веселье и развлечения были бальзамом для его зажатой многочисленными ограничениями души. Вместе со всеми домашними – хозяевами и слугами, отбросившими барьеры рангов, – под веселый треск в очаге йольского бревна Том предавался играм и праздничным забавам. Заметив, как округлили глаза трое его учеников при виде своего ревностного наставника, который самозабвенно резвится с остальными, он громко рассмеялся.

А когда маркиз попросил его сесть рядом с собой за стол на помосте, как будто он был самым почетным из всех гостей, Том почувствовал себя весьма польщенным и беседовал с хозяином так легко и свободно, словно они знали друг друга долгие годы.

– Я не всегда был в фаворе при дворе, – сказал маркиз Тому, – и не уверен, что сейчас в чести там! – Он сконфуженно рассмеялся. – Казалось, все для меня устроилось прекрасно, когда моя мать вышла замуж за короля Эдуарда и стала королевой. Но после его смерти, после того, как король Ричард захватил трон, я почувствовал себя обязанным что-то предпринять, поскольку он третировал мою мать и объявил моих сводных братьев бастардами.

– И сделал еще кое-что похуже, если верить слухам, – осмелился вставить Том.

Маркиз склонился к его уху:

– Я полагаю, это правда, и он убил мальчиков в Тауэре. Это было цареубийство, не меньше! Вот почему я присоединился к герцогу Бекингему в его мятеже против Ричарда. Мятеж провалился, и тогда я сбежал за море, в Бретань, к графу Ричмонду, нашему нынешнему достославному королю Генриху. Никто не радовался больше меня, когда узурпатора убили на поле Босворта и Ричмонд получил корону. Его женитьбу на моей сводной сестре Елизавете я тоже принял всем сердцем.

– Как и все мы. – Том кивнул. – Мне было тогда всего пятнадцать, но я хорошо помню, какие торжества устроили в Оксфорде.

Маркиз заново наполнил им кубки и вздохнул:

– Увы, король – человек подозрительный и сразу дал понять, что не доверяет мне. Он заключил меня в тюрьму, когда самозванец Ламберт Симнел заявил права на престол, да разве я стал бы делать или поощрять какие-нибудь действия, которые привели бы к свержению моей сестры! Даже после освобождения от меня потребовали, чтобы я дал королю гарантии своей верности и отдал своего сына Томаса под его опеку.

– Но с тех пор вы процветаете, – заметил Том, польщенный тем, что обсуждает такие важные вещи с одним из главных пэров королевства.

– Это так.

– Тогда, милорд, только это и имеет значение.

Маркиз хлопнул Тома по плечу:

– Знаете, мастер Уолси, вы верно говорите!

В то Рождество, окруженный весельем и роскошью аристократического поместья, Том ощутил глубокое внутреннее стремление жить в таком же великолепии. На мгновение, не больше, он увидел себя главой похожего дома, но потом усмехнулся своей самонадеянности. Однако, беседуя с хозяином, он невольно задумывался: готов ли маркиз распространить на него свое покровительство? Если нет, у него наверняка имеются влиятельные знакомые при дворе. Захочет ли он поговорить с ними о Томе? Удобно ли попросить его об этом? Почему нет? Но какие бы шаги он ни предпринял, придется ждать окончания рождественских праздников. А пока Том был намерен развлекаться сколько сможет!

– Я очень доволен тем, как вы наставляли моих сыновей, – сказал Дорсет в последний вечер визита к нему Тома.

Двенадцатую ночь справили буйно, праздничные украшения сняли, и новый год вступил в свои права, пахнув обыденностью.

Завтра утром Том уедет в Оксфорд, а до сих пор еще ни слова не было сказано о возможностях получить какие-нибудь преференции. Теперь он сидел за столом с маркизом и маркизой, остатки трапезы убрали, перед ними лежали карты и кости. Другого момента подступиться к маркизу со своей просьбой не представится.

– Это честь для меня, – сказал Том. – Милорд…

Но Дорсет перебил его:

– Вот именно! Вы так порадовали меня, что я хочу вознаградить вас.

Сердце Тома учащенно забилось.

– У меня есть бенефиций[2], которым я могу распоряжаться, – приход в Лимингтоне. Он сейчас никем не занят, и я бы хотел, чтобы вы приняли его, мастер Уолси, в награду за ваше усердие. Когда мои мальчики отправятся в школу на Михайлов семестр, у них будет новый учитель, потому что вы должны стать пастором в Лимингтоне. Жизнь там весьма приятна. Это процветающий торговый городок в Нью-Форесте, и церковь Святого Фомы находится в самом центре. Каждый год там устраивают ярмарку, и побережье совсем близко. Вы там отлично устроитесь, я не сомневаюсь, а собственный приход обеспечит независимость, которой вам так не хватает в Оксфорде.

Не этого Том хотел. Он жаждал получить место при дворе, быть в центре событий, исполнять роль, в которой мог бы целиком использовать свои знания, свои таланты и административные навыки. Заброшенный в Лимингтон, вдали от Лондона, какие он получит шансы завести контакты, столь важные для его амбициозных планов?

Том заставил себя улыбнуться и многословно поблагодарил своего улыбающегося благодетеля. Потом допил вино, чтобы заглушить разочарование.

– С вашего позволения, милорд, я пойду в свою комнату собирать вещи, так как завтра рано утром отправляюсь в путь.

Он быстро поднялся наверх, чувствуя, что опасно близок к слезам.

Жизнь вернулась в обычное монотонное русло. Он преподавал, учился, дважды ездил домой в Ипсвич, но ни разу не заикнулся там о Лимингтоне, ведь родные наверняка стали бы убеждать его, чтобы он занял предложенное место. Как бы их это порадовало! Его сжигала досада. Он даже подумывал о том, чтобы отвергнуть предложение маркиза, рассудив, что у него есть больше шансов получить желанное повышение в Оксфорде. Но сколько лет он уже провел здесь после получения степени? Четырнадцать, и до сих пор никакого покровителя у него не появилось. Лучше ему отправиться в Лимингтон и доказать там, на что он способен. Если ему повезет, епископ Бата и Уэллса заметит его и предложит что-нибудь более подходящее к его способностям. Тщеславием Том не отличался, но цену себе знал.

Месяцы шли, наконец наступил октябрь. Том покидал Оксфорд почти без сожалений. Он провел здесь слишком много времени, он потратил свои молодые годы, ведя почти монашескую жизнь. Ему нравились ученые занятия, нравилось преподавать, но пора было двигаться дальше. Он оттачивал умение управлять, занимаясь школой, и ему не терпелось приложить обретенные навыки к более широкому полю деятельности. Прощальные слова коллегам и ученикам Том сказал с легким сердцем и отправился на юг, погрузив свои пожитки на вьючного мула, который послушно трусил позади его коня. Погода стояла отличная, листья расцветились всеми оттенками золотого и красного. И Том, хотя и не без оговорок, испытывал радостные предчувствия.

Маркиз не ошибся. Лимингтон оказался вполне удобным приходом. Как только Том принял обязанности священника и ознакомился с правилами, по которым пойдет его новая жизнь, он смог оглядеться вокруг с некоторым удовлетворением. Просторный дом священника был хорошо обустроен. Он стоял в прелестном саду рядом с церковью, достаточно красивой благодаря щедрости благочестивых покойников, которые лежали там в своих гробницах. Том обнаружил, что ему нравится проводить службы, совершать таинства, знакомиться с прихожанами, самых важных из которых он очаровывал – даже строгого шерифа сэра Эмиаса Паулета, – и заручаться их доверием. За небольшую плату он взялся обучать их сыновей и вскоре пришел к пониманию того, что жизненный успех – это не только получение высоких должностей, но и помощь людям, особенно в трудные времена, а также возможность убеждать их в любви Господа.

Сидя за столом у окна с ажурной решеткой, Том писал епископу, стараясь без хвастовства сообщить ему о том, как улучшил жизнь в приходе и насколько успешно управлял им. И все же ему хотелось большего.

В Лимингтоне Том провел около года, когда получил письмо. Он прочел его и не мог поверить тому, что узнал. Маркиз Дорсет, его благодетель, покинул этот мир. Новость потрясла Тома, он почувствовал, что потерял опору. Пытаясь собраться с мыслями, он оценивал сложившуюся ситуацию. Многое, разумеется, зависело от того, расположен ли новый маркиз относиться к нему с добротой. Том молился, чтобы так и было, ведь молодой человек являлся видным придворным и многое мог сделать для него. Кроме того, Тому больше некуда было податься.

Он пребывал в смятении. Не мог успокоиться. Желая как-то отвлечься, он надел плащ и вышел на улицу. Осень радовала красками, и город деловито бурлил. Том бродил среди лавок, по ушам били крики расхваливавших свои товары торговцев, мычание приведенного на продажу скота, громкий говор толпы. Он проталкивался сквозь людскую массу, не отвечая на приветствия знакомых и не обращая внимания на удивление на их лицах. Редко Том чувствовал себя таким несчастным. Неужели ему суждено вечно искать продвижения и не получать его? Может ли быть, что все эти годы в университете потрачены впустую?

От шипевшей над огнем сковороды валил запах жареной рыбы, Тома затошнило. У лавки, где виноторговец продавал тонкие вина из Франции, он остановился, чтобы взять на пробу стаканчик. Вино было крепкое, пьянящее, и Тому сразу стало лучше, так что он заплатил за большой кубок и выпил его содержимое несколькими большими глотками. Потом взял еще один и еще. Вытерев рот платком и ощущая блаженное благополучие – все проблемы теперь казались ему незначительными, – он направился домой, не слишком твердо держась на ногах. Петляя в толпе, Том наталкивался на людей, которые раздраженно оборачивались, а затем, поняв, кто перед ними, изумленно таращились на него.

Не заметив камня под ногами, Том споткнулся и упал. Стоя на четвереньках, с саднящими коленями, в покрытой пылью сутане, он увидел перед своим носом пару кожаных башмаков. Его глаза совершили путь наверх, и он обнаружил, что перед ним стоит не кто иной, как грозный сэр Эмиас Паулет.

– Стыдитесь! – прорычал шериф. – Еще священник называется! Вы позорите свой сан. Милорд маркиз узнает об этом!

– Нет, прошу вас! – взмолился Том, поднимаясь на ноги и мгновенно отрезвляясь. – Мне будет не на что жить.

– Другого вы не заслуживаете! – рявкнул сэр Эмиас.

– Я только что узнал о кончине его светлости, – промямлил Том, – и был так расстроен, что решил утопить свою печаль в вине, но я не привык к такому крепкому. Прошу, простите меня, все вы. – Он обращался к собравшимся вокруг зевакам, ему было очень стыдно.

Сэр Эмиас остался глух к его мольбам.

– Не пристало человеку вашего звания вести себя так позорно. Я не допущу, чтобы это осталось безнаказанным.

Он подозвал констебля, а тот притащил омертвевшего от ужаса Тома на рыночную площадь и заковал в колодки, довершив его уничижение. Лавочники собрались вокруг, некоторые глумились над ним. Но другие слышали, как Том оправдывался перед сэром Эмиасом, и не поддерживали хулителей.

– Отнеситесь к бедняге с милосердием! – крикнул один. – Он не знал, какое крепкое ему попалось вино. Такое может случиться с каждым.

– Да, – вмешался виноторговец. – Оно крепкое. Жаль, что я не предупредил его.

– Отец Уолси – хороший человек, – со злостью заявила одна женщина сэру Эмиасу, стоявшему на страже у колодок. – Он неустанно заботится о наших душах и учит наших детей.

– Это не по-христиански – так обращаться с ним! – воскликнула другая.

Сэр Эмиас, похоже, дрогнул. Настроение толпы ухудшалось. Кто-то швырнул рыбью требуху, но не в Тома в колодках, как можно было бы ожидать, а в самого шерифа, который с отвращением взирал на куски отбросов, украсивших его прекрасную черную мантию.

Он повернулся к констеблю и резко бросил:

– Отпустите его. А вы, святой отец, идите домой и не забывайте урока, который я вам преподал!

Тома освободили, и люди радостно закричали, даже те, кто сперва насмехался над ним.

Войдя в дом, Том испытал небывалую радость. Прислонившись изнутри к двери, он ощущал биение сердца, в котором возмущение боролось со стыдом. Завтра у него будет жутко болеть голова, он это знал. А с сэром Эмиасом Паулетом он когда-нибудь посчитается, поклялся себе Том.

Тому не стоило переживать. Новый маркиз, очевидно, ничего не узнал о происшествии на ярмарке. На самом деле он, скорее всего, получал хорошие отзывы о Томе, потому что оказался для него таким же добрым покровителем, как и его отец. Однако продвижение по службе, что довольно странно, пришло не через него, а из Оксфорда. Один из членов совета при встрече с архиепископом Кентерберийским, когда примас посещал колледж Магдалины, узнал, что его милость ищет нового капеллана, и порекомендовал своего усердного старого друга отца Уолси. Вскоре Том был катапультирован в самый центр государственных дел и делил свое время между Кентербери и Ламбетским дворцом. В Лимингтон, а местный приход ему разрешили сохранить за собой, он приезжал лишь изредка. Для священников, которые занимали несколько церковных должностей, отсутствовать в своем приходе было обычным делом, и Том успокаивал совесть, допекавшую его укоризнами за то, что он буквально бросил свою верную паству, убеждая себя, что его новые обязанности гораздо важнее. Он не только служил духовником архиепископа, но еще и активно занимался множеством административных дел, которые требовали его внимания.

Тому безмерно нравился дружелюбный архиепископ Генри Дин, шестидесятилетний старик, в два раза старше Тома, но тоже выпускник Оксфорда. У них было много общего, хотя Дин изучал в университете право, а не теологию. Как и Том, он был незнатного происхождения, однако возвысился в церковных кругах, сделал выдающуюся карьеру в политике и лишь недавно занял самый высокий пост в Английской церкви. Король очень уважал его и сделал лордом – хранителем Малой (личной) печати.

Перед этим необыкновенно одаренным и обладавшим огромной властью, но очень скромным человеком, за душу которого он теперь был в ответе, Том благоговел. Он внимательно наблюдал и примечал, как Дин энергично исполняет свои административные обязанности, и многому научился, дотошно изучая планы его многочисленных строительных проектов. Как это, должно быть, здорово – иметь средства для завершения таких работ и по примеру архиепископа жить среди роскоши и великолепия? Том не мог подавить в себе приступов зависти. И все же он был многим обязан Дину, особенно когда в марте его взяли ко двору в Вестминстер и представили самому королю. Том считал, что попал на Небеса, войдя в зал для приемов и увидев монарха, сидевшего на троне в дальнем конце зала. Именно здесь Том хотел находиться и был уверен, что предназначен для этого.

На первый взгляд король Генрих VII не производил особого впечатления. Он был высоким и худым, с жидкими седыми волосами и подозрительным взглядом. На плече у него сидела обезьянка.

– Отец Уолси, – сухо произнес король, – я слышал о вас много хорошего. Если милорд архиепископ соблаговолит когда-нибудь расстаться с вами, здесь при дворе вам найдется место.

Тому потребовалось всего мгновение, чтобы подобрать достойный ответ.

– Я благодарю вашу милость, – пробормотал он. – Сказать по правде, мне нелегко будет сделать выбор, ибо я не знаю, где еще смогу найти двух таких блистательных покровителей.

– У вас медоточивый язык, – заметил король и наконец улыбнулся. – Вы льстец, отец Уолси?

Том невольно вспыхнул:

– Надеюсь, нет, ваша милость. Я прошу лишь о том, чтобы мне дали возможность служить там, где я лучше всего пригожусь.

– Такую скромность редко встретишь, – заметил король.

– Отец Уолси – одаренный и способный человек, неутомимый труженик, – сказал ему архиепископ.

– Я уверен, он был бы вам полезен при подготовке договора о вечном мире, который мы только что подписали, и в организации двух королевских свадеб.

– Да, сир. Его помощь была бы неоценимой.

Том знал все о соглашении, которое должно было принести продолжительный мир между Англией и Шотландией. Его скрепили в январе браком дочери короля, принцессы Маргариты, с королем Яковом IV. Том хотел бы быть причастным к этим переговорам и к организации свадьбы Артура, принца Уэльского, наследника трона, с испанской инфантой Екатериной Арагонской, которую справили в прошлом ноябре, по общему мнению очень пышно. Он понимал, что эти союзы являются триумфами дипломатии, и жаждал больше знать о том, как ведутся такие переговоры и как формулируются соглашения, чувствуя, что, применив собственные организаторские способности, мог бы быть более чем полезен на дипломатическом поприще.

Король поднялся с трона и поманил обоих гостей в нишу у окна, где они могли побеседовать более приватно, удалившись от толпы придворных, которые набились в зал для приемов.

– Принц нездоров, – понизив голос, сказал Генрих. – Честно говоря, меня тревожат отчеты, которые его врач присылает из замка Ладлоу.

Архиепископ набожно перекрестился:

– Я буду молиться, чтобы он поскорее выздоровел, сир. Не забывайте, все в руках Господа.

Том недоумевал, что случилось с принцем Артуром? Никаких слухов о болезни наследника до него не доходило.

– Ему нужны ваши молитвы, – сказал король, и его глаза вдруг увлажнились. – Говорят, у принца чахотка. Он стал худым, как скелет.

Дин покачал головой:

– Будем надеяться, что это мнение ошибочно. Он такой многообещающий молодой человек.

Том понимал: нужно дать почувствовать свое присутствие.

– Я очень сочувствую вашей милости и королеве. И тоже буду каждый день молиться за принца. Если я еще чем-нибудь могу помочь, то охотно сделаю это.

– Благодарю вас, – отозвался король. – Я не забуду вашу доброту.

Они заговорили о других, менее душещипательных предметах, а потом аудиенция завершилась. Архиепископ с Томом раскланялись и покинули дворец. Их путь пролегал по увешанным прекрасными шпалерами галереям. Когда-нибудь этот великолепный мир будет принадлежать ему, поклялся себе Том.

Проходя мимо окна с каменным средником, он увидел внизу сад, где сидели, глядя в книгу, двое детей: крупный, красивый и крепкий мальчик и очень милая маленькая девочка.

– Младшие дети короля, – пояснил Дин. – Принц Генрих, герцог Йоркский, и принцесса Мария. Если, не дай бог, что-то случится с принцем Артуром, Генрих – следующий в очереди на престол.

Том вгляделся в мальчика. Было в нем что-то – некая внутренняя живость, заметная, даже когда он сидел спокойно. А когда принц засмеялся, то стал совсем очаровательным. «Вот сын, которым можно гордиться», – подумал Том, и у него сжалось сердце: он и сам хотел бы иметь такого.

В лодке на обратном пути в Ламбет Том размышлял о вопросах плоти. В последние годы он не хранил целомудрие, несколько раз нарушал целибат, но женщины, с которыми он встречался, были для него не более чем мимолетными увлечениями, он их использовал, приходилось это признать. А чего еще ожидать от зрелого тридцатилетнего мужчины? Том по-прежнему считал обет безбрачия отвратительным. Глупо рассчитывать, что мужчины будут воздерживаться от потакания своим природным инстинктам, заложенным в них Господом, глупо отказывать им в семье и детях. Очень многие церковники не отказывали себе в плотских утехах, это ему уже было известно. Он знал о епископах, которые содержали любовниц и называли своих внебрачных детей племянниками. Кого они хотели этим обмануть?

Было бы куда лучше, думал Том, если бы священникам разрешили жениться. Может, это и звучит кощунственно, но в таком случае святые отцы чутче понимали бы свою паству и сами не преступали бы церковный закон, прелюбодействуя. Тем не менее он сомневался в том, что Церковь когда-нибудь склонится к такой точке зрения. А даже если это произойдет, он не знал ни одной женщины, на которой хотел бы жениться. Ни одна из тех, кого он познал в библейском смысле слова, не воспламенила его сердце.

Глядя в щербатое зеркало, которым он пользовался во время бритья, Том видел симпатичного парня с пухлыми щеками, большими, широко расставленными глазами, полными, чувственными губами и – что его не слишком радовало – намечающимся вторым подбородком, который появился вследствие чрезмерного увлечения вкусной едой и вином. Но добрая трапеза была одним из главных удовольствий в его жизни, а если расплатой за это служило расширение талии, так тому и быть. Рядом не имелось никого, кто мог бы корить его или критиковать, ни одной женщины, для которой он хотел бы привлекательно выглядеть обнаженным.

Том покосился на сидевшего рядом с ним в лодке архиепископа. Что бы тот сказал, знай он, о чем думает его духовник? Церковник старой школы, Дин, вероятно, ужаснулся бы, впрочем Том в этом сомневался. Старика Дина скорее потрясли бы мысли близкие к ереси, чем любострастные. Архиепископ был человеком умудренным жизненным опытом, чтобы возмущаться, ведь он и сам на исповеди признавался, что его посещают разные нескромные фантазии.

Они сошли с лодки у лестницы, ведущей к Ламбетскому дворцу, и побрели к нему через сад. Вследствие только что совершенного мысленного путешествия Том ощущал внутри себя пустоту, пространство которой должно быть заполнено любовью – чувством, какого он по-настоящему никогда не испытывал, за исключением любви к своим родным. Однако чрезмерная сосредоточенность на своих амбициях не позволила ему долго размышлять о таких вещах. Очень многое в жизни приносило ему удовлетворение, а вскоре он получит новые преференции, тут и сомневаться нечего. Ни одному человеку не дано иметь все, чего он хочет.

Тепло укутанный от февральского холода, Том вошел в часовню Ламбетского дворца и сел на свое обычное место. Развернув орарь, он поцеловал его и накинул на шею. И ждал. Ждал. Где же архиепископ? Обычно тот был пунктуален как при исповеди, так и во всех прочих делах. Прослужив ему уже больше года, Том прекрасно знал это. Они очень хорошо сработались, и Том был благодарен Дину и за полученный при решении разных епископальных дел опыт, и за многочисленные возможности доказать, чего он стоит. Дин часто хвалил его распорядительность и энергию при исполнении разных заданий.

Когда колокол пробил очередной час, Том поднялся, снял орарь и пошел искать своего господина. Он нашел его в кабинете согнувшимся над молитвенным столиком. Одного взгляда на старика хватило, чтобы понять: Дин мертв.

Похороны устроили в Кентерберийском соборе. Том пришел отдать последние почести, на сердце у него было тяжело. С момента смерти своего почтенного господина он пребывал в унылом оцепенении не только потому, что скорбел о кончине архиепископа, но и потому, что сам остался без опоры. Замену Дину не выбрали, а значит, для Тома не осталось места при дворе архиепископа. Как жестока судьба, вознесшая его к такой вершине на столь короткий срок и вновь низринувшая его оттуда! Теперь придется опять искать нового покровителя, устало размышлял Том.

Но на этот раз все будет иначе. Ныне он вращался в других кругах, знал людей, имел связи. И случилось так, что, покидая собор среди толпы облаченных в черное скорбных участников похорон, Том оказался рядом с одним пожилым, хорошо одетым мужчиной, которого не узнал.

– Прекрасная служба, – вежливо заметил Том.

– Да, и в честь великого человека, – отозвался его спутник. – Большая утрата для Англии. Интересно, кто его сменит?

– Говорят, это будет Уорхэм, новый епископ Лондонский.

Уорхэм был хранителем архивов Канцелярского суда, дипломатом и законником, он делом доказал, что полезен королю.

– Я об этом еще не слышал, – сказал собеседник Тома. – Вы служили при дворе архиепископа?

– Да, – с сожалением ответил Том. – Я был капелланом его милости. Томас Уолси к вашим услугам, сэр.

– Уолси! Мне говорили о вас, причем только хорошее.

– Мне приятно это слышать.

– Говорят, у вас талант расправляться с делами. Очень полезный для капеллана. Простите, я должен был представиться. Сэр Ричард Нанфан. Вероятно, вы не знаете обо мне, потому что последние десять лет я провел в Кале, служил казначеем у наместника короля. Приехал домой в отпуск, но скоро возвращаюсь назад.

Они приближались к воротам церкви Христа.

– Знакомство с вами доставило мне удовольствие, сэр Ричард, – сказал Том. – А теперь я должен идти к себе и собирать вещи, потому что завтра освобождаю свои комнаты.

– У вас есть новое место? – вежливо спросил пожилой рыцарь.

– Вообще-то, нет. Возможно, я вернусь в Лимингтон и останусь там, пока не решу, что делать. – Том понимал, что в его словах и тоне сквозит уныние, но не имел сил скрывать свои чувства.

– Удивительно, что человека ваших способностей и репутации никто не перехватил! – воскликнул сэр Ричард.

– Прошло совсем мало времени, – ответил Том. – Никто еще не знает о происходящем.

– Я не думаю… Нет, я уверен, вы не станете рассматривать это. – Его новый знакомый замялся.

– Рассматривать что? – Том был заинтригован.

– Ну… такой важный молодой человек, как вы, вероятно, не захочет служить у такого старика, как я. – Сэр Ричард улыбнулся. – Я не смогу предложить вам больших преференций, но мне нужен капеллан, и жить в Кале ничуть не хуже, чем в любом другом месте. Там вы наверняка привлечете внимание сэра Эдварда Пойнингса, лорд-наместника. Он выдающийся человек, давно служит короне и на хорошем счету у короля.

Том мигом насторожился. Перед ним открывались новые возможности. И поездка в Кале станет отличным приключением, пусть даже условия там довольно скромные. Ему всегда хотелось совершить путешествие за границу.

– Это будет честь для меня, сэр Ричард, – сказал он, и на сердце у него сильно полегчало.

Тома предупреждали, что Английский канал может быть суров и непредсказуем, но он наслаждался путешествием из Дувра, восторгался величавым движением корабля и с любопытством вглядывался в туманное побережье, видневшееся впереди. Территория Кале – это была не Франция, а форпост Англии, отвоеванный у французов сто пятьдесят лет назад во время Столетней войны.

– Вот и все, что осталось от нашей империи, – печально заметил сэр Ричард, подходя к стоявшему на баке Тому. – Аквитанию мы потеряли пятьдесят лет назад. Досадно думать, что после стольких битв французы все-таки победили и забрали принадлежащее нам по праву. По мне, так это позор, что король Генрих не стремится отвоевать утраченное, но он ненавидит войны и не станет тратить на них деньги без крайней необходимости.

– Я понимаю вас, – отозвался Том, – но разве вы не считаете, что мир между нашими народами лучше любой войны? Я согласен с королем, который мог бы совместить на гербе французские лилии со своими леопардами, но, очевидно, как правитель он слишком мудр и осторожен, чтобы предъявлять свои претензии Франции силой оружия. Цена может оказаться очень высокой не только в деньгах, но и в человеческих жизнях тоже.

Сэр Ричард усмехнулся:

– Редко от кого из англичан услышишь такое. Большинство жаждут возвращения тех славных дней и повторения великих побед, таких как Креси, Пуатье и Азенкур.

– Вы верно говорите, – согласился Том, – но преимущества мира многообразны. Расцветут торговля и культура. Подумайте о тех чудесах, которые происходят в Италии, – искусство, архитектура! В Оксфорде хорошо знают об этом, у архиепископа были французские книги со строительными проектами, в которых скопированы итальянские модели. Если начнется война, все они будут развеяны по ветру.

– Интересно, какое применение найдет вам лорд-наместник, господин Уолси!

– Мне не терпится познакомиться с ним!

Башни цитадели и возвышающаяся за ней часовая башня ратуши произвели на Тома сильное впечатление, когда он вместе с небольшой свитой сэра Ричарда сходил с корабля перед массивными Фонарными воротами, главным входом в окруженный стеной город Кале. Крепость простояла здесь, на страже границ, почти триста лет, сообщил ему сэр Ричард. На многие мили вокруг города простирались земли, которые назывались Пале-Кале и которыми владели английские короли. Гавань, где пристал корабль, была полна самых разнообразных судов, с них выгружали товары. Теперь Том понимал, почему Кале называли самой яркой жемчужиной в английской короне.

Пока они ехали верхом по узким улочкам с красивыми деревянными домами и через торговые площади, где толкались солдаты гарнизона, продавцы, разносчики и горожане, Том видел, что этот город процветает. Вскоре они добрались до резиденции губернатора – величественного Казначейского дворца, который стоял напротив церкви Святого Николая и должен был стать домом для Тома на обозримое будущее. Его приятно удивила отведенная ему там просторная комната с удобной кроватью с синими шерстяными занавесками. Окна, имевшие ставни, были даже застеклены, а перед очагом стояла резная скамья.

Том быстро освоился с жизнью в свите сэра Ричарда. Он старался служить своему господину мудро и ненавязчиво, много работал, чтобы доказать, чего стоит. Ведь он был не просто капелланом; прошло совсем немного времени, и его покровитель понял, что может доверить Тому все административные дела, а кроме того, с толком использовать его знания в финансовых вопросах. Вскоре двое мужчин крепко сдружились. В каком-то смысле стареющий рыцарь заменил Тому отца, заботился о его интересах и с отеческой благосклонностью приглядывал за ним.

Сэр Эдвард Пойнингс сразу понравился Тому, он признал в нем умного, достойного доверия, опытного в миру человека и вскорости, по рекомендации сэра Ричарда, уже успешно исполнял поручения сэра Эдварда, за что не раз удостаивался похвалы. Стало само собой разумеющимся, что всякий раз, когда сэр Ричард отправлялся на ужин к лорд-наместнику, Том обязательно сопровождал его.

Том наслаждался участием в их беседах. Причастность к высокой политике была для него самим дыханием жизни.

– Французы всегда жадными глазами заглядывались на Кале, – сказал однажды вечером сэр Эдвард, когда они ужинали в его богато убранной столовой. – Они намерены вернуть его.

– Но это напрасные надежды, не так ли? – заметил один из восьми гостей. – Город прекрасно защищен.

– Что касается гарнизона, то да, но содержание этих мощных укреплений обходится очень дорого. Правителям в Вестминстере приятно тешить себя мыслями о том, как почетно владеть Кале, но они не хотят платить за эту привилегию. Мой бюджет, увы, вечно в дырах.

– Но торговля здесь, по-видимому, процветает? – спросил Том.

– Да, но выгоды по большей части получает корона. – Хозяин застолья поморщился.

– Да, – вмешался сэр Ричард. – Если бы нам доставалась хотя бы часть из них…

Тому хотелось высказать смелую мысль, что Англии пошло бы на пользу, если бы она отдала Кале французам и взяла с них за это высокую плату, но он чувствовал, что такое соображение не встретит поддержки у его собеседников.

Разговор переключился на короля Людовика и скандалы французского двора.

– По крайней мере, за Кале больше не борются Франция с Бургундией, – сказал сэр Ричард.

– Да, пусть даже лишь потому, что Франция теперь владеет герцогством Бургундия. Говорят, хитрый лис Максимилиан Австрийский сильно недоволен. – Сэр Эдвард пустился в объяснения, хотя Том уже постарался узнать все, что мог, о политическом мире за порогом Англии. – Он был женат на покойной герцогине Бургундской и позаботился о том, чтобы женить своего сына на Хуане Кастильской, которая вполне может стать королевой Испании, если суверены Фердинанд и Изабелла не обеспечат ее братом. Разумеется, французам это не понравится! Они терпеть не могут испанцев, так было всегда. К тому же, говорят, Хуана не в себе.

– Мне кажется, испанцы отставят ее в сторону, отдав предпочтение ее наследнику, инфанту Карлу, – высказался сэр Ричард.

– Тогда они создадут себе еще больше проблем, – вставил свое слово Том, – ведь ему всего три года!

– Ах, но когда-нибудь он станет великим правителем, так как унаследует не только Испанию, но, вероятно, и все владения Габсбургов, а если его дед Максимилиан займет трон императора Священной Римской империи…

– О чем он мечтает с тех пор, как восемнадцать лет назад был избран королем римлян, – перебил его сэр Эдвард. – И да, Карл действительно может заполучить императорскую корону.

Том слушал их разговор, запоминал детали. Даже здесь он как будто жил в мире королей и императоров. В действительности он находился очень близко к арене главных событий христианского мира. До Парижа меньше двухсот миль, на быстрых лошадях всего четыре дня пути. Том надеялся когда-нибудь посетить этот город. Но пока ему вполне хватало Кале. У него был добрый хозяин, сэр Ричард, и влиятельный знакомый, сэр Эдвард. Он хорошо проведет здесь время. Пока.

Том стоял на коленях у постели, его окружали члены семьи Нанфан, тоже коленопреклоненные. Опустив голову, он молился о душе сэра Ричарда, только что покинувшего этот мир, измученного болезнью, от которой его тело покрылось язвами. Слезы, катившиеся из глаз Тома, были искренними, так как за пять лет службы он полюбил старика. Любовь эта не осталась безответной. Сэр Ричард в полной мере оценил, насколько Том был ему полезен, а также его ум, его серьезность и умение вести себя. Постепенно старик передал Тому все свои обязанности казначея, а когда ввиду преклонного возраста сэра Ричарда освободили от должности и позволили вернуться в Англию, чтобы дожить остаток дней на покое, он взял с собой любимого капеллана и даже назначил его своим душеприказчиком.

Вот так в прошлом году Том оказался в живописном особняке, окруженном рвом, в поместье Бёртсмортон в Вустершире, который сэр Ричард построил для себя несколько десятилетий назад. Том вновь находился за пределами орбиты общественных дел. В тридцать пять лет, когда песок все быстрее убывал в песочных часах, это было досадно, тем не менее Том испытывал признательность к своему покровителю и искренне скорбел о его кончине.

Теперь он – в который уже раз – свободен и может идти собственным путем. Как только поместье перейдет в новые руки, он поедет домой в Ипсвич, чтобы подвести итоги своей жизни.

Но его опередили. Сэр Ричард вознаградил своего слугу так, что это превзошло самые невообразимые мечты Тома, который ничего не ведал об этом, пока в Бёртсмортон не доставили письмо с королевской печатью. Произошло это сразу после смерти сэра Ричарда, настолько быстро, что, казалось, весть о кончине старика еще не могла достигнуть Лондона. Король благодарил сэра Ричарда за рекомендацию. Ему действительно нужен капеллан, и отец Уолси как нельзя более подходит для этого.

Том едва верил своему счастью. Несмотря на скорбь, его дух воспарил. Именно этого он ждал всю свою взрослую жизнь. Он поедет ко двору и будет служить самому королю!

Ричмондский дворец, новехонький, сиял на солнце, его позолоченные шпили и луковки куполов высились над Темзой, напоминая цитадель из древних легенд. Том пришпорил коня и подъехал к огромному гейтхаусу[3], где его поглотила беспокойная толпа стоявших в очереди придворных, церковников, торговцев и слуг, которые ждали, когда настанет их черед объяснить стражникам, по какому делу они явились, и получить отмашку, дозволяющую войти.

Наконец Том ступил на широкий внешний двор, где его встретил ашер[4] и проводил в отведенное ему жилище. Они поднялись по лестнице, прошли по галерее, в конце которой ашер отпер дубовую дверь.

– Ваши комнаты, отец, – сказал он. – Его милость желает видеть вас в своем кабинете, когда вы освежитесь после дороги. Я подожду снаружи и отведу вас к нему.

В комнате, залитой светом из окна с ромбовидными стеклами, стояли стол, скамья, сундук и жаровня. Стены были побелены, на полу – подстилка из тростника. Том вошел через открытую дверь и оказался в спальне, где была кровать с балдахином и молитвенный столик, а в углу даже имелся нужник, за что Том возблагодарил Господа.

Однако не стоило заставлять короля ждать. Том поставил свой багаж на кровать, вымыл лицо и руки, воспользовавшись кувшином с водой и тазом, которые приготовили для него и оставили на широком подоконнике. Затем сбросил с плеч дорожный плащ, повесил его на крючок на стене и, смахнув пыль с сутаны, надел на шею подаренное матерью золотое распятие. Он был готов.

– Добро пожаловать, отец Уолси, – произнес король Генрих.

Он сидел за столом, заваленным счетными книгами и разными документами, и выглядел еще более худым и иссохшим, чем запомнилось Тому, но вел себя приветливо.

Том поклонился, потом вспомнил, что нужно поднять руку в благословении. Король перекрестился.

– Отец Уолси, меня опечалила новость о кончине моего верного слуги сэра Ричарда Нанфана. Он очень тепло отзывался о вас, вы знаете.

– Мне неловко слышать это, ваша милость.

Король пристально вгляделся в Тома:

– Я уверен, вам не нужно объяснять, в чем состоят обязанности капеллана, но примите к сведению: каждое утро в семь часов я слушаю мессу в своей личной молельне, она находится по соседству с этим кабинетом, и раз в неделю, по субботам, я исповедуюсь. По воскресеньям и в праздничные дни вы будете сопровождать меня в Королевскую часовню. Мне говорили, вы весьма умело управляетесь с разными делами, так что при необходимости я буду обращаться к вам за помощью, но в остальном вы можете распоряжаться своим временем. Лорд-управляющий объяснит вам, какое пособие вы будете получать при дворе, и покажет, в какой конюшне стоит ваш конь.

Все это звучало вполне ясно, только…

– Ваша милость, что это за пособие?

На короля вдруг напал сильнейший приступ кашля, что привело Тома в смятение. Кашель был резкий, спазматический, а когда король наконец обрел способность говорить, голос у него был сиплый.

– Это ежедневный паек, состоящий из хлеба, эля, мяса, дров и угля, – с трудом проговорил Генрих. – Прекратите, сэр! – Последние слова были адресованы обезьянке, которая вскочила на стол и принялась грызть счетную книгу, с которой работал ее хозяин.

Король отогнал зверька.

– Ужасная тварь! Однажды она съела мой гроссбух, придворные очень веселились. Они думают, не монаршее это дело – проверять счета. А меня считают скрягой. Отчасти это, может быть, и верно, отец Уолси, но, по моему мнению, благоразумное обращение с деньгами приносит процветание королевству, и я знаю, когда и на что стоит потратиться. – Король улыбнулся с некоторой долей самоуничижения. – А теперь, полагаю, вам хотелось бы пойти устраиваться. Увидимся завтра утром на мессе.

Том поклонился. Выходя из кабинета, он едва не столкнулся с крупным, хорошо одетым юношей, имевшим красивые черты лица, римский нос и длинные рыжие волосы. С ним были двое мужчин постарше, оба в черной одежде.

– Прошу прощения, сэр, – произнес Том, инстинктивно раскланиваясь, так как от молодого человека исходило ощущение властности и величия, хотя ему едва ли было больше шестнадцати или семнадцати лет.

– Ничего. – Юноша улыбнулся Тому. – Принц Уэльский, к вашим услугам. А вы новый капеллан моего отца?

Том снова отвесил поклон. Он не узнал принца Генриха, бывшего герцога Йоркского, который стал наследником престола после смерти пять лет назад его брата Артура. Тогда принц выглядел здоровяком, но теперь был просто великолепен. Сын, каким мог бы гордиться любой мужчина.

– Да, ваша милость. Я Томас Уолси.

– Желаю вам удачи на новом поприще. Она вам понадобится. Мой отец – сложный человек, с ним и в лучшие времена было нелегко. – Принц закатил глаза.

Один из старших мужчин нахмурился:

– Ваша милость, вы должны поспешить к королю.

– О да, – вздохнул принц. – Он хочет посмотреть мои переводы с латыни. Что ж, пусть попробует отыскать в них ошибки. Сам Аристотель не справился бы лучше! – С этими словами он ввалился в кабинет отца.

Торопливо зашагав прочь, Том услышал, как король сухо проговорил:

– А теперь, мальчик, выйдите и войдите снова как полагается!

Благодаря новым обязанностям Том оказался в самой гуще событий. Каждый день он видел короля Генриха, сперва когда служил мессу в его личной молельне, иногда и в более позднее время, если его милость желал получить совет по духовно-нравственным вопросам, причем эти встречи учащались по мере того, как Генрих все больше открывал свое сердце Тому на исповедях. Вскоре их беседы стали сосредоточиваться вокруг политики.

– У вас свежие взгляды, Томас, – говорил король, обращаясь к нему по имени, так как они постепенно сблизились.

Том не мог до конца поверить в то, что сидит в кабинете короля и обсуждает с монархом ситуацию в Европе или взимание налогов в Англии, как и в то, что на исповеди имел возможность влиять на образ мыслей своего государя.

Остальное время Том мог бы проводить в праздности, но вместо этого тратил его на то, чтобы свести дружбу с главными членами королевского Совета, особенно с теми, кто пользовался наибольшим расположением монарха, – с доктором Фоксом, епископом Винчестерским, государственным секретарем и лордом – хранителем Малой печати, а также с сэром Томасом Ловеллом, начальником королевской стражи и констеблем Лондонского Тауэра.

Том старательно выспрашивал их мнение по разным вопросам, советовался с ними и даже отваживался приглашать их к себе на обеды, и они с радостью принимали его приглашения. Сидя во главе стола, сервированного серебряной посудой и уставленного самыми изысканными яствами, какие он мог себе позволить, Том чувствовал, что эти высокопоставленные люди явно ценят его общество и получают удовольствие от бесед с ним и его мудрости. Он многому у них научился, ибо они охотно давали ему ценные уроки в искусстве управления государством и характеристики других советников короля. Со временем они опустили защитные барьеры и стали доверять ему государственные секреты, а порой даже делились с ним своими опасениями по поводу ухудшения здоровья короля. Том слушал их очень внимательно, всячески давая понять, что его умение хранить тайны нерушимо.

– Его милость не протянет долго, – как-то раз тихо проговорил Фокс. – Его кашель ужасен. Боюсь, это чахотка.

В голове Тома немедленно всплыл образ покойного брата Роба, но он решительно отогнал его.

– Не та же болезнь унесла принца Артура? – спросил Том.

– Она, – ответил Ловелл, – но, я надеюсь, король доживет до совершеннолетия принца.

– Лучше бы он не держал мальчика в такой строгости, – заметил Фокс.

– Он его боится. Юный Генрих подвержен влияниям. Вложите в его голову какую-нибудь идею, и ее оттуда уже не выбьешь. А есть люди, которые охотно вольют ему в уши бунтарские мысли.

Доктор Фокс вздохнул:

– Король непопулярен, и нет ничего удивительного в том, что кое-кто желает видеть на троне его сына. Многие недовольны принудительными займами или добровольными пожертвованиями, как ему угодно их называть.

– За это мы можем благодарить сэра Ричарда Эмпсона и Эдмунда Дадли. Его милость не слушает других своих советников, когда речь идет о денежных поборах и налогах.

– Поэтому он так богат, – заметил Том, с большим интересом впитывая в себя все эти сведения; знание – сила, его не бывает слишком много. – Теперь я понимаю, почему король держит своего сына под таким строгим надзором.

Когда Том подошел к дверям, провожая своих гостей, то увидел на площадке лестницы Томаса Ларка. Он хорошо ладил с другими священниками короля, особенно с Ларком, его высокообразованным и уважаемым коллегой, который тоже был родом из восточных графств. Их семьи свели отдаленное знакомство, так как у Ларков имелись деловые интересы по всему региону. Ларк улыбнулся Тому и скрылся в своих покоях.

– Вот здравомыслящий человек, – заметил доктор Фокс. – Его милости повезло с капелланами. А вам, отец Уолси, предначертано более высокое положение.

– Не сомневаюсь, вы очень скоро там окажетесь, – поддержал его Ловелл.

– Если то будет угодно Господу, – ответил Том, весьма обрадованный. – Спокойной ночи, джентльмены.

Зная, что Том располагает свободным временем, Фокс сделал его своим секретарем. Эту должность Том с легкостью сочетал с обязанностями при короле. Мудрый и образованный, епископ тоже был выпускником колледжа Магдалины и происходил из йоменов, так что у них имелось много общего.

– Нам повезло, – сказал как-то раз Фокс во время короткой прогулки по дворцовому саду; их сутаны трепал теплый в конце весны ветерок. – Король предпочитает новых людей, вроде нас с вами, родовитой знати. Пэрам он не доверяет, запретил им содержать частные армии, как было в прежние времена, когда Ланкастеры воевали с Йорками. Он не хочет допускать риска, что они восстанут против него или окажут поддержку его врагам, имеющим притязания на трон. Ему пришлось немало натерпеться от разных самозванцев.

Том понимающе кивнул. Пока он был в университете, казалось, существовала постоянная угроза трону со стороны людей, объявлявших себя отпрысками дома Йорков, потерпевшего поражение в битве при Босворте.

– Его милость с готовностью привечает способных людей любого происхождения, таких как вы, – продолжил епископ, – усердных, предприимчивых и готовых браться за трудные дела. Да, вы оказались при дворе в удачное время, отец Уолси.

Месяцы шли, и Тому казалось, что он обретает силу. Он старался быть скрупулезным во всем, трудился без устали, чтобы стать незаменимым, и это приносило плоды. В феврале 1508 года король наградил его за исправную и верную службу, назначив деканом[5] Линкольна.

– Лучше могло быть только назначение епископом, – сказал сэр Томас Ловелл, поздравляя Тома за сытным обедом в покоях доктора Фокса.

– И оно станет следующим, помяните мои слова, – поддержал его хозяин. – Никогда не видел человека, который так быстро обретал бы уважение и власть при короле. Отец Уолси, я порекомендую вас на должность королевского олмонера[6]. Его милости нужен человек на этот пост, и обязанности не слишком обременительны. Вы будете отвечать за подаяния бедным от имени короля.

Не прошло и недели, как Том получил обещанное место. Теперь он был деканом Линкольна и главным королевским подателем милостыни.

Очевидно, король был впечатлен его пониманием политики и дипломатическим потенциалом, потому что в марте отправил Тома в Шотландию. Договор о вечном мире не достиг намеченных целей, что Том считал печальным, и теперь ходили разговоры о намерениях короля Якова возобновить старый союз Шотландии с Францией.

– Напомните ему, что он обручен с Англией, – наставлял Тома король Генрих. – Убедите его оставить поиски альянса с французами. Нам не нужна война на двух фронтах.

– Я сделаю все возможное, сир, – пообещал Том, радуясь, что его выбрали для исполнения этой важнейшей миссии.

Поездка в Эдинбург оказалась долгой и утомительной. Как только Том со своей маленькой свитой проехал Йорк, им пришлось нанять местных проводников, которые сопровождали их по дикой местности, где не властвовали никакие законы. Дороги были ужасные, никто их не чинил, гостиниц мало, располагались они далеко одна от другой и часто были неухоженными, а общаться с людьми, говорившими на непонятном диалекте, было почти невозможно. Том от души радовался, когда они наконец оказались в шотландской столице, но там ему сообщили, что король Яков находится в замке Стёрлинг, и его плечи обреченно поникли.

Когда Тому удалось-таки добраться до короля и поговорить с ним, его поразили обширные познания и разнообразие интересов этого человека. Однако Яков не изменил своего отношения к альянсу с французами.

– Достойно сожаления, сир, то, что два соседствующих королевства не могут жить дружно, – с горечью заметил Том.

– Так было всегда, – смиренно проговорил Яков. – Шотландия вечно страдала от агрессии Англии.

– Но король Генрих предлагает вам дружбу. Он желает мира. В конце концов, ваша милость – его зять.

– Дружба предлагается на определенных условиях. Он обращается со мной как с младшим. Это неприемлемо. Нет, господин олмонер, я не изменю своего решения, но ценю ваши усилия в попытке принести мир.

Том ничего больше не мог сделать. Он уже знал: случается, что человеку ничего другого не остается, кроме как признать поражение.

Прежде чем покинуть Стёрлинг, Том попросил аудиенции у юной королевы Маргариты, так как король Генрих поручил ему справиться о ее здоровье. Она тепло приняла его, так как жаждала получить новости из дома. Маргарита, миловидная, круглолицая, с густыми рыжими волосами, явно была несчастна, Том это почувствовал. Все ее дети умерли, и она, видимо, знала о многочисленных любовницах своего супруга, а слухи о его любвеобильности доходили до Англии и, вероятно, даже уносились за море. Но, по крайней мере, Том мог передать ее отцу, что дочь в добром здравии.

На юг Том возвращался, отягощенный ощущением провала, однако король Генрих отнесся к этому философски.

– Если кто-нибудь и мог переубедить Якова, так это вы, Томас. А раз вы в этом не преуспели, то и никто другой не справился бы. Он скользкий, как угорь. – Король закашлялся, а когда приступ прошел, долго не мог отдышаться.

– Сир, вы советовались с врачами по поводу этого кашля? – осмелился спросить Том.

– Да, – прохрипел король, и на мгновение маска спала с его лица. – Это чахотка в легких, как у Артура. Я знаю, мне недолго осталось в этом мире. Что приводит меня к необходимости обсудить один вопрос. Моего сына Гарри.

Том не удивился. Он знал о трениях между королем и наследником.

– Вы хотите исповедаться, ваша милость? – спросил он.

– Нет. Может быть, позже. Но этот мальчик невозможен. Всегда чем-то раздражен. Он хочет править, жаждет получить мою корону. И ясно дает понять, что, когда станет королем, все будет делать по-своему. Мое бережливое ведение дел пойдет прахом. Его нужно держать в узде, и сегодня я ему сказал об этом. Он вел себя так непочтительно, что я схватился за кинжал и, боюсь, убил бы его, если бы наставники принца не удержали меня. Не знаю, кто был потрясен сильнее, Гарри или я сам. Разумеется, теперь я переживаю из-за этого.

Том замялся:

– Сир, простите мою смелость, но вы держите принца взаперти, как девушку. Никто не может зайти в его комнаты, кроме как через ваши личные покои. Когда бы я ни встретил его, рядом с ним всегда наставники. Это нездоровое существование для энергичного и полного жизни семнадцатилетнего юноши. Как ему не испытывать раздражения? Молодые люди в его возрасте склонны бунтовать против любых авторитетов. Принцу нужен выход для его энергии и талантов. Если бы ваша милость дали ему чуть больше свободы, это могло бы способствовать восстановлению гармонии между вами.

Король нахмурил брови, и Том опасался, что зашел слишком далеко. Но когда Генрих заговорил, в его голосе звучала боль:

– Томас, у меня остался всего один сын. Если я потеряю его и умру без наследника, снова разразится гражданская война, так как на трон претендует множество потомков дома Йорков. Поэтому я вынужден соблюдать все возможные меры предосторожности, дабы обеспечить безопасность Гарри, а это означает, что мне приходится говорить «нет», когда он хочет сражаться на турнирах или заниматься другими опасными упражнениями. – Король вздохнул. – Меня это огорчает, но, к сожалению, такова необходимость. И я понимаю, почему его возмущают ограничения.

– Может быть, если его женить, дела пойдут лучше. Это даст ему ощущение ответственности.

Принц уже не один год был помолвлен с Екатериной Арагонской, вдовой своего брата, а свадьба так и не состоялась. Время от времени Том видел принцессу и ее дам при дворе, все они были одеты в заношенные, протертые до дыр платья, а сама Екатерина выглядела одинокой и несчастной.

Король Генрих встал и начал расхаживать по комнате.

– Увы, даже этот путь закрыт для меня. Отец принцессы Екатерины, король Фердинанд, не выплатил ее приданое, и она продала что-то из золотой и серебряной посуды, которая должна была составлять его часть. Пока этот вопрос не решится, брак не может быть заключен, но Фердинанд проявляет чудовищную несговорчивость. – Король резко сел и снова зашелся кашлем.

Том совершил еще одну попытку:

– Может быть, если у принца будет собственный двор, это разрешит конфликт между вами. Он получит некоторую самостоятельность, так как уже вступает в возраст возмужания.

Король закрыл лицо руками:

– Томас, все, что вы говорите, верно. Но дело в том, что я не доверяю Гарри. Ему не терпится получить корону, и он крайне впечатлителен. У него есть обаяние и умение общаться с людьми, тогда как меня ненавидят, моя политика не приносит славы Англии на поле брани, а ценой мира и процветания служат высокие налоги. Я опасаюсь, что какой-нибудь бесчестный человек использует Гарри, чтобы скинуть меня. А потому вынужден держать его под присмотром во избежание беды. Но… – Генрих шумно вздохнул, поднимая покрасневшие глаза, – осталось уже недолго. Скоро он получит все, чего хочет.

Том ощутил сердечную боль короля.

– Я уверен, принц по-настоящему любит вашу милость и не сделает ничего во вред вам.

Генрих как-то странно взглянул на него, словно намекая на то, что Том наивен, если верит в это, но ничего больше не сказал, только попросил держать этот разговор в секрете.

Том крайне удивился, когда однажды осенним утром в Ричмонде король вдруг объявил:

– Я намерен снова жениться.

Только вчера он говорил о смерти.

– В этом есть смысл, – продолжил Генрих. – Я смогу заключить союз с иностранной державой, и у меня появятся еще сыновья.

– Это верно, – сказал Том. – И кого вы присмотрели, ваша милость?

– Маргариту Австрийскую, регента Нидерландов, дочь императора Максимилиана. По общему мнению, она прекрасная женщина, способная править не хуже мужчины, весьма образованная и обладающая другими хорошими качествами.

Том тоже слышал, что эрцгерцогиня славится своим умом и мудрым правлением. В одной из дворцовых галерей висел портрет Маргариты, изображавший ее с бледным фламандским лицом, полными губами и смеющимися глазами. Ходили слухи, что она уморила второго из трех своих покойных мужей в брачной постели. Что же она сотворит с больным и старым королем Генрихом?

Тому польстило, что его выбрали ехать во Фландрию испрашивать согласие Максимилиана на этот союз и вести переговоры о брачном соглашении. Он был благодарен Фоксу и Ловеллу за то, что они порекомендовали его для выполнения этой миссии.

– Его императорское величество временно пребывает неподалеку от Кале, – проинструктировал своего посланца король, передавая ему охранную грамоту, и продолжил обрисовывать цель миссии: – Я доверяю это дело вам, полагаясь на ваш ум и вашу добросовестность. Поспешите и возвращайтесь ко мне как можно скорее.

– Хорошо, ваша милость. – Том хотел доказать королю Генриху, каким полезным и распорядительным он может быть.

В полдень он сел на лодку до Лондона, где успел на барку, в четыре часа отправлявшуюся в Грейвзенд. Благодаря попутному ветру и приливу он прибыл в Грейвзенд уже через три часа и задержался там лишь на время, необходимое для того, чтобы раздобыть для себя и своего нового слуги Уильяма почтовых лошадей, которых легко было найти на пристани. Они помчались в Дувр, словно за ними гнались адские псы, и прибыли туда ранним утром следующего дня. Том благодарил Господа за то, что мог долго обходиться без сна.

В Дувре стоял под парусами корабль, направлявшийся в Кале, так что Том сразу взлетел на борт и заплатил за проезд. К полудню он уже был в Кале, откуда галопом полетел к Максимилиану, который жил за городом. По прибытии Том спросил, примет ли его император немедля, так как он явился по срочному делу от короля Англии, и ему тут же дали аудиенцию.

Император Священной Римской империи выглядел внушительно в роскошном черно-желтом наряде, с копной длинных светлых волос и огромным крючковатым носом.

– Господин олмонер, очень рад вас видеть, – тепло проговорил он по-французски. – У меня всегда найдется время для посланца короля Англии, к которому я имею большую привязанность.

Улыбка не сошла с лица императора, когда Том передал ему предложение короля Генриха о браке с его дочерью.

– Мы будем чрезвычайно рады, если его величество станет нашим зятем. Я сообщу об этом предложении эрцгерцогине, и мы рассмотрим его благосклонно, уверяю вас.

Аудиенция продолжалась пятнадцать минут. Том вышел на солнце, еще не веря, что выполнил поручение так быстро и, казалось, успешно. Он предвкушал, как будет рассказывать королю о благополучном исходе дела.

Том безотлагательно вызвал Уильяма, вскочил на коня и поскакал обратно в Кале, куда прибыл на закате и обнаружил, что его корабль готов к возвращению в Англию. На этот раз переход через Канал оказался не таким быстрым, но к десяти утра он уже был в Дувре, а к полуночи оказался в Ричмонде. Крайне усталый, Том рухнул в постель и крепко спал, пока не настало время вставать на мессу.

Король как раз выходил из своей опочивальни, когда Том появился у дверей его молельни.

– Разве вы не должны быть в Кале? – прохрипел Генрих.

– Сир, – отозвался Том, – надеюсь, вас порадует, что я уже повидался с императором и исполнил ваше поручение, полагаю к удовлетворению вашей милости.

Он рассказал королю о том, как прошла аудиенция.

Генрих смотрел на него разинув рот, потом быстро совладал с собой:

– Мы выражаем вам нашу королевскую благодарность за вашу добрую службу и невероятную быстроту. А теперь вам нужно отдохнуть. Возвращайтесь сюда после обеда и доложите о вашей поездке. Для мессы я вызову другого священника.

От беспокойства уснуть Том не смог, поэтому съел завтрак, потом отыскал своих приятелей Фокса и Ловелла и дождался, когда они выйдут из зала Совета. Оба поздравили его с тем, как быстро ему удалось выполнить поручение.

– Его милость уже обмолвился об этом, – сказал Фокс. – Он считает, что это удивительное достижение, и очень хвалил вас.

– И эта похвала скажется на нас, – с улыбкой проговорил Ловелл, – потому что мы рекомендовали вас его милости для исполнения этой миссии. Он не забудет вашего свершения.

После полудня король Генрих попросил Тома выступить перед Советом, а сам сидел и одобрительно кивал, пока тот излагал в деталях, как встречался с императором. Затем лорды собрались вокруг и стали хвалить Тома.

– Я считал, что такая экспедиция не под силу ни одному человеку! – воскликнул граф Суррей.

Той ночью Том почти не спал. Он беспрестанно думал, как обрадовался король, когда узнал о его столь быстром возвращении из Кале. Его посетило отчетливое ощущение, что новые продвижения в карьере не за горами.

И Том не ошибся. Вскоре Генрих назначил его деканом Херефорда, регистратором ордена Бани и каноником[7] часовни Святого Георгия в Виндзорском замке. Вдруг на него навалилась масса работы, но он не жаловался. Трудных дел и новых поручений Том не боялся. Больше всего ему хотелось власти и всего, что ей сопутствует.

Об эрцгерцогине больше никто не заговаривал. Король лежал больной в Ричмонде. Здоровье его в Рождество ухудшилось, и при дворе шептались, что он недотянет до весны. Генрих исхудал и осунулся. Том с болью в сердце наблюдал, как после жестоких приступов кашля на его платке остаются пятна крови. Он полюбил старого лиса, научился подстраиваться под его настроение и оправдывать ожидания. Можно было даже сказать, что они подружились, если бы короли заводили дружбу с простыми смертными.

Однако присущий Тому прагматизм заставлял его смотреть в будущее, а это означало необходимость снискать расположение следующего короля – нелегкая задача, ибо принц оставался таким же недоступным, как и прежде. При встречах с ним Том старался быть как можно более любезным. Он не хотел, чтобы юный Генрих смешал его в одну кучу с другими советниками отца. Король доверительно сообщил ему, что они с сыном не сходятся по вопросам политики и ссорятся из-за тех, кто помогал разрабатывать ее. Принц побуждал отца избавиться от непопулярных советников Эмпсона и Дадли, но король заявил, что это не его дело.

Том ужаснулся, когда узнал, что Гарри ни разу не позволили увидеть ни одного государственного документа, и даже готов был спросить об этом короля, если бы из этого вопроса не вытекало с очевидностью, что он думает о том времени, когда его повелителя больше не будет на этом свете. Оставалось одно: ненароком дать принцу понять, что Том готов услужить ему, если понадобится.

Дождь хлестал по выходившему во двор окну комнаты Тома в Ричмондском дворце. Он сидел за столом и уныло смотрел на только что доставленное письмо отчима.

Его мать умирала. Она просила, чтобы он приехал.

Том давно уже испытывал чувство вины за то, что редко находит время навестить ее в Ипсвиче, и жаждал увидеть мать в последний раз, прежде чем смерть затребует ее к себе, но при этом ему очень не хотелось покидать двор прямо сейчас, когда жизнь короля могла оборваться в любой момент. Рисковать, что в его отсутствие монарх скончается, Том не смел. Необходимо было находиться при дворе, чтобы оказать поддержку новому королю и не остаться в стороне, когда начнется неизбежное перераспределение должностей. Мало того, стоял апрель, и было очень сыро. Дороги превратились в трясины. Ехать пришлось бы медленно. Как жестока судьба, поставившая его перед такой дилеммой именно сейчас! Но проигнорировать мольбу матери он все-таки не мог.

В конце концов сыновний долг и любовь одержали верх над другими соображениями.

Вскоре Том, закутанный в два плаща, в сопровождении верного Уильяма уже скакал верхом в Саффолк. Каждая миля пути удаляла его от места, где он хотел быть. Он едва не кричал от досады и был вынужден без конца напоминать себе, что король, когда давал ему разрешение на отъезд, выглядел не хуже, чем в последнее время. Даст Бог, его состояние останется стабильным по крайней мере на протяжении следующей недели.

Когда Том доехал до фермы, Уильям и Бесс обняли его с полными слез глазами, и он понял, что следует готовиться к худшему. Поднявшись по лестнице, Том вошел в самую лучшую спальню и ужаснулся, увидев бедную матушку настолько изможденной. Ее грудь шумно вздымалась, дыхание клокотало в горле, когда она с видимым усилием протянула к нему руки и попросила поцеловать ее.

Том склонился, охваченный чувством вины, слезы подкатили к его глазам. Как он мог пренебрегать ею, своей нежной, любящей матерью, которая всегда была так добра к нему? Вдруг он очень обрадовался, что приехал. Двор теперь был так далеко; на самом деле ему казалось, что весь мир сжался до этой, одной-единственной, освещенной свечами комнаты.

Отчим ушел вниз, чтобы принести кружку эля, а Том, сев рядом с матерью, отвечал на ее нетерпеливые вопросы о том, чего он добился, как ему живется при дворе, о его дружбе с королем. Ее старые глаза расширились, засветились гордостью.

– Я всегда знала, что вы сделаетесь заметным человеком в мире, – прошептала она. – В вас было что-то особенное. И вы более чем оправдали эти ранние обещания. Теперь я умру счастливой, мой мальчик.

Том повесил голову. Его подмывало сказать, что не нужно говорить о смерти, но он не мог, не хотел лгать, а вместо этого взял худую руку матери и тихонько погладил ее:

– А теперь отдохните. Я с вами.

Она скончалась утром, тихо и мирно, как цветок, который смыкает лепестки на закате. Произнося молитвы, которые перенесут ее в мир иной, где с нее не взыщут строго за мелкие грехи, Том плакал. Потом пошел в церковь, переговорил с приходским священником и могильщиком, так как убитый горем отчим был не в состоянии заниматься практическими вопросами.

Неделю Том провел дома, дожидаясь похорон, а когда гроб опускали в сырую землю, чувствовал себя так, будто сердце у него вот-вот разорвется. После этого он встречал друзей и соседей, которые пришли помянуть покойницу к ним на ферму. Он не видел их много лет. Среди них был дядя Эдмунд и еще несколько членов семьи Даунди. Дядюшка постарел, но был полон планов – хотел построить в Ипсвиче дом призрения.

– Это будет вечный памятник мне, лучше любой гробницы, – сказал он Тому. – Но когда придет время, Ипсвич воздвигнет более величественный монумент вам, мой мальчик. Слышал, вы прекрасно проявляете себя при дворе. Я всегда говорил, вы далеко пойдете.

– Все благодаря вам, дядя, – отозвался Том.

– Да, и я доволен собой, сумел разглядеть ваш потенциал. Матушка так гордилась вами, упокой Господь ее душу. – Он смахнул слезу.

Том двигался сквозь толпу гостей. Некоторых людей он узнавал, вспоминал по старым дням в таверне, среди них был и Эдвард Винтер, который обнял его исхудалыми руками. Старик выглядел так, будто ему лет сто.

– Иди познакомься с моим кузеном.

Нетвердыми шагами, спотыкаясь, он повел Тома через комнату к группе увлеченных беседой людей, подергал за рукав одного высокого мужчину в одежде священника.

Когда тот обернулся, Том сразу узнал его и воскликнул:

– Томас Ларк! Я и не мечтал встретить вас здесь!

Отец Ларк улыбнулся:

– А я надеялся вас увидеть, Том.

– Разумеется, вы знаете, семья Томаса происходит из Норфолка, – объяснил Винтер. – У них есть дома в Тетфорде и Ярмуте. Они гораздо знатнее меня! Я всего лишь бедный родственник. – Старик усмехнулся. – Но как приятно видеть некоторых из них здесь сегодня.

– Я встречался с вашей матушкой всего несколько раз, но она всегда была очень добра и гостеприимна, – сказал отец Ларк. – Простите мою неучтивость. Позвольте представить вам моих родных.

Том поприветствовал братьев Ларка, но его глаза были прикованы к единственной женщине в группе.

Лет двадцати, стройная, в черном платье, с руками как у ребенка, блестящие каштановые волосы распущены, что свидетельствовало о ее девственности. У нее было милое лицо, сияющие голубые глаза, мягкие губы и чуть вздернутый нос. С такой внешностью удивительно, что ее до сих пор никто не взял замуж. Господи, если бы он не дал обетов… Том не мог оторвать взгляда от этой девушки; в ее голубых глазах читались мудрость и доброта… и очарование. Он едва сознавал, что Ларк представляет ему незнакомку.

– Отец Уолси, это моя сестра Джоан.

Вспомнив о хороших манерах, Том улыбнулся ей. Разговор возобновился. Время от времени Том украдкой косился на девушку и вскоре заметил, что она тоже смотрит на него с плохо скрываемым интересом. Когда ее брат отошел, чтобы пообщаться с другими скорбящими, Том бочком придвинулся к Джоан:

– Принести вам еще эля или какое-нибудь угощение, мистрис[8] Ларк?

Ему понравилось, как она встретилась с ним взглядом – не дерзко, но с теплотой.

– Нет, благодарю вас, отец. – Голос у нее был мелодичный, как колокольчик. – Вы тоже капеллан короля?

Том подозревал, что она, вероятно, слегка благоговеет перед ним.

– Да, – ответил он. – Есть у меня такая привилегия.

Вдруг Джоан рассмеялась:

– Ну, с этим можно поспорить, судя по тому, что я слышала! – (Значит, не благоговеет.) – Этот старый скряга чуть не до полусмерти уморил нас своими налогами.

Том опешил от такой прямоты.

– Вы не должны плохо говорить о короле. Некоторые считают его вторым Соломоном за мудрость.

– Я говорю, что думаю, – бесстрашно возразила девушка, но так мило, что Том не мог сердиться на нее.

Джоан было любопытно узнать о жизни при дворе, и Том с готовностью отвечал на все вопросы, желая продлить удовольствие от общения с ней. Вскоре они уже рассказывали друг другу о себе. Ее отец, сообщила Джоан, скотовод и фермер, два раза был мэром Тетфорда. Семья с давних времен живет в Норфолке. Том чувствовал себя в обществе Джоан необыкновенно комфортно, вероятно, потому, что они вышли из одной среды. С ней было легко говорить. И никогда еще Тома не влекло к женщине с такой силой.

Наконец он, собравшись с духом, задал вопрос, который его очень волновал:

– Вы помолвлены, мистрис Ларк?

Она обворожительно улыбнулась:

– Нет, отец. Ко мне сватались, но мой отец посчитал, что они недостаточно хороши.

Ни один мужчина не будет достоин вас.

– Могу представить, как они выстраиваются в очередь! – Том улыбнулся. – Вы очень красивы.

Джоан засмеялась:

– А вы льстец, отче.

– Я говорю от всего сердца, – заверил ее Том.

– Вы должны приехать к нам в Ярмут, – сказала Джоан, и в ее глазах можно было прочесть больше чем просто вежливое приглашение.

– Обязательно, – пообещал Том, сжимая ее руки.

От одного прикосновения к коже этой девушки у него закружилась голова. И после этого он заставил себя отойти от Джоан, понимая, что должен общаться и с другими скорбящими.

Оставшись один в своей комнате под самой крышей, Том непрестанно думал о Джоан Ларк. Никогда еще он не желал женщину так сильно. Возможно ли, чтобы мужчина средних лет вроде него, в котором, вероятно, уже высохли все жизненные соки, влюбился с первого взгляда?

Он разделся, сложил одежду и натянул ночную рубашку. Даже если это любовь, он дал обет целомудрия, тут ничего не поделать. И все же его неудержимо влекла и волновала мысль: неужели Джоан испытывает к нему такие же чувства? Осмелится ли он открыться ей? Нет! – одернул себя Том. Никакой мужчина в здравом уме не решится на такое.

Но правда состояла в том, что он не мог заглушить своих чувств. Вот оно, понял Том, то самое безумие, о котором пишут поэты, та самая всепоглощающая страсть к объекту своего желания. То, что он вообще размышлял, а не ввязаться ли ему в любовную интригу, шло наперекор всем доводам разума, ведь эта история могла перечеркнуть все, ради чего он столько трудился. Мог разразиться скандал, а Том провел уже достаточно времени при дворе, чтобы знать: те, кто завидовал его успехам, не преминут воспользоваться любой обнаружившейся в нем слабостью, а этого он допустить не мог, ведь ему так долго пришлось ждать случая, чтобы попасть туда, где он оказался сейчас, и наслаждаться своим положением. И все же, когда он спросил себя, чего хочет больше – любви или власти, в тот момент ответ был: любви. И не просто какой-то абстрактной, а любви прекрасной, восхитительной, фатально обворожительной Джоан Ларк!

Забравшись под одеяло и задув свечу, Том напомнил себе, что, вообще-то, приехал в Ипсвич на похороны матери и по одной этой причине ему не следует предаваться плотским мыслям. К тому же он священник, ему не пристало даже думать о любви, особенно потому, что из этого ничего не могло выйти. Брак вне вопроса, так что он мог предложить Джоан? Ничего, кроме позора!

Нет, сказал себе Том, поворачиваясь лицом к стене, он будет глупцом, если станет и дальше размышлять об этом. Вероятно, горе обострило его чувствительность. Он всегда считал себя рационально мыслящим человеком и гордился этим. Нельзя допустить, чтобы его жизнью управляло вожделение к женщине. Если отдаться на волю фантазий и довести их до реального воплощения, это разрушит его репутацию и даже карьеру, а карьера значила для него все. Кроме того, он не безумно влюбленный юнец, а взрослый мужчина, один из капелланов короля, причем из числа самых доверенных. Нельзя ему отдаваться на волю страстей.

Неожиданно Том расплакался: тяжесть утраты переполнила его, а реальность поразила. Он заснул с мыслями о матери, о любви, которой она так беззаветно его одарила, о том, как она им гордилась. При жизни матери он не был таким преданным сыном, каким ему следовало быть. После ее смерти он не мог покрыть себя позором, поставив под удар свое честное имя, ведь это расстроило бы мать.

Когда Том вернулся в Ричмонд, двор пребывал во мраке. Король умирал. Люди говорили об этом не таясь. А Том не мог не думать о Джоан и о данном ей обещании.

Решительно уняв беспокойные мысли, он поспешил в королевские покои, где ему сообщили, что его милость почивает. Вечером Том еще раз попробовал увидеться с государем, но его попросили прийти утром. Поднявшись в шесть, чтобы готовиться к семичасовой мессе, он пришел в личную молельню короля и застал там отца Ларка.

– Мы должны отслужить мессу в опочивальне короля, – сказал тот.

Том облачился и последовал за отцом Ларком по галерее.

В комнате было полно народа, стоял запах болезни и плотно сбившейся людской массы. Тайные советники, врачи, придворные и церковники собрались вокруг широкой постели. В ее головах сидел принц Уэльский и с тревогой держал отца за руку. Глаза короля были закрыты, лицо восковое, белое, как подушка, но спокойное.

Все расступились, давая дорогу Тому и отцу Ларку, а потом разом опустились на колени, когда священники приступили к соборованию умирающего. Затем осталось только наблюдать и ждать. Принц выглядел печальным и явно нервничал. Том пытался не думать о паре зовущих глаз и блестящих волосах, струящихся по плечам. Как же трудно, почти невозможно было изгнать Джоан из своих мыслей!

Вдруг король открыл глаза, сосредоточил взгляд на сыне и слабо взмахнул рукой.

– Идите, мой мальчик. От вас будет больше пользы в часовне, молитесь о моем избавлении от боли.

Принц живо поднялся и ушел. За окном церковный колокол отбил очередной час. Том преклонил колени и помолился о легкой смерти для своего господина.

Через некоторое время раздался дрожащий голос короля:

– Пошлите за моим сыном. Пусть вернется. Я чувствую, во мне что-то меняется.

Том протолкался сквозь ряды придворных и поспешил в покои принца, где и застал его за книгой, в которую он глядел невидящим взором. Гарри устало поднял глаза.

– Милорд принц, король, ваш отец, зовет вас, – тихо произнес Том. – Поспешите, ибо он in extremis[9].

– Почему меня не позвали раньше? – спросил Гарри. – Меня это касается больше других.

– Простите, сир, но его милости внезапно стало хуже. Давайте поторопимся!

Принц, казалось, не хотел приближаться к постели. Он морщил нос от спертого воздуха. Том знал, что Гарри неприятно все связанное с болезнью и смертью. Однако король тянул к нему свои костлявые руки и хрипел:

– Гарри, мой мальчик! Послушайте меня!

Принц встал на колени рядом с королем и взял его за руку:

– Отец…

– Я умираю, сын мой. Скоро вы станете королем. Мои советники поклялись, что передача власти пройдет гладко. – Хриплый голос умирающего слабел. – Прежде чем отправиться на встречу с Создателем, я повелеваю вам жениться на леди Екатерине.

– Я это сделаю, сир, – пообещал Гарри.

Но король уже ничего не слышал, его скрутил жестокий приступ кашля, который вызвал кровотечение из горла. Когда приступ закончился, король лежал, хватая ртом воздух. Джон Фишер, епископ Рочестерский, капеллан и духовник матери Генриха, леди Маргарет, поднял перед глазами умирающего украшенное камнями распятие. Король слабой рукой взял его и прижал к груди.

Настал момент Тому выйти вперед.

– В твои руки, о Господь, предаю я дух мой во имя Отца, Сына и Святого Духа.

Пока он говорил, король выронил распятие, и его голова откинулась набок.

Все встали на колени, отдавая последние почести отходящей душе. Епископ Фишер осенил крестным знамением тело усопшего.

– Даруй ему вечный покой, Господи, и пусть вечный свет сияет над ним! – провозгласил он.

Принц стоял на коленях с опущенной головой.

– Аминь, – произнес он, когда молитва была завершена, затем поднялся на ноги и окинул взглядом окружавшие его склоненные головы.

Никто не вставал с колен, но все обратились к нему.

– Король умер, – произнес граф Суррей. – Да здравствует король!

– Да здравствует король! – подхватил Том хором со всеми.

Много лет жадно стремясь оказаться в центре придворной жизни, Том даже не мечтал о том, что будет ехать по Лондонскому Сити в королевской процессии, но вот он здесь, чуть впереди короля, с другими церковнослужителями направляется в Лондонский Тауэр по улицам, вдоль которых собрались ликующие толпы. Разумеется, приветственные крики были адресованы не ему, а юному королю, который уже полюбился народу, хотя еще и недели не прошло после объявления его новым правителем.

Немного раньше в тот же день Том стоял на почтительном удалении, пока король Генрих VIII в наряде из серебряной парчи и темно-синего бархата, символизировавших королевский траур, отдавал последние почести своему покойному отцу, который лежал в Королевской часовне Ричмондского дворца, где будет оставаться до перенесения для упокоения в Вестминстерское аббатство. Тело еще не успело остыть, а новый монарх уже попросил Тома заняться приготовлениями к торжественному обряду погребения.

– Мой отец очень хвалил ваши организаторские способности, – сказал он. – Я уверен, что могу положиться на вас в этом важном деле.

Том с усердием взялся за то, что получалось у него лучше всего, – управление и планирование, хотя ему еще не доводилось делать это с таким размахом. Новая задача отвлекла его от опасных мыслей о Джоан Ларк, и он обнаружил, что обрел покой и удовлетворение, будучи настроен сделать все как можно лучше, ведь если он справится, на его долю наверняка выпадет что-нибудь получше. С кончиной Генриха VII он лишился должности олмонера, но Генрих VIII оставил его капелланом.

Судя по неистовым приветственным крикам, было совершенно ясно, что кончину покойного короля оплакивали немногие. Том понимал: на месте юного Генриха он чувствовал бы себя ошеломленным, столь оглушительно выражал свою радость народ. Прямолинейная Джоан говорила правду. Генрих VII, может, и принес Англии мир вкупе с хорошим управлением, но его ненавидели как скупердяя и вымогателя. Разница между ним и его наследником не могла быть более разительной.

Однако не будем забывать, рассуждал сам с собой Том, тем временем как показался Тауэр: покойный король создал Англии столь впечатляющую репутацию, что все христианские народы стремились войти в союз с ней. Казна была полна богатств, накопленных за долгие годы, а в этих сокровищах заключались сила и безопасность государства. Том считал, что люди всегда недооценивали величие Генриха VII. Они видели в нем человека мрачного, подозрительного – Бог свидетель, у него имелись на то причины, его трон находился под постоянной угрозой – и не доверяли ему. Они не признавали в короле мудрого основателя прочной династии и защитника мира. Только взгляните, как они радуются его уходу!

Новый король оценил настроение людей и, не теряя времени, дал ему понять, что намерен отойти от непопулярной политики отца. Сегодня он объявил всеобщую амнистию и приказал арестовать ненавистных Эмпсона и Дадли. Их головы упрочат его популярность в народе. Он хотел показать своим подданным, что не позволит министрам заниматься таким злостным вымогательством. Том легко мог представить, как чопорно подожмет король губы, выражая праведное негодование и решимость.

Тауэрский холм запрудила счастливая толпа, все махали руками и выкрикивали благословения новому монарху. Огромная процессия остановилась. Том наблюдал, как вперед вышел констебль Тауэра с подушкой, на которой лежали ключи от крепости, и, преклонив одно колено, преподнес их королю, а тот после этого проехал на коне сквозь огромную Львиную башню во внешний двор Тауэра, где йомены гвардии с трудом сдерживали натиск народа. То же самое повторилось при въезде Генриха в королевский дворец, где собрался двор и парадные апартаменты ломились от публики: все стремились поймать взгляд нового монарха или подать ему прошение. Отныне источником почестей и патронажа был он – он мог по своему хотению возвысить человека или повергнуть его в прах. Головокружительная перспектива для столь молодого человека, особенно такого, который долгое время был отдален от мира и досадовал на это. Том молился: пусть юный монарх пользуется своей властью мудро и не забывает, что хороший правитель дает возможность расти тем, кто может быть ему полезен, и вознаграждает тех, кто способен оказать ему необходимые услуги, как, например, он сам.

Раскланиваясь направо и налево, король двигался сквозь толпу, впереди него шагали йомены гвардии, его личные телохранители. Он взошел на помост, где под роскошным парадным балдахином, расшитым королевскими гербами Англии, стоял трон, и на мгновение замер. Усевшись, Генрих выпрямил спину, упер одну руку в бедро и, вздернув вверх голый подбородок, обратился к собравшимся:

– Милорды, добро пожаловать! Мы благодарим вас за теплые приветствия и желаем, чтобы вы и все люди знали: мы намерены управлять вами мудро и хорошо. Мы любим справедливость и добродетель, а также питаем большую привязанность к ученым мужам, которых всегда будем милостиво принимать при дворе. Знайте, мы не желаем золота, самоцветов и драгоценных металлов, нам нужны добродетель, слава и бессмертие!

Тома эти слова впечатлили. Придворные разразились громом оваций, а юный король зарделся от переполнявших его чувств. Он встал, величественно воздел руку, отвечая на приветствия, после чего удалился. Придворные разошлись. Том нашел свои покои – тесную комнатку в Соляной башне – и распаковал немудреный багаж, думая, что он тоже хорошо начал, так как заручился доверием своего нового повелителя и выполнил важную задачу.

Мечтания о Джоан не оставляли Тома. До сей поры ни одна женщина не завладевала его воображением столь властно, и теперь ему трудно было внимать голосу совести и противиться жажде обладать ею. Дошло до того, что Том стал раздумывать, когда и как ему найти возможность вновь увидеться с Джоан. Осмелится ли он поймать ее на слове и воспользоваться приглашением в Ярмут? И не ошибся ли, решив, что прочел в ее глазах призыв? Однако прямо сейчас негоже ему отсутствовать при дворе. Нужно укрепить свое положение здесь, сделаться незаменимым для короля.

В тот вечер устроили торжественный пир в главном зале Тауэра, и, хотя двор был в трауре, король появился на нем во всем великолепии. Несмотря на молодость, он понимал: дабы в нем видели великого правителя, необходимо выглядеть соответственно и всем своим видом демонстрировать величие. И он был величав. В отличие от отца, ему даже не приходилось предпринимать для этого особых усилий. Гарри от природы был воплощением всех внешних качеств, которыми должно обладать монарху. Больше шести футов ростом, статен, силен, истинный образец мужской красоты, он имел тонкую талию, широкие плечи, светлую кожу и огненно-рыжие волосы, которые отпускал до подбородка и носил прямыми по французской моде. У него было широкое лицо, пронзительные глаза и нос с горбинкой, как у римских императоров. Многие говорили, что Генрих – самый красивый принц, какого они видели. Наш новый Октавий, который, по милости Божьей, восстановит популярность монархии, думал Том, принесет Англии мир и процветание. Казалось, начинается золотой век.

Следующие несколько дней Гарри – именно так Том мысленно называл его по примеру покойного короля, который имел привычку обращаться к сыну по имени, – не давал ему передышки, не делая секрета из того, что энергия и блестящие успехи капеллана вызывают у него восхищение, как и его стремление потрафить желаниям своего нового повелителя. Том дал понять королю: если тот чего-то хочет, то нужно обратиться именно к нему, Тому. Он льстил Гарри, особенно в моменты, когда юный король демонстрировал, что хорошо разбирается в делах, проявлял умение управлять и государственный ум.

– Это Божье благословение – иметь правителя, который поступает мудро, любит справедливость, добрые дела и имеет такую приязнь к ученым людям, – превознося добродетели государя, сказал он как-то раз одному из лордов при выходе из зала Совета в галерею. – Неудивительно, что все королевство торжествует, обретя столь прекрасного короля.

– Аминь, – пробормотал граф Суррей.

Гарри услышал слова Тома и улыбнулся, принимая комплимент как должное. Однако герцог Бекингем и еще один или двое пэров глянули на Тома с презрительной злобой, будто он был грязью у них под ногами. Его это ничуть не задело. Ум превыше крови! Он понимал, что гораздо полезнее королю, чем герцог и его дружки, а потому мог позволить себе не обращать внимания на их враждебность.

– Полагаю, ваша милость, вы поступаете весьма разумно, когда говорите, что не примете никакого решения, не переспав с этим делом, – говорил тем временем Суррей.

Гарри засиял:

– Вы скоро узнаете, милорд, что стоит мне принять решение, и я считаю себя правым, как Богом избранный король.

– Естественно, ведь ваша милость превосходит мудростью всех простых смертных, – заметил Том.

– Клянусь святым Георгием, вы говорите правду! – отозвался Гарри, приобнимая Тома за плечи.

– Сегодня мои советники были в затруднении, – недовольно фыркнув, сказал король и жестом пригласил Тома сесть; они встретились в его кабинете, чтобы обсудить грядущие похороны, но Гарри, похоже, был больше расположен брюзжать. – Отец оставил мне с избытком полную казну.

Это верно. Мало кому из королей довелось начинать свое правление, имея такое внушительное состояние.

– У меня есть масса планов, как потратить это наследство! – Глаза короля засветились. – Я хочу сделать свой двор самым великолепным в христианском мире. И хочу покорить Францию, которая по праву моя. Отец противился этой идее, но я знаю, что могу привести свой народ к победе, и я не позволю, чтобы седобородые старцы из Совета разубеждали меня.

Сердце Тома упало. Меньше всего Англии была нужна война, которая истощит ее ресурсы.

– Ваша милость, – мягко начал он, – ваш отец оставил это королевство сильным, богатым и мирным после десятков лет междоусобных распрей. Зачем тратить деньги на новую войну?

Гарри вперил в него стальной взгляд:

– Вы такой же, как они, Томас. Но когда меня коронуют в Реймсе, я припомню всем вам, как вы пытались отговорить меня. Я больше не потерплю возражений.

Том знал, когда стоит промолчать. Он склонил голову и перешел к обсуждению списка приглашенных на похороны.

Том радовался, что король наконец женился на принцессе Екатерине. Их обвенчали в Гринвиче, церемония была скромная. Приготовления к ней вел сам Том. Через две недели, в Иванов день, юная пара отправилась на коронацию. Тома не пригасили – он этого и не ждал, однако в тот день стоял в Вестминстер-холле и вместе со всеми пал ниц при вступлении в зал короля, который казался сказочным видением в темно-красной мантии, отороченной горностаем. Потом началась толкотня, люди поднимались с колен, чтобы идти с процессией в Вестминстерское аббатство. В момент, когда мимо него проходил Гарри, Том с энтузиазмом сказал Джону Фишеру, епископу Рочестерскому:

– Этот день освящает молодого человека, который является непреходящей славой нашего времени!

– Да, – улыбнулся сухопарый епископ. – Этот день знаменует окончание нашего рабства, он исток нашей свободы и начало радости. Посмотрите, как освобожденный люд с ясными лицами бежит навстречу королю!

Король услышал их, остановился и пожал им обоим руки:

– Благодарю вас.

Тут появилась новая королева, златовласая и прекрасная, в темно-красной мантии. Она улыбалась Гарри, ее глаза, полные любви, сияли, отчего у Тома защемило сердце. Ах, если бы он мог вести параллельную жизнь, в которой они с Джоан были бы вместе! Том с завистью смотрел, как король взял Екатерину за руку и они, предшествуемые знатью в отороченных мехом алых мантиях, вместе направились в Вестминстерское аббатство. Снаружи доносился могучий рев толпы.

Гарри жаждал снискать славу. Том понимал: своими ослепительными выходами на тщательно продуманных церемониях и пышными зрелищами король хочет произвести впечатление на подданных, а постоянной темой его разговоров были планы строительства прекрасных дворцов, где будет явлено миру его королевское великолепие. По желанию Гарри было во всеуслышание провозглашено, что он готов привечать при своем дворе архитекторов, художников, музыкантов, ученых. После этого талантливые люди стекались к нему отовсюду, умножая его престиж.

– Пусть меня называют «ваше величество», как монархов на континенте, – как-то раз сказал Гарри вошедшему в его кабинет Тому, поднимая взгляд от старинного трактата о рыцарстве.

Ну, это вряд ли, решил про себя Том, подозревая, что большинство людей и дальше будут использовать традиционные обращения «ваша милость» или «ваше высочество».

Во многом Гарри был еще незрел и наивен, но образованностью поражал. Он всем сердцем принял учение гуманистов о верховной власти и любил порассуждать на эту тему.

– Совершенный правитель, – заявил он Тому во время прогулки верхом по парку, – должен быть великолепным и щедрым, дарующим добро всем. Он должен устраивать банкеты, праздники, игры и публичные зрелища. И я буду таким, можете на меня положиться! Я постараюсь затмить своих соперников, короля Франции и императора. Люди ждут от меня чудес.

– Я не сомневаюсь, что вы удовлетворите их ожидания, ваша милость. – Том улыбнулся.

– Терпеть не могу сидеть на этих советах, – продолжил Гарри. – Я предпочитаю отдавать часть работы своим министрам, пусть они продумывают детали моей политики, а я буду очень строго их контролировать и держаться своего мнения. И я намерен играть заметную роль в христианском мире. Хочу отвоевать земли своих предков, утраченные во Франции. Они мои по праву! – Он нахмурился и покачал головой. – Советники считают, что я лишь ищу славы. Говорят, у короля Франции больше ресурсов и людей, чем у меня. Но разве это удерживало Генриха Пятого или Черного Принца? Клянусь святым Георгием, им не приходилось спорить со старыми бабами вроде Суррея, которые обливают презрением подвиги этих славных героев! Король Фердинанд – мой союзник, но они считают, что он использует меня, принуждая к участию в своих войнах! Я знаю, что говорят люди: Испания через королеву и ее отца исподтишка рулит Англией. Но я не позволю делать из меня дурака, я сам могу все решать!

Король пришпорил коня.

– У нас с Фердинандом общие интересы в том, что касается завоевания Франции! Франция – его давний враг, и мой тоже. Одержав победу над ней, мы оба укрепимся. Но когда я говорю это своим советникам, они меня не слушают. Томас, я знаю свой народ. Люди жаждут побед, как при Азенкуре. А милорды убеждают меня проявлять терпение. Говорят, мол, не стоит рисковать собой, пока у меня нет наследника.

– Это мудрый совет, сир, – осторожно вставил Том, когда Гарри замолчал, чтобы сделать вдох перед новой тирадой. – Если вы погибнете на поле брани, королевство может вновь погрузиться в пучину гражданской войны, ведь найдется немало желающих заявить права на престол. Я дружески советую вам: подождите, пока у вас появится сын, и тогда уже начинайте свое предприятие против Франции.

Король фыркнул и пробормотал:

– Экая досада! Скорее бы королева родила мне наследника!

Том улыбнулся:

– Сир, я буду молиться, чтобы ваши надежды поскорее исполнились.

В душе он тревожился. Гарри был молод и упрям. Лорды верно говорили. Разумнее подождать, а не бросаться в бой очертя голову, хотя бы для того, чтобы проверить, можно ли доверять этому лису Фердинанду.

Том сидел в просторной комнате, отделанной панелями с резным декором в виде складчатой ткани, которую использовал как кабинет, за массивным дубовым столом у окна с ажурной решеткой, и смотрел на кипу документов, ждавших, когда он уделит им внимание. Гарри, спешивший отправиться на охоту, попросил просмотреть их и представить на его рассмотрение все важные вопросы. Документы поступали в Совет от секретаря. Перебирая бумаги, Том увидел, что, помимо обращения к архиепископу Кентерберийскому с повелением, чтобы тот приказал молиться о благополучии королевы, ближе всего повседневных дел касалось известие о том, что она ждет ребенка. «Быстро сработано», – подумал Том, улыбаясь самому себе, и ощутил знакомый спазм томления по Джоан. Однако улыбка тут же угасла, как только на глаза ему попался лист с пометкой «копия».

Том затаил дыхание. Об этом королю нужно сообщить немедленно.

Услышав о возвращении Гарри, Том сразу поспешил к нему в кабинет, где и застал своего господина за чтением составленного им краткого отчета о делах Совета, и без всяких предисловий начал:

– Ваша милость, мне стало известно, что некоторые советники от вашего имени написали королю Людовику письмо с предложением мира и дружбы. Я полагаю, вам следует знать об этом.

Том протянул королю копию письма.

В процессе чтения по всему лицу Гарри от шеи вверх расползалась краснота.

– Как смеют они присваивать себе мои прерогативы! – прошипел он. – Созовите их!

Король распалял себя до исступления.

– Найдите французского посла! – приказал Тому король, быстро шагая по галерее. – Пригласите его посмотреть турнир сегодня в полдень. Я намерен принять в нем участие и показать свою воинскую удаль.

– Разумно ли это, ваша милость? Вы не должны рисковать собой…

– Вы собираетесь и это мне запретить?! Нет, Томас, я все решил. И позаботьтесь о том, чтобы послу негде было сесть. Пусть почувствует нашу враждебность к его королю. А когда он ощутит на себе, каково это – оказаться в постыдной ситуации у всех на глазах, сделайте так, чтобы ему дали подушку.

– Ваша милость, это будет расценено как оскорбление.

– Чего я и добиваюсь, – мрачно изрек Гарри.

Том кривился, видя, как смущенно мечется французский посол, а придворные потешаются над ним. Он понимал: Гарри хочет добиться от людей обожания и дает им понять, что разделяет их чувства по отношению к заклятому врагу Англии. После поединков, на которых король покрыл себя славой и вышел из них целехоньким, не получив ни царапины, Том подошел к палатке Гарри и наблюдал оттуда, как тот, шествуя вдоль ристалища, переговаривался и шутил со зрителями, хлопал то одного, то другого по плечу или трепал за подбородок какую-нибудь молодку. Да, он знал, как вести себя с толпой, и народ любил его! Казалось, люди видят в нем не человека из этого мира, а существо, сошедшее с небес. Если молодой король не разочарует их, его правление будет успешным.

– Ваша милость, вы для людей скорее приятель, чем король, – сказал Том, когда Гарри приблизился к нему. – Вы понимаете, как важно быть доступным для подданных.

– Я хочу видеть их, и пусть они видят меня, – ответил король. – Пусть приходят в мои дворцы, смотрят на турниры и развлечения. Кроме того, я намерен каждый год объезжать страну и встречаться с теми, кто живет в отдаленных частях моего королевства.

Том замялся, понимая: то, что он собирался сказать, не будет принято благосклонно. Но он долго обдумывал это дело и сознавал его важность.

– Сир, так как королева ждет ребенка и сезон военных кампаний заканчивается в октябре, не лучше ли будет отложить французское предприятие по крайней мере до следующего года? Вам нужно время на подготовку, если вы хотите преуспеть. А к тому моменту у вас уже появится наследник.

– Хм… – Насупив брови, Гарри задумался, потом его лицо прояснилось. – На вас всегда можно положиться, Том, вы даете превосходные рекомендации. Мои советники тоже это знают, они очень высокого мнения о вас.

«Да, – подумал Том, – только новые люди, а не старая аристократия».

– Франции придется подождать, – вздохнул король. – Даст Бог, недолго.

Король с упоением предавался разным забавам, впереди – лето красное, и Том понял, что может ненадолго улизнуть. Джоан постоянно навещала его мысли. Он не мог выкинуть из головы ее образ. Не то чтобы ему этого хотелось, ведь ни одна другая женщина до сих пор не была для него такой особенной. Ее прямота, искренность и острый ум привлекали его не меньше, чем красота. Если бы он был свободен и жил в Ипсвиче, следуя по стопам отца, то настойчиво добивался бы ее руки.

Но он не был свободен. Его связывали обеты, данные Господу, и сан священника. Казалось насмешкой, что карьера, к которой он так страстно стремился всю свою жизнь и которая привела его на нынешнюю вершину успеха, препятствовала обретению того, о чем он не мечтал и не догадывался, что жаждет этого, даже в столь зрелые годы, а именно любви женщины. Однако он снова и снова спрашивал себя: что он может предложить Джоан? Она не похожа на тех шлюх, с которыми он иногда заваливался в постель. Он не может попросить ее отдаться ему… О нет! Так оскорбить ее он не осмелится. В дальнейшем это может помешать ее браку с каким-нибудь мужчиной, который обеспечил бы ей достойную жизнь.

Несмотря на все эти сомнения и колебания, Том обнаружил, что собирает свою старую кожаную суму, надевает дорожное платье для верховой езды, седлает коня и садится на паром, ходивший от Ламбета на другой берег Темзы, а потом мчится в Эссекс, говоря себе – и всем остальным, – что едет навестить родных.

По пути в нем росло осознание еще одной насущной необходимости, которую он в последнее время стал явственно ощущать, – основного человеческого инстинкта, толкающего людей оставлять что-то после себя. Потакая фантазиям, Том позволял своим мыслям бунтовать – представлял детей, каковых мог бы иметь с женщиной вроде Джоан: крепкого мальчика, который пойдет по его стопам, и хотя бы одну милую, жизнерадостную девочку, как две капли воды похожую на мать. И вновь ему приходилось осаживать себя: все дети, какие у него родятся, будут бастардами, не имеющими права унаследовать его обретенное богатство, отвергаемыми обществом. Но он так хотел иметь сына – красивого мальчика, плоть от плоти, кровь от крови своей. На самом деле мальчик этот в мечтах Тома вырастал похожим на короля Гарри, потому как Том начинал испытывать глубокую, почти отеческую привязанность к своему юному повелителю и восхищался им. Тому исполнилось тридцать восемь, он вполне мог бы быть отцом Гарри и чувствовал желание опекать своего юного повелителя. Эти чувства, как понимал Том, и есть любовь. Но собственного сына он любил бы во сто крат сильнее.

Том доехал до Ипсвича, но потом свернул на север. Он не мог устоять перед искушением повидаться с Джоан. Проведя ночь на неуютном постоялом дворе, вынужденный несколько раз спрашивать направление, он наконец отыскал ферму Ларков, приютившуюся на берегу реки Яр, в предместьях города Ярмут. Ферма была ухоженная и, судя по всему, процветала. Спешившись на дворе, Том зацепил поводья за столб изгороди, заглянул в открытую дверь деревянного дома… И там, на кухне с выложенным каменными плитами полом, была Джоан – месила тесто, а рядом с ней стоял противень для выпечки пирогов. Как же мило она выглядела, хотя и была в переднике, а ее прекрасные волосы скрывались под белым чепцом. Разинув рот, Джоан уставилась на Тома.

– Отец Уолси! – воскликнула она.

– Я не мог не заехать, – хрипло проговорил Том, впитывая ее в себя взглядом.

Эта девушка была еще прекраснее, чем представлялась ему в воспоминаниях.

Лицо Джоан порозовело от удовольствия. А ее глаза! О, это было открытое приглашение. Желание заняться с ней любовью вдруг жарко вспыхнуло в нем.

– Простите мое неожиданное появление. – Его голос дрогнул. – Я сам не могу поверить, что приехал, что нахожусь здесь. Молюсь, чтобы не оказалось, будто я истолковал превратно ваше приглашение.

Руки Джоан прекратили мять тесто.

– Вы прочли его верно. Но, поверьте, со мной нечасто случается, чтобы я сделала такое предложение. Я не из тех женщин. – Она пристально взглянула ему в глаза. – Вы, вероятно, считаете меня дерзкой, но у меня просто не хватает терпения соблюдать все эти милые светские правила вежливости. У нас одна жизнь, и нужно прожить ее так, как хочется. Я устала ждать, пока отец подыщет мне мужа. Я хочу жить сейчас!

Том изумился. Значит, он правильно понял ее! Какое счастье! Теперь он знал: поэты правы и любовь с первого взгляда существует.

– Вы считаете меня дерзкой! – Джоан улыбнулась и слегка покраснела. – Девушке не подобает вслух заявлять о своих желаниях!

– Ах, если бы я только мог открыто сказать вам о своих! – выпалил Том, удивляясь самому себе. – Но как же быть с моими обетами и вашей репутацией?

Джоан твердо смотрела на него своими прекрасными глазами:

– Мой брат – образованный человек, и даже он говорит: в Писании ничего не сказано о том, что священник должен хранить целомудрие. Это требование навязано вам разложившейся Церковью. А там, где есть любовь, не может быть греха.

Удивление Тома все возрастало. Он никогда не слышал, чтобы женщина говорила так свободно, так смело или высказывала столь противоречивые мнения. Под ее взглядом он таял, а когда вновь обрел способность говорить, голос его звучал хрипло:

– Тогда знайте, под этой рясой скрывается мужчина, который теперь жалеет, что стал священником. Я обычный человек: люблю танцевать, охотиться и веселиться, ценю прекрасных дев.

– Не будь вы священником, отец Уолси, я бы поощряла ваши ухаживания. – И снова в ее шутке прозвучала неподдельная искренность.

Том понял, что она говорит всерьез.

– И я бы не оставлял их, – сказал он, двумя широкими шагами пересек разделявшее их пространство и заключил Джоан в объятия.

Она подняла лицо для поцелуя, и Том склонился к ее губам. Как же приятен был их вкус! Он почувствовал, как затвердел его член, прижатый к ее переднику, а когда наконец сумел отстраниться, взглянул на нее в изумлении. Таких ощущений он не испытывал никогда.

– Не понимаю, что на меня нашло, – произнес Том, не зная, что еще сказать.

– Думаю, тут не в чем сомневаться! – Джоан улыбнулась.

– Я беспрестанно думал о вас. И давно хотел приехать к вам, но обязанности при дворе не позволяли мне сделать это.

– Не важно. Теперь вы здесь. И от этого у меня легко на сердце. – Она снова поцеловала его, на этот раз игриво.

– Ваш отец, ваши братья… Они дома? Я скажу, что заехал по приглашению вашего брата и должен еще на обратном пути повидаться со своими родными в Ипсвиче. – Том ощутил, как унизила его эта ложь.

– Давайте прямо сейчас не будем думать о вашем возвращении, – сказала Джоан. – Мой отец в поле. Он вернется на закате. И если я не испеку этот пирог, отругает меня. – Она высвободилась из рук Тома и повернулась к столу. – На сколько вы останетесь?

– Это скорее зависит от вас, – с замирающим сердцем ответил Том.

– Оставайтесь, сколько вам захочется, – почти беззаботно сказала Джоан, перенесла пласт теста на противень и подрезала его по краям, затем отложила нож и взглянула на Тома.

Ее глаза сказали ему все, что он хотел знать.

Питер Ларк был человек живой и общительный, краснощекий, с огрубевшей от долгого пребывания на воздухе кожей. Он тепло приветствовал Тома и усадил его рядом с собой за обедом. Пирог получился отменный, но кусок не лез Тому в горло. Он слишком хорошо ощущал присутствие Джоан, сидевшей чуть дальше за столом вместе с братьями, и был полон мыслей о том, что сказал бы ее отец, если бы знал истинную причину появления Тома здесь.

– Хорошо, что вы заехали к нам, хотя вам и пришлось сделать немалый крюк, – сказал Питер Ларк.

– Это было нетрудно, – улыбнулся Том.

– А наш юный король, как вы находите его?

– Я под большим впечатлением, – отозвался Том.

– Льстец! – бросила ему Джоан.

– Вовсе нет! – запротестовал он. – Король действительно незауряден. И в будущем, не сомневаюсь, весь мир заговорит о нем. А я горжусь тем, что служу ему.

Пока хозяева забрасывали Тома вопросами о короле и дворе, он вдруг забеспокоился: а что сказал бы Гарри, если бы обнаружил, что его капеллан вступил в незаконную любовную связь? Том весьма отчетливо представил чопорно поджатые губы короля, выражающего неодобрение. О Боже, во что он собирается ввязаться?! И все же, бросая украдкой взгляды на Джоан, которая подавала консервированную айву с добрыми порциями густого желтого крема, Том опасался, что не сможет устоять.

Кровать-шкаф[10] в мансарде под крышей дома оказалась очень удобной. Джоан застелила постель чистыми простынями, положила шерстяное одеяло и пухлый валик в изголовье. Том задул свечу, забрался внутрь и лежал, размышляя, как ему быть дальше. Он совершенно потерялся, и пути назад нет. Тело оставалось глухим к голосу совести. Желание бушевало в нем.

Дом затих. Ларки уходили на покой рано, чтобы встать с зарей. Где-то вдалеке раздавалось уханье совы. Затем послышался тишайший скрип, и дверь распахнулась. Джоан проскользнула внутрь, бесшумно прикрыв за собой дверь. Том не задернул шторы на окне, и серебристый луч лунного света высветил ее стройную фигурку в тонкой белой сорочке. Волосы Джоан рассыпались по спине. Ничего прекраснее Том в жизни не видел, он не мог произнести ни слова, страстное желание душило его.

Джоан подошла к нему на цыпочках, приложив палец к губам. Он раскрыл объятия, и она прильнула к нему, уютно устроившись рядом. Том поцеловал ее, просунул язык ей в рот, и она с жаром ответила.

– Никогда еще я не испытывала таких чувств ни к одному мужчине, – прошептала Джоан.

– И я никогда еще не хотел так ни одну женщину, – ответил Том. – Кажется невероятным, что мы можем питать такие чувства при столь непродолжительном знакомстве. До сих пор я вообще не верил в любовь с первого взгляда.

– Вы говорите о любви, господин Уолси?

– Том, прошу вас, мистрис Джоан! И да, я говорю о любви. Я знаю, что это такое. – Том снова сгреб Джоан в объятия, отметая прочь все опасения.

– Да, – поддержала его Джоан. – Когда знаешь, места для сомнений не остается. – В ее глазах стояли слезы радости.

Тома пронзила мука.

– Лучше бы я не делал этого, зачем использовать вас? Это эгоизм. Я священник, и на двадцать лет старше вас. Мне нечего вам предложить.

– Вы можете предложить себя, – просто ответила Джоан. – Мне дела нет до того, что вы священник и сколько вам лет. Вам бы познакомиться с нашим викарием: у его экономки, как он ее называет, шестеро детей от него. И он такой не один. Для мужчины противоестественно сохранять целомудрие. Церковь не должна предъявлять к вам таких требований.

Том вновь подивился ее прямоте.

– Но общество тем не менее судит и порицает, – возразил Том. – И люди перемывают нам кости.

– Пускай! – Джоан щелкнула пальцами, вывернулась из его рук и встала на колени на постели. – Это невежды, которые ничего не смыслят. Значение в этой жизни, Томас Уолси, имеют только любовь и отношения между людьми. Я исполняю заповеди. И не припоминаю, чтобы там что-то говорилось о безбрачии!

– Тише, – выдохнул Том. – Это почти ересь.

– Здесь, мой дорогой, мы открыто выражаем свои мнения. Никто нас не слышит. Мой отец держится таких же взглядов, что и мы с Томасом.

– Но они не позволили бы мне скомпрометировать вашу репутацию.

– Не думаю. – Джоан улыбнулась. – Отец амбициозен. Он много слышал о вас от Томаса. Вероятно, он посчитает, что может как-то выгадать, если вы, как вам угодно выражаться, скомпрометируете мою репутацию.

Том покачал головой:

– Нельзя так, как бы ни относился к этому ваш отец и на что бы он ни надеялся.

– Тогда почему вы здесь? – с вызовом спросила Джоан, и ее голубые глаза сверкнули.

– Потому что не могу оставаться вдали от вас, – ответил Том. – Потому что меня охватило какое-то безумие.

– Любовь – это дар Божий, – ответила Джоан, беря его руки в свои.

– А похоть – работа дьявола, – отозвался Том и услышал дрожь в своем голосе.

– Что ж, вы можете уехать прямо сейчас, если не готовы с благодарностью принять дар Господа! – Джоан принялась вылезать из постели.

Том притянул ее обратно, чувствуя себя неопытным юнцом, а не видавшим виды церковником, каким почитал себя до сего дня.

Вдруг он решился:

– Я хочу остаться.

Когда на рассвете Джоан ушла, они не успели насладиться друг другом по-настоящему, а бо́льшую часть ночи пролежали без сна, крепко обнявшись, бормоча слова любви и исследуя тела друг друга. Том очень хотел сделать Джоан целиком своей, но отягощенное укорами свести сознание не позволяло ему этого.

За завтраком он старался не встречаться глазами с Джоан, чтобы не выдать себя перед ее мужской родней. Ему было стыдно. Отец Джоан явно держался высокого мнения о нем, а он, находясь под его кровом, обманул его доверие. Однако Том заглушил в себе эти мысли, они не должны марать отношения с Джоан.

В доме Ларков он провел три дня, и каждую ночь Джоан приходила к нему в постель. Однако он по-прежнему держал свое желание в узде. Это было чистое благословение – просто обнимать ее, ласкать и разговаривать с ней. Том был почти уверен, что Питер Ларк и его сыновья не догадываются о происходящем. Тем не менее его угнетало чувство вины. Как ни крути, его поведение сочли бы предосудительным. Но Джоан ничего не желала слушать.

– Что плохого, если двое людей любят друг друга? – успокаивала она Тома, прижимаясь к нему всем телом. – Перестаньте терзать себя. Я ни о чем не переживаю, и вам не стоит.

Разумеется, Том охотно прислушивался к ее словам. Только в холодном свете дня угрызения совести вновь всплывали на поверхность.

– Вам обязательно возвращаться так скоро? – спросила Джоан, садясь в постели; длинные локоны прикрывали ее груди.

– Да, хотя мне совсем не хочется. – Том вздохнул. – Я бы остался здесь навсегда, если бы мог. Но долг зовет. Король ждет меня.

Он неохотно упаковал свои вещи, понимая, что будет скучать по этому мирному уголку, теплу и доброте, которыми его здесь одарили. Но главное, ему было невыносимо расставаться с Джоан.

– Приезжайте еще, – сказал Питер Ларк, протягивая руку, когда они стояли у колоды для посадки на лошадей. – Вам здесь всегда рады, отец Уолси.

– Я приеду, – ответил Том, не смея взглянуть на Джоан. – Спасибо вам всем за гостеприимство.

Он сел на коня, пришпорил его и направился к воротам. За спиной раздалось хлюпанье чьих-то шагов по жидкой грязи. Том оглянулся – за ним бежала Джоан.

– Вы забыли это! – крикнула она, подавая ему завернутый в тряпицу теплый пирог. – Я испекла его для вас на обед. И вот еще яблоко.

Том остановил коня, и Джоан протянула ему снедь. Их пальцы соприкоснулись.

– Храни вас Господь! – тихо проговорила Джоан и повернула назад, к ожидавшим ее отцу и братьям, Том не успел поблагодарить ее.

– Я от души рад видеть вас, Томас, – сияя улыбкой, произнес король, поднимаясь из-за стола. – Мне не хватало вашей поддержки и советов. Надеюсь, с вашими родными все хорошо?

– Благодарю вас, ваша милость. Они все здоровы. – Он вообще не виделся с ними.

Гарри хлопнул его по спине:

– Вот и отлично! У меня приятная новость: епископ Фокс рекомендовал вновь назначить вас олмонером и дать вам место в Тайном совете, с чем я полностью согласен!

Том зарделся от удовольствия:

– Не могу выразить, как я благодарен вашей милости! Мое единственное желание – служить вам.

Про себя он радовался этой блестящей возможности обрести еще больше власти, оказывать влияние на самом высоком уровне, завоевать уважение и расположение короля. От такой перспективы голова шла кругом. Как мог он предаваться мечтаниям, которые ставили под угрозу открывавшееся впереди блестящее будущее?

– Пойдемте со мной, Томас, – пригласил король и стал спускаться по винтовой лестнице в свой личный сад. – Я намерен ввести в Совет тех, кто сочувствует моим взглядам. Фокс и Уорхэм – хорошие люди, мудрые и опытные, но слишком осторожные и консервативные, к тому же они ожидают, что я буду похож на своего отца. Но я другой. Осторожностью и предусмотрительностью не одержишь великих побед! Мне так наскучило сидеть там и выслушивать их поучения! Это пустая трата времени, я бы лучше охотился или сражался на турнирах.

Том улучил момент:

– Ваша милость, вы знаете, что можете переложить на мои плечи ношу государственных дел, которые находите обременительными.

Он уже представлял себя невидимой силой, скрывающейся позади трона, пока его юный властелин скачет на ристалище, планирует славные, но утопические кампании, развлекается на пирах и пишет любовные песни. В этот сценарий как-то смутно вписывалась фигура Джоан, но как именно, Том не мог представить точнее.

– Ах, Томас, мне повезло иметь такого замечательного слугу, – сказал Гарри, размашисто шагая между цветочными клумбами. – Мне не терпится увидеть, как вы проявите себя в Совете.

– С нетерпением жду момента, когда смогу оказаться полезным вашей милости, – смиренно произнес Том.

А в душе он ликовал. И все же, пока он шел за королем к набережной реки, его донимали мысли о Джоан. Трудно же ему теперь будет изыскивать время на визиты в Ярмут, раз он стал тайным советником. Ладно, он подумает об этом позже. Решение отыщется; при столкновении с проблемами он всегда находил выход. И пусть ничто не омрачает ему этот день триумфа.

В Тайный совет Том вошел как утка в воду. Некоторые советники, в основном люди, как и он, скромного происхождения, встретили его приветливо. Аристократы, как и прежде, поглядывали свысока. Тома это не волновало. Он знал, что умом и предприимчивостью ничуть им не уступает. Вообще, он мог бы вязать из них узлы, если бы посчитал это необходимым. А когда речь заходила о делах действительно важных, использовал свое остроумие и красноречие, чтобы убедить всех сидевших за столом следовать его совету.

Иногда Том чувствовал, что руководит собранием. Тем не менее ему не перечили; его мнению внимали даже Фокс и Уорхэм. Прошло совсем немного времени, а Тома уже просили выступать представителем Совета у короля по всем вопросам. Так как Гарри редко присутствовал на заседаниях – у него были дела поинтереснее, – от Тома требовался краткий отчет обо всем, что происходило на каждом. Выслушав его, король отдавал приказы или распоряжался, как следует поступать в тех или иных случаях.

– Вы их слегка встряхнули, – сказал он Тому однажды утром, когда они покинули совещание в зале Совета, где король председательствовал, что случалось нечасто. – Именно это им и нужно. Я знаю, что могу положиться на вас. Вы добьетесь, чтобы они поступали так, как я хочу! Вы честнее всех моих советников, и ни один из них не способен так быстро и эффективно исполнять мою волю и удовлетворять мои желания.

Теперь Том находился при короле ежедневно. Гарри не делал секрета из своей искренней привязанности к ближайшему помощнику, называл Тома другом и прогуливался с ним, обняв рукой за плечи. Любовь короля очень радовала Тома, он смотрел на этого блестящего юношу почти как на сына. С каждым днем любил его все сильнее, и когда работал как раб, чтобы доставить ему удовольствие, то делал это не только ради дальнейшего продвижения.

Однажды Гарри снял с пальца перстень с камеей и протянул его Тому со словами:

– Я буду присылать вам этот знак всякий раз, когда мне понадобится заверить вас, что конфиденциальное распоряжение исходит лично от меня, а не от какого-нибудь писца или посредника. Пусть это служит явным символом моего доверия к вам.

Том был очень горд.

Придворные взяли это на заметку, и вскоре Тома уже осаждали искатели патронажа и просители, желавшие, чтобы он уговорил короля оказать им какие-нибудь милости или как-то отметить их. За получение привилегий таким образом клиенты были готовы хорошо платить. Некоторые советники, недовольные оказываемым ему вниманием, завистливо косились на Тома, особенно когда видели, что из всех них король всегда оставляет рядом с собой только его. Гарри не скрывал, что высоко ценит своего олмонера и считает его весьма одаренным человеком.

Бекингем без стеснения высказывал недовольство. Однажды после полудня Том вошел в зал Совета в тот момент, когда герцог разглагольствовал перед группой лордов:

– Он лишил нас привычных милостей. Король сообщает обо всех своих желаниях и распоряжениях только Уолси. Сыну мясника!

Том улыбнулся ему:

– Добрый день, милорд. Уверяю вас, я забочусь лишь об одном – удовлетворить короля. Он молод и полон сил, расположен к забавам и развлечениям, ему хочется потакать своим желаниям и аппетитам, а не утруждать себя делами своего королевства. Я лишь стараюсь по мере сил снять с его плеч обременительную ношу всевозможных забот, чтобы у него появилось время предаваться любимым занятиям. По его велению и поручению я пытаюсь проследить, чтобы все вопросы решались быстро и эффективно.

Герцог хмыкнул и занял свое место, пробурчав себе под нос:

– Сдается мне, господа, тут пахнуло скотобойней.

Том пропустил это мимо ушей. Герцог не стоил того, чтобы попадаться в его силки.

Глядя во все глаза на Томаса Ларка, Том не мог поверить своим ушам – и своему счастью.

– Вы везете Джоан ко двору? – переспросил он.

– Да, – подтвердил Ларк, явно не замечая внутреннего волнения своего друга. – В прошлый мой приезд она расспрашивала меня о дворе, и я подумал, ей будет интересно увидеть представление, которое устроят на следующей неделе. Джоан с нетерпением ждет этого!

Том принялся считать дни, часы и минуты. Он жаждал снова обнять свою любимую и не сомневался: она тоже томительно ждет встречи с ним. Затеяла ли Джоан эту поездку с целью увидеться с ним? Его это не удивило бы.

Белый зал Вестминстера был до отказа набит людьми, жадными до зрелища. В дальнем конце зала стоял на помосте пустой трон. Придворные заняли скамьи вдоль стен или толпились позади них, простой народ заполнил все свободное пространство перед проходом, отделенным от основной части зала резной перегородкой. В центре просторного зала помещался бутафорский холм из папье-маше с натуральными деревьями и цветами. Вокруг него сидели и болтали о чем-то фрейлины с распущенными волосами, одетые в воздушные белые платья с золотыми поясами. Вверху, на галерее, менестрели тихо бренчали на своих инструментах. Зал дышал ожиданием.

Сидя сбоку, Том обыскивал взглядом всех вновь прибывающих – не Джоан ли это? И вот она появилась, очень привлекательная, в черном платье с низким вырезом, которое выгодно подчеркивало изящные формы тонкой фигурки. Темные волосы струились по плечам, а на шее висел красивый золотой крестик. Ее простой наряд разительно отличался от роскошных платьев придворных дам.

Джоан опиралась на руку брата и с интересом оглядывалась вокруг. Том поспешил приветствовать их, и, когда Джоан встретилась с ним взглядом, у него перехватило дыхание.

– Какая радость! – лучась улыбкой, воскликнул Том. – Позвольте мне найти место, откуда будет хорошо видно представление.

На скамьях мест не осталось, поэтому они втроем встали у завешенной шпалерой стены. Том остро ощущал присутствие рядом Джоан. Он потихоньку нащупал и пожал ее руку. Она ответила тем же.

Ему было трудно сосредоточиться на живой картине. Хотелось только одного – остаться наедине с любимой. Он вспоминал мягкость ее тела, как оно отзывалось на его прикосновения, и вновь хотел познать эту радость. Однако Джоан, судя по всему, увлеклась разворачивавшимся перед ее глазами действом и аплодировала вместе со всеми, глядя, как группа молодых мужчин в масках устроила шутливое побоище, а потом юные леди танцевали с победителями. Джоан радостно вскрикнула, когда маски были сняты и под одной из них оказался король.

– Он действительно красив, как о нем говорят, – заметила она.

– Он чудо! – произнес Том, ощутив укол ревности к Гарри, которому безо всяких усилий удавалось привлекать внимание женщин, даже таких рассудительных и не склонных впадать в иллюзии, как Джоан.

Сам Том красавцем никогда не был, да и юность его давно миновала. Он принялся уныло размышлять: что Джоан нашла в нем? Может, ее привлекали его положение и перспективы? Господи, лишь бы не одно это!

После представления масок подали крепкое вино со специями, а потом начались игры: в «жмурки», «ручеек», «прятки». Когда распорядитель пира объявил, что в прятки можно играть по всему нижнему этажу дворца, Том ухватился за эту возможность.

– Позвольте я покажу вам отличное укромное местечко, – предложил он и взял Джоан за руку.

Она, раскрасневшаяся от жары и вина, со смехом позволила ему увлечь себя в прохладу галереи, а оттуда – в кроличий лабиринт комнат, выходивших окнами на реку.

– Куда вы меня ведете? – хихикая, спросила Джоан.

– Туда, где мы сможем побыть одни! – ответил Том и затащил ее в каморку, служившую ему кабинетом, закрыл дверь, задвинул засов и заключил Джоан в объятия. – Боже милостивый, как я ждал этого! – выдохнул он, жадно целуя ее.

– И я! – прошептала Джоан. – О Том…

Он почувствовал в ней перемену, понял, что она не устоит перед ним, и сам на этот раз был не готов сопротивляться искушению. Он уложил ее на стол, пожирая ртом и борясь с юбками. А она, заражаясь его страстью, задрала их и открылась ему. Потеряв контроль над собой, он вошел в нее. Это было не то быстрое облегчение, какое он испытывал с другими женщинами, но настоящий взрыв радости.

Потом они привели себя в порядок. Том удивлялся, почему он не испытывает стыда? А чего стыдиться? Мужчина и женщина созданы для такого благословения. И что плохого они сделали?

– Я люблю вас, – сказал Том.

Он произнес это в пылу страстного соединения плоти, а теперь, совладав с собой, хотел подтвердить, что это правда.

– Я тоже люблю вас, Томас Уолси. – Джоан улыбнулась. – Но нам нужно возвращаться. Брат будет искать меня.

– Прежде чем мы вернемся, – Том сжал ее руку, – знайте, что я снова отыщу вас и придумаю какой-нибудь способ, чтобы мы были вместе. Клянусь!

– Я была бы очень этому рада, – ответила Джоан, и ее глаза засияли.

Они поспешили обратно в зал. К облегчению Тома, игра еще продолжалась, галереи и комнаты кишели людьми, искавшими друг друга. Ларка они нашли сидящим на скамье и увлеченным беседой с несколькими придворными.

– А вот и вы. – Он улыбнулся.

– Я потерялась! – сказала Джоан. – Том спас меня.

– Терпеть не могу бумажную работу, – проворчал Гарри, с тоской глядя в окно своего кабинета. – Писать мне трудно и утомительно.

Тома занимали эротические мысли о Джоан – она уехала домой, оставив его в томлении, – а потому он неохотно заставил себя вернуться в настоящее, сердце у него упало. Короля приходилось буквально заставлять писать письма.

– Не соблаговолит ли ваша милость написать записку королеве шотландцев?

– Это обязательно? – брюзгливо спросил Гарри.

– Она ваша сестра, сир, а женщин нужно радовать.

Том нередко удивлялся, как это король, будучи человеком весьма ученым, не любит прикладывать перо к бумаге? Даже сейчас Гарри продолжал учиться. Некоторые называли его универсальным гением. На его столе лежали труды Дунса Скота, Фомы Аквинского и Отцов Церкви. Том рекомендовал Гарри прочесть их и был тронут, заметив, что его совет принят.

– Хорошо, – согласился Гарри.

Глядя на короля, Том просиял:

– А теперь, сир, я хотел бы рассказать вам, что случилось сегодня в Совете. А потом вы, может быть, соблаговолите выразить ваше мнение и соизволение, дабы я знал, как поступить.

Том быстро ознакомил короля со сделанными на заседании заметками и предложениями, которые желал обсудить, на каждое Гарри ответил согласным кивком.

– Одобрено, – произнес он, приняв на удивление довольный вид; еще бы, ведь ему удалось так быстро расправиться с делами. – Теперь я свободен?

– Разумеется, ваша милость.

– Вот бы все мои советники были такими, как вы. – Гарри рылся в шкафу, полном мячей, собачьих поводков, стрел и мечей. – Они вечно надоедают мне просьбами, чтобы я сидел на их скучных дебатах, а мне это совсем не нравится, но у меня есть вы. – Он выглядел как кот, которому дали огромную рыбину.

Том покачал головой. Лордам следовало быть умнее; нужно понимать, что их король ненавидит, когда его побуждают делать что-либо против его королевской воли. Сам Том об этом никогда не забывал. Ну и глупы же они, если считают, что после их увещеваний Гарри оставит свои развлечения и займется делами государства.

– Вашей милости ни к чему постоянно присутствовать в Совете, – сказал Том.

– И вы снова напоминаете мне, сколько у меня причин любить вас, – ответил на это король.

Скоро стало ясно, что, сделавшись незаменимым для короля, Том получил в свои руки все бразды правления. В его власти было предлагать решения, которые он считал наилучшими. Кто теперь пользовался бо́льшими милостями, чем главный олмонер? К кому обращались просители, как не к нему? Какой бы он ни дал совет, что бы ни порекомендовал, все исполнялось. Когда Том попросил пост при дворе для своего брата, Гарри с готовностью согласился и назначил Уильяма джентльменом личных покоев короля, оказав ему великую честь.

Том заикнулся бы при случае и о достойном браке для своей сестры Бесс, но та болела, часто лежала в лихорадке, и он опасался, что, может статься, вообще больше не увидит ее. Так трудно было урвать время, чтобы выбраться домой! Требования и нужды короля всегда стояли на первом месте. Том обещал себе, что попытается доехать до Ипсвича как можно скорее, если не до Ярмута, чтобы утолить свою постоянную тоску по Джоан. Вот если бы нашелся повод для ее нового приезда в Лондон…

Том опустился на колени перед своим повелителем, который наклонился, чтобы возложить на него знаки отличия ордена Подвязки, главнейшего рыцарского ордена Англии. Был День святого Георгия, и они находились в Виндзоре, где проходили первые при новом монархе настоящие торжества в честь Дня Подвязки. В прошлом году праздник омрачила кончина короля.

Том встал и поклонился, потом занял свое место среди других рыцарей на хорах часовни Святого Георгия. Некоторые из них смотрели на него с откровенным, нескрываемым возмущением. Сын мясника! Наверное, так они думали, ревнуя к тому, что в их привилегированный круг вторгся человек столь низкого происхождения. Том уже начал привыкать к такому отношению и не позволял себе переживать по этому поводу. Если король любит его и желает вознаградить за упорный труд, почему он, Том, должен стесняться этого? К тому же у него имелись и более важные темы для раздумий.

Пока Том шел с процессией в Зал святого Георгия, облаченный в синюю бархатную орденскую мантию и с трепетавшим на апрельском ветру страусиным пером на шапке, мысли его были беспокойны. Во время церемонии посвящения он пытался успокоить бушевавшую в душе бурю, чтобы ничто не омрачало этот торжественный день, но теперь смятение вновь охватило его.

Джоан ждала ребенка. Его ребенка. Ларк сообщил ему, что сестра поделилась с ним новостью, когда он приехал в Ярмут. Том ожидал, что Ларк разозлится и станет порицать его, но тот не дал воли чувствам.

– Сперва я был потрясен, – сказал он, – но потом она призналась, что сама добивалась, заявила, что ей дела нет до всяких условностей и она ничуть не винит вас.

Том весь дрожал, дикие мысли о возможности как-то освободиться от данных обетов носились у него в голове.

– С тех пор я мучаюсь угрызениями совести за то, что воспользовался ее слабостью, – признался он. – Я хотел бы поступить с ней по чести. Нарушив обет, данный Господу, я совершил ужасный проступок, а кроме того, нанес оскорбление вашей семье и скомпрометировал репутацию Джоан. Винить во всем нужно только меня. Но как я могу исправить дело? Если бы я не был посвящен в духовный сан, то женился бы на ней без колебаний. Я люблю ее.

– Вы не можете жениться на ней, но можете поддерживать ее и свести к минимуму трудности, с которыми она столкнется, – с оттенком строгости в голосе заявил Томас Ларк.

– Конечно, я так и поступлю, – твердо пообещал Том. – Я не беден, как вам хорошо известно. И хочу сделать все, что в моих силах, для нее и для ребенка.

Теперь, когда первое потрясение прошло, Том испытывал восторг от перспективы стать отцом и рисовал себе крепкого малыша, очень похожего на короля Гарри. Но эта фантазия имела привкус горечи. Было до слез жаль, что он никогда не сможет открыто признать своего отпрыска.

– А что ваш отец? – робко спросил Том. – Он будет жаждать моей крови.

– Мой отец – прагматичный человек, к тому же с амбициями. – Томас вздохнул. – Он уже сообразил, что вы можете сделать для Джоан гораздо больше любого другого мужчины, за кого она бы ни вышла. И вы схожего происхождения. Мне тоже хотелось бы, чтобы вы были вольны взять в жены мою сестру, но я не сомневаюсь, вы позаботитесь о ней, и она не пропадет.

– Никогда! – клятвенно заверил его Том.

Однако теперь он мучительно размышлял о том, как может поддержать ее, за исключением отправки денег, и, что еще важнее, можно ли устроить так, чтобы они были вместе. Разделявшее их расстояние казалось таким огромным, что Джоан с тем же успехом могла бы жить на луне. Том не хотел быть вдали от нее сейчас – он должен находиться рядом, когда она родит, чтобы сразу узнать, благополучно ли прошли роды. Невыносимо думать, что он не увидит, как растет его сын. У мальчика должны быть и мать, и отец.

Кто-то мог бы сказать, что в такой ситуации правильнее было бы оставить Джоан, пускай бы она вышла замуж за человека, который спасет ее репутацию и даст ребенку свое имя. У Тома теперь хватало денег, чтобы заинтересовать подобным предложением какого-нибудь мужчину, но он не мог заставить себя даже подумать об этом. Мысль о том, что Джоан окажется в руках другого мужчины, которого его сын станет называть отцом, была для него проклятием. Хотя если Джоан сама этого захочет, он согласится, пусть это и убьет его. Однако Джоан отвергла такой вариант, сказав, что единственный мужчина, который ей интересен, – это Том. Она тоже знала, что Господь предназначил их друг для друга.

Ну и где же они могли бы быть вместе? Поселить любовницу в своих покоях при дворе Том не осмеливался. Король, который гордился своей добродетелью, такого не одобрит, ведь это плохо скажется на нем самом. Более того, заводить разговор на подобную тему сейчас было совсем не ко времени: королева на днях родила мертвую девочку. Гарри был убит горем, все его надежды, что она подарит ему сына и наследника, отодвинулись на неопределенный срок, и теперь все избегали упоминать при нем о детях или о беременных. А если Том купит для Джоан дом в Лондоне, у Гарри тоже найдется что сказать на этот счет. Утаить что-либо при дворе, который кишел слухами и сплетниками, крайне трудно.

Однако именно король сам невольно пришел к нему на помощь.

– Мой друг, у меня есть для вас прекрасный дом, – сказал он одним солнечным майским днем, когда они перед обедом заканчивали утренние дела. – Это старый дом священника церкви Святой Бригитты на Флит-стрит. Мой отец отдал его в аренду сэру Ричарду Эмпсону.

Эмпсон вместе с Эдмундом Дадли сидел в Тауэре, приговоренный к смерти, и собственность обоих объявили отошедшей короне.

– На оставшийся срок я передаю аренду вам, – продолжил король. – Это роскошное жилище с фруктовым садом и огородами. Вы заслужили это, Томас. Мне хочется, чтобы он был вашим. – Гарри протянул Тому связку висевших на цепочке ключей и патент, подтверждающий дар. – Осталось еще пять лет аренды.

– Сир, не знаю, что и сказать, – запинаясь, пролепетал ошеломленный Том. – Я никогда даже не мечтал иметь такой дом. Не могу выразить, как я вам благодарен.

– Не стоит, Томас. – Гарри сиял улыбкой. – Это я должен быть благодарен вам за все, что вы для меня делаете. Ни один король еще не имел такого неутомимого слуги.

Отказавшись от обеда, Том отправился на барке к монастырю Блэкфрайерс и сошел на берег при слиянии реки Флит с Темзой. Там находилась его новая резиденция, величаво возвышавшаяся над садом, который спускался к реке. Сюда, по чудесному стечению обстоятельств, он мог привезти Джоан и растить здесь их дитя. Сохранить все в тайне не составит труда.

Опрометью пробежавшись по дому, Том остался доволен просторным залом и прекрасной обстановкой комнат, которая осталась на своих местах. Спешно вернувшись в Вестминстер, он сразу написал Джоан, сообщил о выпавшей им удаче и попросил ее как можно скорее приехать в Лондон. В письмо он вложил деньги на поездку, с тем чтобы один из братьев сопровождал ее. После этого Том постарался сосредоточиться на своих дневных задачах. Если Господь позволит, Джоан очень скоро будет здесь, и они соединятся навсегда. Кто-то назовет это жизнью во грехе, но может ли грех делать человека столь восторженно счастливым? Рядом с Джоан он станет лучше, его жизнь заиграет новыми красками, наполнится событиями, чувствами и впечатлениями. Что в этом плохого?

Но затем Тома начали одолевать сомнения. Вдруг Джоан решит, что жизнь, которую он предлагает, не для нее? А если она приедет, как он сохранит ее существование в секрете? Со слуг можно взять клятву хранить тайну, но всем известно, что они завзятые сплетники. Разве что… у него есть несколько человек, которые не проболтаются, они станут защитой от остальных. Осмотрительность будет его девизом. Придется объяснить Джоан, что они не должны выражать привязанность друг к другу в присутствии слуг и ей нельзя показываться при посетителях. Другие церковники содержат любовниц, он-то чем хуже?

Джоан приехала! Том ждал ее, стоя в зале своего нового дома и сгорая от нетерпения. Ему хотелось увидеть лицо любимой, когда она поймет, в какой роскоши теперь будет жить, увидит купленные им прекрасные новые гобелены, посуду и оловянный кувшин, выставленные на массивном буфете. Но когда Джоан сошла с конных носилок и почти бегом кинулась в его объятия, Том понял, что все это не имеет значения: главное сокровище, которое он имел в этом мире, сейчас глядит на него снизу вверх, а сотворенная ими жизнь шевелится под выпуклостью ее живота между ними.

– Дорогой Том, как я скучала по вам! – выдохнула Джоан. – Кажется, мы не были вместе целую вечность. А это? Боже мой! – Она отстранилась и с удивлением огляделась. – Я не знаю, что сказать. Мне и во сне не снилось…

– Добро пожаловать в приют Святой Бригитты, ваш собственный дом, моя милая, – сказал Том, не в силах оторвать от нее глаз. – Я так ждал этого момента, когда мы по-настоящему будем вместе. И вот мы здесь.

Обняв Джоан за плечи, Том подвел ее к двум креслам с высокой спинкой, стоявшим у стола на помосте, и приказал одному из слуг принести вина и маленькие пирожные, которые заготовил к приезду своей возлюбленной.

– На ужин нам жарят добрый кусок говядины, – сообщил он, – а пока подкрепитесь после долгой поездки. Потом я покажу вам дом, и вы сможете отдохнуть.

Джоан дом понравился. Она удивленно оглядывалась, и ее восторгам – как тут прекрасно! – не было конца.

– Не могу поверить, что буду жить здесь!

Они поднялись по лестнице. В спальне Джоан провела пальцами по узорчатой резьбе, пощупала дамастовые шторы и покрывало на огромной дубовой кровати с балдахином, которую Том купил для них.

– Тут я чувствую себя королевой.

– Но, моя дорогая, я не могу рисковать, чтобы мои слуги-мужчины обнаружили вас здесь, – сказал Том, ненавидя себя за то, что разочаровывает ее. – Ваша комната находится наверху, туда ведет вот эта потайная лестница.

Он отдернул штору и повел Джоан на верхний этаж, где для нее была приготовлена очень милая спальня с небольшой кроватью с балдахином и занавесками, расшитыми цветами. У противоположной стены располагался каменный очаг, по бокам от него стояли кресла с высокой спинкой.

– Я буду приходить сюда к вам, – сказал Том.

Джоан улыбнулась:

– Прекрасно!

Том открыл маленькую дверь в углу.

– Я подумал, что эта комната будет служить детской. – Они вошли в просторный покой, отделанный деревянными панелями. – Мой управляющий закажет колыбель и необходимую мебель, найдет кормилицу и нянек.

– Хорошо, что у вас есть управляющий, а то я не смогу быть исправной хозяйкой такого роскошного дома! – рассмеялась Джоан.

– Вы прекрасно справились бы, – ответил Том, жадно целуя ее и раздумывая, позволительно ли заниматься любовью с беременной женщиной? Желание соединиться с ней почти вызывало боль. – Увы, эта роль была бы для вас слишком публичной, моя дорогая. Вы понимаете, что мы должны вести себя осмотрительно?

– Да, Томас Уолси, – ответила Джоан. – Если такова цена за возможность любить вас, я готова ее заплатить.

Глаза их встретились, и они упали в объятия друг друга.

– Я так хотел вас, – пробормотал Том.

– Так возьмите меня, – прошептала Джоан.

– Но ребенок…

– Говорят, этого делать не стоит, но я не понимаю, какой может быть вред. Если вы будете нежным.

– Я никогда не прощу себе…

– Хватит об этом. Давайте окрестим мою новую постель!

Том никогда еще не чувствовал себя таким счастливым. Господь благоволил к нему, и хотя опасения, что когда-нибудь наступит расплата, у него были, к чему переживать об этом сейчас.

Разумеется, бо́льшую часть времени он проводил при дворе и не мог быть с Джоан так часто, как ему хотелось, но едва ли не каждый вечер, покончив со своими обязанностями, он мчался на пристань, нанимал лодку и спешил к ней. Они сидели у очага в ее спальне, Джоан шила, а Том рассказывал ей, как прошел день. Оба были довольны тихим обществом друг друга, пока один не бросал взгляд на другого, желание вспыхивало в обоих, и они занимались любовью, не опасаясь, что их кто-нибудь потревожит. Слуги знали, кто такая Джоан и кем она является, но уважительно относились к ее и Тома личной жизни. Добрая и практичная по натуре, Джоан быстро полюбилась всем. И именно поэтому теперь распоряжалась в доме и в саду, где они с Томом гуляли вечерами, которые становились все более теплыми, а беременность Джоан близилась к завершению.

Видя Джоан в доме, в их доме – вот она хлопочет, отдает приказания слугам, шьет у очага, положив руки на округлый живот, или занята какими-то приготовлениями в детской, или просто сидит напротив него за столом и держит его за руку, – Том едва не лопался от радости и гордости. А лежать с ней ночами, забываясь в порыве страсти, или просто находиться рядом было для него величайшим на свете счастьем. Он чувствовал себя заново родившимся.

Джоан привезла с собой из Ярмута очень симпатичную полосатую кошечку по кличке Забияка. Некоторые люди, Том знал, не любят кошек и даже связывают их с ведьмами, но это игривое создание его очаровало, и он смеялся во весь голос, когда Забияка, быстро семеня лапами, отскакивала в сторону, встречая воображаемого врага. Жизнь была благословением, чистым удовольствием, а дальше будет только лучше.

Неизбежно случались моменты, когда заседания Совета затягивались или король желал видеть его на каком-нибудь пиру. В таких ситуациях Том разрывался на части, но все же он любил свою работу и знал, что его процветание в будущем зависит от того, насколько будет доволен им государь. И Джоан относилась к этому легко. Никогда не жаловалась. Естественно, она привыкла к тому, что мужчины на ферме много работают, и по-прежнему наслаждалась новизной жизни в таком великолепном доме.

Тем не менее Джоан не позволяла Тому кичиться своим растущим богатством и властью.

– Гордость предшествует падению, Томас Уолси! – напоминала она ему, когда он приходил домой и хвастался, как хвалил его король и какой новой чести удостоил. – Никогда не воспринимайте его милость как должное. Просто будьте благодарны за то, что вам дается в этой жизни.

Джоан права, Том знал это, но ему так хотелось, чтобы она гордилась им, ее хорошее мнение о нем глубоко интересовало его, так как она была рассудительна, умна и всегда говорила что думает. Он поймал себя на том, что доверительно сообщает Джоан о делах, которые обсуждались в Совете, и даже спрашивает, что она думает по тому или иному поводу, так как очень скоро убедился: ее советы здравы и мудры. К тому же она всегда без колебаний говорила ему, если считала его действия неправильными. Том понимал, что сделал хороший выбор. Они отлично подходили друг другу.

Когда среди лета у Джоан начались роды, повитуха, которой хорошо заплатили, чтобы она держала рот на замке, с шиканьем выгнала Тома из спальни роженицы в его собственную, вниз по лестнице.

– Я не потерплю мужчин в своем родильном покое! – прокудахтала она.

Расхаживая по комнате в страхе и возбуждении, Том пытался зажимать уши, чтобы не слышать криков Джоан, а когда больше уже не мог этого выносить, забежал наверх и взмолился: пусть ему позволят увидеть ее, чтобы понять, что происходит. Судя по всему, она там умирает.

Однако повитуха крикнула:

– Все идет хорошо! – и захлопнула дверь у него перед носом.

По звукам было не похоже на то.

Но вот наконец она вышла из спальни Джоан со свертком на руках и сказала Тому, что у него родился сын. От изумления перед этим чудом и облегчения, что Джоан благополучно прошла испытание, Том расплакался. Первый взгляд на сына был затуманен слезами.

Когда он наконец увидел Джоан – она, вымытая и прибранная, лежала в постели с запеленутым младенцем на руках и Забиякой, свернувшейся калачиком у нее в ногах, розовощекая и улыбающаяся, – то поразился, какими стойкими могут быть женщины. Испытывая невыразимое облегчение, Том сгреб ее в объятия вместе с ребенком и крепко поцеловал.

– Слава Всевышнему, с вами все хорошо! – воскликнул он, не обращая внимания на изумленные лица повитухи и горничных.

Когда они остались одни, Том сел у постели Джоан и, прижав к груди кубок с вином, любовался их сыном, который, к счастью, пошел скорее в мать, чем в отца.

– Он прекрасен, правда? – тихо произнес Том.

– Да. Смотрите, он уже озирается вокруг и все примечает. – Джоан развязала ворот сорочки, обнажила набухшую, с синими прожилками вен грудь и принялась кормить младенца.

Том снова ощутил, как к глазам подкатили слезы, эта картина чрезвычайно тронула его.

– Я хотела бы назвать его Томасом в честь вас и моего брата, – сказала Джоан.

Том гордо улыбнулся ей:

– Тогда пусть будет Томас!

– А можем мы пригласить моего брата одним из крестных?

– Конечно можем.

Раздался стук в дверь. Это был управляющий, он выглядел взволнованным.

– Господин олмонер, король здесь!

– Король? – Том и не думал, что Гарри когда-нибудь посетит его в этом доме.

Если случилось нечто важное, он наверняка сам послал бы за ним?

– Не беспокойтесь, – сказал он Джоан, вставая и ставя на стол кубок. – Увидимся позже.

Король ждал его в зале, одетый в просторный плащ и широкую шляпу с пером. Казалось, он пришел один, но Том знал, что на улице выставлена стража. Он поклонился, и Гарри поднял его.

– Не церемоньтесь, Том! Это просто дружеский визит. Я пришел посмотреть, как вы устроились. – Он окинул взглядом новые гобелены и уставленный посудой буфет. – Выглядит очень достойно!

– Все, что я имею, исходит от вашей милости, – сказал Том. – Я до сих пор еще не привык жить в столь роскошном доме. Но я забываюсь. Не хотите ли вина?

– С удовольствием выпью чарку, – ответил Гарри, и стоящий наготове управляющий тут же умчался.

– Прошу вас, садитесь. – Том указал на хозяйское кресло у очага.

Принесли вино. Гарри спросил, какие у Тома планы относительно дома.

– Ничего особенного, сир. Здесь все так хорошо устроено, что нет нужды в улучшениях. Я подумывал, не построить ли мне летний дом в… – Он недоговорил, потому что отчетливо послышался детский плач.

Король нахмурился:

– Что это?

Крик донесся снова.

– Моя экономка только что родила сына, – быстро придумал ответ Том и запоздало вспомнил, что любовниц священников часто называли именно так.

Гарри прищурился:

– Экономка? Зачем она вам, если есть управляющий? Томас, вы ничего не хотите мне сказать?

Том собрался с духом. Если он солжет королю сейчас, а позже правда выйдет наружу, то все может обернуться еще хуже.

– Сир, прошу вас простить мне обман. Зная, как вы добродетельны, я не хотел говорить вам, но теперь вынужден признаться: это моя любовница только что родила сына. Моего сына.

Том нервно взглянул на Гарри, заметил промелькнувшую в глазах короля тоску и подумал, вспомнив о мертворожденной принцессе, что лучше бы он держал язык за зубами. Но королева уже вновь ждала ребенка, хотя об этом будут знать немногие, пока ее беременность при благополучном течении не станет заметна. Гарри не желал рисковать, чтобы всем стало известно об очередной его неудаче.

Как и опасался Том, король недовольно поджал губы.

– Сын… Что ж, Том, позвольте вас поздравить. – Мало же слышалось теплоты в его голосе!

– Боюсь, я разочаровал вашу милость, – пробормотал Том.

– Мне не нужны скандалы, – отрезал Гарри.

– Скандала не будет, – заверил его Том.

Король кивнул:

– Я знаю, Томас, что могу полагаться на вас. Вы никогда не подводили меня, и я ценю это. Завидую, что у вас есть сын. Жаль, что вы не сможете признать его своим.

Том уставился на него. В эйфории обретенного отцовства он искренне и наивно воображал, как маленький Томас растет в этом прекрасном доме, как они с Джоан холят и лелеют сына, а о том, кто его отец, знают только их доверенные слуги. Но слова короля быстро заставили его одуматься.

– Вы должны понимать, друг мой, – продолжил Гарри, – что сохранить в тайне присутствие в доме ребенка невозможно. Там, где живет служитель Церкви, детей быть не должно.

Позже, когда король ушел, Том, вернув себе обычное хорошее настроение благодаря двум кубкам доброго вина, заглянул к Джоан и застал ее спящей. Вот и хорошо. Его мысли были растревожены словами короля, и ему нужно было время все обдумать, прежде чем снова встречаться с ней.

Он удалился в свой кабинет с еще одним, полным до краев кубком вина и сел за стол. Что ему делать?

Самое правильное – отдать ребенка на воспитание или найти ему приемных родителей, да поскорее. Такой совет он дал бы любому другому человеку, оказавшемуся в схожей ситуации. Но как сказать дорогой Джоан, что их бесценного сына нужно отослать из дома, буквально вырвав из материнских рук? Во что он вовлек ее, сделав матерью? С ужасающей очевидностью ему стало ясно, что ничего, кроме боли, он не может ей принести.

В полном смятении чувств Том распластался на постели. Осмелится ли он воспротивиться недвусмысленному распоряжению короля и оставить Томаса здесь, по крайней мере пока мальчик не подрастет? Нет, это невозможно. Гарри, явно рассчитывая, что Том будет использовать этот дом для приема придворных и заезжих важных персон, велел ему избегать любых скандалов. Рисковать нельзя, присутствие в доме ребенка легко может быть обнаружено, как случилось сегодня вечером. Но мысль, что его драгоценное дитя будут воспитывать чужие люди, была непереносима.

Боже милостивый, что же делать?

Наутро Тома ждали при дворе, поэтому он не стал тревожить Джоан. Голова у него трещала, заседание Совета прошло как в тумане, кое-кто из лордов поглядывал на него с любопытством, и неудивительно, потому что обычно Том участвовал в разговоре больше других и убедительно отстаивал свои взгляды. Но сегодня ему было никак не сосредоточиться. Он отговорился болью в висках.

Только Том вышел с совещания, как за ним прислал король – пригласил на обед в покоях королевы. Великая честь. Так что, хотя больше всего Тому хотелось лечь и забыться сном, он привел себя в порядок и отправился на зов.

Оказалось, что герцог Бекингем тоже приглашен. Экая досада! И еще добродушный Чарльз Брэндон, партнер по турнирам и близкий друг короля, похожий на него, словно брат-близнец. Брэндон приветствовал Тома тепло, как обращался со всеми, герцог лишь холодно кивнул. А королева приняла милостиво, и король вел себя так, будто вчерашнего разговора и не было.

Кормили на славу, в каждой смене подавали по пятнадцать разных кушаний, и большое блюдо апельсинов в завершение трапезы, но Том не мог и думать о еде, чувствуя себя очень скверно и беспокоясь о том, что скажет Джоан. Однако никто, казалось, не замечал его состояния. Вино лилось рекой, все шутили, смеялись, и королева взирала на это с безмятежным спокойствием. К счастью, отношение короля к Тому не изменилось, он по-прежнему полагался на него, интересовался его мнением, которое Том охотно высказывал, силясь реагировать на все с обычной для него живостью.

– Я буду настаивать на скорейшем вторжении во Францию, – объявил Гарри.

– Браво! – воскликнул Брэндон.

Еще слишком рано, подумал Том. Энтузиазм часто толкал Гарри на необдуманные поступки, он имел склонность решать дела с наскока. Том набрал в грудь воздуха.

– Великие победы вершатся скорее в дипломатии, чем на поле боя, сир, – сказал он.

– Вот слова церковника! – Гарри засмеялся. – Том, я намерен одержать великие победы для Англии! По праву я король Франции и собираюсь покорить ее.

Том умел понять, когда потерпел поражение.

– Тогда я буду содействовать вашей милости всем, чем смогу.

При этих его словах герцог Бекингем, сидевший чуть дальше за столом, подался вперед и произнес с упором:

– Ваша милость может полагаться на поддержку своих дворян, – намекая, что сыну мясника не пристало воровать у них славу.

Однако Гарри проигнорировал эту колкость и просто поднял кубок в сторону Бекингема:

– Мы повеселимся во Франции, а, Нэд!

– Это будет великий день, когда вашу милость коронуют в Реймсе, – сказала королева, с обожанием глядя на мужа.

Ее родная страна издавна враждовала с Францией, и Екатерина эмоционально вкладывалась в это предприятие.

– Тем более что рядом со мной будете вы, любовь моя. – Гарри улыбнулся и поднес к губам ее руку. – Как обрадуется ваш отец!

Том промолчал. Король, влюбленный в свою милую жену, мог прислушиваться к ней больше, чем к своим советникам. Ему явно не приходило в голову, что когда-нибудь Англии может пойти на пользу дружба с Францией. Наблюдая за королевской четой, Том беспокоился: не слишком ли велико влияние Екатерины? Подданным короля не понравится, если они окажутся под властью иноземцев.

Настал момент, когда королева положила руку Гарри на свой живот. Он улыбнулся, очевидно почувствовав, как пинается внутри ребенок.

– Там у нас прекрасный генерал, любовь моя! Он будет принцем Уэльским и, даст Бог, дофином Франции!

Поднявшись из-за стола и поблагодарив королеву за гостеприимство, Том ощутил тошноту. Пора было возвращаться в приют Святой Бригитты и встретиться с ничего не подозревающей Джоан.

Сидя в лодке, везущей его вниз по течению, он размышлял, не лучше ли отправить Томаса в Ярмут. Он будет сильно скучать, но, по крайней мере, малыш останется с матерью, да и ферма – хорошее место для растущего ребенка. А он сможет навещать их время от времени, не вызывая скандала. Казалось, это самое удобное решение.

Однако Джоан не согласилась. Сидя в постели с рассыпанными по плечам волосами и баюкая ребенка, она в ужасе глянула на Тома, когда тот передал ей слова короля и сообщил, как намерен решить проблему.

– Нет! – крикнула она и прижала сына к груди.

– Но это единственный выход, дорогая.

Глаза Джоан вспыхнули.

– Я не расстанусь с вами, Томас Уолси!

– Тогда что нам делать? Томас не может оставаться здесь. Вы должны забрать его на ферму.

– Нет! Мое место рядом с вами.

– Ваше место – с нашим сыном. – Том был слегка шокирован тем, что Джоан поставила его на первое место.

– Но я люблю вас. Разлуку с вами мне не вынести. Этот маленький незнакомец… Должна признаться, мое сердце еще не целиком принадлежит ему. Мне будет тяжело расстаться с ним, но ему не будет хуже, если мы найдем кормилицу, которая станет о нем заботиться. А я смогу навещать его, когда пожелаю.

Глаза Джоан наполнились слезами. Она крепилась, Том знал это, старалась не заплакать ради него. Он устыдился себя самого перед лицом такой любви.

С разрывающимся сердцем Том тайком занялся поисками, и ему порекомендовали мистрис Барлоу, которая жила со своим мужем и целым выводком детишек в Уиллесдене, к северо-востоку от Лондона. Последний ее ребенок не выжил, и молоко у матери пока не иссякло.

Том поехал к ней и был впечатлен. Дом оказался просторным, семейство счастливым, а сама женщина – чистой и заботливой. Мистрис Барлоу Том сказал, что Томас – его племянник и он обещал овдовевшей матери ребенка найти для него кормилицу. Ложь легко слетала с языка. Он не был уверен, поверила ли ему хозяйка дома.

Мальчика Том назвал Томасом Винтером, дав ему фамилию в честь Эдварда Винтера, который поспособствовал тому, чтобы они с Джоан были вместе. Его сильно огорчала невозможность дать сыну свое имя.

С кормилицей сговорились о плате за три месяца и условились, что завтра утром Том привезет «племянника» в Уиллесден.

– Единственный недостаток, – вернувшись, сказал он Джоан, – что это в десяти милях отсюда. Довольно длинная поездка, если вы намерены навещать его часто.

– Мне все равно, – твердо заявила Джоан. – Оно того стоит. И важно, что мы нашли хороших людей, которые будут заботиться о нем.

В последнюю ночь с сыном Том не мог уснуть. Он чувствовал, что Джоан тоже лежит без сна и тихо плачет рядом с ним. Невероятно! Завтра ему придется отдать своего сына. Но он ведь не бросит его. Он тоже будет навещать малыша и присматривать за ним. Постарается сделать жизнь мальчика легкой и приятной. У него ни в чем не будет нужды. А когда Томас подрастет, Том найдет ему место у себя, при дворе или в Церкви.

Но пока расставание с этим прелестным малышом, плотью от плоти его, было самым тяжелым испытанием, какое выпадало на долю Тому. Он даже подумывал о том, чтобы оставить карьеру при дворе и забрать самых дорогих для него людей в Лимингтон, где будет вести тихую жизнь в безвестности, как местный священник и семьянин. Однако Том знал, что Гарри его не отпустит, и, если быть до конца честным с собой, следовало признать: он и сам не сможет бросить то, что получил. Томас должен иметь в жизни все, а значит, ему, Тому, придется остаться.

Заря застала Тома бодрствующим. Он сидел в спальне Джоан у очага, впитывая в себя облик крепко спящего в колыбели сына. Позже, когда он взял малыша из рук Джоан, сердце у него снова надорвалось, так жалко она всхлипывала. Поездка в Уиллесден прошла как в тумане, за пеленой слез. Это был худший день в его жизни.

Торжества по случаю рождения принца Уэльского продолжались много дней. Устроили большой турнир в Вестминстере, за ним последовали банкеты, пиры и бесконечные возлияния. Теперь все находились в Гринвиче, где неуемный молодой отец был хозяином на очередном пышном застолье. Том радовался за него, так как знал, какое важное значение имеет рождение наследника для благополучия Англии в будущем. Он любовался ликующим Гарри, хотя и ощущал жгучую зависть, ведь тому не придется прятать своего сына.

– Наконец я могу выйти на бой с французами и затребовать принадлежащее мне по праву! – воскликнул Гарри, целуя королеву в щеку и чокаясь с ней кубком, и она покраснела от удовольствия.

Том заметил, как в зал вошел граф Суррей и направился к нему мимо пирующих. Лицо старика было мрачным.

– Я должен поговорить с вами, господин олмонер, – сказал он, увлекая Тома в нишу окна. – Только что я получил новость из Ричмонда. Принц умер.

Тома будто ударили. Он не мог представить, что станет с Гарри и королевой. Слезы подступили к глазам, но он сдержался и спросил:

– Отчего?

– Мне сказали, лихорадка. И теперь я должен сообщить об этом королю. Лучше бы мне сойтись с французами в битве.

– Позвольте мне сказать ему, ведь я его олмонер.

– Нет, это ни к чему. Никогда еще я не уклонялся от исполнения неприятных обязанностей. Увижусь с ним наедине.

Суррей направился к помосту, наклонился и зашептал что-то на ухо королю. Гарри встал и повел графа в королевские покои. Том двинулся за ними.

Он не успел догнать их, как услышал мучительный крик из кабинета короля:

– Нет! Нет! Господь не может быть таким жестоким…

Том без промедления вошел в комнату и застал Гарри безвольно сидящим в кресле и горько плачущим.

Представить себе, что испытывает сейчас король, было нетрудно, так как личное горе, пусть и не такое большое, все еще саднило сердце Тома. Он положил руку на вздрагивающее плечо короля:

– «И Господь осушит слезы на их глазах; и больше не будет ни смерти, ни печали, ни плача и никакой боли не будет… Блаженны плачущие, ибо они утешатся»[11].

Гарри поднял на него опустошенное горем лицо. Он выглядел так, будто на его плечи обрушился весь мир.

– Отчего? – спросил он. – Отчего?

– Лихорадка, которая уносит многих младенцев, – ответил Суррей. – Врачей вызвали немедленно, но они ничего не могли сделать.

– Королева! – выпалил Гарри. – Она знает?

– Еще нет, – мягко произнес Том и встретился взглядом с Сурреем. – Мы подумали, будет лучше, если эту новость сообщите ей вы, ваша милость. Я приведу ее сюда. И вы сможете разделить свое горе наедине.

Он быстро ушел, страшась даже думать о том, как воспримет известие королева. Она уже потеряла одного ребенка. Ей будет очень тяжело. Однако это крест, который приходилось нести многим родителям. Том не мог представить, каково было бы ему остаться без малыша Томаса.

Королева по-прежнему находилась в зале, смеялась вместе с гостями. Том склонился к ней:

– Мадам, король желает видеть вас в своем кабинете.

Екатерина вопросительно взглянула на него, потом встала и совершила почетный выход, ее дамы потянулись следом. Том горячо взмолился Господу, чтобы Тот дал королю с королевой сил пережить утрату.

После пышных похорон Гарри три месяца не снимал траур. Всем было ясно, что молодой король страдает, но он взялся за дела государства с решимостью, удивившей всех.

Папа Юлий побуждал короля вступить в Священную лигу – союз Ватикана, Испании и Венеции против короля Людовика, имевшего агрессивные притязания на земли в Италии. Том был целиком за, и, так как это совпадало с намерениями самого Гарри, убеждать его не пришлось. На Пасху в знак высокой апостольской милости папа наградил короля лично им освященной Золотой Розой, которая символизировала Страсти Христовы.

В предвкушении войны Гарри кипел от возбуждения. Начиная с Майского дня он три полных дня участвовал в турнирах, принимая вызовы от всех и демонстрируя свою воинскую удаль. Часами просиживал, планируя военные кампании. Том понимал: так король пытается пережить горе.

Теперь он был правой рукой Гарри и его неофициальным секретарем. Он старался всегда иметь наготове мудрый отеческий совет и святое слово для утешения. Много счастливых встреч они провели в кабинете короля, обсуждая дела королевства и события в мире. Том умел в них разбираться, и Гарри быстро научился смотреть на общую картину более широко. Они говорили о разном, даже о повседневных домашних делах. Тому было дело до всего, что происходит при дворе: кто с кем поссорился, кто в кого влюблен, кто повел себя неподобающим образом – все эти сведения были ему полезны. Он завел платных осведомителей и вскоре обнаружил, что это неплохое вложение средств.

Когда Гарри назначил его пребендарием Йорка, каноником Виндзора и регистратором ордена Бани, Том выразил королю безмерную благодарность. Богатства Тома умножались, повышался и статус, но он понимал, что способен подняться еще выше. Теперь Том мог жить как аристократ, и он заслужил это! Пусть лорды с высокомерным презрением взирают на него за то, что он питает амбиции, каких, как они считают, ему не положено иметь по факту низкого рождения. Он хорошо служит своему королю. Разве его не следует примерно награждать за это?

Тем летом король, взяв с собой королеву, отправился через Мидлендс в летнюю поездку по стране, а Том остался при дворе и прилежно занимался делами, поддерживая связь с государем в переписке и заботясь о продвижении родных Джоан. После того как он увез Томаса, его возлюбленная утратила свою обычную веселость, и у нее вошло в привычку проводить бо́льшую часть времени в Уиллесдене, где ее всегда привечали.

– Я вижу Томаса почти так же часто, как если бы он был здесь. Он теперь меня узнает, понимает, что я его мать, – однажды вечером вернувшись домой и бросив плащ на кресло в своей спальне, сказала Джоан так, словно говорила для того, чтобы успокоить себя саму.

Том видел, что Джоан старается держаться, сохранять позитивный настрой, и его сердце сжималось от жалости к ней. Он привлек ее к себе:

– Я рад, что он узнает вас, моя дорогая. – Больше Том ничего не посмел сказать.

Они никогда не обсуждали ни тот трудный выбор, который им пришлось сделать, ни того, что поставили свою любовь и карьеру Тома превыше нужд сына. Том, хотя и скучал по нему, чувствовал, что поступил правильно, так как ребенку явно было хорошо. К тому же отправлять своих детей куда-нибудь на воспитание вовсе не было чем-то необычным для дам высокого положения.

Тем не менее Том постоянно ощущал необходимость заглаживать свою вину перед Джоан за то, что лишил ее нормального материнства. Используя свою власть для продвижения Ларков, он до некоторой степени успокаивал свою совесть. Всегда, как только выпадал такой случай, он отзывался о Томасе Ларке при короле с похвалой, стремясь получить для него еще бо́льшие преференции. И он добивался своего, потому что Ларк, человек образованный и искренний, вызывал уважение у Тома, и он радовался, что его связь с Джоан не повлияла на их дружбу. Он назначил Ларка своим духовником и сделал его каноником часовни Святого Стефана в Вестминстерском дворце.

Том подумал, что такой священник, как Ларк, вправе ожидать от него признания на исповеди о нарушении обетов, о том, что он содержит в любовницах Джоан, но не мог заставить себя покаяться в этом. Признание означало бы одновременно и обещание никогда больше не совершать этот грех, а бросать Джоан Том не собирался. И быть лицемером тоже не хотел.

Он размышлял, возникало ли у Джоан желание исповедаться в своих грехах. Однако спрашивать ее не осмеливался, боясь услышать ответ. Думала ли она, как он, что разлука с Томасом могла быть наказанием за их грехи? Неспособность Тома поговорить об этом с ней, женщиной, как правило очень прямо выражавшей свои мысли, была признаком того, какой тяжестью легло на них это несчастье. Но разве могла быть грехом такая любовь? Разумеется, нет, ведь ее даровал им Бог.

Том продолжил возмещать урон тем, что помогал другим братьям Джоан. Джон и Эдмунд тоже вступили в Церковь, а Том обеспечил им несколько доходных бенефициев. Он убедил своего друга Джона Кайта, архиепископа Армы, чтобы тот взял на работу юного Питера и помог Уильяму завести торговлю тканями. Джоан была так благодарна ему, так ценила его усилия! При виде улыбающегося лица любимой Тому хотелось сказать, что он сделает для нее все, но это было бы неправдой.

Когда Джоан сообщила ему о новой беременности, его сердце подскочило, но радость умеряла печаль, ведь этого ребенка тоже придется отдать в чужие руки. Том вновь поклялся себе, что будет и для своего второго чада лучшим отцом, насколько это возможно. Джоан ничего не говорила. Что тут скажешь? Чему быть, того не миновать.

Осенью король вернулся из поездки по стране и снова стал проводить дни в поисках развлечений, а дела государства спокойно передал в надежные руки Тома.

– Томасу известно, каково мое мнение по большинству вопросов, – заявил он Совету. – Я наделяю его властью принимать решения, не спрашивая меня.

Том смиренно склонил голову, успев заметить вспыхнувшие ненавистью лица Бекингема и остальных. Однако он чувствовал себя неуязвимым. Ему были известны все их слабости и тайны. К примеру, он знал, сколько бастардов наплодил Уорхэм и как рьяно завидует Бекингем Гарри! Король все больше полагался на Тома, ведь из всех советников тот с наибольшей готовностью брался исполнять волю государя и удовлетворять его желания. В отличие от седовласых старцев Фокса, Уорхэма и Суррея, Том понял, что Гарри, человеку молодому, скучно заниматься делами управления, и с радостью снял с его плеч трудные и надоедливые задачи, которые его государь ненавидел, тогда как другие советники докучали ему, призывая ими не пренебрегать. Помимо этого, Том разделял с королем любовь к строительству, искусству, музыке, учению и застольям; он понимал короля. У них было много общего.

Теперь, к удовольствию Тома, Англия должна была войти в Священную лигу – альянс с папой Юлием, сенатом Венеции, королем Фердинандом и императором Максимилианом, мощную коалицию, объединившуюся против Франции, общего врага. Раньше Том не поддерживал идею войны, всегда отстаивал мнение, что мирные средства – это наилучший способ урегулирования ссор между правителями, но теперь, когда король был так решительно намерен вторгнуться во Францию, заразился его воодушевлением и всем сердцем поддерживал своего владыку.

– Это будет священная война! – заявил Том в Совете. – Мы должны сосредоточить силы для поддержки короля, потому что его дело правое! – Сверкая глазами, он глядел на Уорхэма и Фокса, которые упорно противились идее войны и быстро утрачивали милость короля. – Отчего у вас так вытянулись лица, милорды? Наш король – добрый сын Церкви. Он желает доставить удовольствие его святейшеству. Смотрите, как он приструнил нас, повелев умерять расточительность и одеваться скромно. Все вы, милорды, отказались от своих шелков ради святого дела.

В ноябре Гарри подписал Вестминстерский договор, который преследовал цели Священной лиги, и они с Фердинандом согласились, что Англия с Испанией весной совместно нападут на Францию. Гарри пришел в восторг. Говорил только о войне и о том, как покроет себя воинской славой, а Тому, архитектору этого пакта, был бесконечно благодарен.

Том купался в похвалах государя. Видя Тома вознесшимся так высоко в фаворе у короля, придворные и просители толпой осаждали его, стремясь заручиться его покровительством. Тома осыпали подарками; некоторые, весьма существенные, нельзя было расценить иначе как подкуп. Он знал, что не должен брать взятки за милости, но так устроен мир. Его сокровищница пополнялась. Фортуна улыбалась ему, однако он понимал, что ее колесо может повернуться вспять. Лучше позаботиться о будущем.

Новым ребенком оказалась девочка, родившаяся в февральские холода. Сердце Тома таяло и комок подступал к горлу, когда он баюкал на руках свою крошечную дочку. Заглянув в дверь спальни, он увидел Джоан – она в изнеможении лежала на постели, отвернув голову.

– Не показывайте ее мне. – Джоан повторяла это снова и снова. – Пусть лучше ее заберут сразу.

Кормилица уже дожидалась, и вскоре конные носилки стояли у дверей, снабженные для тепла завернутыми в плотную ткань горячими кирпичами.

– Ее зовут Дороти, – сдавленным голосом сообщил Том женщине. – Сегодня День святой Доротеи. Лучшего примера, чем дева-мученица, для нее и быть не может.

Как и для ее матери, хотелось добавить ему. Но эта маленькая Доротея своей родительницы не узнает. Девочку удочерит один из клиентов Тома, олдермен Вустера по имени Джон Клэнси, и было решено, что, когда она подрастет, ее поместят в монастырь Шафтсбери, где ей дадут самое лучшее образование, какое только могла получить девушка в Англии, с тем чтобы в будущем она стала монахиней. Том обещал обеспечить ей хорошее приданое[12].

Отдавать малышку было страшным мучением. Бросив последний взгляд на ее милое личико, Том отвернулся и зажал рот рукой, чтобы подавить рвавшийся из груди вой отчаяния. Когда носилки скрылись из виду, он потащился наверх утешать Джоан, молясь о том, чтобы отказ от второго ребенка не вбил клин между ними слишком глубоко. Но как им пережить это жгучее чувство утраты?

Король Гарри даже не представлял, каких жертв требует от своего верного слуги.

Джоан заперла дверь детской. Боль от страшной утраты она всегда носила в себе. Том, к счастью, имел много дел, которые отвлекали его. Европа готовилась к войне.

– Его святейшество лишил короля Людовика титула самого христианского короля и передал королевство Франция мне, – объявил Гарри Совету в марте. – Теперь мне осталось только взять его! Так что больше никаких отсрочек. Я буду воевать.

Стальной взгляд короля прошерстил ряды собравшихся. На лицах некоторых лордов Том прочел смятение. А когда Гарри стукнул кулаком по столу, советники испуганно вздрогнули.

– Возражений я не потерплю! Этим летом мы вторгнемся во Францию.

– Я распоряжусь о начале приготовлений, ваша милость, – ровным голосом произнес Том; лорды сверлили его сердитыми взглядами. – Но осмелюсь предложить, чтобы, учитывая общую обеспокоенность по поводу вашей безопасности и наследования престола, экспедицию от вашего имени возглавлял какой-нибудь родовитый военачальник. Если он одержит победу, триумф все равно будете праздновать вы.

Гарри нахмурился.

– Это мудрый совет, – заметил Уорхэм.

– Уверен, ее милость согласится с этим, – сказал Бекингем.

– Она полностью одобряет войну, – шепнул Фокс на ухо Тому.

Тем вечером Гарри вызвал Тома в свой кабинет.

– Королева поддержала вас, – начал он. – Ее отец объявил войну королю Людовику и, по ее словам, побуждает меня заслужить похвалы и славу, возвернув по праву принадлежащее мне, однако она тоже опасается за мою безопасность и просила меня назначить командующего. А потому, – король вздохнул, – я нехотя согласился. Главное, чтобы вторжение состоялось.

В апреле Англия объявила Франции войну. Лорд-адмиралу сэру Эдварду Говарду было поручено командование флотом из восемнадцати кораблей, флагманом которого был великолепный корабль «Мэри Роуз». Гарри приказал всячески мешать французскому мореплаванию и угрожать побережью, дабы предотвратить нападение на Англию с моря.

Солнечным утром Том сидел за своим столом в Гринвиче, составлял список необходимого для армии, как вдруг, вскинув взгляд, увидел за окном с ромбовидными стеклами мерцающий оранжевый свет.

– Где-то, похоже, большой пожар, – заметил он, обращаясь к своему секретарю, открыл раму и высунулся наружу.

С восточной стороны, за изгибом Темзы, полыхало какое-то большое здание.

Том крикнул лодочнику внизу:

– Что это горит?

– Вестминстерский дворец! – послышался ответ. – Огонь так разошелся, никто потушить не может.

– Матерь Божья! Господи, спаси нас! – Том быстро вышел из комнаты и столкнулся с одним из своих слуг.

– Отец, я только что из Вестминстера, весь дворец в огне. Люди героически пытались спасти его, но пламя просто адское. Говорят, пожар начался с кухни.

Том кинулся в покои короля и застал Гарри в кабинете, он как раз закрывал свой рабочий стол.

– Ваша милость, Вестминстерский дворец горит!

– Что?! – ужаснулся Гарри. – Пожар сильный?

– Все стараются, как могут, потушить пламя, но, боюсь, огонь вышел из-под контроля. Вестник сказал, что пожар вспыхнул на кухне.

– Пусть приведут к причалу мою барку! – велел Гарри. – Я сам посмотрю. Идите со мной!

Пока они торопливо спускались по лестнице, Том никак не мог свыкнуться с мыслью, что старинный дворец, где столетиями заседало правительство, пожирает пламя. Когда барка миновала Собачий остров и прошла излучину реки, он увидел впереди поднимающиеся вверх столбы черного дыма, а достигнув Лондонского Сити, лицезрел уже взметающиеся ввысь языки пламени и летящие по ветру искры.

Из-за сильного жара лодочник не смог подойти близко к горящему дворцу, поэтому королю и Тому пришлось беспомощно наблюдать с воды, как пламя разрушает здание. Безутешный Гарри приказал возвращаться в Гринвич, не в силах выносить гнетущее зрелище гибели дворца.

Том снова пошел в свой кабинет, но заниматься делами не мог, слишком потрясенный видом объятого пламенем Вестминстерского дворца. После обеда он послал своих слуг справиться, не погиб ли кто в огне и удалось ли спасти что-нибудь из горящего дворца, а затем и сам отправился следом, чтобы лично оценить масштаб разрушений.

Вернулся он под вечер и прервал ужин короля с королевой.

– Огонь потушен, сир, но, боюсь, несмотря на усердие тех, кто боролся с ним, многое пропало. Однако удалось спасти Вестминстер-холл, Расписную палату, крипту часовни Святого Стефана и Башню драгоценностей.

Гарри сильно опечалился:

– Значит, королевские покои уничтожены?

– Да, сир. Я сам осмотрел пепелище. Эти помещения не восстановить, как и служебный комплекс. Вы будете перестраивать их, ваша милость?

На этот раз Гарри выглядел растерянным.

– Садитесь, Томас. Выпейте вина. Судя по всему, вам сейчас это необходимо.

Екатерина улыбнулась Тому и наполнила для него кубок, за что он искренне ее поблагодарил.

– Мне нужно это обдумать, – сказал Гарри. – На воссоздание дворца уйдут годы. А Вестминстер может оставаться местом, где будут заседать суды и проводиться разные государственные церемонии. Но мне понадобится официальная резиденция в Лондоне.

– Есть замок Байнардс, – предложил Том. – Он принадлежит королеве.

– И он прекрасен, – сказала Екатерина. – Я останавливалась в нем с принцем Артуром.

Гарри помрачнел: вероятно, напоминание о ее первом браке было ему неприятно, он всегда завидовал брату и ревновал к нему.

– Байнардс слишком тесен для двора, и расширять его некуда.

– Лондонский Тауэр всегда на своем месте, сир, – сказал Том. – Ваш покойный отец устроил там великолепные королевские апартаменты.

– Он тоже слишком мал, да и устарел. Я пересплю с этим делом.

Утром Том снова встретился с Гарри.

– У меня нет выбора, кроме как пойти на компромисс, – сказал король. – Если я не могу с комфортом пребывать в Лондоне, у меня все же есть возможность по-королевски устроиться в Гринвиче, Ричмонде или в Элтеме. До них легко добраться по воде. А что касается Вестминстера, там осталось достаточно места для правительства.

В июне король отправил морем в Испанию отряд под командованием бывшего патрона Тома, маркиза Дорсета. Планировалось, что войско Дорсета соединится с армией короля Фердинанда и вторгнется во Францию с юга.

Гарри ничем не мог заниматься. Ожидание новостей было для него проклятием. Он жаждал быть в центре событий.

– Если бы я только знал, что происходит! – то и дело с досадой восклицал он. – Том, вы должны сразу сообщать мне обо всем, как только получите вести от Дорсета, в любое время дня и ночи.

– Разумеется, – со спокойной уверенностью отвечал ему Том, хотя отсрочки заставляли нервничать и его.

Гонец прибыл ночью, Гарри уже отошел ко сну. Том с растущим смятением читал послание Дорсета. Король Фердинанд, этот старый лис, убедил маркиза использовать английские войска для помощи ему в завоевании королевства Наварра, которое считал по праву своим. «Мы легко одолеем их, – завершал письмо Дорсет, – а потом двинемся на Францию».

В отвагу Фердинанда Том не верил. Он был человеком умеренным, но на этот раз в нем вскипел гнев. Деньги на сбор армии и ее снабжение были добыты повышением налогов с целью завоевания Франции, а вовсе не для помощи королю Арагона в ведении его личной войны, не имевшей никакого касательства к Англии. Войско Дорсета сейчас уже должно быть во Франции! Король придет в ярость.

Доставлять повелителю дурную весть неприятно, но что делать. Том нехотя пошел в королевские покои. Стражники, стоявшие у дверей опочивальни Гарри, раздвинули скрещенные пики и пропустили его. Государь сидел в своей огромной кровати и читал при свете свечей. Он, прищурившись, взглянул на гостя.

– Томас? Что привело вас сюда в столь поздний час?

– Ваша милость… – Том поклонился и сообщил королю новость.

– Что он сделал?! – взревел Гарри, выскакивая из постели. – По какому праву! Немедленно пошлите приказ Дорсету, чтобы он вторгся во Францию. СЕЙЧАС ЖЕ! С Фердинандом или без него.

– Сию минуту, сир! – Том умчался прочь.

Следующая новость была еще хуже. Дорсет получил письмо Тома уже после того, как Наварра была взята. И Фердинанд бросил помогавшие ему английские войска, потому что в Испании солдаты пили зараженную воду и теперь их ряды выкашивала дизентерия, распространению которой способствовала грязь и антисанитария в лагере. Многие умерли. Остальные были слишком больны, чтобы продолжать поход, а длительная остановка в пути истощила запасы продовольствия. Так бесславно завершилась кампания, обещавшая быть победоносной.

Гарри бушевал от ярости, проклинал Дорсета за его неумелость и неспособность воспротивиться Фердинанду.

– Мне нужно было идти в поход самому! – громыхал король, сердито глядя на советников. – Но я поддался на ваши уговоры, глупец! Теперь я не ближе к завоеванию Франции, чем прежде, а Англия покрыла себя позором!

– Сир, мы беспокоились о вашей безопасности… – робко возразил Том.

– К чему мне ваши оправдания! – оборвал его Гарри; в таком настроении спорить с ним было бесполезно. – Отзовите Дорсета, пусть едет домой. Он ответит за свою некомпетентность!

Целыми днями король раздраженно топал повсюду и рычал на всех, даже на Тома, который подозревал, что главный удар приняла на себя королева, ведь это ее отец стал причиной катастрофы. А когда Дорсет наконец явился ко двору, исхудалый и напуганный, Том стоял рядом, пока король орал на маркиза добрую четверть часа, но потом почел своим долгом вмешаться и успокоить бурю.

– Сир, не все еще потеряно, – начал он, поспешив вслед за Гарри, который, хлопнув дверью, вылетел из зала Совета. – Император Максимилиан горяч и настроен против Франции. Король Фердинанд просчитался в своей попытке захватить Наварру прежде Франции, но делать из него врага неразумно. В следующем году ситуация развернется иначе. Мы соберем больше войска, и вы поведете его в поход сами.

Гарри постепенно унялся.

– В следующем году, в следующем году! Всегда одно и то же, – проворчал он, терпения ему всегда недоставало. – Сколько еще мне ждать французской короны?

Гарри председательствовал за столом Совета. Теперь, когда дух войны носился в воздухе, это не было редкостью.

– Летом я намерен сам вторгнуться во Францию с могучей армией, – заявил он, дерзко глядя на лордов, будто проверяя, осмелятся ли они отговаривать его. – А значит, нужно, чтобы начинание это было срочно обеспечено всем необходимым. – Король обернулся к Тому. – И нет другого человека, который лучше подходил бы для решения такой задачи, чем мой горячо любимый олмонер, и посему я полностью доверяю ему все это дело.

Том склонил голову. Он чувствовал на себе враждебные взгляды, но, сказать по правде, немало сомневался в том, что кто-нибудь из лордов сильно обрадовался бы, упади на его плечи столько работы, сколько сейчас навалил на него король. И ни один из них не выполнит ее так тщательно.

– Я буду счастлив взять на себя всю ответственность и тяжесть этого предприятия, – ответил он.

– Томас, я знал, что могу положиться на вас, – бодро подытожил Гарри.

Том взялся за работу. Теперь у него была целая команда законников, секретарей и писцов, которые помогали ему, но дел все равно хватало. Для снабжения большой армии нужно было организовать многочисленные поставки и закупки, в связи с чем возникало столько разных вопросов, требовавших разрешения, что нередко он работал за полночь.

С Джоан Том виделся редко, а когда ему удавалось попасть домой, на занятия любовью у него уже не хватало сил. А ему очень хотелось бы этого: он ощущал, что так мог бы навести мост над пропастью, которая разверзлась между ними, после того как у них забрали детей.

Джоан по-прежнему делала вид, что не унывает, часто ездила в Уиллесден, навещала Томаса и возвращалась домой, полная рассказов о том, как он растет и чего достиг, однако в ней появилась пугавшая Тома резкость. Он боялся, что потеряет ее, а этого ему не вынести. Она придала смысл его жизни. Да, он любил атрибуты богатства и статуса, которые принесло ему благоволение короля, но, если их не с кем разделить, он будет страшно одинок. Только вот прямо сейчас у него не было времени наладить отношения с Джоан, а летом он уедет во Францию. При мысли об этом Том впадал в панику.

Однажды вечером он пришел домой крайне усталый, весь день посвятив борьбе со списками и цифрами. Тело ныло, настоятельно требуя отдыха. Однако, несмотря на поздний час, его дожидалась Джоан, немного похожая на себя прежнюю, соблазнительную.

– Как я рада видеть вас, родное сердце, – сказала она. – Я чувствую себя брошенной, когда вас нет дома. В последнее время при наших встречах я не была для вас веселой компанией.

Том поспешил к ней, встал на колени у кресла, обнял ее и пробормотал:

– Я знаю. Тяжелая ноша легла на нас, и вам гораздо труднее. Меня печалит, что за любовь ко мне вам выпали такие страдания. Не могу выразить, как мне плохо, как сильно я желаю, чтобы все было иначе. Если бы вы покинули меня, я не стал бы вас винить. – Он осекся.

Джоан прильнула к нему:

– Не говорите глупостей, Томас Уолси! Я люблю вас. И никогда не брошу, даже если король мне прикажет! – горячо проговорила она и крепко поцеловала его, а потом предложила, уже мягче: – Пойдемте в постель! Сделайте так, чтобы я позабыла свои печали.

Слова Джоан воодушевили Тома. Второго приглашения не потребовалось. Когда они соединились, в их соитии было больше страсти, больше напора, чем прежде. Том ощутил, что вознесся на новые высоты экстаза. И по горячим ответам Джоан понял: она чувствует то же. Потом, пока они лежали, утомленные, на скомканных простынях, в переплетении голых рук и ног, Том встретился взглядом с Джоан, и ему стало ясно: они снова стали единым целым.

К работе он вернулся с легким сердцем. Он расправлялся со множеством дел увлеченно и в приподнятом настроении. Он чувствовал, что все складывается хорошо, и не упускал из виду ничего, что необходимо для обеспечения успеха кампании. Упорно доводил каждое дело до удовлетворительного завершения, добиваясь того, чтобы огромная королевская армия была снаряжена в поход наилучшим образом. Проявляя удивительную неутомимость, он решал все задачи эффективно и ни на что не жаловался.

– Как вы справляетесь со всем этим, для меня непостижимо. – Гарри в изумлении смотрел, как Том разбирается с кипой документов, лежавших у него на столе. – Этого хватило бы, чтобы занять все магистраты, конторы и суды Венеции! Любой другой спасовал бы.

– Мне сложности идут на пользу. – Том улыбнулся.

– Вы чудо! – произнес Гарри. – Ни у одного короля нет слуги, который берется за все с большей готовностью.

Однажды весной, нуждаясь в отдыхе от работы, Том вышел подышать воздухом. Прогуливаясь по дворцовому саду, он наткнулся на короля, игравшего в шары в обществе нескольких придворных, и остановился посмотреть. Гарри, разумеется, выигрывал – не потому, что ему поддавались, просто он действительно хорошо играл.

Через какое-то время Том заметил рядом с собой королеву. Она приветствовала его изящным кивком головы, и он поклонился в ответ. Они стояли вместе и аплодировали, когда кто-нибудь набирал очко.

Вдруг Екатерина, понизив голос, чтобы он не разносился далеко, заговорила:

– Господин олмонер, мне сказали, вы пытаетесь отговорить короля от вторжения во Францию.

Том удивился:

– Мадам, кто сказал вам такое? Все знают меня как сторонника мира, но я вижу необходимость этой войны. Бог знает, как упорно я тружусь, чтобы содействовать ей.

– Посол моего отца считает, что вы любите французов. – Королева пристально вглядывалась в Тома.

– Значит, он ошибается, мадам. Мне бы не хотелось, чтобы вы думали, будто я хоть в чем-то враждебен Испании. Моя цель – защитить интересы Англии. Королевство наше невелико, а в христианском мире доминируют две могучие силы – Испания и Франция. Дружба с Англией помогает сохранить баланс сил и обеспечивает мир, так что, если король отдает предпочтение Испании или Франции, он делает это, имея на то основательные причины.

– Я с трудом могу поверить, что он когда-нибудь будет благоволить к французам, раз женат на испанке, – с легким раздражением изрекла Екатерина.

– Вполне естественно, что ваша милость держится такого мнения, но история свидетельствует, что альянсы заключают и разрывают.

– Будьте уверены, для сохранения этого я сделаю все, что в моих силах, – твердо заявила королева.

Том посчитал за лучшее сменить тему.

– Кажется, Брэндон выигрывает, – сказал он, возвращая внимание к катающим шары.

К июню все было готово. Пылающе жарким днем король покинул Гринвич и направился в Дувр в сопровождении королевы, которая оставалась дома регентом. В то утро расставание с Джоан давалось Тому с трудом, а потому он припозднился, не сумев устоять перед искушением еще один, последний раз заняться с ней любовью перед ожидавшей их долгой разлукой. Однако на сердце у него потеплело при виде великолепия и церемониальной пышности отъезда Гарри, который он сам тщательно продумывал при содействии королевских герольдов. И вот он, Том, стал частью этого действа, сидит на коне в большой кавалькаде, в которую входило не менее двадцати пэров. Впереди ехали трубачи и герольды, возвещавшие о присутствии короля толпам народа, стекавшегося поглазеть на своего властелина, пока цветастая процессия двигалась по дорогам Кента под сенью зеленых деревьев. Позади короля маршировали шестьсот лучников из йоменов гвардии в зелено-белых костюмах. Зрелище было великолепное.

Том с улыбкой наблюдал за Гарри, машущим рукой людям. Как же они обожали его! Местами их приветственные крики были оглушительными. И станут еще громче, когда он вернется победителем. Том молился, чтобы вторжение принесло успех.

В Дувре он стоял на пристани, пока королева говорила супругу прощальные слова. Гарри по секрету сообщил Тому, что она снова ждет ребенка, но больше об этом пока никто не знал. Граф Суррей должен был давать ей советы по всем государственным делам, ему же поручили сопровождать королеву обратно в Гринвич.

Это больше напоминало огромную живую картину, чем войну. После того как англичане высадились в Кале, были устроены торжества и турниры с целью произвести впечатление на французов. Том в них почти не участвовал, будучи занят надзором за проверкой громадных запасов провизии и военного снаряжения, доставленных кораблями из Англии по его распоряжению. Но наконец он справился с этим делом, и тут как раз королю подоспело время двинуться дальше. Войско выстроилось в походный порядок и направилось через Нижние Земли[13] к хорошо укрепленному городу Теруану, где английский монарх встретился со своим союзником, императором Максимилианом.

Вместе они осадили город. Том с облегчением увидел, что небольшой сборный дворец, который он сконструировал по заданию Гарри, выглядит крепким, хорошо обставлен и предоставляет королю необходимые роскошь и удобства. Не сказать, чтобы король проводил там много времени. Он был очень занят наблюдением за повторяющимися атаками на Теруан и бросался туда, где кипел самый жаркий бой, не заботясь о собственной безопасности.

Французы попытались применить отвлекающий маневр. В августе их войско числом в пятнадцать тысяч человек попыталось навязать бой союзным войскам, дабы отвлечь их от Теруана, но врагам дали такой горячий отпор, что они пришпорили коней и галопом умчались прочь, а им вслед неслись насмешки и хохот их мучителей.

– Мы назовем это Битвой шпор! – воскликнул Гарри по возвращении во дворец с Брэндоном, оба они пребывали в отличном настроении. – Ей-богу, Томас, видели бы вы, как они улепетывали!

– Хотелось бы мне это увидеть, – с легкой завистью проговорил Том. – Это, наверное, ускорит окончание осады?

Он не ошибся. Через неделю Теруан пал.

– Все это благодаря вам, Томас! – с восторгом произнес Гарри, надевая доспехи перед триумфальным въездом в город для получения ключей от него. – Мы бы не справились, если бы вы не позаботились так умело о том, чтобы нам всего хватало.

– Я благодарю вашу милость, – Том улыбнулся, – но думаю, успехом мы в немалой мере обязаны вашему командованию.

Гарри усмехнулся, принимая похвалу как должное:

– И нашим храбрым солдатам. Оружейник, отполируйте вот здесь этот нагрудник. Сегодня я хочу явиться французам во всей красе. Пусть полюбуются на великолепие своего победителя, или скорее, я бы сказал, спасителя!

Том находился при победившем войске, когда оно строем вступало в город вместе с батальонами императора, правители-триумфаторы скакали во главе. Гарри ликовал и весь раздулся от гордости. От его вида по спине пробегала дрожь. Однако ожидаемого теплого приема и оваций он не получил: горожане во враждебном молчании с ненавистью глядели на него. Все выглядели исхудалыми, оголодавшими. Том похолодел.

Тем вечером, когда они вернулись во временный дворец, король был в дурном настроении.

– Пусть солдаты разбирают стены! – приказал он. – Потом сожгите город, но сперва прогоните людей. Их не должно быть на землях императора.

Том удалился и занялся разборкой корреспонденции. Пришли письма от Совета и от королевы, которая просила, чтобы ей дали знать, все ли в порядке с ее супругом, и посылала мольбы Господу о его успехе. Том с удовольствием сообщил ей о падении Теруана, но недовольно сдвинул брови, поняв, что кто-то взял на себя смелость рассказать ей, как рисковал собой Гарри, чего делать совсем не следовало. Королеве ни к чему тревожиться в ее состоянии, ведь от благополучного исхода ее беременности зависит будущее Англии. Помолился Том и о том, чтобы никто не нашептал Екатерине, что ее супруг ухлестывает за одной юной француженкой, как ему донесли знающие люди.

Том застал Гарри за столом с императором, они угощались какими-то фруктами после обеда. Рядом с хитрым старым змеем Максимилианом король, с его свежим лицом и юной красотой, выглядел невинным мальчиком-хористом. Оба выжидательно смотрели на вошедшего.

Том обратился к своему государю:

– Его святейшество шлет вашей милости свои поздравления.

Он заметил, что Гарри бросил взгляд на императора, очевидно размышляя, направил ли папа Лев, унаследовавший престол от папы Юлия, поздравления и ему тоже. Но Максимилиан просто сидел и улыбался.

– Для нас это большая честь, – покраснев от упоения своим успехом, сказал Гарри.

– О, и вот что, сир, королева снова написала вам. Она желает получить новости от вас. Справляется о вашем здоровье и полагается на Господа в том, что вскоре вы вернетесь домой с очередной славной победой. Ваша милость, она говорит, что не успокоится, пока не получит от меня известий.

– Я напишу ей, – пообещал Гарри. – С ней все хорошо?

Том понял, что он имеет в виду, и улыбнулся:

– Судя по всему, да. Ее милость сообщает, что была очень занята изготовлением штандартов, знамен и эмблем, чтобы послать их нам.

– Они нам понадобятся, ведь наша следующая цель – покорение Булони, – сказал Гарри. – Когда она и Кале окажутся в наших руках, мы сможем распоряжаться Каналом и используем порты как плацдармы для доставки новых солдат.

– Думаю, сначала, – вмешался Максимилиан, – нам следует отправиться в Лилль и повидаться с моей дочерью-регентом. Она с большим интересом следила за нашей кампанией и будет рада принять вашу милость.

Гарри и Том оба вели переписку с эрцгерцогиней Маргаритой и не переставали удивляться, что имеют дело с такой умной женщиной, к тому же стоящей на тех же политических позициях, и невольно восхищались ее способностями: она правила Нидерландами и Бургундией мудро и справедливо. Однако втайне Том соглашался с королем: правление женщины противоречило естественному порядку вещей. Женщины не обладают такими способностями, как мужчины, они создания подчиненные, слабые и эмоциональные. Тем не менее Том был вынужден признать: и среди них бывают редкие и достойные почитания исключения, такие как королева Изабелла, вот эта эрцгерцогиня и его Джоан.

– Я бы предложил, – продолжил Максимилиан, – чтобы после этого вы захватили город Турне, он рядом с Лиллем, и укрепили наше владычество на востоке.

– Но как же Булонь? – Гарри считал, что его план лучше.

– Мы отправимся туда позже!

Тому это не понравилось. Похоже, император по примеру Фердинанда заботился о собственных интересах. Падение Турне принесет больше выгод ему, чем Англии. Том почувствовал, что у Гарри возникла та же мысль. Но это всего лишь небольшая отсрочка, сказал себе король. До зимы еще долго, сезон военных кампаний продлится много недель, и на взятие Булони времени хватит.

К концу августа Гарри и Максимилиан приехали в Лилль, где провели три дня в гостях у Маргариты. Бургундская знать стеклась ко двору, чтобы быть представленной королю Англии. Предполагалось, что Гарри будет отдыхать, но он поразил всех своей энергией – сражался на турнире перед эрцгерцогиней и ее юным племянником, инфантом Карлом Кастильским, сшибался верхом с Брэндоном и защитником императора и сломал много копий под громовые овации.

– Не знаю, как у него это получается! – восторженно сказал Том, обращаясь к группе фламандских придворных. – После этих упражнений он еще свежее, чем до того.

Гарри был неутомим: он бился на поединках и играл в спортивные игры днем, а вечерами танцевал до упаду. Однако пиршества резко оборвались с получением письма из Англии.

– Мне необходимо увидеть короля! – требовательно заявил Том стражникам у дверей королевских покоев. – Дело не терпит отлагательств!

Он влетел внутрь и наскоро раскланялся, а Гарри резко вскинул на него взгляд, испуганный столь странным появлением своего олмонера.

– Ваша милость, прошу простить за вторжение, но шотландцы напали на Англию!

– Клянусь святым Георгием! – Гарри вскочил на ноги, опустив лютню. – Когда? Где?

– Четыре дня назад они перешли границу на севере. Похоже, король Яков воспользовался отсутствием вашей милости. Шотландия всегда была дружна с Францией, сэр. Без сомнения, Яков желает отвлечь вас от вашей цели.

– Я всегда ждал от него подвоха! – Гарри возбужденно расхаживал по комнате. – Клянусь Богом, хотел бы я сейчас находиться в Англии! Я бы обратил шотландцев в бегство! Каковы их силы?

– По оценкам моих разведчиков, у короля Якова восемь тысяч человек.

И без того светлая кожа Гарри совсем побелела. Он тяжело опустился в кресло у стола и потянулся за пером.

– Я напишу королеве и моему Совету, прикажу срочно готовиться к обороне Англии.

– Судя по всему, они уже с великим усердием делают это, – заверил его Том.

Новость о вторжении мигом облетела лагерь. Раздавались призывы поскорее вернуться домой, но король не поддался.

– Сперва мы пойдем на Турне, – заявил он, впрочем не вполне уверенным тоном.

Гарри был весь как на иголках от беспокойства о том, что происходит там, на другой стороне Канала.

Наконец они получили новые донесения. Суррей спешно собрал армию и двигался маршем на север. Королева направлялась в Бекингем, чтобы поднять там войско.

А Гарри находился в лихорадочном нетерпении, ему отчаянно хотелось вернуться в Англию.

– Зачем я здесь, пытаюсь брать какие-то никчемные, мелкие городишки, когда мой трон под угрозой! – рычал он. – Мне бы больше пристало ехать во главе армии Суррея и воздать шотландцам по заслугам. – К чести короля, он не забыл и о своей сестре Маргарет. – Стоит мне подумать, что ее брак с Яковом должен был стать предвестием вечного мира, и я готов задушить его! – кипятился он.

Максимилиан поддержал Гарри:

– Вашему высочеству следует делать то, что необходимо. Жаль, конечно, снимать осаду, ведь уже появились признаки того, что решимость жителей Турне слабеет. Однако вам решать, что для вас важнее, – сказал он и в утешение похлопал Гарри по руке.

– Что мне делать? – спросил король поздно вечером у Тома, когда они наконец остались одни. – У меня голова разболелась от всех этих тревог.

– Сир, возьму на себя смелость заметить: если вы сейчас уведете армию домой, может выйти так, что сражаться с шотландцами вам уже не придется. К моменту возвращения вашей милости Суррей будет на севере. Он великий воин. Положитесь на него. В случае удачи Господь дарует вам победу над двумя вашими врагами.

В конце концов решение было принято за короля. Суррей разбил шотландцев в крупном сражении при Флоддене в Нортумберленде. Король Яков и многие его дворяне пали в битве.

Обрадованный новостью, но раздраженный тем, что королева в своем письме фактически поставила свою победу выше одержанной им, и немало завидующий Суррею, – Том знал, что король желал бы сам вести в бой армию, – Гарри с новой энергией взялся вести собственную войну и осадил Турне. Из своих покоев во временном дворце, на большом удалении от линии фронта, Том слышал звуки бомбардировки и крики осаждающих. 21 сентября Турне сдался.

Вернувшись в лагерь после овладения городом, Гарри пребывал в ликующем настроении.

– Без вас этих побед мне не видать, Томас! – воскликнул он, обхватывая Тома одной рукой за шею. – В награду за труды и заботы, которые вы взяли на себя ради меня, я сделаю вас епископом Турне. Никогда еще армия не была лучше снабжена продовольствием и вооружена!

Том зарделся от удовольствия. Он теперь епископ!

– Я никогда не думал, что поднимусь на такую высоту, сир. Смиренно благодарю вашу милость, – сказал он.

– Разумеется, вам придется назначить вместо себя викария, – продолжил Гарри. – Я не могу допустить, чтобы вы то и дело носились во Францию.

– Конечно, – согласился Том.

Ему не хотелось проводить половину времени за границей. Его и так слишком многое отвлекало от Джоан. Однако новый статус радовал, как и доходы, которые тот принесет.

Позже, написав любимой о своем повышении и шутливо сообщив ей, что отныне она должна называть его «ваша милость», Том задумался о тех триумфах, которые Гарри считал большими свершениями. Взятие двух городов и бегство французов с поля боя. Ни то ни другое не приблизило короля к исполнению мечты. А уже наступила осень, и сезон военных кампаний близился к завершению. Зима не за горами, так что никаких новых приобретений во Франции сделать не удастся. Том невольно почувствовал, что все его труды пропали даром.

Но все же он стал епископом и скоро будет дома. Это его радовало. Он не мог дождаться встречи с Джоан, хотел обнять ее, затащить в постель. Ждать уже недолго! И маленького Томаса он навестит, посмотрит, как тот вырос. Когда-нибудь, поклялся себе Том, он заберет его. А вот малышка Дороти потеряна для него навеки. Думать об этом было невыносимо.

В октябре в Лилле был подписан новый договор. Гарри, Фердинанд и Максимилиан договорились в следующем году вторгнуться во Францию, а очаровательная сестра Гарри Мария, семнадцатилетняя красавица, должна была выйти замуж за инфанта Карла, внука Максимилиана и племянника королевы Екатерины, который в один прекрасный день унаследует Испанию и, может быть, даже станет императором после Максимилиана. Марию явно ждало славное будущее, ведь если все случится так, ее супруг будет новым Цезарем, властелином обширных пространств, протянувшихся от Нижних Земель до Италии. И Гарри не сомневался, что его самого в следующем году коронуют в Реймсе.

Наконец они тронулись в обратный путь. В конце октября английский флот пришвартовался в Дувре, и Тому вменили в обязанность сопровождать Гарри в Ричмонд в составе маленькой свиты, которую он взял с собой. Они галопом скакали мимо толп ликующего и машущего руками народа.

– Взгляните на этих людей! Любовь к вашей милости возникает у всех, кто бы вас ни увидел! – крикнул Том, зная, что лесть для его господина была дыханием самой жизни и важно сказать что-нибудь, эхом отражающее настроение момента. – Для них вы не обычный человек, а посланец Небес!

Гарри одарил его широкой улыбкой и вновь обернулся к своим подданным с поднятой вверх рукой – победитель, возвращающийся домой, где его приветствуют как героя.

– Будем молиться, чтобы королева увенчала нашу радость сыном, – сказал король.

– Я неустанно молюсь об этом, – отозвался Том.

Он не сомневался, что на этот раз Господь улыбнется королю. Ему очень хотелось увидеть Гарри отцом.

Том с радостью бы улизнул в тот вечер в приют Святой Бригитты к Джоан, однако, несмотря на все усилия подчиненных, за время его отсутствия накопилось столько бумажной работы, что ему пришлось потратить время на разбор документов в приоритетном порядке. А утром заседание Совета. Весьма сомнительно, что ему удастся уехать раньше обеденного времени. Том со вздохом приказал подать ему воды, чтобы умыться, переоделся в чистое и спустился в зал для приемов поужинать.

Позже Том вернулся в свой кабинет, готовый приняться за неотложные дела, и испуганно вздрогнул, увидев там ожидавших его Суррея и Уорхэма. И они действительно принесли очень плохие новости.

Лорды встали. Гарри вошел в зал Совета и занял свое место. Сердце Тома упало.

– Милорд Суррей, – начал король, – я должен сердечно поблагодарить вас и ваших командиров за победу при Флоддене.

Старый боевой конь склонил голову.

– В награду вам будет возвращено герцогство Норфолк, – продолжил Гарри, и угловатое лицо графа осветилось радостью.

Еще бы, много лет, с тех пор как его отец потерял герцогство и свою жизнь, так как сражался на проигравшей стороне при Босворте, Суррей страстно желал получить земли предков обратно. Остальные лорды поздравляли его, хлопали по спине.

– Поужинайте сегодня со мной, – пригласил Гарри. – Мы с королевой хотим услышать подробный рассказ о вашей победе. – Король помолчал. – А теперь, джентльмены, давайте обсудим войну с Францией.

Тому стало дурно.

– Она уже обошлась нам в миллион фунтов, – сказал архиепископ Уорхэм, – и ваша милость взяли два маленьких города, на чем выгадал в основном император.

Том затаил дыхание.

– Мерзкие пёсьи норы, так их называют, – заметил лорд Томас Говард, сын Суррея, любитель резких выражений.

Гарри взъерепенился:

– Это важные стратегические победы! – Он был похож на изготовившегося к прыжку льва.

– Позвольте не согласиться с вами, ваша милость, – вступил в разговор Суррей. – Скажите ему, господин олмонер.

Том разозлился, что его выставили на щит. Надо было раньше догадаться, что сомнительную честь сообщать королю неприятную новость предоставят ему.

– Дело в том, – медленно начал он, – что вашей милости вообще не следовало вступать в войну. Недавно мы узнали, что король Людовик заключил мир с папой Львом еще до того, как вы покинули Англию.

Не было нужды объяснять, что теперь его святейшество не станет никому отдавать королевство Франция.

Щеки Гарри вспыхнули от ярости. На мгновение он, казалось, лишился дара речи.

– И ни Максимилиан, ни Фердинанд не знали об этом? – проревел он. – Не могу поверить!

– Очевидно, нет, сир, – ответил Том. – Они, как и вы, попали впросак. И оба твердо намерены вместе с вами вторгнуться во Францию в следующем году.

– Отлично! Людовик ответит за свои интриги! А что до его святейшества, у меня нет слов. Он коварен, как все Борджиа!

– Увы, Святой престол не так свят, как нам хотелось бы, – заметил Том. – Папа такой же правитель, как любой другой, и заботится о защите своих территориальных интересов.

– Что ж, ему тоже следует преподать урок верности, – прошипел Гарри и поджал губы. – Меня не остановит даже Рим! Я хорошо проявил себя во Франции и, клянусь святым Георгием, с помощью союзников завоюю ее, не пройдет и двенадцати месяцев!

Собрание завершилось, и Том решил уже отправиться в приют Святой Бригитты, но король задержал его и отвлек каким-то пустячным разговором, пока остальные расходились, а потом сказал:

– Екатерина родила раньше срока. Я подумал, вам нужно знать.

Том готов был расплакаться от жалости к королю.

– Она потеряла уже четвертого ребенка, – продолжил Гарри. – Я не говорил вам еще об одном в прошлом году. Он родился мертвым в пять месяцев. – (На самом деле Том знал об этом; одна из дам королевы была у него на жалованье.) – Сказать по правде, я в отчаянии. Королю нужен сын, который унаследует его королевство. Почему Господь отказывает мне в этом счастье, когда я нуждаюсь в нем больше, чем любой другой человек? – В его глазах стояли слезы.

– Кому дано постичь пути Господни? – мягко проговорил Том. – Мне хотелось бы чем-нибудь утешить вашу милость.

– Я молился, и вдвое усилил свои мольбы, – сказал Гарри, овладевая собой. – Ездил в паломничество к Богоматери Уолсингемской. Не могу поверить, что мы с королевой чем-то заслужили неудовольствие Божие. Клянусь святым Георгием, она постилась достаточно в качестве покаяния и не представляет, чем провинилась!

– Может быть, если она станет поститься меньше, дела пойдут лучше для вас обоих, – предположил Том.

– Мне это кажется разумным, – согласился Гарри, и ему стало легче. – Благодарю вас. Я поговорю с ней.

Том раскланялся и поспешил уйти. Прождав лодку целую вечность, он наконец поехал домой. Когда Джоан вышла в зал с Забиякой на руках и увидела его там, выражение на ее лице было такое, что и передать нельзя. Том даже почти решил, что ради этого стоило провести долгие недели в разлуке. Потом она оказалась в его объятиях, и он растаял, уткнулся в шею любимой, млея от ее тепла и близости. Скорей бы забраться с ней в постель.

«Я начинаю привыкать к такой жизни», – подумал Том, окидывая взглядом свой зал в приюте Святой Бригитты холодным январским днем. Он был гораздо меньше Королевского зала в Гринвиче, но великолепием почти не уступал ему, потому что Том наполнил его роскошными гобеленами, элегантной мебелью и выставил набор сверкающей посуды. Постепенно он становился богачом, ему хватало средств на то, чтобы подражать в великолепии своему государю. Джоан носила платья из тончайшего шелка и самого лучшего бархата, и ни Том, ни она сама не переживали, если таким образом они попирали законы об ограничении роскоши, так как Том сомневался, что кто-нибудь озаботится – или осмелится – призвать их к ответу.

Все годы, пока он жил здесь, Тома не покидало ощущение, что его время истекает. В следующем году закончится срок аренды. Нужно спросить Гарри, продлит ли он его? Однако Том не был уверен, что хочет этого. Приют Святой Бригитты прекрасен, но мал, слишком мал для приема гостей в том стиле, какой ему полагалось демонстрировать, учитывая его растущий статус. Том начинал подумывать о том, чтобы обзавестись жилищем более масштабным и постоянным.

Джоан соглашалась с ним:

– Но не слишком далеко от Лондона. Я должна иметь возможность видеться с Томасом.

– Я узнаю, что может быть нам доступно, – пообещал Том.

Он ни в чем не мог отказать ей, ведь она стольким пожертвовала ради него. Том, как и раньше, страстно желал Джоан, по-прежнему интересовался ее мнением и доверял ей тайны, однако невольно чувствовал, что они отдалились друг от друга. Проблема состояла в том, что они все больше времени проводили в разлуке, поскольку этого требовала его служба, и у Джоан было слишком много свободного времени, которое она проводила в Уиллесдене или тратила на приобретение роскошных вещей для украшения их дома. Том знал, что Джоан все еще любит его, – доказательством этого служило то, как она встретила его после возвращения из Франции, – но иногда ему казалось, что он никогда больше не познает той полной чуда радости, какую испытывал в первые годы их близости.

Дверь детской наверху оставалась на замке, как будто Дороти и память о ней были накрепко заперты внутри. Но однажды утром, когда Том вернулся в спальню Джоан за сумкой, которую оставил рядом с креслом, то застал ее в момент, когда она положила руку на засов.

Они уставились друг на друга.

– Вы собираетесь открыть ее? – спросил Том после долгой паузы.

– Нет, – ответила Джоан и убрала руку. – Навряд ли. Это слишком больно. Но… – и Джоан вдруг яростно ударила себя в грудь, – она здесь, в моем сердце, и никто никогда не отберет ее у меня!

Том в два шага оказался рядом с Джоан, обнял ее.

– Никто, – сказал он, глубоко тронутый. – Она навсегда останется вашей. И будьте уверены, о ней хорошо заботятся. Я лично слежу за этим.

– И вы даже не подумали сказать мне? – Джоан высвободилась из его рук и укоризненно взглянула на него.

– Простите меня! Вы никогда не говорите о ней. Я не хотел бередить вам душу.

– Я ее мать!

Том опустился в кресло и уткнулся лицом в ладони:

– Простите, мне очень жаль. Я тоже скорблю о потере Дороти, вы знаете.

– Знаю. – Теперь голос Джоан звучал мягче. – Том, нам нужно говорить о ней. Она не умерла, а даже если бы умерла, я хотела бы сохранить память о ней живой. А вы… – она опустилась на колени рядом с ним, – должны перестать наказывать себя. Я сама сделала этот выбор.

– Но вы не могли знать, что он будет означать. – Том обнял ее за плечи и прижал к себе. – А я чувствую себя ответственным.

– Перестаньте винить себя, Томас Уолси! – пожурила его Джоан, поднимаясь на ноги. – Я люблю вас. Мне хотелось бы, чтобы обстоятельства складывались для нас по-другому, но мы вместе, и для меня это важно.

– Я тоже люблю вас. Вы для меня – все, – сказал Том, встал и наклонился поцеловать Джоан, стараясь не замечать стоявших в ее глазах слез.

Его новый дом должен быть впечатляющим, должен поражать всех, кто увидит его, и объявлять всему миру, что в нем живет человек очень высокого ранга. Там он заживет по-королевски. Главное, чтобы дом находился в здоровом месте, так как Том не оставлял надежду забрать сына и жить вместе с ним. И разумеется, новое жилище должно быть достойно Джоан, его возлюбленной. Том всегда чувствовал необходимость восполнить ту утрату, которую она понесла из-за него.

Том посоветовался с врачами. Заботясь о своем здоровье, он теперь держал на службе двоих.

– Мне нужно найти хорошее место с благотворным воздухом не более чем в двадцати милях от Лондона.

После недолгих розысков врачи сообщили ему, что рыцари-госпитальеры сдают в аренду поместье в Хэмптоне, которое расположено на берегу Темзы, в пятнадцати милях от Вестминстера. В конце января Том нанял лодку на причале у монастыря Блэкфрайерс и поехал посмотреть его. На обнесенном стеной участке стоял довольно новый дом с внутренним двором, построенный, как ему сказали, бывшим арендатором лордом Добене. Дом оказался маленьким, его явно придется снести, но расположение у реки было превосходным. Том уже грезил о роскошной резиденции, построенной из красного кирпича в бургундском стиле и с античными мотивами в декоре. Такой стиль в последнее время был широко распространен в Италии, но только недавно начал появляться в Англии. Том готов был поспорить: стоит Гарри познакомиться с его планами, и он захочет иметь такой же дворец!

– Я беру его, – сказал Том и поспешил обратно в приют Святой Бригитты, чтобы рассказать обо всем Джоан.

Она обрадовалась не меньше его, и тем вечером они засиделись допоздна. Джоан составляла список того, что хочет иметь в доме, а Том подсчитывал, в какую сумму это обойдется.

– В моей сокровищнице достанет средств, чтобы нанять лучших мастеров в Англии, а если понадобится, я привезу их из-за границы. И отправлю кого-нибудь в Италию за альбомами архитектурных проектов. Я выстрою дворец, какого свет еще не видывал!

Том не тратил времени даром. Не прошло и двух недель, как план уже был составлен, изменен и вычерчен заново. Потом рабочие принялись разбирать имевшийся дом. Король заинтересовался проектом, захотел взглянуть на планы и посмотреть альбомы. Он удивлялся и хвалил задумку Тома.

– Это будет дворец, достойный короля, – с оттенком зависти в голосе произнес Гарри.

– Разве могу я предложить вашей милости меньшее, когда буду принимать вас? – ответил Том. – Я устрою здесь покои для вас и королевы, там будут все удобства, какие вы только можете пожелать.

Он уже представлял, как будет показывать свой новый дворец Гарри, хотя и понимал, что ждать этого восхитительного момента придется много месяцев.

Ребенок, которому не было еще и четырех лет, в упор смотрел на Тома. Его крошка-сын превратился в красивого мальчика и как раз терял последние следы младенческой пухлости. Преодолев первоначальную робость при виде посетителя, мальчик разыгрался. Конечно, он не понимал, что высокий церковник, появлявшийся в доме раз в две недели или около того, его отец, но Джоан он узнал и, завидев ее, просиял улыбкой, обнажая молочные зубы. Томас рос высоким и крепким, таким сыном можно гордиться. Если бы только не приходилось его прятать…

Так больше продолжаться не может, решил Том. Невозможно терпеть, чтобы Джоан возвращалась после своих поездок к сыну в слезах, измученная жаждой быть вместе со своим ребенком. Он поговорит с королем и сделает все, чтобы покончить с этими мучениями.

На следующий день, вернувшись ко двору после обеда, Том нашел Гарри – тот стрелял по мишеням с Брэндоном и, завидев его, горестно улыбнулся:

– Совет послал вас за мной, Томас? Они там сильно расстроились, когда я сказал, что у меня есть другие дела.

– Я не виделся с советниками, сэр. Я хотел…

– Но именно вы мне нужны, – перебил его Гарри. – Когда вы переедете в следующем году, я намерен снести приют Святой Бригитты и построить на его месте новый дворец.

– Отличная идея, сэр! – Том подавил приступ горького чувства при мысли о грядущем разрушении дома, который был пристанищем для них с Джоан. – Вам нужен дворец в Лондоне, а приют Святой Бригитты находится в замечательном месте.

– Все складывается как нельзя лучше, – сказал Гарри, завершая игру и направляясь к королевским покоям.

– Да, сэр, только… У меня есть к вам просьба. – Том невольно задрожал, столь многое зависело от этого момента.

– Говорите, и, если это в моих силах, я удовлетворю ее!

– Речь о моем сыне, сэр. Его мать очень хочет, чтобы он был с ней, и горюет оттого, что его нет рядом. Я тоже. Я хотел бы исполнять роль отца, растить его под своим кровом. Мы исполнили волю вашей милости и отдали его на воспитание, но он такой способный мальчик, ему пойдет на пользу то, что я могу для него сделать и показать на своем примере. Прошу вас, разрешите забрать его домой. В Хэмптоне будет много места, и его присутствие никого не скомпрометирует.

Синие глаза Гарри прищурились. Он замедлил шаг.

– Томас, мне не следует напоминать вам о необходимости избегать скандала, который отразится на мне. Вы мой главный министр, и то, что не пристало декану, еще меньше к лицу епископу. Мне хотелось бы удовлетворить вашу просьбу, но я не могу рисковать тем, что навлеку позор на Церковь, оскверню вашу должность и сам ославлюсь. Простите.

Разочарование скрутило Тома, как боль в кишках.

– Я надеюсь, вы понимаете мою позицию, дружище, – продолжил Гарри. – Передайте матери мальчика, что сама королева, будь у нее сын, была бы вынуждена отдать его, и он бы жил отдельно, в собственном доме. Меня самого отправили во дворец Элтем в весьма юном возрасте. Свою мать я видел, только когда она навещала меня, да еще в тех редких случаях, когда сам приезжал ко двору. Так устроен мир. Я знаю, торговцы и йомены делают по-другому, но в вашей уникальной ситуации вы должны действовать прагматично.

– Не думайте больше об этом, сир, – произнес Том, едва находя в себе силы выговорить эти слова.

Он искоса взглянул на короля, раздумывая, не попытаться ли еще раз обратиться к нему с мольбой, но его удержало выражение лица Гарри. К тому же он заметил, что государь утратил обычную для себя цветущую свежесть и в январский холод обливается потом. Том забеспокоился, не болен ли он.

У дворца они расстались, и Том заторопился на пристань, чтобы нанять лодку и ехать домой. Хорошо, что он не стал предупреждать Джоан о своем намерении поговорить с королем, ее разочарования ему было бы не вынести. И со своим-то трудно справиться.

– Вы сегодня молчаливы, – заметила Джоан вечером, сидя при свете свечей с пяльцами на коленях и Забиякой у ног. – Все в порядке?

– В совершенном, – отозвался Том, поднимая глаза от бумаг, которые принес с собой домой. – Просто я устал. – Он с трудом сдерживал дрожь в голосе.

Том не ошибся. У короля действительно начиналась лихорадка, и ему велели отдыхать, но к началу февраля Гарри встал с постели, озлобленный против Франции и готовый снова начать военную кампанию. Ему не терпелось вернуться на поле брани. На Сретение, после торжественной мессы, он присвоил Чарльзу Брэндону титул герцога Саффолка и официально вернул доблестному Суррею герцогство Норфолк. Церемония возведения в ранг пэра прошла в главном зале Ламбетского дворца. Том присутствовал на ней вместе с другими пэрами.

После ухода короля придворные сгрудились с поздравлениями вокруг новоиспеченных герцогов. Как и предполагал Том, несмотря на показную радость было очевидно, что продвижение Брэндона встречено без восторга. Слыша слова «удивительно» и «выскочка», он улыбался сам себе. Чего еще можно было ожидать от старой аристократии? Бекингем, который даже не пытался скрыть свою ярость, вообще не показывался.

Возвести Брэндона в герцогское достоинство короля побуждал Том.

– Ваша милость, вы сделаете его более подходящим супругом для регентши Маргариты, – аргументировал он свое мнение, вспоминая, как прошлой осенью Брэндон ухаживал за ней в Лилле, едва не вызвав скандал.

Но, как часто это бывало, двигали Томом совсем другие мотивы. Возросшее после получения назад отцовского герцогства влияние в Совете Суррея вкупе с Бекингемом необходимо было уравновесить благодарным Брэндоном, который охотно объединится со своим благодетелем Томом. К счастью, Гарри счел этот совет мудрым.

– Новая кровь и новые люди – то, что нужно! – заявил он.

Том тоже выгадал от щедрот короля. Четыре дня спустя он стал епископом Линкольнским.

– Мы должны выпить и за вас, друг мой! – сказал король однажды вечером на пиру.

И коршуны, угнездившиеся при дворе, вновь изготовились кинуться на добычу.

– За добрую службу следует вознаграждать, – продолжил король, с вызовом обводя взглядом всех вокруг. – Мне нужны такие люди, как Томас, Саффолк и вы, Томас Болейн. – Он кивнул на стоявшего неподалеку темноволосого дипломата – человека из числа тех, у кого не было времени для Тома, еще бы, ведь Болейн женат на дочери Норфолка. – Вы все хорошо служите мне и являетесь доказательством того, что древность родословной не обязательное требование для продвижения при дворе.

Как же перекосились лица Бекингема и Норфолка!

Видеть лицо Джоан, когда Том вернулся тем вечером домой и рассказал о своей удаче, тоже дорогого стоило. Она была довольна и горда, но, как обычно, не дала ему оторваться от земли.

– Милорд епископ! Что ж, это здорово! Томас Уолси, вы молодец, и мы должны отметить это, выпив доброго сака[14], – сказала она, целуя его. – Но вам нужно остерегаться травли со стороны знати. Они все-таки пэры. Ни к чему наживать себе новых врагов вдобавок к тем, которые у вас уже есть.

Том мягко осадил ее, чмокнув в кончик носа:

– Они меня не тронут. Я в большом фаворе у короля, и им это известно.

– Никогда не принимайте это как должное, – предостерегла его Джоан. – Вы считаете себя неуязвимым, но в этом мире ничто не вечно. Будьте осторожны, мой дорогой.

– Не беспокойтесь, я не упускаю из виду своих врагов, – ответил ей Том, думая, что для ее тревог нет причин. – А теперь давайте выпьем за мое повышение!

В тот вечер перед отходом ко сну Том в своей маленькой молельне потратил некоторое время на то, чтобы вознести хвалы Господу, который, как признавал сам Том, был его главным благодетелем. Милорд епископ Линкольнский! И это он, сын хозяина постоялого двора! Ну и ну! Том был искренне благодарен Создателю, наделившему его умом и способностями, которые позволили ему так вознестись. Да, по большей части он всего добился своими неустанными усилиями, и, может быть, Господь призвал его к этому высокому положению, чтобы он принес благо.

Иногда Тому было трудно молиться. Он, конечно, уделял время ежедневным церковным службам; от него как подателя милостыни этого ждали. Тем не менее в его жизни происходило столько всего, что поддерживать постоянную духовную связь с Создателем было трудно. Не такой он человек, чтобы целиком отдаться священству. Ясно, что ему не удастся самостоятельно нести ношу дел своего диоцеза и нужно будет назначать заместителей, но разве не так по необходимости поступают многие епископы? Они, как и он сам, политические животные и чувствуют себя как дома скорее в парламенте и при дворе, чем в соборах, наставляя свою паству, за редким и почетным исключением, разумеется.

Господь поймет, говорил себе Том, ведь Он довел его до этой точки и наверняка имел на то основательную причину. Господь, Том чувствовал это всем своим существом, не предназначил его к святой жизни, нет, Он хотел отправить его в мир для трудов ради благополучия и славы Англии.

– Это принесли вашей милости. – Секретарь подал Тому зашифрованное письмо с написанным под ним переводом и стоял в ожидании.

Том взмахом руки велел ему удалиться и сел за стол просмотреть донесение. Он резко втянул ноздрями воздух, когда прочитал, что Фердинанд и Максимилиан подписали секретный пакт с королем Людовиком, не поставив в известность Гарри. Уже не одну неделю Тома все больше тревожила мысль: а примет ли вообще Фердинанд участие в приготовлениях к войне?

Зная, что король будет присутствовать на заседании Совета, Том с тяжелым сердцем заранее явился в зал и, положив на стол донесение, передал его содержание собравшимся лордам. Их негодование он ощутил кожей. Мгновение все молчали. Слова были не нужны, обо всем говорили лица.

Затем появился Гарри, и Тому пришлось вновь излагать дурную весть.

– Что?! – взревел король. – Вы говорите, мои союзники действовали у меня за спиной и подписали тайный договор с Людовиком?

– Боюсь, это правда, ваша милость, – произнес Норфолк. – Мы получили донесения от ваших агентов.

– Значит, меня выставили дураком! – кипя от злости, пробурчал себе под нос Гарри и стал торопливо просматривать бумаги. – Я вижу, никому в этом мире нельзя доверять, кроме меня и Господа, который, зная это, поможет мне в моих делах, – дерзко заявил он, но слова эти процедил сквозь сомкнутые зубы.

Том посочувствовал Гарри, ведь его выставили легковерным простаком, заставили думать, будто Фердинанд и Максимилиан помогут ему сделаться королем Франции, хотя на самом деле ни тот, ни другой даже не собирались содействовать ему в этом. Они сыграли на его тщеславии, обманули, как недоумка, и теперь стало ясно: оба тайком сговорились с Людовиком, что дадут юнцу одержать пару незначительных побед, которые пойдут им на пользу и, можно надеяться, удовлетворят его жажду славы. Том принялся быстро соображать, пытаясь придумать, как бы помочь своему государю выпутаться из этой неловкой ситуации.

Гарри выглядел крайне расстроенным.

– Я доверял им. Считал их людьми чести. Что ж, больше я так не попадусь. – В его голосе звучала горечь обиды.

– Последствия расторжения этого альянса многообразны, – встрял Уорхэм, не щадя чувств своего государя. – Брак принцессы Марии с инфантом Карлом не может быть заключен, так как Совет Максимилиана отказался принять ее в качестве невесты.

Еще один удар для короля и его сестры.

– Но приготовления к свадьбе уже ведутся! – воскликнул Гарри. – Они должны были пожениться в мае, я потратил на приданое для принцессы, украшения, мебель и посуду столько денег, что хватило бы заплатить выкуп за короля. Ее свита уже составлена.

– Сир, свадьбы не будет, – мягко произнес Норфолк.

Гарри готов был опять взорваться, но Том, которому его быстрый ум успел подсказать решение, пришел на выручку:

– Ваша милость, есть удачный способ отразить эти неприятности. Вы сами можете обдумать заключение союза с Францией.

Все молча уставились на него.

– Но мы воюем с Францией! – возразил Гарри.

– Войны никогда не ведут к процветанию, – гнул свое Том. – Мир с Францией сохранит лицо Англии и принесет много выгод. И я слышал, король Людовик ищет себе жену.

– Нет! – отрезал Гарри. – Франция – моя, и я намерен завоевать ее!

– Но без союзников эта борьба дорого нам обойдется. – Том подался вперед. – Я не призываю вашу милость отказаться от своих намерений, а лишь советую отложить это предприятие до того времени, когда вы будете в выгодном положении, чтобы его осуществить. Принцесса так или иначе может стать королевой, и, я думаю, Людовик с удовольствием подпишет договор.

Некоторые из советников, особенно Уорхэм и Саффолк, мудро кивали. Гарри с отвращением поглядел на них.

– Можете забыть об этом! – отрывисто бросил он. – А что до предательства Фердинанда и Максимилиана, я пересплю с этим делом и дам вам ответ завтра.

На следующее утро король был сердит, а королева заплакана – Том заметил это, столкнувшись с ней в галерее, которая вела в королевские покои; видимо, они крупно поссорились. Не требовалось обладать особенно буйным воображением, чтобы догадаться: Гарри искал, на ком сорвать злость за измену союзников, а кто мог лучше подойти на роль козла отпущения, чем дочь Фердинанда?

– Я хочу получить развод! – заявил он, как только Том вошел в его кабинет. – Можно этого добиться? Я заплачу папе, сколько он попросит.

Том был потрясен, но в глубине души испытал удовлетворение. Он никогда не одобрял сильное влияние жены на короля в вопросах политики, и теперь, очевидно, доверие к ней Гарри пошатнулось. Но то, о чем он просил, было сродни желанию достать луну с неба. Сложности могли возникнуть чудовищные.

– Ваша милость, остерегитесь. Нет оснований.

– Она обманула меня, и она бесплодна! Это не достаточные основания?

– В глазах Церкви нет, сир.

– Но разве ее бесплодие не знак того, что Господь не благоволит моему браку?

– Ее милость выносила двоих сыновей. То, что они не выжили, не ее вина. И вы оба еще молоды. У вас много времени.

– Кто бы говорил! – прорычал Гарри, расхаживая по комнате взад-вперед, как лев в клетке. – Вы защищали мир с Францией, так почему же теперь встаете на сторону той, что верна Испании?

Том выдержал его взгляд.

– Потому что я очень люблю и уважаю королеву, сир, и еще потому, что, оставив такую родовитую леди, вы навлечете на себя гнев Испании и Империи. Но если вы настроены получить развод, я постараюсь скрытно прощупать почву, как на это посмотрят в Риме.

– Сделайте это! – приказал Гарри.

Не прошло и недели, как стало ясно: король начинает склоняться в пользу альянса с французами. Том использовал все свое искусство, чтобы убедить его и постепенно отмести все возражения. Даже Саффолк не преуспел в этом. Гарри, может, и дружил с герцогом, но тот не отличался особым умом, а потому обойти его было нетрудно.

Говарды даже не пытались скрывать своей ненависти к Тому. Все знали, что Норфолк намерен сместить того, кого открыто называл низкородным выскочкой, и неустанно старается настроить Гарри против Тома. Тот же в ответ как мог пытался обставить герцога на заседаниях королевских советов и лишить его монаршего доверия. Это давалось нелегко, учитывая великую благодарность Гарри Норфолку за победу при Флоддене.

К счастью, большинство советников теперь соглашались с профранцузской политикой Тома. Уставшие от разговоров о войне и приведенные в ужас затратами на нее, они были готовы отставить в сторону свои предубеждения и работать заодно с Томом. Но оставался еще Бекингем, который из принципа противился любым предложениям Тома.

Бекингем не делал секрета из своей ненависти к Тому. Обиженные лорды, считавшие, что сын мясника лишил их традиционной привилегии быть главными советниками короля, сплотились вокруг герцога. Однажды Гарри сел обедать с Томом в своих личных покоях. В этот день была очередь Бекингема исполнять почетную обязанность поднесения королю золотой чаши с водой для омовения рук. Когда Гарри завершил эту процедуру, Том улыбнулся своему сопернику и обмакнул пальцы в ту же воду.

Лицо Бекингема вспыхнуло от возмущения. Вода вдруг выплеснулась из чаши и намочила прекрасные кожаные туфли Тома.

– Вы сделали это намеренно, милорд! – воскликнул тот.

– Я, милорд епископ? Что вы, это случайность. – Бекингем злорадно улыбнулся.

– И вы полагаете, я в это поверю?

– Джентльмены, прошу вас! – вмешался Гарри. – Я уверен, его милость Бекингем извинится. – И он выжидательно посмотрел на своего кузена.

– Прошу прощения, – неохотно буркнул герцог.

Том подавил в себе ярость. Бекингем был так неприкрыто заносчив, так демонстративен в своей непомерной гордыне! Именно это не позволяло ему подняться до таких высот, куда взобрался сам Том. Но герцог был слишком глуп, и его поведение лишь подтверждало это.

Позже, когда собрался Совет, Том, намереваясь вновь перечислить Гарри все положительные причины для заключения мира с Францией, заметил, что от этого несносного герцога так и разит неодобрением. Бекингем, вероятно, был в ярости, что король не включил его в разговор и не поинтересовался его мнением, но Гарри это не требовалось. Как и большинство представителей старой аристократии, Бекингем терпеть не мог французов, извечных врагов Англии, и из принципа ни за что не станет одобрять международную политику Тома. Король тоже не желал мира с Францией, но был достаточно рассудительным человеком и мог понять, что Том дает ему разумный совет. К тому же Гарри всегда по-мальчишески радовался, когда с герцога сбивали спесь, так как считал, что этот безмозглый чурбан втайне мечтает о троне. Глупость, конечно, ведь место Бекингема на генеалогическом древе королевского рода находилось так далеко от основной ветви, что его претензии были просто смехотворными, если, конечно, он не был столь недалек и заносчив, чтобы принимать себя всерьез.

– Очень хорошо, – сказал Гарри. – Я протяну руку дружбы Людовику. Позаботьтесь об этом, Томас.

– Как будет угодно вашей милости, – самодовольно ответил Том.

Свою сестру Марию Гарри любил. Потратив невероятную сумму, он снабдил ее фантастическим приданым, состоявшим из роскошнейших нарядов, украшений, мебели и посуды, и все это ради брака, который не состоится. Просматривая счета и расписки, Том качал головой и вздыхал. Какие расходы! Они не могут пропасть впустую! Том переживал за высокую, статную молодую женщину, красавицу с огненно-рыжими, как у всей родни, волосами и очаровательными манерами. Советники ничуть не помогли Карлу тем, что отвергли ее.

Но не все еще потеряно. Свадьба состоится, поклялся себе Том, только жених будет другой. Он сел за стол и принялся набрасывать черновик письма, которое Гарри отправит французскому королю.

Летом переговоры Тома с французами пришли к быстрому и успешному завершению, и король Людовик официально попросил руки Марии. Был подписан новый договор, по которому Гарри оставлял за собой Турне и получал от Людовика пенсион. В конце июля в королевском поместье Уонстед принцесса официально отреклась от своей помолвки с инфантом Карлом. Через неделю был провозглашен мир с Францией и объявлено во всеуслышание, что Мария выйдет замуж за короля Людовика. Гарри не знал, как ему отблагодарить Тома за столь удачное во всех отношениях урегулирование ситуации, в результате чего будет восстановлено его величие в Европе.

Затем пришло известие о кончине в Риме кардинала Бейнбриджа, архиепископа Йоркского, служившего послом короля в Ватикане. Том и Гарри пришли в ужас, узнав о том, что одного из слуг кардинала заключили в тюрьму, так как он сознался в отравлении своего господина.

– Тут говорится, что во время жаркой ссоры кардинал ударил его и он искал отмщения. – Гарри отложил письмо. – Человеку в сутане не пристало вести себя так, и все же он не заслуживает за это смерти. – Король замолчал, глубоко задумавшись. – Теперь у меня есть пустое место во главе епархии, которое необходимо заполнить. И насколько я могу судить, только один человек подходит для этого, а именно вы, Томас. Вы станете моим архиепископом Йоркским?

Архиепископом? У Тома закружилась голова от восторга. Он едва успел перевести дух после того, как стал епископом Линкольнским!

– Сочту за честь для себя, ваша милость, – с горячностью ответил Том, уже представляя себе, как обрадуется Джоан, услышав новость.

Он был абсолютно прав, когда решил выстроить для себя этот прекрасный дом, который сейчас кирпич за кирпичом поднимается в Хэмптоне. Это будет подходящее место для архиепископа. Разумеется, епископские дворцы есть и на севере, да еще роскошный особняк Йорк-плейс недалеко от Вестминстера, который с избытком восполнит утрату приюта Святой Бригитты.

Том спешно приготовился к переводу из Линкольна в Йорк. Как только его рукоположили в архиепископы, он приказал, чтобы перед ним всегда несли архиепископский крест – и при дворе, и в любом другом месте, где бы он ни появился, даже в присутствии архиепископа Уорхэма, который весь ощетинивался, глядя на это.

– Милорд Йоркский, позвольте напомнить вам, что вы подчиняетесь мне, потому что мой сан выше вашего! – гневно набросившись на Тома в большом зале, заявил он. – Я примас Англии и стою во главе всех епископов в этом королевстве. Приказываю вам отныне, ввиду искони заведенного подчинения Йорка Кентербери, прекратить выставлять свой крест в присутствии креста Кентерберийского.

Том возмущенно взглянул на него:

– Милорд, насколько я понимаю, Рим давным-давно установил, чтобы каждый из нас носил свой крест в епархии другого. Поэтому я и дальше буду носить свой перед собой, когда мы с вами сходимся.

Уорхэм побагровел от гнева. Глаза придворных были прикованы к ним обоим.

– Уверен, вы ошибаетесь, – прошипел архиепископ Кентерберийский.

– А я уверен, что прав, – ответил Том, зная, что так и есть, он изучил прецеденты.

Уорхэм развернулся и стремительно зашагал прочь, кипя от возмущения. «Линия боестолкновения прочерчена, – подумал Том. – Еще один враг».

Не теряя времени, Том взялся составлять план улучшений, которые он произведет в Йорк-плейсе, где намеревался жить, пока строится Хэмптон-корт.

– Благодаря щедрости вашей милости я смогу превратить его в прекрасный дворец, где буду принимать вас по-королевски, – с воодушевлением говорил Том, водя короля по комплексу хаотично разбросанных зданий, где строители уже приступили к работам.

За ними по пятам неотступно следовал его новый управляющий Томас Кромвель. Этот проникнутый бычьим упорством законник приглянулся Тому с первого взгляда. Кромвель был сыном кузнеца, так что их объединяли низкое происхождение и ощущение успеха, которое оба обретали по мере возвышения благодаря собственным способностям. Но, тогда как Том сделал выбор в пользу оксфордских башен из слоновой кости, Кромвель служил наемником в Италии и был сорвиголовой, по собственному признанию, прежде чем занялся изучением права. Том охотно закрывал глаза на пестрое прошлое Кромвеля, распознав в нем человека способного.

Гарри, любивший обновлять и улучшать свои старые резиденции, а также строить новые, выражал удовольствие при виде того, как споро продвигается работа.

Когда они вошли в галерею, из одного дверного проема появилась молодая женщина с рулонами дорогой ткани. Это была Джоан. Увидев, кто с Томом, она покраснела и быстро сделала низкий реверанс.

Гарри оценивающе рассматривал ее.

– Это моя добрая подруга мистрис Ларк, сир, – сказал Том, исполненный трепета от опасения, что король прикажет убрать ее из дому во избежание скандала.

– Ваша милость, – Джоан еще раз присела, – наши семьи знакомы. Я здесь сегодня, чтобы помочь милорду архиепископу с идеями обстановки.

Гарри улыбался:

– И судя по всему, мистрис Ларк, у вас отменный вкус!

Том затаил дыхание. Попался король на эту уловку или предпочел сделать вид, что не замечает следов присутствия в доме Джоан?

Но нет, казалось, он и правда поверил, что Джоан – друг семьи, так как пошел дальше, больше ничего не сказав. У него за спиной Том через плечо бросил на Джоан взгляд, исполненный облегчения, и сердце у него немного упокоилось.

Позже Том отвел ее в комнаты, расположенные на некотором удалении от покоев архиепископа.

– После сегодняшнего происшествия, любовь моя, мы не можем рисковать, что вас кто-нибудь снова обнаружит здесь. Второй раз короля не проведешь. Вот прекрасные покои. Думаю, они будут вашими. Поверьте, мне неприятно прятать вас…

– Со мной все в порядке, Том, – прильнув к нему, перебила его Джоан. – Меньше всего мне хочется навлечь на вас скандал и усложнить вам жизнь. Я просто хочу быть с вами, и если по-другому невозможно, то я и так довольна.

– Вы святая, – выдохнул Том и крепче обнял ее. – Я вас не стою.

– После всего, что вы для меня сделали? Без вас я не жила бы в прекрасных домах, не одевалась бы в шелка, не распоряжалась бы толпой слуг и не наслаждалась бы богатствами, о каких и мечтать не могла! И у меня не было бы вас, а вы для меня дороже всего!

– Но я не принес вам ничего, кроме горя и бесчестья!

– Вы любите меня, а это величайшее сокровище из всех, какие я могла бы иметь.

Том покачал головой, Джоан его не убедила.

– Да, но своей любовью я лишил вас других важных в жизни вещей. Вы вдвое моложе меня. Вам не стоило тратить свою юность на стареющего человека.

Джоан вывернулась из его рук.

– Вы великий человек, Томас Уолси, но глупец, когда речь заходит о любви. Перестаньте терзать себя и позвольте мне самой судить, что для меня важно. Это прекрасные комнаты, я буду счастлива иметь их в своем распоряжении. И может быть, нам стоит присмотреть для меня такие же удаленные покои в Хэмптон-корте.

– Что за женщина! – восхитился Том.

И все равно он чувствовал себя виноватым. Какая несправедливость, что полную жизненных сил молодую красавицу вроде Джоан приходится прятать, как постыдную тайну, пусть даже она при этом живет в некоторой роскоши. Она должна быть женой, матерью, хозяйкой собственного дома. У нее нет подруг, только горничные. Она слишком умна, чтобы коротать дни за шитьем и сплетнями, а что еще ей остается. Но разве этого достаточно?

Довольна ли она? Сама Джоан постоянно уверяла его в этом, но иногда он улавливал в ней признаки досады или раздражительности. Ему хотелось бы дать ей больше, но теперь для этого было еще меньше возможностей, чем раньше.

– Я написал в Ватикан и попросил папу Льва назначить вас кардиналом, – сияя улыбкой, объявил король на следующее утро. – Ваши достоинства таковы, что без вас я не могу и шага ступить, и вы должны знать: я ценю вас наравне со своими самыми близкими друзьями.

Сердце Тома преисполнилось благоговейным трепетом. Он находился в опасной близости к слезам.

– Дружба с вашей милостью значит для меня больше, чем кардинальская шапка, – сдавленным голосом ответил он. – Но я глубоко ценю оказанную мне честь и очень, очень благодарен.

Ему хотелось бы сказать Гарри, что он любит его как сына, что готов свернуть горы ради него, если придется, но почувствовал, что нарушит почтительную дистанцию, отделявшую его от государя, а делать этого не следовало.

Как странно, размышлял Том, вернувшись в свой кабинет, что личное удовлетворение может проистекать из самых неожиданных отношений, таких как его незаконная связь с Джоан и основанная на почтении – с королем. Знакомство с ними обоими – настоящее благословение. И он ликовал, предвкушая, что станет кардиналом, князем Вселенской Церкви, членом Священной коллегии, а оттуда всего шаг и до самого трона Святого Петра! Чего еще ему желать? Сделаться папой? От этой мысли Том прыснул со смеху.

Нет, хватит с него и кардинала. Его привлекали не только статус, власть и каноническая красная сутана, хотя он понимал, что будет упиваться всем этим; он был убежден, что обладает умениями и способностями, которые позволят ему использовать этот пост во благо Англии и всего христианского мира!

Осенью принцесса Мария неохотно отправилась на корабле во Францию, чтобы выйти замуж за короля Людовика. Том догадывался, что организованный для нее брак ей противен, и дело тут не только в том, что Людовик намного старше ее. От Тома не укрылось, как освещалось радостью лицо принцессы всякий раз, когда в комнату входил Саффолк, как неотрывно следила она взглядом за его высокой, статной фигурой. Печально, но это чувство не могло иметь продолжения, все-таки Мария была принцессой, и ее взрастили в осознании того, что любой брак будет заключен исключительно и только ради выгод Англии. И надо отдать ей должное, Мария прекрасно исполняла свою роль во время всех пышных церемоний, сопровождавших помолвку. Только когда совсем приблизился момент расставания, она погрустнела, и вид у нее стал несчастный. Том надеялся, что брак вскоре вернет ей радость и французский король будет добр к своей молодой супруге.

Приехав после проводов Марии из Дувра, Гарри вызвал Тома в свой кабинет и рассказал о том, с какой пышностью все проходило и как великолепно выглядел сопровождавший ее флот.

– Тяжело было расставаться с моей младшей сестрицей, – с тоской сказал король. – Мы с ней всегда были близки. Но я чувствую, что поступил правильно. Она станет королевой Франции, ни одна другая английская принцесса не снискала такой чести. И все же на причале, когда мы прощались, Мария сказала, что согласилась выйти за Людовика ради покоя в христианском мире, и взяла с меня обещание, что если она переживет супруга, то сможет выйти замуж за кого пожелает. – Он шумно втянул в себя воздух. – Вы знали, что она влюблена в Брэндона?

– У меня имелись легкие подозрения, – осторожно произнес Том, – но я списал все на девичьи грезы, из-за которых не стоит беспокоить вашу милость.

– Дело более серьезное. – Гарри нахмурился.

– Тогда я сочувствую ей. Вы дали обещание, ваша милость?

– Дал, чтобы успокоить ее. Но будем надеяться, что к моменту смерти Людовика она обо всем позабудет.

– Она еще может передумать, женщины бывают так непостоянны, – заметил Том. – И хотя я восхищаюсь милордом Саффолком, у него уже было две жены; сдается мне, никто не знает наверняка, был ли он законно женат хотя бы на одной из них, и очень хорошо, что принцесса теперь для него недостижима.

– Вот именно! – Гарри захохотал. – Он пройдоха, Брэндон. Я бы ни за что и никогда не разрешил ему жениться на ней!

К Рождеству армия нанятых Томом работников подготовила Йорк-плейс к заселению, и как только они, собрав свои инструменты, уехали, а дворец тщательно прибрали, Том с Джоан сели в лодку и отправились вверх по реке осматривать свой новый дом.

– Прекраснейший дворец! – воскликнул Том, любуясь зданием с кирпичным фасадом. – Вполне подходит, чтобы достойно принимать здесь короля!

Они переходили из комнаты в комнату, восторгаясь великолепием зала, часовни, караульной и столовой, затем миновали восемь роскошных комнат, увешанных гобеленами, и наконец достигли зала для приемов, напоминавшего тронный зал короля.

– Я буду давать здесь аудиенции, – сказал Том.

– Вы уверены, что можете себе это позволить? – робко спросила Джоан.

– Легко, моя дорогая. После короля я, вероятно, самый богатый человек в Англии, и то, как я демонстрирую свое богатство, отражает великолепие моего государя.

Том пошел дальше, говоря Джоан о том, что планирует менять гобелены каждую неделю, как и блестящую посуду в буфетах. И все время он ощущал холод, исходивший из непрогретых комнат. Вдруг его пронзила мысль: когда человек забирается так высоко, ему гораздо дольше падать. Мысль тревожная. Испытывает ли он судьбу, потакая своей страсти к богатству и приятной жизни? Повернет ли она свое колесо вспять? Нет, он в это не верит. Все, чем он был, все, что имел, досталось ему благодаря тяжелому и упорному труду, а также благодаря любви к нему государя. Он слишком полезен, и к тому же они с королем так любят друг друга.

Очень довольные, они поднялись по винтовой лестнице в опочивальню Тома, где нашли огромную алебастровую кровать, которую он заказал, с его гербом в окружении изысканных золотых цветов. Забияка уже была в доме и вальяжно растянулась на покрывале.

– Вы, может, и поселитесь в другой части дома, – сказал Том, привлекая Джоан к себе, – но здесь мы будем вместе. Давайте, моя дорогая, идите ко мне. – Голос его звучал глухо, желание вдруг овладело им. – Давайте окрестим ее!

Он согнал с постели возмущенную кошку.

Король Людовик умер. Весть пришла сразу после Нового года. Он оставил юную королеву вдовой после трех без малого месяцев брака.

– Такое ощущение, что она его замучила, – сказал Гарри, сидя за обедом в своих личных покоях с Томом и королевой; все они надели траур.

– По общему мнению, король был нездоров, – заметил Том. – Да упокоит Господь его душу. – Он перекрестился.

– Этот новый король, кузен Людовика, Франциск Ангулемский… – продолжил Гарри. – Что мы о нем знаем? – Он прищурил глаза.

Том уже догадался, что Гарри ревнует к своему неизвестному юному сопернику. А как иначе к нему относиться?

– Он пока еще не король, сир, – напомнил ему Том. – Так как сперва нужно выяснить, не ждет ли королева, ваша сестра, ребенка.

Глаза Гарри заблестели.

– Английский король на французском троне! И без всяких затрат на войну! Это было бы очень кстати! Мария написала мне, что отправилась в уединение.

– Ее милость не должна покидать своих покоев сорок дней, к этому моменту станет ясно, enceinte[15] она или нет.

– Дай Бог, чтоб была! – воскликнул Гарри.

– Аминь, – произнесла Екатерина. – Но мне жаль ее. Я слышала, во Франции покои вдовой королевы сплошь завешивают черным, даже окна, и свет в них дозволено иметь только от свечей. Там она должна находиться в белой траурной одежде, в обществе одних только своих дам.

– Могу поспорить, мать Франциска глаз с нее не сводит, – рассуждал Гарри.

– Амбиции мадам Луизы хорошо известны, – сухо проговорил Том.

Он задумался, помнит ли король обещание, данное Марии. Если она родит сына, то как мать короля будет обязана остаться во Франции, каковы бы ни были ее личные желания. А если нет…

К сожалению, прошло слишком мало времени, чтобы ее чувства к Саффолку охладели. Она, вероятно, даже мечтает о свадьбе с ним, если, разумеется, сам он выразит такое желание. Том наблюдал за герцогом, пытаясь выяснить, стал ли тот меньше увиваться вокруг дам, и не удивился, заметив, что он ведет себя как обычно. Но сестра короля – желанный приз, ради которого стоит забыть о своем распутстве. Только король все равно никогда не позволит Марии выйти замуж за сына знаменосца, пусть он и герцог. Том предвидел возможные затруднения, но был слишком занят, чтобы долго задумываться об этом. Он фактически управлял страной. Гарри перепоручал ему бо́льшую часть дел, чтобы тот вершил их мудро и расчетливо.

Том знал себе цену. Он был способным и умелым государственником, а в европейских делах разбирался, как никто другой. Теперь Том установил правило, что любой, кто хочет представить на рассмотрение короля какой-нибудь важный вопрос, должен сперва обсудить его с ним. Таким образом он мог держать руку на пульсе всех текущих событий. У него на службе состояли информаторы, которые оповещали его обо всех действиях и разговорах врагов. Королевские чиновники отчитывались только перед ним. Послы показывали ему свои донесения перед отправкой за границу. Когда папский нунций отказался сделать это, Том пригрозил ему дыбой. Разумеется, он не стал бы приводить угрозу в исполнение, но следовало дать понять этому человеку, что Тома нужно держать в курсе событий.

Конечно, он вмешивался во все дела, но, для того чтобы правительство работало без перебоев, необходима некая слаженность, к тому же невозможно предугадать, когда пригодятся и пригодятся ли вообще те или иные сведения. Том понимал, что его растущие власть и богатство вызывают все больше завистливого порицания как у дворян, так и у простонародья, и бо́льшая часть этих нападок имеет целью отвратить от него короля. Однако не было и намека на то, что Гарри возмущала роскошь, в которой жил его любимый министр; напротив, он часто говорил, что наличие такого выдающегося слуги хорошо сказывается на нем самом.

Что беспокоило Тома, так это обвинения в распутстве и блуде, которые недавно появились и стали распространяться с устрашающей скоростью. Осведомители сообщали ему, что при дворе и на улицах говорят о его сластолюбии и развратной жизни, многие выражали мнение, что такое великолепие непристойно для служителя Церкви.

Том молился, чтобы эти нападки не имели отношения к Джоан, ведь они так старались соблюдать осмотрительность. Однако, если у него имелись соглядатаи, можно было не сомневаться, что у его врагов они тоже есть, пусть и не в таких масштабах. А среди многочисленных слуг в его большом доме вполне могли найтись те, кому нельзя доверять. Том внимательно следил за Гарри, пытаясь понять, известно ли ему об этих сплетнях, ожидая какой-нибудь суровой отповеди, но король как будто оставался глух ко всем пересудам. Однако Том чувствовал, что ходит по лезвию ножа. Стоит недоброжелателям откопать хоть крупицу сведений о личной жизни любимца короля, и его счастье будет под угрозой.

С тяжелым сердцем Том понял, что не может навещать юного Томаса так часто, как делал это до сих пор. Он не мог рисковать, чтобы его тайна была раскрыта, поэтому сократил число поездок до одной в месяц. Джоан, конечно, ездила гораздо чаще. Иногда они отправлялись туда вместе, и это были наилучшие моменты в жизни: создавалось впечатление, что они настоящая семья.

Его сыну было уже пять лет – очаровательный мальчуган, неистощимый на всякие шалости. Своевольный, но такой милый, что очень легко было смотреть на него снисходительно. Однако Том понимал: такое попустительство не в интересах мальчика. Было ясно, что мистрис Барлоу не справляется, когда речь идет о руководстве Томасом. Пора ему надеть штаны и поступить под присмотр наставника, который не потерпит никаких глупостей.

Том обсудил это с хозяйкой дома, и она согласилась за значительную прибавку вознаграждения предоставить стол и кров подходящему джентльмену. Сказать по правде, она явно испытала облегчение, когда Том завел речь об этом.

– Мне не хотелось просить вашу милость, – сказала мистрис Барлоу, – но за мастером Томасом теперь так трудно уследить.

– Я вижу, – хмурясь, сказал Том. – Томас, оставьте этот марципан. Вы уже съели три штуки!

Мальчик хитро взглянул на него, открыл рот и засунул туда марципан.

– О нет, не делайте так! – Том подскочил к нему и шлепнул его по попе. – Вот что бывает с озорниками, которые не слушаются старших! – Томас заревел, но Том не обратил на это внимания и обратился к мистрис Барлоу: – Мадам, если впредь он будет плохо себя вести, ему прописана доза того же лекарства. – Том погрозил сыну пальцем. – Отныне вы будете делать так, как вам скажут, или мне все передадут, – строго сказал он.

Да, пора какому-нибудь мужчине взять дело под контроль. Том хотел бы сам заняться воспитанием сына, но, разумеется, это было невозможно.

Он написал в колледж Магдалины, и ему посоветовали нанять Мориса Бирчиншоу, молодого учителя, который показал отменные успехи в каноническом праве и грамматике, а кроме того, проявлял интерес к церковной музыке. В то время Бирчиншоу преподавал в школе Святого Павла в Лондоне, основанной деканом Колетом, известным ученым-гуманистом. Да, это именно тот человек, который нужен, если он, конечно, согласится.

Доктор Бирчиншоу был непреклонен: Томас должен приехать в школу. Место для него найдут, как только он научится читать и писать, мальчик получит христианское образование. Платы за него не потребуют, так как школа хорошо обеспечена, но его следует записать как приходящего ученика и снабдить собственными свечами.

Том отправился осмотреть школу, находившуюся на церковном дворе собора Святого Павла. Увиденное впечатлило его, но как Томас будет каждый день добираться туда и обратно, учитывая, что живет он в Уиллесдене?

Доктор Бирчиншоу, которого Том застал в кабинете, вошел в положение.

– Мальчик может поселиться у меня за небольшое вознаграждение и при выдаче средств на его содержание, – сказал он. – У меня есть комнаты неподалеку, в Ладгейте. Я покажу их вам.

Комнаты оказались чистые, опрятные и хорошо обставленные. Хозяйкой была краснощекая женщина с милой улыбкой. Договорились о цене, и Том вздохнул с облегчением.

Томас отправится в школу.

Снова приехав в Уиллесден на следующий день, Том сообщил сыну о том, как ему повезло: его возьмут в лучшую школу Лондона. Джоан обрадовалась, но Томас топнул ногой и выпятил нижнюю губу. «Вот результат того, что с ним слишком долго нянчились женщины», – мрачно подумал Том.

– Вы пойдете в школу, мой мальчик, и я не потерплю никаких возражений, – твердо заявил он. – Мистрис Барлоу, проследите, чтобы он занимался. – Том протянул ей роговую книгу[16], купленную у торговца рядом с собором Святого Павла. – Повесьте ему на шею и позаботьтесь, чтобы он выучил буквы, цифры и молитву «Отче наш». Пусть повторяет ее каждый день. А теперь, племянник, перестаньте дуться и преклоните колени, я вас благословлю. В следующий раз, когда я вас увижу, вы будете в школе, и я гарантирую, вам там понравится.

На следующей неделе Том поехал в Хэмптон-корт, где работы шли полным ходом, хотя и не так быстро, как ему хотелось бы. Несмотря на это, когда лодка подошла близко, он в благоговейном трепете смотрел на то, что – Том в этом не сомневался – станет самым великолепным дворцом, какой только видели в Англии. Высокий, величественный дом из красного кирпича с окнами с каменными средниками, башнями и высокими дымоходами напоминал геральдического зверя, примостившегося у реки.

Сойдя на берег, Том перескочил сухой ров перед будущим гейтхаусом, прошел через вымощенный булыжником Нижний двор, который уже окружали фундаменты прекрасных жилых флигелей, запланированных для гостей и слуг. Вокруг кипела работа: люди стучали молотками, замешивали раствор, вывозили на тачках мусор. Том вошел во дворец, отыскал начальника каменщиков, потом прогулялся с ним по пустым покоям, просторным службам и кухням.

– Я планирую использовать античные мотивы из терракоты, – сказал Том, – и послал за мастерами в Италию. Мой герб поместят над воротами башни, его будут поддерживать путти, поэтому оставьте для них место. А для фасада я закажу медальоны с портретами римских императоров. Когда, по-вашему, дворец будет готов к заселению?

Мастер схватился за бороду:

– Трудно сказать, ваша милость. Зависит от погоды. Еще два года, плюс-минус два-три месяца.

– Так долго? – Том скрежетнул зубами от досады.

– Это большой дом, – ответил мастер. – Такие требуют много времени.

Они пошли дальше по слякотной пустоши, где предстояло разбить сад, и там встретили механика, с которым обсудили сложную систему труб и стоков, по которым вода будет поступать в Хэмптон-корт из источника, расположенного в трех милях отсюда, на холме Кумби.

– Трубы проложат под Темзой, – объяснил он, разворачивая свои планы и выкладывая их на недостроенной стене.

– Это настоящее строительное чудо!

– Да, ваша милость. Водой будет обеспечен весь дворец, в каждой комнате установят кран, а в покоях короля и королевы ее по трубам подведут к ванным. Избыток воды из цистерн направят для питания фонтанов, наполнения рвов и рыбных прудов.

– Превосходно! – произнес Том, изучая чертежи, которые ворошил весенний ветерок. – Я правильно понимаю, что никто еще не использовал такую систему?

– Это точно! – с довольной улыбкой подтвердил механик. – А после того как все будет установлено, она прослужит не одну сотню лет.

Когда в тот день ближе к вечеру Том вернулся ко двору, то нашел на своем столе письмо. С печатью герцога Саффолка.

Том нахмурился. Недавно Саффолка послали во Францию, чтобы он забрал королеву Марию домой. Было установлено, что она не беременна, и Гарри не терпелось увидеть ее дома, в Англии. Том подозревал, что он планирует снова с выгодой для себя выдать ее замуж. После отъезда Саффолка король поделился с Томом: он предупредил герцога, чтобы тот не вздумал сам жениться на Марии. Очевидно, Гарри не забыл о нежных чувствах его сестры к Саффолку.

Том сломал печать и развернул письмо.

Слова заплясали у него перед глазами. Поверить невозможно!

Я женился на ней по велению сердца и возлежал с ней, так что, боюсь, она, может быть, ждет ребенка.

Из тона его послания явствовало, что он сознавал чудовищность своего поступка.

Том собрался с духом. Королю нужно знать об этом. Обливаясь потом, поскольку стоял не по сезону жаркий мартовский день, он собрался с силами и стал торопливо спускаться по лестнице.

– Ваша милость, я должен поговорить с вами, – пробормотал Том на ухо Гарри, отрывая его от состязания в стрельбе по мишеням.

– Это не может подождать? – Гарри поднял лук и натянул тетиву.

– Нет, сэр.

Стрела попала в яблочко.

– Браво! – зааплодировали наблюдавшие партию придворные.

– Отлично! – сказал Гарри. – Джентльмены, продолжайте без меня. Я скоро вернусь.

Пока они шли по расцветающему саду ко дворцу, Гарри оглянулся на Тома:

– У вас озабоченный вид. Что случилось?

Том набрал в грудь воздуха:

– Сир, королева Мария вышла замуж за герцога Саффолка.

– Что?! – вскричал Гарри.

Проходившие мимо придворные уставились на него, едва не задрожав от страха.

– Я лишу его головы! – кипел от негодования Гарри. – Как он посмел! Мы должны аннулировать этот брак.

– Увы, сир, боюсь, уже слишком поздно: герцог говорит, что возлежал с ней, и думает, она ждет ребенка.

Гарри побагровел от гнева и зашагал к дворцу.

Том запыхался, пытаясь поспеть за ним, и в изнеможении воскликнул:

– Подождите, сир!

Король замедлил шаг и, сердито взглянув на него, гаркнул:

– Да?

Том собрался с духом и сказал:

– Если мне не изменяет память, сир, вы говорили, что обещали королеве Марии: после смерти короля Людовика она может сама выбрать себе следующего супруга.

Глаза Гарри сузились.

– Не припоминаю, чтобы я говорил такое. – (Явная ложь. Том определил это по тому, как Гарри неловко затоптался на месте.) – И даже если говорил, она должна была испросить мое одобрение.

Спорить с ним в таком настроении было бесполезно.

Войдя во дворец, Гарри проорал, чтобы Совет собрался немедленно. Лорды были так же возмущены наглостью Саффолка, как и король, старая ревность мигом разгорелась вновь.

– Его следует казнить или, по крайней мере, посадить в тюрьму, так как он совершил измену, женившись на принцессе крови без королевского согласия! – громыхал Норфолк, а остальные лорды согласно кивали.

– Джентльмены, джентльмены, – вмешался Том, – давайте все успокоимся. Учитывая любовь его милости к королеве Марии и привязанность к Саффолку, я бы предложил, чтобы он потребовал уплаты большого штрафа в качестве наказания.

Послышался глухой ропот неодобрения, но гнев короля постепенно остывал, и Том надеялся, что Гарри начинает понимать разумность его предложения. Как бы король ни злился на Марию, он все-таки любил ее, и Саффолк ему ближе, чем все прочие друзья, даже Том.

– Да, – изрек король после долгой паузы. – Штраф компенсирует присвоение себе моей прерогативы и утрату возможности выдать королеву замуж с выгодой для Англии. – Он немного подумал. – Я полагаю, двадцати четырех тысяч фунтов будет достаточно.

Сидевшие за столом ахнули.

– Это огромная сумма, – сказал Бекингем. – Даже Саффолк, обладая недавно доставшимися ему богатствами, не сможет ее выплатить.

– Пусть платят частями, – сразу нашелся с ответом Гарри. – Могут продать некоторые драгоценности королевы. А еще лучше, пусть она отдаст мне все украшения и посуду, подаренные ей Людовиком, как часть платежа. – От ликования он разве что не потирал руки.

– Я сейчас же напишу ее милости и герцогу, – сказал Том, вставая.

Неудивительно, что Саффолк с готовностью принял все условия. Разумеется, они ожидали гораздо более сурового наказания. В значительной мере умиротворенный перспективой получения этих огромных денег, Гарри поддался на уговоры Тома, который убеждал его снова принять опальную пару в фавор. Оба они пропускали мимо ушей едкие ремарки тех, кто считал, что Саффолк слишком легко отделался.

Том чувствовал, что поступил правильно. Теперь Саффолк имел все основания быть благодарным и оказывать ему благосклонность. Он превратил врага в ищущего патронажа клиента; отныне и впредь Саффолк будет обязан более охотно сотрудничать с ним. И это весьма кстати, ведь теперь он зять короля и, как таковой, займет второе место в Совете после Тома, который, естественно, находился на первом. Хорошо будет иметь союзника для создания противовеса враждебности Бекингема и Говардов.

Король тоже был признателен Тому. Его сестра и любимый друг возвращались домой. Гарри отправил Тома с толпой лордов и дам встречать их в Дувре. Май только начался, и погода стояла прекрасная. Том наслаждался поездкой через Кент, несмотря на холодность, исходившую от некоторых его компаньонов-аристократов.

– Ваше величество, добро пожаловать домой, – произнес он, кланяясь Марии, которая протянула ему изящную руку для поцелуя.

– Милорд архиепископ, мы весьма вам обязаны, – сказала она, лучисто улыбаясь ему.

Локоны ее золотистых волос, выбившихся из-под французского капора, трепал ветер.

– В самом деле, милорд, мы не знаем, как вас благодарить, – добавил Саффолк.

Оба они выглядели безмерно счастливыми.

– Завтра мы поедем в королевское поместье Баркинг, где его милость будет ожидать вас, – сказал Том. – Но сперва пройдемте в Дуврский замок подкрепиться.

По мере приближения к Баркингу радостное настроение Марии улетучивалось. И она, и Саффолк были напряжены, словно не могли поверить, что король проявил такое великодушие.

– Его милость с нетерпением ждет вас, – не один раз повторил Том, чтобы их успокоить, но они все равно выглядели встревоженными.

Только после того, как они прибыли в Баркинг и пали на колени перед королем, а затем были подняты им и заключены в теплые объятия, оба начали успокаиваться и глядеть веселее.

– Вы поженитесь публично, – сказал им Гарри. – Милорд архиепископ уже занимается приготовлениями.

Том улыбнулся. Это была всего лишь очередная задача в его длинном списке дел. Одно из них касалось Тома лично. Он давно уже хотел вознаградить брата Джоан, своего капеллана Томаса Ларка, за поддержку их обоих, за безукоризненную службу, которая делала его достойным повышения. Недавно скончался епископ Или, и его многочисленные бенефиции не имели хозяина. Одним из владений епископа был богатый приход Уинвик в Ланкашире, и Том легко смог убедить короля, чтобы тот передал его отцу Ларку.

– Он будет под патронажем семьи Лег, – заметил Гарри, снова удивив Тома глубиной своих знаний о джентри и аристократии. – Они солидные люди.

Ларк от души поблагодарил Тома за выпавшую ему удачу и отправился занимать свой новый пост. Тому будет его не хватать, ведь Ланкашир далеко, и едва ли они смогут часто навещать друг друга, если вообще сподобятся, но Джоан радовалась за брата.

– Вы хороший человек, Том, – сказала она, целуя его. – Никогда об этом не забывайте! Вы заботитесь о своих, а похвастать этим могут немногие из обитающих при дворе шакалов.

В сентябре Том узнал, что папа Лев сделал его кардиналом.

– С трудом могу в это поверить! – сообщил Том Джоан, столь же пораженной новостью, как и он сам.

– Мой мудрый Том, – произнесла она, обнимая его с глазами, полными слез. – Это заслуженная награда. Вы так много трудились.

Том поцеловал ее и поспешил ко двору: нужно поблагодарить короля за такое счастье! Голова у него кружилась от ликования.

Гарри он застал за игрой в шары.

– Ваша милость, из Рима только что поступило известие. Меня сделают кардиналом.

Король выпрямился во весь свой могучий рост и схватил Тома за руки:

– Томас, я от души рад за вас! Никто не заслуживает этой чести больше, чем вы. Ваше продвижение хорошо отразится на мне и на Англии!

– Я недостоин такой чести, сир. – Том почувствовал, что подпустить немного самоуничижения будет весьма кстати. – Это все благодаря вам, и я не могу выразить…

Гарри хлопнул его по плечу:

– Не говорите глупостей! Ни у одного короля еще не было лучшего советника. Так что же дальше, а? Папский престол?

Том замялся. Эта идея, конечно, приходила ему в голову. Теперь, раз он стал членом Священной коллегии кардиналов, она могла осуществиться. Он знал, что не лишен качеств, необходимых для ношения папской тиары.

Пауза затянулась.

– О нет!.. – прервал молчание Гарри. – Мне не вынести потери самого способного человека в моем королевстве и моего доброго друга. Что я буду делать, если вы уедете в Рим?

– Вам будут хорошо служить, сир, если англичанин займет престол Святого Петра. Насколько мне известно, был только один папа из Англии, причем очень давно. Большинство из них служат только своим интересам. Но если меня выберут понтификом, я поставлю на первое место интересы ваши и Англии и продолжу служить вам, чем только смогу.

Гарри нахмурил брови:

– Хм… Что ж, этот день может настать, но я предпочел бы иметь вас здесь! Помните об этом. Скажите, не получали ли вы каких-нибудь известий из Рима по поводу моего брака?

Том надеялся, что Гарри не задаст этот вопрос.

– Получал, сэр. Мне ответили, что, если вашей милости угодно обратиться к его святейшеству с просьбой разобраться в этом деле, он изучит его со всем тщанием.

– Это ни к чему не обязывает! – Гарри недовольно хмыкнул. – Но не беспокойтесь. Я не намерен разрывать брак с королевой. Она хорошая женщина.

Том одобрительно кивнул. Слава Господу!

– Да, это так.

– Скажите, как продвигаются работы в вашем новом дворце?

– В Хэмптон-корте? Медленно, сир! Вы же знаете, каковы эти рабочие.

– О, я хорошо слежу за теми, кто трудится у меня, – сказал Гарри. – Часто прошу, чтобы мне показывали планы и предоставляли отчеты, пока ведутся работы, а еще сам езжу на место и все проверяю. Я не даю им никаких послаблений!

– Кажется, мне стоит последовать примеру вашей милости. – Том улыбнулся.

Гарри ответил ему тем же.

– Рад быть вам полезным. В конце концов, вы же строите дворец, который сможет соперничать с любым из моих! – Это было сказано лишь наполовину в шутку.

Том ясно ощутил это сейчас и уже какое-то время испытывал чувство, что король завидует ему.

– Моя дорогая матушка гостила в Хэмптон-корте, когда им владел лорд Добене. Она недолго жила там и перед смертью. – Его лицо на миг омрачилось.

Гарри часто говорил о любви к матери, умершей, когда он был ребенком. Только в эти моменты король невольно выдавал свою ранимость.

– Боюсь, старый дом уже снесли. Хотя я успел спасти часы с башни, – добавил Том, инстинктивно ощутив необходимость чем-то утешить Гарри. – Когда новый дворец построят, там будут роскошные апартаменты для вашей милости и королевы, когда вы почтите меня визитом. Я не поскуплюсь на то, чтобы оказать вам гостеприимство.

– Не сомневайтесь, я буду часто вас навещать!

– Это будет очень кстати, ведь только благодаря щедротам вашей милости я владею такими огромными богатствами. – Том сел за стол, желая сменить тему. – А теперь, сир, не хотите ли взглянуть на отчеты о нападении французов на Милан? Король Франциск намерен завоевать это герцогство, но, как вы знаете, оно занято швейцарцами. Я попросил наших послов в Италии держать вашу милость в курсе событий.

Король посмурнел:

– Будем надеяться, швейцарцы удержат свои позиции!

Тома шокировало известие, что его кардинальскую шапку, бесценный символ оказанной ему чести, его нового достоинства и власти, везет какой-то безвестный посланец папы, одетый, судя по донесениям, как слуга! Недопустимо, чтобы этот момент триумфа был испорчен.

– Почему мою шапку везет сюда какой-то низкий человек! – возмущенно говорил он Джоан, размахивая письмом перед ее изумленным лицом. – Это оскорбление!

– Успокойтесь, мой дорогой! – Джоан взяла его за руку. – Вы чересчур бурно реагируете, а эту проблему легко исправить. Пошлите гонца с новой шелковой одеждой, пусть он перехватит папского порученца и попросит его надеть ее, так что в Лондон тот приедет, наряженный не хуже важного посла.

Поблагодарив Джоан и сожалея о своей вспышке, Том поступил так, как она советовала, и с удовлетворением слушал отчет о том, что эмиссар папы, когда его встречал в Блэкхите архиепископ Уорхэм, выглядел вполне роскошно, а Уорхэм, хотя и кипел от злости из-за возвышения Тома, собрал огромную толпу прелатов и знатных джентльменов и сопроводил посланца через весь Лондон с такой пышностью, что создавалось впечатление, будто в королевство прибыл величайший правитель христианского мира.

Честь Тома не пострадала, и 22 декабря, одетый в шелка, бархат и горностаевые меха, он отправился с процессией в собор Святого Павла, чтобы там архиепископ Уорхэм возвел его в сан кардинала. Преклонив колени под неодобрительным взглядом своего давнего соперника, Том ощутил, как его наполняет сильное чувство обретенной власти, восторга и, да, духовного свершения. Именно ради этого он появился на свет. Где-то среди прихожан была Джоан, наблюдала за происходящим. Он надеялся, что ей хорошо виден его триумф. Поднявшись на ноги, величественный в своей новой красной мантии и кардинальской шапке, Том благословил людей, трепеща от торжественности момента. Пение хора уносилось под высокие своды.

– Дорогу его милости! – кричали его церемониймейстеры, когда Том покидал собор.

Спустившись по ступеням, Том сел на мула, на котором теперь, подражая Христу, предстояло ездить, только его мул был накрыт красной с золотом попоной.

Когда Том с процессией направился в Йорк-плейс, перед ним шли его служители, несшие серебряные кресты и посохи, алебарды и жезл, а также высоко поднятую для всеобщего обозрения кардинальскую шапку. Замыкая шествие, Том держал у носа нашпигованный специями апельсин, чтобы не чувствовать вони, исходившей от толпы наблюдавшей за ним черни. На ходу он поднимал руку для благословения, и некоторые люди падали на колени, охваченные благоговением, хотя слышались и разрозненные насмешливые выкрики, на глаза попадались недовольные лица. Том надеялся, что оскорбительные слухи о его так называемом распутстве забыты.

На следующий день кардинальскую шапку выставили напоказ в Вестминстерском аббатстве. Церемония была такая пышная, что люди уподобляли ее коронации. Присутствовали все епископы и аббаты из Лондона и округи, в роскошных митрах, ризах и других дорогих облачениях. Шапку возложили на алтарь, поставили рядом высокие тонкие свечи, и вся знать должна была поклониться ей, даже главнейшие в королевстве герцоги, которые наверняка считали это безвкусицей и унижением для себя. Тома там не было; ему и не полагалось, но он узнал, как все происходило, от своих капелланов, и его сердце раздулось от гордости при мысли о том, что все эти церемонии устроили в честь него, скромного Тома Уолси. Он повертел в пальцах материнское распятие, которое по-прежнему носил каждый день. Вот если бы родители были живы и увидели этот успех сына! И все это благодаря его упорству и милости любимого Гарри. Есть ли на свете человек счастливее его?

Устроив пышный банкет в Йорк-плейсе, Том завлек Джоан в постель, подавив в себе сомнения относительно того, правильно ли предаваться плотским утехам, только-только сделавшись кардиналом. Но он ощущал себя полным жизненных сил, даже всемогущим, и ему нужно было продемонстрировать это.

– Что с вами, Том? Должна сказать, вы никогда еще не проявляли такой страсти, – весело проговорила Джоан, когда он вышел из нее во второй раз.

– Сам себе удивляюсь, – прошептал Том.

– Вы чудо! – произнесла она, целуя его. – Я буду ждать новых ночных забав с милордом кардиналом!

Том привлек ее к себе.

– Вы удивительная женщина, а я счастливый человек. Если бы только я мог открыто признать вас, но не смею вызвать новый скандал.

– К чему нам думать об этом, – укорила его Джоан. – Я довольна тем, что есть.

Том понимал, что новое возвышение сделало его еще менее популярным, чем прежде. Когда он выезжал из дому, люди собирались посмотреть на него и стояли угрюмые, враждебные, некоторые даже свистели ему вслед. Аристократы презирали Тома, испытывая глубочайшую зависть к его власти. Но по крайней мере один противник вскоре перестанет доставлять ему беспокойство или хотя бы не будет досаждать так сильно.

– Уорхэм ушел в отставку с поста канцлера, – сказал Тому Гарри однажды утром незадолго до Рождества.

– В самом деле? – Том не удивился.

Англия и Франция снова рассорились, и ни Уорхэм, ни Фокс не разделяли ожившего рвения Гарри вступить в войну с давним врагом, а потому их позиции в Совете становились все более шаткими. Том несколько раз спорил с Уорхэмом, которому все труднее и труднее было осуществлять свою власть в качестве лорд-канцлера и примаса Англии ввиду превосходящей власти Тома.

– Он говорит, что устал от публичной жизни и хочет вернуться в свой диоцез, – продолжил Гарри. – Он был верным слугой и, разумеется, продолжит исполнять должность примаса Англии, но я вынужден признать, что рад его отставке. Я уже некоторое время считаю, что дела шли бы более гладко, если бы лорд-канцлером были вы, Том. Вы мой избранник.

Том улыбнулся. Это повышение давно им заслужено. Он знал все сильные и слабые стороны своих коллег-советников, ни один из них не мог сделать для Гарри то, что делал он.

– Ваша милость, вы оказываете мне слишком большую честь, – сказал Том.

– Чепуха! – бросил король. – Это достойная оценка ваших заслуг.

Так и получилось, что в канун Рождества во дворце Элтем, в присутствии толпы знати и придворных, Том стоял на коленях перед своим сувереном и получал от него Большую печать Англии. Он ощущал исходившую от свидетелей этого действа враждебность, понимая, что ни один человек до сих пор не занимал одновременно столько высоких должностей в Церкви и в государстве, не располагал доходами, позволявшими ему жить по-королевски. Разумеется, теперь придется нанять еще больше людей, дабы управиться со своими возросшими обязанностями, но желающих поступить к нему на службу было хоть отбавляй, а богатство позволит ему без труда покрыть увеличившиеся расходы.

Гарри поднял Тома с колен:

– Я знаю, вы будете хорошо служить мне, милорд кардинал, и управлять всеми делами, прилагая к этому все имеющиеся у вас способности и расчетливость. Да будет вам известно, милорды, что впредь любой, кто занимается серьезными делами, должен сперва обсуждать их с кардиналом, а не со мной.

Том заметил, как стиснули зубы и сжали кулаки некоторые лорды, кожей ощутил их недоброжелательство. Что ж, он не станет обращать на это внимания. Доверие к нему короля столь велико, что никто не посмеет бросить вызов его могуществу. А он постарается исполнять свои обязанности так четко, что превзойдет все ожидания своего государя и ошеломит своих врагов. На следующий день, а это было Рождество, Том уже сидел за рабочим столом, понимая, что отныне он будет постоянно занят делами государства и у него останется совсем мало времени на общение с Джоан.

К Новому году Том и Джоан уже жили в Йорк-плейсе, где Том вскоре был вынужден работать по очень жесткому графику. Часто ему приходилось вставать в четыре утра и просиживать за столом по двенадцать часов без перерыва даже на еду или для того, чтобы сходить в уборную. Но было жизненно важно держать под контролем все аспекты управления. Король ждал от него этого. С Гарри Том виделся нечасто, ко двору приезжал обычно по воскресеньям, но они ежедневно поддерживали связь посредством писем и вестников.

Том сообщал своему любимому государю обо всем, кратко излагал для него содержание писем и документов, на чтение которых у Гарри не хватало терпения, составлял черновики ответов, которые тому оставалось лишь подписать, ведь король в двадцать четыре года по-прежнему любил свободу и развлечения. Обратно приходили пакеты с пометками, если что-то требовало неотложного внимания или пояснения; их часто доставляли к ночи, потому как днем король всегда охотился или придумывал какие-нибудь новые забавы.

И все же теперь Гарри проявлял больше интереса к делам государства, любил, чтобы последнее слово в принятии решений оставалось за ним, даже если неизменно прислушивался к советам своего канцлера. Однажды утром Том написал ему: «Ваше королевство, хвала Господу, никогда еще не пребывало в таком мире и покое» – и улыбнулся, думая, что Гарри поймет, кого должен благодарить за это.

Том разбогател и мог жить в роскоши, его жалованье как лорд-канцлера увеличивало его внушительные епископские доходы. Далеко в прошлом остались те дни, когда они с Джоан имели небольшой штат слуг в приюте Святой Бригитты. Теперь у него было больше тысячи, все в ливреях из малинового бархата с вышитой на них кардинальской шапкой, а его повар, раздувшийся от важности, носил дамастовое платье и большую золотую цепь на шее.

И конечно, теперь сохранять в тайне от остального мира его жизнь с Джоан стало еще труднее, и, по правде говоря, Том чувствовал себя настолько неуязвимым, что решил: в этом больше нет необходимости. Судя по всему, это уже больше ни для кого не секрет. Разве архиепископ Уорхэм не содержал вполне открыто любовницу и своих детей от нее? И он не один такой! Но все же ради Гарри Том, как и прежде, соблюдал осмотрительность, и Джоан – милая, великодушная Джоан – мирилась с этим, ведь она никогда не искала себе места в публичной жизни.

В праздничные дни и в выходные Том обедал один под роскошным балдахином, и ему подавали больше блюд, чем закон дозволял аристократу. Милостыню он раздавал гораздо более щедрую, чем король. Будучи любителем духовной музыки, он содержал хор в своей экстравагантно обставленной домовой часовне. Он понимал, что повинен в таких грехах, как гордыня и алчность, но ничего не мог с собой поделать. С момента поступления на королевскую службу его жизнь невероятно изменилась, и ему по-прежнему временами хотелось ущипнуть себя. Полученные награды Том считал справедливым возмещением за долгие часы напряженного труда и за груз ответственности, который он взвалил на свои плечи.

Однажды в воскресенье после мессы Гарри выразил тревогу по поводу того, как много времени Том тратит, работая до изнеможения.

– Мой милый кардинал, – сказал он, отводя Тома в амбразуру окна, – ради бога, отдыхайте хоть иногда, чтобы вы могли дольше прослужить мне и ради собственного здоровья. – Он выглядел искренне обеспокоенным.

Том не хотел, чтобы государь думал, будто в сорок четыре года он теряет силу, так как по-прежнему был полон энергии и бодрости, хотя и растолстел благодаря обильному питанию. И все же заботливость короля тронула его.

– Да, сир, мне нужно больше двигаться, – сказал он, – а то я веду такую сидячую жизнь.

Поэтому Том танцевал, охотился и бо́льшую часть ночей проводил в постели с Джоан, даже когда валился с ног от усталости, но старик Адам жил в нем. И чувство вины тоже – за грех прелюбодеяния! Но как может быть дурным нечто столь прекрасное и драгоценное? Так говорила Джоан всякий раз, когда совесть начинала тревожить Тома. Бог создал мужчин и женщин для любви, зачем же отказывать себе в ней? Они никому не вредят этим. Действительно, Джоан права, в Библии ничего не сказано про обязательный для священников целибат. Однако в глазах людей оба они были достойны осуждения. И ни один не мог исповедаться в своих грехах, ведь тогда им пришлось бы пообещать, что они не будут грешить вновь. Но как он мог бросить Джоан, свою любовь, саму свою жизнь, человека, к которому он обратился, когда жизнь стала слишком тяжела для него?

Том постоянно сознавал необходимость избегать скандала, ведь чем выше он поднимается, тем дольше будет падать. Знал, что его благополучие целиком зависит от воли и расположения к нему короля. С того неловкого момента, когда они обсуждали Хэмптон-корт, признаков недовольства Гарри роскошью, в какой живет его министр, не проявлялось; напротив, король ясно давал понять, что наличие такого выдающегося слуги подкрепляет его собственное величие. И Том с этим соглашался. Это было прекрасным оправданием для его богатства и показной роскоши существования.

Уже довольно долго король испытывал растущее беспокойство по поводу наследования престола.

– Три мальчика и одна девочка, все мертвы, – сказал он Тому однажды вечером за ужином, в один из тех редких моментов открытости, когда они оставались наедине. – Если у меня не будет сына, который унаследует мой трон, Англия может оказаться перед лицом очередной гражданской войны, как во времена вражды между Ланкастерами и Йорками, с которой покончил мой отец. Бог знает, у меня хватает родственников Йорков, которые имеют притязания на престол. – Король вздохнул. – Почему Господь забирает моих сыновей? Почему Он отказывает мне в наследнике? Я молился – долго, истово.

Том постарался скрыть свое беспокойство.

– Я уверен, Господь ответит на ваши молитвы, – утешительно проговорил он.

И Господь ответил. Королева вновь ждала ребенка, близились роды, и это давало повод для радости.

А вот бедняжка Джоан только что родила раньше срока, что огорчало, хотя Том невольно испытывал постыдное чувство облегчения: им не придется бросать еще одно дитя. Джоан отнеслась к произошедшему спокойно, и Том надеялся, что она думает так же. Узнав от нее о беременности, он сильно расстроился. Однако Джоан стойко вынесла его реакцию.

– Конечно, мы не сможем назвать его своим, но снова станем вдо́вой матерью и дядюшкой, – храбро заявила она. – Прошу вас, подыщите приемных родителей, которые живут неподалеку.

И вот Господь решил их проблему, избавив от больших мук.

Всякий раз, как доктор Бирчиншоу дозволял это, Джоан навещала Томаса в школе Святого Павла, а вот Том не мог ездить вместе с ней так часто, как ему хотелось бы. Но оба они с удовольствием отмечали перемены в мальчике, резвость и своеволие которого слегка умеряла школьная дисциплина. Одной возможности видеть сына Тому было достаточно, пусть даже приходилось, как и прежде, изображать, что мальчик – его племянник, во что, конечно, никто ни минуты не верил. А вот по дочери, безвозвратно для них потерянной, Джоан тосковала, как и он. Том молился, чтобы у них больше не было детей, так как знал, что ни ему, ни Джоан не перенести новой утраты. Он взял за правило выходить из нее до наступления разрядки, хотя Церковь порицала это как грех. Но Том считал более тяжким грехом отрывать от родителей ребенка, рожденного по любви.

Двор находился в Гринвиче, когда Екатерина церемониально удалилась в свои покои ожидать родов, и все пребывали в напряженном ожидании, понимая, как важно для нее подарить королю сына. Но вот начались роды.

– Томас, останьтесь со мной, – попросил Гарри, шагая взад-вперед по личному покою. – Я не могу обсуждать интимные вопросы со своими джентльменами.

Те праздно проводили время вокруг короля, играли в кости или в карты, бренчали на лютне или гоготали над шутками. Глупые бездельники, заполучившие слишком много власти, думал Том, и плохо влиявшие на государя. Но сейчас было не время говорить об этом.

Не так давно до Англии дошло известие о кончине короля Фердинанда Арагонского, и Гарри пришел в отчаяние.

– Ни при каких условиях королева не должна узнать о смерти отца, – настаивал он. – Нет! Ведь близится время ее уединения перед родами. Я не хочу рисковать, чтобы от потрясения или от горя с ней или с ребенком произошло какое-нибудь несчастье.

После смерти старого лиса наследницей осталась его дочь, королева Хуана Кастильская, но ее затворили в монастыре, безумную, как Диоген, так что трон достался ее шестнадцатилетнему сыну Карлу, который теперь стал королем всей Испании. Том рассудил, что королеве лучше узнать об этом не раньше, чем она восстановится после своего испытания.

Гарри прошел к себе в кабинет.

– Все будет хорошо, сир, – сказал Том, чтобы успокоить его.

– Мне тревожно, – признался король. – Говорят, роды идут тяжело. Они продолжаются уже много часов. Я послал за священным поясом ее покровительницы, святой Екатерины, чтобы помочь делу, но, кажется, он совсем не помог. Клянусь святым Георгием, лучше бы я был с ней! Даже меня, короля, не пускают в родильный покой! Эти акушерки – настоящие драконы!

Дверь открылась, и ашер ввел в комнату одну из только что помянутых драконих.

– Ваша милость, – сказала она, делая реверанс, – королева родила здоровую девочку.

– Слава Богу! Слава Богу! – воскликнул Гарри, ничем не выдав своего разочарования появлением на свет дочери, а не сына. – Слава Богу, обе они спасены! Том, идите со мной. Поприветствуем ребенка!

Том со сдавленным горлом шел следом за королем. Он боролся со слезами, глядя, как Гарри любовно здоровается с супругой и берет на руки дитя, выражая удовольствие и радость при виде дочери. Вот так должно быть у всех родителей, думал Том. У них с Джоан в том числе. Ему едва удавалось сдерживать эмоции.

Гарри корчил рожицы, глядя на малышку.

– Мы оба молоды, – сказал он Екатерине. – Даже если на этот раз у нас родилась девочка, по милости Божьей за ней последуют сыновья.

Когда новорожденной принцессе было три дня от роду, ее окрестили в церкви францисканцев и нарекли Марией. Тому выпала честь быть одним из восприемников вместе с графиней Девон и герцогиней Норфолк. Как и они, Том купил в подарок крестнице дорогую посуду. Церемонию проводили очень торжественно, после нее подали угощение. Король с королевой по традиции на крестинах не присутствовали: это был день крестных родителей. Когда принцессу вернули родителям, ожидавшим ее в спальне Екатерины, у Тома вновь сдавило горло при виде того, как они по очереди гордо брали ее на руки и благословляли.

Вскоре после крещения Марии наступил такой же день для первого сына Саффолка Генри. В благодарность за спасение от гнева Гарри гордые родители почтили Тома тем, что выбрали его крестным отцом вместе с королем. Во время пышной церемонии Том стоял рядом с Гарри. Казалось, он почти член королевской семьи.

Пришла весна, вся в цвету, и Том заметил, что король выказывает растущую милость и расположение к знаменитому ученому-гуманисту Томасу Мору, которого в прошлом году убедил приехать ко двору и служить ему неофициальным секретарем. Одного этого хватило, чтобы Том увидел в Море соперника. Он знал его как интеллектуала, снискавшего известность во многих странах, человека, ясно видевшего и порицавшего поверхностную жизнь двора, презиравшего атрибуты богатства и власти, что резко контрастировало с отношением к этим вещам самого Тома, который опасался, как бы Гарри не стал смотреть на его благосостояние и власть с позиции Мора, безусловно полной неодобрения.

Гарри ценил мнение Мора и, как заметил Том, стал часто приглашать его в свои личные покои для обсуждения вопросов астрономии, геометрии, теологии и прочих наук, к которым у них имелся общий интерес, чуждый Тому. Случалось, король и королева просили Мора развлечь их беседой за столом.

Том почувствовал себя изгоем, хотя не видел причин, почему у Гарри не должно быть больше одного близкого друга. Это была ревность, чистая и без прикрас. Ее нужно обуздать, потому что им с Мором необходимо работать сообща. Поэтому Том приложил все возможные усилия, чтобы подружиться с ним, и, к своему удивлению, обнаружил, что они хорошо ладят. На самом деле так хорошо, что как-то раз около полудня, проходя по залу, где работали секретари, он увидел, как Мор отложил перо, готовясь ехать домой, в Челси, и предложил ему остаться и распить вместе кувшин эля.

Законник просиял своей милой улыбкой:

– С большим удовольствием, милорд кардинал.

– Вам нравится жить при дворе? – спросил Том, разливая напиток по кружкам.

Мор покачал головой:

– Вообще-то, нет. Я не хотел получить должность здесь. Вы едва ли поверите, с какой неохотой я ее принял.

Том удивленно вскинул брови:

– Но тем не менее вы показали себя способным и полезным, исполнив для короля две дипломатические миссии.

– Да, и как же я пожалел об этом! – Мор снова улыбнулся. – Пришлось выставить себя дураком.

– Ну… его милость и я, мы оба искренне рады, что вы здесь. Он говорил мне, что вы скоро опубликуете книгу.

Мор просиял:

– Да, она называется «Утопия», и в ней описывается идеальное государство.

– И какое же оно, по-вашему? – заинтересовался Том.

– Неоплатоническая абсолютная республика с законами, основанными на идеалах гуманизма. Я дам вам экземпляр. Ее напечатают на этой неделе.

– Жду с нетерпением. Благодарю вас.

Через шесть дней книга ждала Тома на рабочем столе. Он отнял час от работы, чтобы бегло просмотреть ее, чувствуя нарастающее беспокойство, так как в ней, по сути, содержалась мощная критика английской системы управления, а также злостных махинаций монархов и придворных. Однако латинская проза была столь изысканна, а от широты познаний автора так захватывало дух, что содержание этого трактата могло остаться непонятным для глуповатых придворных, которые, вероятно, возьмут на себя труд прочесть «Утопию», просто чтобы не отстать от остальных.

Книга заслужила всеобщую похвалу. Даже Гарри, к изумлению Тома, только о ней и говорил.

– Жаль, что не я сам написал ее! – заявил он.

– А не находит ли ваша милость эту книгу несколько провокационной? – осторожно спросил Том.

– Это всего лишь идея, Томас! Она не имеет отношения к реальной жизни.

Том подумал, что Мор скорее рассчитывал на другую трактовку, но придержал язык и сказал себе, что ему повезло служить монарху с такими либеральными взглядами.

– Я предпочитаю господина Мора своему Тайному совету, – заявил Гарри. – Нам нужны такие светлые умы.

Том ощутил в душе знакомый уже трепет ревности.

Наконец – наконец-то! – Хэмптон-корт был готов к заселению. Еще велись кое-где работы, но великолепные парадные покои и башня с апартаментами для короля и королевы были полностью завершены. Комнаты Гарри располагались на втором этаже, королевы – на третьем, на нижнем имелись также детские покои для принцессы Марии. В тот день, когда высокие гости должны были приехать, чтобы осмотреть дворец, Том и Джоан несли дозор у окна, ожидая появления вдали первых признаков кавалькады. Как только они увидели всадников эскорта, Джоан ускользнула наверх, в свои новые апартаменты, а Том поспешил к величественному гейтхаусу, где стоял, беспокойно переминаясь с ноги на ногу от нетерпения, желая поскорее приветствовать своих августейших гостей.

Гарри восседал на крупном черном коне и, видимо, был потрясен открывшимся перед ним зрелищем огромного дворца из красного кирпича, который величественно возвышался над Темзой.

– Клянусь Богом, это чудо! У меня нет ничего подобного, а я государь!

Том невольно задрожал. Он, скромный сын хозяина таверны, замахнулся слишком на многое, выстроив такое грандиозное здание? Вид Хэмптон-корта вызвал зависть у короля? Но нет, вот он, его добрый друг, широко улыбается, спешиваясь на Нижнем дворе.

Том низко поклонился:

– Ваша милость, добро пожаловать в мое скромное жилище.

Гарри обвел взглядом просторный, вымощенный булыжником двор, окруженный прекрасными постройками, и обнял Тома, который не преминул заметить неодобрение в глазах королевы, когда она протянула ему руку для поцелуя. А вот Гарри не подавал признаков неудовольствия. Напротив, дружески закинул руку на плечо Тома, и тот повел его по двору.

– Это здание, сир, предназначено для моих служителей и гостей, – объяснял ему Том, размашистым жестом указывая на обступавшее их со всех сторон красивое кирпичное строение. – У меня тут подготовлено для приема посетителей двести восемьдесят кроватей с шелковыми занавесками. – Он провел короля через второй внушительный арочный проход на другой двор. – Здесь вы можете видеть мой главный зал, банкетный зал и часовню.

Гарри, прищурившись, смотрел на большие окна со средниками, башни и высокие дымоходы, декоративные скульптуры в новомодном античном стиле и каменных херувимов, которые поддерживали герб Тома над входной аркой с воротами.

– Все это вдохновлено архитектурой Италии, – сказал ему Том.

– Я вижу. Мой отец покровительствовал итальянским художникам и скульпторам, как и я сам.

– Должен признаться, отчасти я черпал вдохновение из альбомов с архитектурными деталями, которые вы приобрели в Италии, – продолжил Том.

– Но вы создали прекрасный дом в бургундском стиле, – дивился Гарри. – Это будет чудо христианского мира!

Они дошли до входа в башню, где находились новые королевские апартаменты, и Том распахнул дверь. Все смотрелось новым и роскошным, более чем подходящим для короля. Но когда Гарри увидел покои Тома, еще более пышные, с лепными потолками, резными фризами, картинами, бесценными шпалерами, шестьюдесятью большими коврами, подаренными Сенатом Венеции, и мебелью невиданной роскоши, его глаза расширились. Окна выходили на прекрасный сад, рыбные пруды и парк площадью две тысячи акров. Улыбка сошла с лица короля.

– Этот дворец посоперничает с тем, что я строю в Брайдуэлле, – с досадой произнес Гарри. – Его возводят быстро, но не настолько, как мне хотелось бы. Он будет очень похож на этот, красный кирпич и два двора. Королевские покои расположатся на втором этаже, в новой французской манере, туда можно будет попасть по парадной лестнице. Кроме того, там построят длинную галерею, чтобы мои придворные могли упражняться в ней в плохую погоду, а еще теннисный корт и террасные сады, спускающиеся к реке. Я потратил на него целое состояние, но Хэмптон-корт подарил мне новое вдохновение. Разумеется, в Брайдуэлле не так много места, чтобы строить с подобным размахом. – Король нахмурился. – Однако я намерен расширить и украсить Гринвич, Ричмонд и Элтем, и вскоре, могу побиться об заклад, они превзойдут великолепием ваш Хэмптон-корт.

Королева хранила молчание, не снисходя до того, чтобы как-то отреагировать на вызолоченные резные панели с узорами в виде складок ткани, огромные стенные росписи кисти итальянских мастеров, украшенные изящной резьбой, покрытые сусальным золотом потолки и множество других чудес. Но когда Том ввел гостей в часовню, то услышал за спиной ее тихий голос:

– Подобает ли слуге быть богаче господина?

Король пробормотал что-то в ответ, но слов Том не разобрал. Когда королевская чета, распрощавшись, уехала, он вздохнул с облегчением и поспешил наверх, к Джоан, рассказать, как прошел визит, и облегчить душу.

Она подняла взгляд от шитья:

– Все хорошо?

– Думаю, да. Его милость остался под большим впечатлением. – Том помолчал, а потом передал ей слова королевы. – Жаль, что я не расслышал ответ короля.

– Вы знаете, он не станет слушать никаких дурных слов, сказанных о вас.

– Да, но к королеве может прислушаться.

– Я в этом сомневаюсь. Говорят, ее влияние заметно уменьшилось. Вот если бы она была матерью сына… – В голосе Джоан послышались тоскливые нотки.

– Это все вероятно, но король, может, и сам согласен с ней. У него нет дворцов, равных этому.

Джоан вздохнула:

– Том, он сам сделал вас богатым.

– Да, но вдруг он посчитает, что я переступил границы дозволенного?

– Если бы вы не были так одержимы богатством, мы сейчас не вели бы этот разговор.

Том молча уставился на нее:

– Вам не нравится, как мы живем? Я добился этого каторжным трудом. Вы можете чувствовать себя королевой!

– Я была бы счастлива с вами и в хижине, Томас Уолси, и благодарна вам за то, что вы мне дали, но я боюсь. Куда могут завести вас ваши амбиции? Будьте осторожны. Ваши враги всегда готовы к броску, и король, как вам известно, легко поддается влияниям.

– Но вы считаете, что сейчас меня не должно беспокоить, завидует он мне или нет?

– Мне хотелось бы заверить вас в обратном, но меня там не было. – Джоан встала и налила вина. – Впрочем, я уверена, вы беспокоитесь напрасно.

Жизнь в Хэмптон-корте была исполнением всех чаяний Тома. Он жил как король, ему прислуживали как королю, и он содержал двор как король. Окруженный роскошью и великолепием, Том получал большое удовольствие, ощущая неприкрытую зависть своих врагов всякий раз, когда государственные дела требовали их присутствия рядом, а когда оставался один, если человек вообще может остаться наедине с собой, имея тысячу слуг, бродил из комнаты в комнату и любовался своими владениями.

Джоан, напротив, предпочитала не покидать своих покоев, которые сделала уютными и манящими.

– Я не хочу давать повод для сплетен, если буду слишком часто показываться на людях, – говорила она. – Мне совсем неплохо наедине с собой. Мы с Забиякой отлично ладим.

Кошка, растолстевшая от сливок и жизни в довольстве, громко урчала, лежа в корзинке у очага.

– Мне хотелось бы проводить больше времени с вами, – сказал Том, обнимая ее.

– Приходите ко мне по ночам. – Джоан захихикала и игриво куснула его за ухо. – Иначе я стану жаловаться!

– Наши ночи – это счастье, – пробормотал Том. – Вам не понять, как сильно я желаю вас.

– Тогда докажите это! – со смехом бросила она.

Краткий миг Том разрывался между тем, чтобы поймать ее на слове, и огромной кипой бумаг, ждавших его внимания, но не смог устоять перед Джоан; у них всегда было так. Отдавшись на волю желаний, он повалил свою любимую на постель, задирая на ней юбки и звонко ее целуя.

Больше ни единым словом, ни жестом Гарри не давал Тому повода подозревать в нем зависть. Совсем наоборот, постоянно нахваливал его. Том благодарил Господа за то, что король так ценит своего верного слугу. И напоминал себе самому: не стоит забывать, что свои богатства и дворцы он заработал и его слава отражает престиж государя. Во многом благодаря усилиям Тома установился мир между великими европейскими державами – мир, принесший большие выгоды. В Лондоне обосновалось много иностранцев, они открывали дела и процветали. Это неизбежно вызывало недовольство, потому что англичане, жители островов, были замкнуты на себе и не любили иноземцев, но скоро они поймут, что приезжие обогащают общество во многих смыслах и расширяют горизонты людей.

Поэтому Том был потрясен, когда в Майский день, пока король с королевой, как подобает, отмечали праздник и развлекались на пикнике в лесу у Кенсингтона, в дверь его кабинета громко забарабанили вестники с донесением: подспудно бурлившее в Лондоне недовольство вылилось в открытое насилие.

– Ремесленники взбунтовались, милорд! Огромные толпы бесчинствуют на улицах и нападают на всех иностранцев, какие попадутся им на пути.

– Если ваше преосвященство не будет действовать быстро, начнется кровавая баня!

– Милорд, они грозятся убить лорд-мэра и олдерменов!

Том не стал мешкать. В одиночку ему не справиться: нужна санкция короля. Собрав группу тайных советников, он поспешил в парк, где нашел своего государя за обедом среди деревьев.

– Ваша милость, в Сити мятеж! – задыхаясь, выпалил он, как только оказался в пределах слышимости. – Подмастерья бунтуют против иностранцев.

Гарри вскочил на ноги. Только что он смеялся, но теперь его лицо было мрачнее тучи.

– Да как они смеют?! Я годами поощрял иностранных купцов, чтобы они торговали в Лондоне, и следил, чтобы их здесь привечали.

– Да, сир, и они процветали. Многие из них – соотечественники ее милости. – Том коротко кивнул в сторону королевы.

– Благодаря этому Англия процветает! Как смеют эти негодяи нападать на тех, кого я взял под свою особую защиту! – прорычал Гарри, багровый от гнева.

– Сир, многие недовольны. Люди не любят иностранцев за то, что те якобы отбирают у них работу, так им это видится. Но в любом случае мы должны действовать. Толпы подмастерьев бесчинствуют на улицах, и я опасаюсь за безопасность наших иноземных гостей.

– Я немедленно возвращаюсь в Ричмонд, подготовлюсь и сразу поеду в Сити, – заявил Гарри. – Пошлите вперед мою стражу и скажите им, пусть усмирят бунтовщиков как можно скорее.

Том быстро вернулся во дворец и передал приказ короля, а потом наблюдал из окна за его отъездом. Тот, разъяренный, верхом помчался в Лондон. Несколько тревожных часов Том прождал, пока ему не доставили новость, что мятежников усмирили. Многих взяли под стражу, и они, конечно, заплатят за свои преступления. Король хотел, чтобы Том поскорее явился в Лондон.

Гарри восседал на троне, стоявшем наверху лестницы в дальнем конце Вестминстер-холла. Рядом с ним сидела королева. Том стоял позади них вместе с лордами Совета. Перед королем опустились на колени четыреста подмастерьев, у каждого на шее была веревка с петлей висельника. Большинство из них были просто мальчишки, выходцы из той же среды, что и Том. Он легко мог представить, как их ошеломило устрашающее величие королевского суда. Перепуганные лица парней были с мольбой обращены к королю, имевшему непримиримый вид. В другом конце зала толпились родные бунтарей. Многие матери горестно завывали в ужасе, как бы их сыновей не постигла та же участь, что и зачинщиков бунта, которых без долгих рассуждений повесили.

Гарри казнил бы большинство мятежников в назидание другим и дабы показать гостям королевства, что он намерен блюсти их интересы. Однако королева разубедила его. Том присутствовал при этом разговоре и видел, как Екатерина разразилась слезами.

– Они так молоды, сир! Вероятно, их сбили с толку эти бунтари. Прошу вас, умоляю, не казните их. Не разбивайте сердца матерей!

– Ее милость мудро призывает вас к милосердию, сир, – сказал Том. – Иногда это самое взвешенное решение. Думаю, ваша слава увеличится, если вы простите этих глупых юнцов.

– Хм… – Гнев Гарри после совершения мгновенного сурового правосудия немного поутих. – Вероятно, мне стоит проявить немного милосердия. Но как это будет выглядеть для мира в целом?

– Все будут аплодировать вам, сир. Позвольте нам с королевой публично молить вас о спасении жизни этих несчастных. После этого вы сможете проявить милосердие без всякого ущерба для своего авторитета.

Гарри согласился. Теперь он встал и обратился к трясущимся от страха подмастерьям:

– Вы повинны в самом злостном и постыдном преступлении против добрых людей, находящихся под моим королевским покровительством в качестве гостей моего королевства. После этого ужасного Майского дня какой иноземный купец рискнет своим делом и приедет в Лондон? Они должны ясно понимать, что Лондон – место безопасное и здесь им все рады. Выступившие против них и сделавшие посмешищем мою защиту станут поучительным примером для других. Я осуждаю всех вас на повешение.

На лицах подмастерьев отразилось потрясение, а с дальнего конца огромного зала донесся взрыв самого жалобного плача и причитаний.

Королева улучила момент и пала на колени перед королем:

– Сир, ради нашего Господа Иисуса Христа и Его Святой Матери, которая на себе испытала, что значит потерять сына, я молю вас простить этих мальчиков. Они понимают, что поступили плохо, и, я уверена, усвоили этот урок. Умоляю вас, отпустите их, пусть они вернутся к своим любящим родным.

Екатерина воздела руки в мольбе, и тут к ней присоединился Том, тоже вставший на колени:

– Позвольте и мне присоединиться к мольбе ее милости. Ваша милость, вы всегда отличались милосердием. Я тоже прошу вас сохранить жизнь этим юношам, которые уже достаточно много претерпели, чтобы искупить вину за свои проступки.

Гарри обвел взглядом зал, увидел с мольбой обращенные у нему лица. Казалось, будто осужденные сообща затаили дыхание, сдержали слезы и застыли в ожидании, когда он опустил глаза на двух просителей, стоящих на коленях у его ног. Внезапно король улыбнулся, и словно солнце показалось из-за туч.

– Я ни в чем не могу отказать вам, – сказал он Екатерине, потом обратился к Тому: – Ваши мольбы услышаны, мой верный министр. – И строго взглянул на трепетавших перед ним преступников. – Вы все прощены и свободны. Благодарите королеву и кардинала за спасение ваших жизней. Можете идти.

Раздались громкие крики ликования, подмастерья от радости бросали вверх веревки с петлями и, толкая друг друга, рвались к родным, а матери спешили навстречу, чтобы обнять их, призывая благословения на голову короля. Весь зал огласили крики радости, похожие на перезвон колоколов.

– Вы отлично справились, Кейт. И вы тоже, Томас. – Гарри поднял руку, отвечая на несшиеся отовсюду похвалы; мало что он любил больше, чем выражение людской признательности. – Все довольны, и никто не пострадал.

Времени радоваться выдалось мало, потому как ужасная болезнь, известная под названием потливая лихорадка, снова навестила Англию, и люди в Лондоне мерли как мухи. Том один раз переболел ею, давно, и выжил, но хорошо помнил, как плохо себя чувствовал и как боялась за него мать. Недомогание, начинавшееся с легкой боли в голове и груди, могло быстро превратиться в убийственную болезнь и покончить с человеком за два-три часа. Люди бывали веселы за обедом и мертвы к ужину. Скорость, с какой эта напасть выкашивала народ, была поистине устрашающей. Но по прошествии двадцати четырех часов опасность остается позади.

Том был убежден, что паника преувеличивала угрозу. По словам его врача, стоит пойти слуху о появлении болезни, и один он вызовет тысячу смертей, потому как люди страдают от страха больше, чем от самой потливой лихорадки.

– Некоторые больше страдают от страха, чем заболевшие от самой болезни, – добавил он. – Мой совет, если вы подхватили ее: ложитесь в постель в комнате с жарким очагом, и по́та не будет.

В действенности этого средства Том сомневался. По́том все равно будешь обливаться, хоть лежа в постели, хоть нет. Он слышал, что помочь может патока или экзотические зелья, сделанные из растертых в порошок сапфиров и золота. Но на самом деле никто не имел ни малейшего понятия о том, как и чем лечить этот недуг. Все они были в руках Божьих.

Гарри боялся больше других. Он буквально впадал в оцепенение при любых упоминаниях о болезни и смерти, особенно о чуме, которая регулярно вспыхивала в летнюю жару в его перенаселенной, грязной столице, но сами слова «потливая лихорадка» были так ужасны для его слуха, что он не желал оставаться ни в одном месте, близком к источнику заражения. Как только поступали сообщения о первых случаях заболевания, король приказывал, чтобы ни один человек, входивший в контакт с больными, не появлялся при дворе, а сам немедленно уезжал из Лондона в Ричмонд, а потом, если там кто-нибудь подхватывал болезнь, – в Гринвич.

Переболев потливой лихорадкой, Том стал к ней невосприимчив, а потому мог оставаться в Лондоне, отсиживаясь в Йорк-плейсе и приглядывая за делами. Джоан проводила время в компании с Забиякой и не покидала своих комнат. Вокруг них царили болезнь и смерть. Улицы опустели. Том молился о выздоровлении заболевших. Слишком многие умирали. Находилось немало людей, говоривших, что это суд Божий. Но за что Господь послал такое наказание Англии?

Наступил август, а болезнь продолжала свирепствовать. Том работал с рассвета до полуночи, разбираясь самостоятельно с таким количеством дел, на какое у него хватало сил, потому что бо́льшую часть служителей своего двора он отослал по домам, к их семьям. Одним из оставшихся был Кромвель, который явно старался сделаться незаменимым. Когда Том предложил Джоан уехать на ферму, она отказалась, и он не настаивал. А король тем временем отправился в Виндзор, где затворился с королевой, своими священниками, любимыми джентльменами и шестью врачами. Никому больше не дозволялось приближаться к ним. Все дела, за исключением самых важных, были отложены на потом.

«Многие умирают вокруг нас», – писал Том королю, и тот моментально отменил свои планы относительно летней поездки по стране, ведь кто знает, где появится потливая лихорадка в следующий раз? Сейчас она бушевала в Оксфорде и Кембридже, университеты распустили студентов по домам.

Только в декабре болезнь начала отступать. Том, взяв с собой Джоан, переехал в Гринвич встречать Рождество, позаботившись о том, чтобы запастись апельсинами, которые, как теперь считалось, являются средством против потницы. Король к нему не присоединился. Он слишком боялся болезни, чтобы встречать Рождество как обычно. Йолетиды пройдут уныло, рассуждал сам с собой Том, наблюдая за участниками рождественской пантомимы с высокого помоста.

В январе Гарри вернулся в Гринвич, но некоторые все еще умирали от потливой лихорадки, а потому он не остался надолго и вскоре вознамерился снова отправиться в путь.

Том был рад видеть своего господина таким благополучным, хотя тот и пребывал в нетерпении, стремясь поскорее уехать. Долгая разлука с королем была Тому в тягость, и он с грустью смотрел на сборы Гарри в дорогу. Однако тот по-прежнему регулярно писал ему – из Элтема, Фарнхэма, Рединга, Уоллингфорда и Абингдона, где к нему присоединились Саффолки. Было ясно, что король начал немного успокаиваться, так как никто больше не являлся к нему изо дня в день с рассказами о новых смертях. Однако для безопасности Том посоветовал Гарри сократить число лиц, которые будут находиться при дворе на Пасху, а также призывал его быть бдительным не только из-за лихорадки, но и потому, что до него, Тома, дошли слухи из-за границы, будто некие неназванные дворяне строят заговор против короля, и лучше бы Гарри поостерегся, пока Том не докопается до сути дела.

Секретарь Гарри, господин Пейс ответил, что его высочество шлет Тому сердечную благодарность за предупреждение и выражает признательность за особое внимание к безопасности его королевской особы. Том читал это с удовольствием.

В ответ он написал, что, вероятно, было бы разумно, если бы его милость велел членам Тайного совета не приближаться к нему. Гарри послушно согласился, в чем Том и не сомневался, зная, что возбудить в короле доставшуюся ему по наследству подозрительность очень легко. И действительно, Гарри приказал Тому следить за Саффолком, Бекингемом, графами Нортумберлендом, Дерби и Уилтширом, а также за всеми прочими, кого тот сочтет вызывающими подозрения. На письме стояла пометка: «Ни для кого больше, только для вас и меня».

Том приподнял брови, читая это послание. Видно, дела идут неважно, раз король начал сомневаться в Саффолке, своем верном друге и зяте. А упомянутые им графы? Том едва ли мог поверить в их злой умысел против своего государя.

Из всех упомянутых Бекингем больше других походил на заговорщика и изменника. Том уже некоторое время держал его под наблюдением, однако был достаточно честен сам с собой, чтобы признать: его подозрения, вероятно, предвзяты, а предвзятость вызвана откровенной ненавистью к нему герцога. На самом деле не имелось никаких свидетельств в пользу того, что Бекингем замышляет какую-нибудь гнусность. И все-таки было важно не терять бдительности.

Том был убежден: вместо того чтобы выискивать воображаемые угрозы со стороны главных лордов королевства, лучше бы Гарри приструнил джентльменов своих личных покоев – «любимчиков», как он величал их про себя. Эти люди находились рядом с королем двадцать четыре часа в сутки, просыпались, спали, ели, пили, работали и веселились вместе с ним. Они «владели его ухом» и обладали значительным влиянием. Том знал, что они по большей части были опытными и весьма умелыми манипуляторами, а потому опасался, что некоторые из них работали против него, чего допускать нельзя. Для слежки за ними Том уже тайно нанял еще больше соглядатаев.

Одним из худших среди всех был сэр Николас Кэрью, которого Том подозревал в поощрении Гарри к пьянству, разврату и другим грехам. Конечно, сам Том тоже был не безупречен, по крайней мере в отношении блуда, но Кэрью, помимо прочего, несколько раз открыто пренебрегал его распоряжениями и пожеланиями. Теперь, в отсутствие короля, Том обвинил сэра Николаса в чрезмерной фамильярности с ним, неуважении к его рангу и запретил ему появляться при дворе. Однако не успел этот наглец уехать, как уже снова был тут как тут по приказу короля и ходил повсюду с невыносимо самодовольным видом.

Том понял, что его обошли. Пока. Но он поквитается, когда сможет.

Перечитывая папскую буллу, наделявшую его новым статусом, Том улыбался. Отныне перед ним в процессиях будут нести два креста. Он понимал, что предается греху гордыни. Ну и пусть! Стоял прекрасный солнечный майский день, и его желание исполнилось. У него были основательные причины для гордости. В апреле король Франциск запросил мира с королем Гарри, и из Рима пришло известие, что папа назначил своего легата, кардинала Кампеджо, для помощи в переговорах, тот ехал в Лондон. Тома это рассердило. Он не желал оставаться на вторых ролях за спиной Кампеджо и отправил в Рим вестника с сообщением, что папского легата не пустят в пределы королевства, если его самого тоже не назначат легатом, чтобы он мог встретить Кампеджо на равных. Папа Лев быстро согласился.

Назначение дало Тому беспрецедентную власть над Церковью Англии, превосходящую даже полномочия архиепископа Уорхэма. Теперь Том стоял в иерархии выше Уорхэма. Это, естественно, раздосадовало архиепископа, до такой степени, что его чувства были до постыдного очевидны всем, когда он увидел входящего Тома, перед которым несли два креста. Полномочия легата ему приходилось делить с Кампеджо, по сравнению с которым он был старшим в коллегии кардиналов, и теперь он принимал его в Англии. Том обнаружил, что с этим человеком тяжело поладить, хотя он пытался из христианского человеколюбия наладить отношения, чтобы они могли мирно работать вместе. Его коллега-легат, умный законовед, имел худое мрачное лицо и длинную седую бороду, когда-то давно он был женат, но его супруга трагически погибла, и тогда Кампеджо вступил на церковную стезю. Он обладал внутренней сдержанностью и распространял вокруг себя ощущение превосходства, что раздражало Тома, который отказывался чувствовать себя младшим в паре, будучи в действительности на несколько лет старше и обладая равными правами в качестве легата. Но когда Кампеджо начал давить на короля, чтобы тот присоединился к новому крестовому походу против турок, Том твердо дал ему понять, что его милость это не интересует. Чтобы как-то утешить Кампеджо, Гарри пожаловал ему епископство Солсбери, после чего тот вернулся в Рим, а Том продолжил переговоры без его помощи.

В полном составе двор вновь собрался в прекрасном, только что отстроенном дворце Брайдуэлл, не таком большом и роскошном, как Хэмптон-корт, нервно, но с удовлетворением отметил про себя Том, и Гарри был рад снова работать с ним. Когда Том показал ему буллу из Рима, король хлопнул его по плечу:

– Томас, вы заслужили это! И теперь сможете принести мне еще большую пользу. Дальше они захотят сделать вас папой!

Сказано это было в шутку, но Том понимал: его назначение легатом – это еще один шаг к тройной короне, и его тайная мечта стать папой в один прекрасный день может оказаться реальностью. И все же он был в смятении. Как смотрит на это Гарри, Том знал, да и сам он без особой охоты променяет своего государя на Рим. А ведь есть еще Джоан. Как он сможет покинуть ее, истинную любовь всей своей жизни? Разумеется, он мог взять ее с собой – всем известно, что большинство пап имели любовниц, – но его сердце было приковано к Англии, к Томасу. Сказать по правде, Том сам не знал, хочет ли он покинуть родное королевство.

Вероятно, это лишь фантазия, мечта – стать папой, даже если он решится все-таки воплощать ее в реальность. А сколько денег уйдет на взятки! Ему потребуется помощь короля Франции или императора, а у каждого из них наверняка отыщутся свои ставленники, когда придет срок. Однако Том понимал, что заручиться такой поддержкой ему вполне по силам. Прямо сейчас, когда начались ожесточенные споры об условиях соглашения, у него появилась возможность стать арбитром христианского мира. Это пойдет на пользу его государю, да к тому же сделает самого Тома незаменимым для двух великих правителей и соперников.

В течение двух следующих недель, используя все свои умения и дипломатические навыки, Том превратил обсуждавшийся договор с Францией в соглашение о всеобщем и вечном мире между Англией, Францией и папой. Его целью было подвигнуть Максимилиана и инфанта Карла к тому, чтобы они сохраняли мир во всем христианском мире, – благородное намерение, которое они не могли отвергнуть. Разумеется, главные заслуги Гарри приписал себе, объявив архитектором этого амбициозного союза себя, хотя всем было известно, что переговоры вел в основном Том.

Однако Том понимал, что находится на вершине власти. Он буквально руководил и королем, и страной. Вспоминалось, как еще несколько лет назад он всегда и во всем ссылался на желания и волю Гарри. «Его величество поступит так-то и так-то», – говорил он. По мере роста своего влияния он переключился на фразу: «Мы сделаем так или иначе». Но теперь находился в положении, когда мог сказать: «Я поступлю так-то и так-то». Он действительно являлся королем без короны. Но замечательнее всего было то, что он распоряжался своей властью с благословения короля, а значит, враги не смогут его тронуть.

Тем не менее Том с болью сознавал, как контрастирует его эффектная и успешная публичная жизнь с частной, и постоянно досадовал на вынужденную необходимость скрывать ото всех свою семью. Джоан стойко переносила утрату детей и никогда не упрекала его за это. Только иногда Том замечал, как ее глаза затуманиваются слезами при виде младенца у кого-нибудь на руках или бегущего к матери ребенка. Она часто навещала Томаса. Мальчику уже исполнилось восемь, он был сильным и крепким, однако ничем особенно не интересовался и, казалось, относился равнодушно к тому, что ему дают хорошее образование. В качестве «дядюшки» Том не мог быть так строг с ним, как ему хотелось бы, а потому вместо строгости предпочитал поощрять его и хвалить, подозревая, однако, что Бирчиншоу не одобряет его снисходительность. А как же иначе.

При мысли о Дороти, которая была навеки утрачена для него и Джоан, в его сердце разверзалась глубокая пустота, хотя ему до сих пор тайно присылали отчеты о ее успехах, и все они свидетельствовали, что девочка ведет себя примерно и вполне счастлива. Но она лишена настоящих родителей, а это для ребенка – ужасная вещь. Возмездие за грехи хуже смерти, размышлял Том.

Страшные утраты могли бы сломить его и Джоан, но, к счастью, этого не произошло, наоборот, они еще сильнее сблизились. Никто, кроме них двоих, не мог понять чувств другого. По какой-то непонятной причине горе разжигало в них страсть, делало ее неугасимой, и ночи, которые они проводили вместе, наполнялись волшебством. Это было не только соединение плоти или сильное, чисто физическое удовольствие, но и полная открытость сердец. Том никак не мог насытиться своей любимой, и его желание всегда получало отклик. Он пытался отказать себе в окончательном удовлетворении своей страсти ради Джоан, но это оказалось невозможным, и мог только молить Господа о том, чтобы Он в премудрости своей детей им больше не посылал.

После одного из таких любовных эпизодов, захватывающих дух и заставляющих замирать сердце, Том обмолвился Джоан, что королева опять ждет ребенка. Почувствовал, как его любимая напряглась, и пожалел о своих словах, но Джоан, похоже, переживала больше за Екатерину, чем печалилась о себе.

– Сколько ей уже лет? – спросила она.

– Тридцать два, – ответил Том.

– Давно уже немолода. – Джоан вздохнула. – Молюсь всем сердцем, чтобы это был принц в утешение королю и всей стране.

– Аминь! – горячо произнес Том, баюкая Джоан. – Ее состояние держат в секрете, вдруг с ней случится какое-нибудь несчастье. Король, конечно, рад. Он так хочет иметь сына. Надеюсь, это будет мальчик, ради ее милости. Она пережила столько потерь. – И опять Том пожалел о сказанном.

Но на этот раз Джоан никак не отреагировала, а просто сказала:

– Вы ее жалеете, а она вас не любит.

Том пожал плечами:

– Полагаю, она считает, что мне недостает смирения, которого ждут от князя Церкви. Очевидно, она думает, что я симпатизирую Франции и работаю против интересов Испании, когда на самом деле моя цель – добиться наступления всеобщего мира.

– Наверное, она считает вас узурпатором ее законного места в качестве советчицы короля.

– Да, вероятно. Но влияние королевы было подорвано, когда ее отец обманул доверие короля. Если она родит принца, то сможет вернуть себе утраченные позиции.

– Так и будет.

– Не думаю. Ее время прошло. Король любит и уважает ее, но я уверен, он ухаживает за другими.

– За Бесси Блаунт? – Джоан хохотнула.

– Вы знаете об этом?

– Слышала сплетни. Слуги болтали.

– Его милость будет недоволен. Он очень старается держать это в тайне.

– А королева знает?

– Если вы знаете, любовь моя, она, вероятно, тоже. – Том нагнулся и поцеловал Джоан, потом вспомнил, что ему нужно прочесть кое-какие бумаги. – Ну что ж, долг зовет. Попытайтесь уснуть. А я пока просмотрю это.

Том сел, подложил под спину подушки и взял с прикроватного столика документы. Лежавшая рядом Джоан, с разметавшимися волосами, выглядела красивой, умиротворенной и такой же юной, как и девять лет назад, когда он впервые сделал ее своей. Мужское естество вновь взыграло в нем. Но нет, он не должен поддаваться искушению. Нужно работать.

В сентябре в Англию из Франции прибыло великое посольство для подписания договора о вечном мире. Том стоял на почетном месте в соборе Святого Павла, глядя, как король выводит свою подпись на документе в присутствии обширного собрания аристократов и сановников. С большой торжественностью Том отслужил мессу, после чего секретарь короля, господин Пейс, выступил с длинной речью, восхваляя своего государя, который, сияя улыбкой, сидел на обтянутом золотой парчой троне.

Том испытывал глубокое чувство гордости и великого свершения. Это был его договор, плод его усилий. Он, скромный Том Уолси, принес мир Европе и убедил двадцать стран дать обещание жить в согласии и не вторгаться на чужую территорию. Он вывел Англию на форпост европейской дипломатии и сделал ее желанным союзником.

Было условлено, что договор скрепит помолвка двухлетней принцессы Марии с дофином Франции. Королева открыто выказывала недовольство. Разумеется, ее не радовала перспектива отдать свое единственное драгоценное дитя замуж во Францию – страну, издавна враждовавшую с Испанией, и ее ледяная холодность по отношению к Тому недвусмысленно подтверждала: королева винит его в том, что он немало посодействовал заключению этого неугодного ей союза. Несомненно, на Гарри она тоже сердилась – за подписание договора. Но ведь даже она не может отрицать, что мир в Европе предпочтительнее войны?

В Йорк-плейсе Том устроил пышный обед для послов и сидел по правую руку от короля за столом на возвышении.

– Я заявляю, что такого восхитительного пира не закатывал никто, даже Клеопатра и Калигула, – восторгался один из гостей, пожирая взглядом дивное разнообразие выставленных перед ним блюд.

По окончании пира зазвучала музыка, и Гарри со своей сестрой Марией вывел на освобожденную для танцев площадку двенадцать пар танцоров в масках. Том заметил среди них Бесси Блаунт. Это была миловидная молодая женщина, которая, похоже, чувствовала себя очень свободно в обществе короля. Королева наблюдала за ней, надув губы. Она знала.

После представления масок Том приказал, чтобы на столы поставили большие чаши, до краев полные золотых монет, и принесли кости. Все общество занялось азартной игрой по-крупному. Затем начались танцы, и Гарри встал в пару с милашкой Бесси Блаунт. Том знал, что Джоан следит за происходящим сквозь узкое оконце над галереей для менестрелей, и ощутил прилив горечи. С каким удовольствием он потанцевал бы у всех на глазах с ней, своей возлюбленной! В полночь король удалился – без сомнения, чтобы урвать несколько драгоценных часов наедине со своей любовницей, а Том поспешил в постель к своей королеве.

Два дня спустя в Гринвиче, в большом зале королевы, состоялась официальная помолвка принцессы Марии с дофином, на которой присутствовали родители, иностранные посланники, придворные лорды и леди, все в лучших нарядах. Как крестный отец принцессы, Том опять стоял на почетном месте рядом с кардиналом Кампеджо, недавно вернувшимся в Англию – на этот раз без всяких препятствий.

Малютка-принцесса выглядела прелестно в платье из золотой парчи и черном капоре, расшитом драгоценными камнями. В два года и восемь месяцев она уже умела носить шлейф и не путаться в нем. Адмирал Франции исполнял роль ее будущего жениха, а Том, державший Марию на руках, надел на ее крошечный пальчик кольцо с бриллиантом, которое было ей слишком велико.

– Вы дофин Франции? – спросила Мария адмирала. – Если да, я хочу поцеловать вас!

Все засмеялись.

– С этим придется немного повременить! – усмехнулся Гарри. – Нет, милая, дофин в Париже, лежит в своей колыбели.

После того как Том и Кампеджо благословили маленькую будущую невесту, ее унесли в постель, и Гарри повел всех гостей в зал для приемов на пир в честь помолвки, где прислуживали герцоги Норфолк, Саффолк и Бекингем. Последний даже не пытался скрывать своего скептического отношения к альянсу с Францией, что явно раздражало короля. Королевой Гарри тоже был недоволен. Том считал, что она могла бы постараться не выражать так открыто свое неодобрение. Екатерина за весь день почти ни разу не улыбнулась и удалилась с пира после первой смены блюд, сказав, что устала. Отговорка обоснованная, ведь она снова была тяжела ребенком.

Король, прищурившись, смотрел ей вслед, но вскоре уже кутил с гостями, настроение у него улучшилось. Спать Том улегся только в три часа утра.

Через два дня король взял послов на охоту в Ричмонд, после чего все отправились в Хэмптон-корт, где Том принимал гостей за пышным банкетом. Ни средств, ни сил не жалели на то, чтобы французы предоставили своему государю хвалебный отчет о торжествах, к чести короля и его королевства. Повар Тома трудился день и ночь, чтобы приготовить бессчетное количество блюд, которые подавали среди головокружительного великолепия. Французы, казалось, были потрясены, они озирались вокруг с таким видом, словно попали в небесные чертоги.

Том наблюдал за ними с глубоким удовлетворением. Это была кульминация его миротворческих усилий. Король мог купаться в славе, а он сам – в осознании того, что благодарить за этот успех король должен его.

Королева родила девочку, которая не дожила до крещения. Джоан заплакала, когда Том сообщил ей об этом, но слезы ее были не так горьки, как слезы Гарри. Он рыдал на плече у Тома, кляня судьбу, которая отказывает ему – и Англии – в принце. Подобрать для него слова утешения было невозможно. Как скажешь ему, что, мол, в следующий раз все будет хорошо, когда уже было столько попыток, да и казалось, что теперь королеве уже не выносить ребенка. Поэтому Том в сочувственном молчании обхватил руками своего государя и ждал, когда буря утихнет.

Приближалось Рождество, Гарри был напряжен и озабочен. Том чувствовал это, сидя рядом с ним за разбором последних донесений от английских послов в Париже. Он пришел к заключению, что его государь тревожится по поводу престолонаследия.

Король вздохнул, помялся и сказал:

– Томас, вы человек мирской. Думаю, вы лучше всех поймете меня, когда я вам объясню, в каком затруднении оказался. Вероятно, вам известно, что уже несколько лет я ухаживаю за Бесси Блаунт.

Том улыбнулся:

– Я знаю об этом, сир. Но в последнее время ее что-то не видно.

– Это оттого, что она покинула двор. Она ждет ребенка, Томас. Моего ребенка.

Том не удивился и, разумеется, не был шокирован.

– Она выдвигает какие-то требования к вашей милости?

– Вовсе нет! – Бледные щеки Гарри вспыхнули. – Я желаю сделать все для нее и ребенка. Она сейчас живет у друзей своих родных, но я не могу полагаться на их сдержанность и хочу отправить ее в такое место, где она сможет родить тайно и в комфортных условиях. У меня много домов, но ни в одном из них ей не найти уединения, как того требует дело. Я не хочу скандала!

Объяснять это Тому не требовалось. Он поморщился, когда король назвал его человеком мирским, который поймет его проблему. Значит, Гарри не забыл ни о его тайной связи с Джоан, ни о наличии у него ребенка. Известно ли королю о том, что Джоан по-прежнему живет в его доме и произвела на свет еще одно дитя? Они были так осторожны, но никогда не знаешь, кто следит за тобой.

Успокойся! – велел себе Том. Если бы кто-нибудь проболтался, враги уже нажили бы на этом политический капитал.

Он вернул внимание к обсуждаемой проблеме:

– Ваша милость не думали об Иерихоне?

Гарри покраснел. Вероятно, он считал, что Том не знает о купленном им у приората Блэкмор в Эссексе доме – одном из его домов удовольствий, куда он иногда увозил Бесси Блаунт для тайных свиданий. Ров вокруг него питала река Кан, известная в тех краях под названием Иордан, отчего дом и получил свое имя.

– Будьте уверены, сир, о ваших визитах туда неизвестно широкой публике. Просто я случайно увидел некоторые документы среди бумаг и сделал выводы. Но это идеальное место для уединения дамы перед родами. Оно находится далеко, там спокойно, к тому же дом скрыт за высокой кирпичной стеной. Я позабочусь о том, чтобы там все подготовили, найму акушерку и слуг. Со всех возьмут клятву хранить молчание, и, конечно, они не будут иметь понятия, кто отец. Мы скажем, что мистрис Блаунт – вдова. Никто не узнает правды.

– Почему я сам не подумал об Иерихоне? – Гарри усмехнулся. – Это отличная идея. Но мне самому не взяться за организацию там всего, что нужно. Только вам, Томас, я могу доверить это.

– Есть какие-нибудь новости? – в бессчетный раз спросил Гарри, влетев в кабинет Тома однажды февральским утром.

– Нет, ваша милость, пока ничего.

Император Максимилиан скончался. Предстояли выборы нового главы Священной Римской империи. Гарри тотчас же выдвинул себя и отправил усердного господина Пейса в Германию вести кампанию в свою поддержку.

– Как по-вашему, у меня хорошие шансы на избрание? – Это был постоянный рефрен короля; мысль, что его обойдут, была для него невыносима.

– Я смотрю на это дело с оптимизмом, – ответил Том. – Но не думаю, что мы узнаем о результатах так скоро. Не отправиться ли вам на охоту, сир?

Гарри ушел; его голова, несомненно, полнилась планами будущих деяний на поприще императора.

Том стоял у окна в своем кабинете в Йорк-плейсе, глядя невидящим взором на голый январский сад. В нем все сильнее росли подозрения против любимчиков короля, молодых и влиятельных членов службы его личных покоев. Внедрив некоего Уильямса, своего соглядатая, ашером в это святилище, он был обеспокоен полученными от него сведениями.

– Нет сомнений в том, что они вовсю стараются опорочить ваше преосвященство в глазах короля, и больше всех господин Кэрью, – доложил Уильямс, стоя перед ним с шапкой в руках.

Ну конечно. Кэрью всегда был смутьяном. Что ж, ему придется узнать, что и Том может прибегать к секретным средствам.

– Вы хорошо поработали, Уильямс, – сказал он, вкладывая в руку Уильямса кошель с деньгами. – Теперь я смогу разобраться с этими негодяями.

Той ночью в постели он передал Джоан то, что узнал.

– Я опасаюсь, что фавориты короля подрывают его доверие ко мне.

– Я уже говорила вам, король себе на уме, – сонно отозвалась Джоан, лежа головой в изгибе его руки.

– Да, но, боюсь, они клевещут на меня. До вас не доходили какие-нибудь сплетни от слуг?

– Нет, – ответила она. – Перестаньте беспокоиться, Томас Уолси. Вы легко справитесь с их кознями.

Хотелось бы ему иметь такую же уверенность.

Том старался разогнать любимчиков и спровадить их подальше от двора. Давал им назначения, которые с виду выглядели как честь, но в действительности имели целью разлучить их с королем. И у Тома имелись основательные причины для таких действий, если бы государь поинтересовался его мотивами, ведь при дворе шептались о том, что король попал в дурную компанию. Том был в курсе всего происходящего, так как соглядатаи отчитывались перед ним ежедневно. Его потрясли сообщения о том, что король Англии, переодевшись для сохранения инкогнито, буянит на улицах со своими приятелями и вообще ведет себя по-идиотски. Однако любимчики явно не видели ничего дурного в том, что подбивают его вместе с ними предаваться тому, что шпион Тома, замявшись, назвал французскими грешками. Можно себе представить, что это означает! Раньше Гарри сразу утихомиривал любого скандалиста, но теперь опускался до того, чтобы бражничать и ходить по девкам с этими молодыми повесами, когда в двадцать восемь лет ему следовало бы лучше отдавать себе отчет в собственных поступках. Это недостойно. Нечего удивляться, что почтенные, блюдущие свое достоинство придворные и церковники с неодобрением косились на короля. Его любимчики навлекали скандал на трон, поощряя такое поведение своего государя.

И Гарри, его Гарри – молодой человек, жаждавший славы, добродетели и бессмертия, – был с ними заодно! Том надеялся, что королева никогда не узнает об этом.

Каждый день его человек сообщал о каком-нибудь новом возмутительном случае.

– Они дают ему дурные советы.

– Они толкают его проигрывать огромные суммы.

– Они слишком фамильярничают с ним.

– Они забываются.

И сегодня все то же.

– Они насмехаются надо всеми в Англии, даже над дамами и джентльменами двора, – доложил Тому стоявший перед ним агент, смущенно сминая в руках шапку.

– И над королем тоже? – рявкнул Том.

– Нет, но они подстрекают его присоединяться к ним.

Том забеспокоился, не осмеливаясь спросить о том, являлся ли сам он объектом злых шуток, или смеялся ли над ним Гарри вместе со своими любимчиками. Этого Том не вынес бы.

После Дня святого Георгия, когда двор переехал в Гринвич, Том поделился своими тревогами с Томасом Мором, мудрое мнение которого стал уважать. Мор выслушал его со своим обычным вежливым участием, все сильнее хмуря брови.

– Ваше преосвященство, я настоятельно рекомендую вам обсудить это с Тайным советом, только постарайтесь не критиковать короля.

Том прислушался к мнению Мора и с радостью обнаружил, что многие лорды тоже обеспокоены растущим влиянием на государя его молодых фаворитов.

– Личные покои теперь соперничают за власть с Тайным советом! – прорычал Норфолк. – Мы должны положить конец связи короля с этими юнцами. Они опасны.

Только Бекингем выразил несогласие.

– Вы все им завидуете, – фыркнул он, в упор глядя на Тома.

Остальные обсмеяли его.

– Лично я был бы рад избавиться от этих баловней короля, – изрек Норфолк под одобрительные кивки лордов.

Они решили, что Том сперва должен поговорить с королем. Кто, как не он, подходит для этого лучше? Том про себя мрачно улыбнулся. Они снова мстили ему за то, что он первый советник Гарри.

Но нужно покончить с этим. Со свинцовой тяжестью на сердце Том, не желавший делать ничего такого, что могло бы отвратить от него любимого государя, направился к покоям Гарри, обещая себе, что не станет разбираться со всем этим сам. Он попросит короля почтить своим присутствием заседание Совета. Вместе безопаснее.

Гарри находился в своих личных покоях, громко хохотал над чем-то, сказанным одним из любимчиков. Они все уставились на Тома, когда возвестили о его появлении. Он подошел к королю, наклонился и зашептал ему на ухо:

– Ваша милость, могу я переговорить с вами наедине?

– Разумеется, – сердечно отозвался Гарри. – Вы все, удалитесь! Нам с моим другом нужно обсудить важные дела.

На лицах молодых людей, вынужденных против всякой охоты скрыться с глаз, отобразилось неприкрытое возмущение.

– Чем я могу быть вам полезен, Томас? – спросил Гарри, когда они ушли.

Том набрал в грудь воздуха.

– Сир, ваши советники поделились со мной своим глубоким беспокойством. – Говорить о собственных тревогах без особой необходимости он не собирался. – Это касается джентльменов ваших личных покоев и поведения, которое может нанести ущерб, повредить вам и опорочить вашу милость.

Король мигом насторожился. Он заботился о своей репутации.

– Если завтра утром ваше высочество почтит своим присутствием Совет, я уверен, вы легко сможете успокоить лордов.

Гарри кивнул:

– Я приду.

Разумеется, лорды сделали так, что поднять вопрос выпало Тому. Как только Гарри уселся во главе стола и вопросительно обвел всех взглядом, советники уставились на Тома.

Он встал:

– Ваша милость, мы все сошлись в том, что личные покои нужно очистить от молодых джентльменов, которые ведут себя неподобающим вашим достоинству и чести образом.

Том наблюдал за реакцией советников, опасаясь, что они могут не поддержать его, однако на этот раз головы кивали в дружном согласии. Он покосился на Норфолка и с удовлетворением заметил, что тот тоже кивнул.

Гарри молчал. Выражение на его лице было трудно понять.

Том заставил себя продолжать:

– Сир, я говорю о сэре Николасе Кэрью, Фрэнсисе Брайане, сэре Эдварде Невилле и сэре Генри Гилдфорде, и это лишь некоторые. Они дают вашей милости дурные советы, поощряют вас проигрывать крупные суммы, фамильярничают с вами и забываются. Вы терпеливо сносите все это и, будучи мягким по натуре, не упрекаете и не отчитываете их.

– Эти люди – мои друзья, – заявил Гарри, но не стал дальше защищать их.

Может быть, он и сам задумывался об этом.

– Увы, сир, это нехорошие друзья. Возможно, вы не в курсе, но во время недавней дипломатической миссии в Париж Невилл и Брайан публично опозорили себя, когда сопровождали короля Франциска, ехавшего переодетым по улицам. Они швыряли в прохожих яйца, камни и другие вещи.

Гарри вспыхнул, без сомнения припомнив, как вместе с друзьями посещал лондонские таверны, напивался и дурачился там. Откуда ему было знать, что Тому об этом известно.

– А домой они вернулись совершенными французами в еде, питье, одежде и пороках, – пропыхтел граф Суррей.

– Это правда, сир, – встрял Норфолк. – Они глумятся, сравнивая ваш двор с французским, зло шутят над пожилыми придворными и почтенными служителями двора и в целом ведут себя предосудительно.

– Да, сир! – хором воскликнули остальные советники.

– Мы просим вашу милость положить конец их дурному поведению, так как это плохо сказывается на вас, – произнес Том.

Гарри явно был неприятно задет. Пауза длилась и длилась.

– Хорошо, – наконец произнес он. – Милорд камергер, вы вызовете всех нарушителей порядка, уволите их с постов и прикажете им покинуть двор. Но они все же могут быть полезны мне. Кэрью и Невилл пусть отправляются в Кале и помогают собирать людей на строительство укреплений. Остальные могут заняться делами в собственных графствах.

Король воспринял жалобу лучше, чем можно было предполагать. Его честь и репутация всегда подлежали защите. Гарри повернулся к Тому:

– Я благодарю вас, милорд кардинал, за напоминание о том, как следует вести себя королю, и за то, что вы не позволили мне навлечь позор на себя и свой двор. – Он встал и ушел.

Лорды поздравляли друг друга и даже Тома со счастливым завершением собрания. Нечасто они пребывали в таком согласии.

На место уволенных Том пригласил в личные покои нескольких старших по возрасту и более здравомыслящих рыцарей, которые были по нраву Гарри и на которых Том мог полагаться в исполнении своих поручений. Но было ясно, что король скучает по изгнанным, без них его часы досуга не были такими веселыми. Тем не менее он сказал Тому, что отныне намерен вести другой образ жизни, уделяя меньше внимания кутежам и развлечениям, а больше – государственным делам. Том и остальные советники были рады слышать это.

Был июнь, стояла удушающая жара. Том торопился в кабинет Гарри, двери которого всегда были открыты для него; ему никогда не приходилось испрашивать позволения войти.

– У вашей милости есть сын! Позвольте мне первым поздравить вас!

Том увидел, как у короля отвисла челюсть, а глаза наполнились слезами.

– Правда? – не поверил Гарри. – Он здоров?

– Здоров, сир, и его мать тоже.

Гарри впал в экстаз:

– Я должен скакать в Эссекс и увидеть его. Вы понимаете, что это означает, Томас? Значит, я способен зачать здорового мальчика! То есть отсутствие наследника – это вина королевы, а я такой же мужчина, как и любой другой!

Его явно беспокоила эта проблема.

– Я никогда не сомневался в этом, сир, – сказал Том.

Гарри буквально лопался от восторга.

– Я назову его Генрихом, разумеется, и дам ему фамилию Фицрой, что значит «сын короля».

Том удивился:

– Но в таком случае всем станет ясно, чей он сын.

– Этого я и добиваюсь! – заявил Гарри, распаленный своей идеей, и его взгляд засверкал. – У меня есть сын, здоровый сын! И я хочу, чтобы мир узнал об этом.

Том был потрясен.

– Я советую вашей милости проявить осмотрительность. Вы говорили, что желаете избежать скандала.

– Больше не желаю! – отрезал Гарри.

– Нет, сир?

– Не вижу причин хранить это в секрете. Пусть мир узнает правду. Больше никто не посмеет сказать, что во мне есть какой-то изъян. И я не буду страдать от клеветы на мое мужское достоинство.

Том кивнул. Чувства государя были ему понятны.

Он невольно вспомнил, как отреагировал король девять лет назад на известие о рождении сына у него самого, и постарался подавить в себе недовольство. Все-таки у Гарри имелись основательные причины не желать скандала. Тогда Том понял это и теперь надеялся, что и король войдет в его положение.

Вернувшись домой, Том поспешил в сокровищницу и нашел там украшенный тонкой резьбой кубок из золоченого серебра с крышкой.

Как только король вернулся из Эссекса, Том преподнес ему этот подарок со словами:

– Для ребенка. С моим благословением.

Гарри, явно тронутый, обнял его. Они прогулялись вместе по личному саду короля, где их разговор никто не мог услышать.

– Мой сын – очень красивый и крепкий ребенок, – восторгался Гарри. – Я вижу в нем и себя, и Бесси. Это слишком прекрасное дитя, чтобы прятать его. Я намерен публично признать мальчика своим сыном!

Тому вдруг стало нехорошо. Гарри планировал дать своему внебрачному сыну все блага жизни, тогда как его и Джоан он заставил бросить своих драгоценных детей, и теперь ясно: когда речь идет о нем самом, ему и дела нет ни до каких скандалов. Том почувствовал себя преданным, обманутым и невольно выдал свои мысли:

– Но внебрачный сын не сможет наследовать корону вашей милости!

Гарри сердито уставился на него:

– Думаете, я этого не знаю? И моя радость не омрачена досадой? Я спрашивал себя, как может Господь быть таким жестоким, когда Он знает, что больше всего на свете я желаю иметь сына, который станет моим наследником. Как подумаю об этом, едва не плачу.

Том мигом пожалел о своих опрометчивых словах и положил отеческую руку на плечо короля:

– Для вашей милости это нестерпимая ситуация.

Гарри посмотрел на него напряженным взглядом:

– Скажите, есть ли какая-нибудь возможность объявить мальчика законным?

Том растерялся. Он быстро собрался с мыслями, понимая, что ему нужно время все хорошенько обдумать.

– Парламент может объявить его законным, хотя Церковь, вероятно, отнесется к этому неодобрительно.

– Но ведь вы папский легат. Вы обладаете властью над Церковью в Англии.

– Это так. Но камнем преткновения мне представляется отношение к делу подданных вашей милости: примут ли они бастарда в качестве короля?

Гарри немного подумал и спросил:

– А вам как кажется?

– Честно говоря, не знаю. Но уверен, что ваши родственники Плантагенеты с этим не согласятся, особенно герцог Бекингем. Здесь я предвижу проблемы. Ваша милость, мой совет – отложить решение, пока ребенок еще мал, а потом постепенно предъявить его людям. Когда ваши подданные увидят, какое это милое дитя, настанет момент шаг за шагом подготавливать их к тому, что он годится на место короля и вы намерены сделать его таковым. Тогда, будем надеяться, вы добьетесь одобрения и принятия его людьми. В конце концов, никто не хочет возобновления гражданской войны. Вы принесли Англии хорошее правление и мир, ваши подданные захотят, чтобы так было и дальше.

– Клянусь святым Георгием! – просветлев, воскликнул Гарри. – Томас, вы зрите в корень! Я воспользуюсь вашим советом, как всегда разумным. И вы будете крестным отцом моего сына, станете направлять его на пути. Я возложу на вас ответственность за заботу о нем.

– Ваша милость, это большая честь для меня, – ответил Том.

Это был мудрый шаг, зарождавший в нем основательный интерес к ребенку, который однажды может стать королем. Взамен Тому придется хорошо потрудиться над тем, чтобы предъявить миру мальчика в качестве наследника престола. И Том надеялся на благодарность мальчика в будущем.

– Никто, кроме вас, не заслуживает ее больше, – хлопнув Тома по спине, сказал Гарри. – Пока он мал, вы можете оставить его с мистрис Блаунт. И я настаиваю, чтобы ее называли «матерью сына короля» и почитали как таковую.

– Будет разумно, сир, устроить для нее хороший брак.

Гарри удивленно изогнул брови:

– Но я хочу, чтобы она вернулась ко двору. У короля Франции есть maîtresses-en-titre[17], которая открыто живет с ним. Почему и мне не иметь такую же, раз теперь Бесси – мать моего сына?

– Потому, сир, что ваши подданные не потерпят этого. Королева очень любима в народе. Продолжайте оказывать честь мистрис Блаунт вашим вниманием, но умоляю, будьте осмотрительны. Пусть почетный брак станет прикрытием для вашей любви.

Гарри опустился на каменную скамью:

– Вы, как всегда, правы, Том. Я понимаю мудрость ваших слов. Вы никогда не подводили меня. Хорошо, организуйте для нее брак. Но пусть будет ясно, что это брак только по названию. И, Томас, я хочу, чтобы вы поехали в Иерихон и организовали крещение.

У Тома сдавило горло, когда он посмотрел на младенца у себя на руках и представил его священнику для крещения. Его крестник был крепким малышом с отцовскими золотисто-рыжими волосами и римским носом, он громко плакал. Таким сыном мог гордиться любой мужчина, такого сына должна была родить Гарри королева, тогда мальчика несли бы к купели в сопровождении блестящей процессии, и все королевство ликовало бы, а так его принесли тайком в эту уединенную монастырскую часовню и окрестили в присутствии одной только кормилицы и крестного отца.

А еще Том думал о собственном сыне, которого не мог назвать своим. Всякий раз при мысли об этом у него болезненно сжималось сердце: сколько лет они с Джоан потеряли, когда могли бы растить мальчика дома вместе с его сестрой! Какая бы у них была счастливая семья! Думать об этом просто невыносимо.

После окончания церемонии ребенка положили на руки матери для благословения, и Том вернулся ко двору, где объяснил, что его отозвали личные дела. Он будет скрытно присматривать за крестником, как присматривал за своими детьми, и пока никому не откроет, кто является августейшим родителем этого ребенка. Том надеялся, что теперь-то король поймет, о какой жертве он просил своего дорогого друга!

Вернувшись ко двору, Том быстро раскинул сети в поисках подходящего для Бесси супруга, который оценит преимущества женитьбы на любовнице короля, но при этом окажется достаточно сговорчивым, чтобы довольствоваться целомудрием в постели с ней.

Как обычно, Том обсудил это дело с Джоан, пока они сидели после ужина в ее покоях.

– Мне жаль Бесси Блаунт, – сказала она, прихлебывая вино. – Ужасно оказаться в ее положении. Я слышала, она искренне любит короля, а он обращается с ней как со своим имуществом.

– Он хочет избежать скандала, – заметил Том.

– И легко может вызвать его! О, мой дорогой, как я рада, что вы никогда не пытались выдать меня замуж ради приличия!

– Мне это и в голову не приходило, – сказал ей Том, – и, кроме того, я слишком сильно вас люблю, даже думать не могу о том, что буду делить вас с другим мужчиной.

– Даже если он не стал бы спать со мной?

– Ни при каких условиях!

Том встал, взял кувшин с вином и заново наполнил кубок Джоан.

Он погладил ее волосы, блестящие и шелковистые на ощупь. Она взглянула на него, и он задержал дыхание. На одно ужасное мгновение ему представилось пустое будущее без нее.

Он прижал ее к груди и, наклоняясь, чтобы поцеловать, сказал:

– Я люблю вас, – и возблагодарил Господа за то, что Он послал ему такую хорошую женщину. Поцелуй был так сладок! В нем вспыхнуло желание, и он сжал руку Джоан. – Пойдемте в постель, моя дорогая.

Через три месяца после рождения Генри Фицроя Том нашел подходящего человека из числа тех, кого опекал, – богатого молодого джентльмена по имени Гилберт Тейлбойс, владевшего поместьями в Линкольншире и Сомерсете. Тейлбойс пришел в неописуемый восторг: какая удача на него свалилась! Особенно после того, как Том убедил парламент снабдить Бесси хорошим приданым. Не без труда ему удалось уговорить Гарри, что разумнее будет, если Бесси покинет двор и станет жить со своим новым мужем, но он обещал королю, что возьмется организовать для него тайные встречи с ней во избежание скандала.

– Это абсолютно необходимо, если вы собираетесь когда-нибудь сделать мастера Фицроя наследником, – настаивал Том. – Пусть люди забудут о том, что вы имели связь с его матерью.

Гарри ворчал, но соглашался. Тем не менее он отбросил сдержанность и открыто признал своего сына, только вскоре осознал, что Том давал ему дельный совет, так как при дворе пошло много пересудов об этом. А предстоящий брак Бесси Блаунт вызвал целый взрыв самых жарких сплетен. Никто не осмеливался открыто критиковать короля, но в умах, особенно в среде аристократов, бурлило яростное возмущение против Тома. От своих шпионов он узнал, что его называют королевским сводником за содействие греховной связи и обвиняют в поощрении блуда, ведь он вознаградил Бесси удачным браком.

Но Том и без того уже был мишенью злостной критики. Старый учитель Гарри, поэт Джон Скелтон, написал о нем ехидные стишки, и эти вирши повторяли при дворе под общий издевательский хохот.

Это было обидно, учитывая, сколько трудов Том положил на то, чтобы наладить в королевстве хорошее управление и обеспечить стабильность, но он знал, кто стоит за этим. Норфолк, который особенно завидовал ему и его прекрасному дворцу, да к тому же покровительствовал Скелтону. Почти наверняка именно Норфолк подговорил борзописца сочинить эту едкую сатиру. В Томе вспыхнул гнев. Он ничего не мог поделать с Норфолком, а вот арестовать Скелтона было в его силах. Однако, когда за стариком пришли, тот ускользнул от стражи и укрылся в Вестминстерском аббатстве. Узнав об этом, Том пришел в ярость. Ну что ж, пусть сгниет там!

Гарри, возмутившись атакой своего старого учителя на любимого министра, одобрил арест Скелтона. Однако он явно знал, о чем шепчутся при дворе. Однажды они прогуливались по саду, и король вдруг сказал насмешливым тоном, какого Том раньше по отношению к себе никогда не слышал:

– Ну, милорд кардинал, нельзя иметь одновременно и то и другое.

Том недоуменно посмотрел на него.

– Ха! – Гарри засмеялся. – Вы выставили за дверь моих любимчиков, как вам было угодно их называть, за дурное поведение, а сами открыто превратили брак в посмешище, так говорят ваши противники.

– Но я помогал вам, сир. – Том не мог скрыть смятения.

– Это так, и я благодарен вам. Но я вызываю обратно своих друзей. Я не допущу, чтобы вас называли лицемером. И делая это, я помогаю вам. – Гарри усмехнулся.

– Увы, сир, вы перехитрили меня, – с упавшим сердцем сказал Том.

Он ни на миг не мог поверить в то, что вызов обратно ко двору любимчиков хоть в какой-то мере отдает альтруизмом со стороны короля. Скорее это был оппортунизм!

– Я не допущу, чтобы из-за меня на вас клеветали или навешивали ярлыки. – Гарри замолчал, затем развернулся и сосредоточил серьезный взгляд на Томе. – Когда я слышу такую грубую критику в отношении человека, который служит мне лучше всех, то обязан изо всех сил противодействовать ей. – Король замялся. – Мне не хотелось поднимать эту тему раньше, Томас, но вы знаете так же хорошо, как и я, что вас не впервые обвиняют в аморальности. Король может частным образом совершать проступки, и ему это сходит с рук, церковнику же никак нельзя слыть продажным. Служитель Христа должен быть вне подозрений. Малейший намек на скандал – и ваши враги набросятся на вас. Я могу спасти вас от них, но не могу защитить от самого себя.

Том стоял перед ним, омертвев от ужаса. Именно этого он боялся много лет. Что скажет король дальше? Он считал, что между ними установилось молчаливое согласие: его личная жизнь – это его дело, пока он проявляет осмотрительность. Но нет. Вот перед ним король, его любимый Гарри, сам отец внебрачного сына, говорит ему, что он должен вести безупречную жизнь. Гарри, отвергший его совет отослать от себя женщину, которую он желал, а теперь намекавший на то, что ему, Тому, нужно поступить именно так, дабы сохранить его репутацию. Тома охватил гнев.

– Что именно имеет в виду ваша милость? – холодно спросил он.

– Мне нужно произнести это вслух? – спросил Гарри. – Ни для кого не секрет, что вы содержите любовницу. Вы считали, что соблюдаете осторожность, но, как вам хорошо известно, и у стен есть уши. Не думаю, что вам стоит и дальше давать своим врагам поводы для попыток вас низвергнуть.

– Я не думал, что давал им такие поводы! Я лишь старался выровнять путь для вашей милости, и вот как это отозвалось на мне!

– Именно. И мне жаль, что так случилось, но, Томас, я всего лишь пытаюсь защитить вас. Сделайте так, как сделал я, как вы советовали мне. Найдите ей подходящего мужа и отошлите прочь. Потом воспользуйтесь собственным советом и встречайтесь с ней тайно, но не на своей территории. А еще лучше, если вы совершенно порвете эту связь.

Том пришел в ужас.

– Это приказ, сир? – прохрипел он.

– В той же мере, в какой был приказом ваш совет мне, – сухо ответил Гарри.

– Тогда я потеряю все, чем дорожу, – с трудом проговорил Том, находясь в опасной близости к слезам.

Он не мог даже думать о пустом будущем, забрезжившем впереди, блеклом и непредставимо долгом. В голове у него была только одна мысль: как он сообщит эту новость Джоан? Его любимой, которую он должен бросить наперекор своей воле.

– Мы мужчины, Томас, и понимаем реалии жизни, – сказал Гарри, обнимая Тома рукой за плечи. – И как мужчины должны смотреть им в лицо.

«Если я мужчина, – подумал Том, – то должен быть решительным и бороться за свое счастье и за счастье Джоан. Она потеряла достаточно из-за меня».

Он посмотрел в глаза королю:

– Я не могу сделать это. Ваша милость, вы вправе забрать меня всего, но мое сердце принадлежит ей одной.

Взгляд Гарри был стальным.

– Томас, ваш образ жизни плохо отражается на вас, на Церкви и на мне. Я не предлагаю вам сделать это, я повелеваю.

– Я ваш друг, сир, – тихо произнес Том.

– И я настаиваю на своем, потому что я ваш друг! – возразил Гарри.

Спорить с ним было бессмысленно. Переубеждать короля Том не собирался. Они молча вернулись во дворец и расстались очень натянуто.

Это случилось за шесть часов до того, как Том сможет освободиться и вернуться к Джоан, чтобы сообщить ей об их неминуемом расставании. Он посмотрел на стопку лежавших на столе бумаг, и ему стало тошно. Как можно сосредоточиться хоть на чем-то с такой тяжестью, с таким горем и страхом на уме? Слова плясали у него перед глазами, не обретая смысла.

Он бросил работу. Вызвал одного из секретарей, резко отдал несколько распоряжений:

– Проверьте, что тут самое важное. Завтра я разберусь с этим. А сейчас у меня жутко болит голова, я должен вернуться домой и отдохнуть.

Том отправился на своей барке в Хэмптон-корт. Когда подошли к причалу, он окинул взором огромный дворец. Теперь этот дворец ничего для Тома не значил. Где-то за его стенами Джоан проводит в праздности этот день, не подозревая, что ее ждет.

Солнце насмешливо светило на него, пока он тащился по ступеням наверх, к гейтхаусу.

– Дорогу милорду кардиналу! – возгласила стража.

Какая пародия – весь этот пустой блеск и церемонии, его окружавшие! Его жизнь лежала в руинах. Ничто уже никогда не будет правильным. Без Джоан он все равно что мертвец.

Взмахом руки отогнав слуг, Том поднялся по ступеням, ведущим в ее комнаты. И там была она – такой прелестной он никогда еще не видел ее. Заметив Тома, Джоан подскочила и поспешила к нему, но остановилась, увидев его лицо.

– Том, что случилось?

– Всё, – ответил он, когда обрел способность говорить.

– Король прогнал вас?

– Нет, но лучше бы он это сделал. О, моя дорогая, я не знаю, как сказать вам…

– В чем дело? Говорите! – воскликнула Джоан. – Что-то с Томасом? С Дороти?

– Нет. Король… Он не желает, чтобы меня называли лицемером. Он приказал мне… О Боже, я не могу так поступить с вами! – Том, не в силах больше сдерживаться, разрыдался на плече у Джоан.

В каком она отчаянии, он почувствовал по тому, как напряглось ее тело.

– Том, вы должны сказать мне, чего потребовал от вас король! – Она словно обезумела.

– Он приказал мне найти вам мужа, чтобы избежать скандала.

Джоан отстранилась от него, вся бледная от потрясения.

– И вы согласились.

– Я возразил ему ради вас. Сказал, что не могу этого сделать. Но он был непреклонен.

Джоан опустилась на скамью, качая головой.

Том встал рядом с ней на колени, шелковая сутана раздулась пузырем вокруг него.

– Дорогая, никакими словами не описать, как ужасно я себя чувствую. Я пытался спасти нас, воспротивиться ему. Но проблема в том, что он прав. Живя с вами, я открываю двери скандалу – скандалу, который он желает предотвратить.

Слезы лились по щекам Джоан.

– А что, если я скажу вам и ему – и я это сделаю, да поможет мне Бог, – что не хочу замуж и не оставлю вас? Я не вещь, чтобы передавать меня из рук в руки!

– Он не станет слушать. Если он что-то решил, ангел с Небес не сможет переубедить его. Джоан, дорогая, если бы я считал, что есть хоть какая-то надежда, то сейчас еще оставался бы при дворе и спорил с ним.

– Неужели все может закончиться вот так, – всхлипнула Джоан. – Это похоже на какую-то жалкую месть.

– Я уверен, тут есть отчасти и это, – с горечью проговорил Том. – Он недоволен мной за то, что я выдал замуж Бесси Блаунт и настоял на том, чтобы она покинула двор. О, моя дорогая, я не могу потерять вас! Не могу представить свою жизнь без вас или вашу – без меня. – Он крепче обхватил ее руками. – Если бы я рассчитывал, что могу спрятать вас здесь, то сделал бы это. Но нас раскроют. Я уверен, кто-то из моих слуг состоит на жалованье у Бекингема или Норфолка. Не стоит рисковать. Если король узнает, что я ослушался его, невозможно предугадать, как он поступит.

– И тут есть камень преткновения. – Джоан отстранилась от него, будто наказывая; тон у нее был бесстрастный, глаза полны боли. – На кону стоят ваша карьера, ваше богатство, ваши дворцы… и ваша власть.

– Вы для меня важнее всего этого, – в отчаянии уверял ее Том.

– Правда? Если так, то вы отказались бы от своих высоких постов, и мы сейчас говорили бы о том, как уедем отсюда и станем жить в безвестности в одном из ваших приходов. Нет, Том. – Она жестом заставила его замолчать. – Умная женщина понимает, что она не вся жизнь для своего любовника и он не может жить одной любовью. Я всегда знала, что карьера для вас стоит на первом месте. И с самого начала отдавала себе отчет в том, что обрекаю себя на жизнь, полную уловок. Я должна спросить себя: проявляю ли я эгоизм, желая, чтобы мы остались вместе? Не лучше ли будет, если я освобожу вас, чтобы вы могли вести жизнь, какой ждет от вас король?

Том схватил ее за руки:

– Нет, это не будет лучше! И речь не о том, чтобы вы освободили меня, потому что у вас нет выбора, как и у меня! Если, конечно, я не отправлюсь сейчас к королю и не подам в отставку.

– И вы сделаете это ради меня? – Голос Джоан дрожал.

В глубине сердца Том знал, что не хочет этого, что не сможет отказаться от власти, славы, богатства. Он понимал, почему враги обвиняют его в непомерной гордыне. Сможет ли он вновь стать скромным отцом Уолси и жить убого в каком-нибудь сельском приходе? Но он рожден для величия, и будет неправильно тратить понапрасну данные ему Богом таланты. Даже если бы он выбрал такую жизнь, ему все равно пришлось бы прятать Джоан.

Молчание Тома длилось слишком долго, достаточно долго, чтобы Джоан почувствовала его нежелание бросать все.

– Но вы не хотите уходить в отставку, верно? – мягко поинтересовалась она.

– Это убьет меня, но я сделаю это ради вас, – сказал Том, не уверенный, действительно ли готов на такое самоотречение.

– Тогда с моей стороны будет неправильно просить вас об этом. – Джоан встала. – Значит, у нас нет выбора, кроме как склониться перед волей короля. Это единственное правильное решение. – Она повернулась к Тому. – Я всегда буду любить вас, Томас Уолси, и всегда буду молиться за вас. Не забывайте этого. Я прошу только, чтобы вы нашли мне мужа доброго, который поймет, что мое сердце осталось с вами и с нашими детьми.

Том закрыл глаза, не в силах смотреть на Джоан, такую смелую и благородную в своем самопожертвовании.

– У меня сердце разрывается при мысли о том, что я должен сделать. Как мы с этим справимся? Будем жить отдельно до вашего замужества? Могу я в последний раз быть с вами?

Джоан покачала головой:

– Нам не следует этого делать. Нам обоим будет только больнее. Начнем сразу жить так, как намерены жить в дальнейшем. Будет трудно, но мы станем поддерживать друг друга. И одно несомненно – мы останемся друзьями.

– Но я хочу гораздо большего! – Уткнувшись лицом в ее колени, Том разрыдался.

– Выбор сделан. – Мягко выпутавшись из его рук, Джоан встала и пошла к двери; в ее голосе не прозвучало укора, только глубокая печаль.

Том хотел умереть. Ему казалось, он упадет в обморок, так велико было переполнявшее его чувство опустошения. Он ненавидел себя за то, что принес Джоан такое горе и вознаградил ее за годы безропотной жертвенности своим полнейшим эгоизмом. Тем не менее он не мог заставить себя бросить все ради нее.

Следующие дни прошли как в Чистилище. Жить под одним кровом с Джоан и не иметь возможности прикоснуться к ней было мучением. Несколько раз Том заставал ее в слезах; несколько раз подумывал о том, чтобы воспротивиться воле короля и столкнуться с последствиями. Но Джоан и слышать не хотела об этом. Ее твердость унижала его.

Кое-как Том справлялся со своими бесчисленными обязанностями. Главной его заботой было найти Джоан хорошего мужа и обеспечить ей достойную жизнь. Ведь наверняка, когда все уладится, она придет в себя и снова полюбит его? А потому он должен подыскать человека, который будет в достаточной степени благодарен и услужлив, чтобы закрыть глаза на их близость. Такая любовь не может угаснуть, она должна продолжаться. Том заверил себя в этом и попытался убедить Джоан, что ее брак ничего не изменит. Но она лишь грустно улыбнулась, отчего его сердце похолодело. Она как будто наказывала его за то, что он не поставил ее превыше всего. Это страшило Тома.

Поиски супруга для Джоан противоречили всему, что Том почитал священным. Ему была невыносима мысль о другом мужчине, который будет прикасаться к ней, любить ее, владеть ею. Но он должен это сделать. Том написал Томасу Ларку, облегчил перед ним душу и попросил совета. Томас ответил, что один из родственников его покровителя, господин Джордж Лег из Адлингтона в Чешире, ищет себе жену. Ему двадцать два, он богатый человек с прекрасным имением, притом из знатного рода.

Сердце Тома едва не остановилось, когда он показал это письмо Джоан, и отозвалось испуганным стуком, когда она отложила его и кивнула:

– Да, Том, я сделаю так, как предлагает Томас, если господин Лег согласен. – И ушла.

Том боялся, что Джоан плачет. Он и сам едва не плакал. Такого не должно происходить.

Том написал господину Легу как мужчина мужчине, объяснил без утайки все обстоятельства и намекнул, что намерен видеться с Джоан и после замужества. В качестве компенсации он предложил щедрое приданое и прекрасный дом в Чешанте, в дюжине миль от Лондона. Там он легко мог навещать Джоан.

Лег согласился. В его письме ничего не было сказано по поводу ситуации, но он заявил, что почтет за честь для себя принять Джоан с таким щедрым обеспечением.

Откладывать свадьбу не было причин, и, по правде говоря, Том не мог больше терпеть муку этих ужасных дней. Для него было проклятием видеть, как Джоан пакует вещи в сундуки и сворачивает их совместную жизнь. К Томасу она ездила почти каждый день, поскольку, как Том подозревал, не желала находиться под одной крышей с ним. О своих страданиях он говорить не мог, только молча наблюдал, зная, что никакие его слова ничего не изменят.

В день отъезда Джоан он поймал ее у дверей спальни и прижал к себе, отчаянно желая обнять в последний раз перед расставанием.

– Я скоро увижусь с вами, – выдохнул Том.

– Если на то будет Божья воля, – прошептала она.

– Буду неустанно молиться об этом.

Она мягко выпуталась из его объятий с той же покорностью судьбе, какую выказывала, отдавая своих детей, и взяла на руки Забияку, которую забирала с собой.

– Храни вас Господь, Томас Уолси, – сказала Джоан и быстро начала спускаться по лестнице.

Том бросился за ней, не в силах совладать с собой, но она уже забиралась в носилки, которые отвезут ее в Алдингтон-холл, и весь дом наблюдал за этим. Памятуя о своем достоинстве, Том остановился на крыльце и печально поднял руку в прощальном жесте. Когда носилки скрылись из виду, он поспешил в свой кабинет, упал в кресло и, положив голову на руки, заплакал как ребенок, понимая, что его сердце разбито навеки.

Когда пришла новость об избрании инфанта Карла императором Священной Римской империи, Гарри от разочарования не мог произнести ни слова, а Том сильно встревожился, так как Карл, которому едва исполнилось девятнадцать, был теперь не только императором, но и королем Испании и владыкой существенной части христианского мира. Со времен Карла Великого ни один правитель не имел власти над такими обширными территориями. Гарри, посеревший от зависти, метался по кабинету Тома, как посаженный в клетку лев, и едва не опрокинул на пол дорогие часы.

Отставив в сторону свое личное горе и обиду, а также пытаясь ощутить в себе хотя бы часть прежней любви к государю, Том постарался утешить его.

– Сядьте, сир, прошу вас, – сказал он, указывая на кресло у очага. – Если вы сердитесь, король Франции должен быть еще более сердит, ведь он потратил огромные суммы на подкуп выборщиков, чтобы сделаться императором. Ему ненавистна война с Карлом, и это чувство взаимно, но, похоже, они намерены биться до победного конца. Оба прислали к вам просьбы о поддержке. И это, сир, дает вам преимущества. Весь мир будет видеть в вас миротворца, что лишь укрепит ваше величие.

Гарри перестал сверкать глазами. Ему явно нравился собственный образ, созданный Томом.

– Хм… Эту роль я приму на себя с величайшим удовольствием.

– Вашей милости не следует завидовать новому императору, – продолжил Том. – Я много думал об этом с тех пор, как узнал новость, потому что, помимо престижа и власти, связанных с этим постом, он приносит и проблемы. Империя издавна борется за верховенство с папством, и от Германии исходит новая угроза.

– Мартин Лютер, – мрачно изрек Гарри. – Он еретик, и его нужно сжечь. Удивляюсь, что ему позволяют жить и распространять крамолу.

– Что ж, теперь он проблема императора. Я думал, когда Лютер прибил гвоздями к дверям церкви в Виттенберге свои девяносто пять тезисов, мир увидит в нем безвредного дурачка. Но его идеи овладевают умами, особенно в Германии.

– Лучше бы им не укореняться здесь! – рявкнул Гарри. – Он утверждает, что борется со злоупотреблениями в Церкви, но это нападение на самые ее основы. И на таинства! – Король возвысил голос. – По его словам, есть только два, а не семь, и это для меня как кость в горле. Если бы я только мог добраться до него! Больше всего мне хотелось бы разбить его в публичном споре. – Гарри сжал кулаки, будто готов был самолично задушить Лютера.

– И ваша милость легко сделали бы это, – от души польстил ему Том; Гарри превосходно умел вести дебаты, никто не мог одолеть его в споре. – И мне бы хотелось, чтобы у вас была такая возможность, так как я предвижу раскол.

– Карл этого не допустит. Он понимает, что стоит на кону. Христианскую республику Европы нужно сохранить любой ценой.

– Это верно, пока ересь не распространилась дальше. И союз правителей. – Том сглотнул.

Заключенный в прошлом году мир был кульминационным моментом в его жизни, но он видел, как этот мир рушится у него на глазах.

Прошло много недель, прежде чем Том получил весточку от Джоан. А потом наконец пришло письмо. Она сообщала, что вышла замуж и ее супруг – добрый человек, Чешант – прекрасный дом, но Джордж обменял его на более роскошный, поближе к Лондону и ко двору. Они с Джоан будут жить в Темз-Диттоне, совсем рядом с Хэмптон-кортом.

Сердце у Тома затрепетало. Это означало только одно: Джоан готова вновь разжечь костер их любви и Лег согласен содействовать этому. Его любимая окажется в какой-то миле от него. Судя по сказанному в письме, она переедет в новый дом не позднее чем через месяц. Лег, конечно, будет там, но он, несомненно, принял во внимание то, что сообщил ему в своем послании Том.

Он ждал в трепетном предвкушении. Скоро Джоан снова окажется в его объятиях. Как же он жаждал этого! Недели тянулись медленно. Хорошо еще, что многочисленные рабочие задачи отвлекали его.

Прошло три месяца, прежде чем Том получил еще одно письмо от Джоан с приглашением приехать и посмотреть, как она устроилась в новом доме.

Ни один мужчина еще не вскакивал на коня так поспешно. Том заметил, с каким изумлением, разинув рты, уставились на него слуги, когда он проскакал галопом под аркой гейтхауса Хэмптон-корта и свернул налево, чтобы успеть на паром через Темзу. Он намеренно сбросил свое красное одеяние и надел черный бархатный гаун, который хорошо скрывал его полную фигуру. Да, мало чем он мог внешне привлечь женщину, но Джоан любила его, несмотря на это.

Дом был внушительный, построенный из красного кирпича и дерева, но не мог сравниться с Хэмптон-кортом или даже с приютом Святой Бригитты. Однако, когда Тома проводили в гостиную, на него произвели впечатление дорогая мебель и хороший вкус в подборе тканей и посуды. Составленное им приданое было использовано с умом. Замечательно, что его возлюбленная живет в комфорте и роскоши.

А вот и она, ухоженная и прекрасная, как всегда, в дамастовом платье и гейбле[18]. Шнуровка платья была ослаблена над животом. Том не мог поверить своим глазам.

– Вы ждете ребенка! – первое, что он сказал, когда она подошла к нему, протянув вперед руку для приветствия, а он-то ожидал, что Джоан бросится к нему в объятия.

– Добро пожаловать, Том, – с укором произнесла Джоан. – Да, я жду ребенка.

– Моего? – нетерпеливо спросил Том.

– Думаю, нет.

От потрясения у Тома закружилась голова, он невольно воспринял известие как предательство со стороны Джоан. Но времени разбираться с этим не было, так как в комнату вошел молодой мужчина, очень красивый молодой мужчина с надменным лицом и в ярком костюме.

– Милорд кардинал, добро пожаловать в мой дом, – любезным тоном с поклоном произнес он. – Это большая честь.

– Господин Лег, у вас роскошное жилище, – только и смог выговорить Том.

– Щедрость вашей милости позволила мне взять его в аренду, – мягко сказал Лег. – Джоан, не пошлете ли вы за вином для нашего гостя?

Она позвонила в колокольчик, вызывая слугу. Вино мигом принесли. Пока его разливали, все хранили молчание. Том был слишком взволнован, чтобы плести учтивые словеса. Джоан либо лгала о том, кто отец ребенка, либо спала со своим мужем, а это вовсе не входило в планы Тома.

Разговор не вязался, пока они сидели и пили вино. Том разрывался между любовью и злостью, не смея взглянуть на Джоан, чтобы она не увидела любовного голода и ярости в его глазах. Но он беспокоился напрасно, все ее внимание было отдано мужу, нарочито обходительному с ней. Неужели этот юный глупец не понимает, что Том обладает властью уничтожить его так же быстро, как сделал богачом? Ревность сжигала его изнутри.

Вовсе не на такое он рассчитывал! Он жаждал остаться наедине с Джоан.

Но ему повезло. По прошествии мучительной четверти часа вошел управляющий и что-то тихо сказал на ухо Легу. Тот встал:

– Примите мои извинения, милорд. Только что прибыл мой адвокат, и мне нужно заняться с ним кое-какими делами. – Он поклонился и вышел, оставив жену наедине с гостем.

– Ребенок действительно его? – тут же спросил Том.

– Да, – ответила Джоан.

Том думал, что она лгала, но теперь, немного успокоившись, понял почему. Джоан не могла вынести расставания с еще одним ребенком. Для него альтернатива была хуже. Он не мог вынести мысли о том, что другой мужчина занимается с ней любовью.

– Все было организовано вовсе не для этого! – возмутился Том. – Когда я смогу увидеться с вами?

Джоан холодно взглянула на него:

– Что вы имеете в виду?

Том смотрел на нее и не верил своим глазам. Что случилось с ласковой, преданной женщиной, которую он так любил?

– Я имею в виду, когда мы будем вместе, как раньше?

– Никогда! – без обиняков ответила Джоан. – Мы можем быть друзьями, конечно, но когда вы сделали выбор в пользу продажи меня замуж, Том, то тем самым дали мне свободу. С Джорджем я могу открыто жить хозяйкой в своем доме. Мне не приходится прятаться, ждать, когда вам будет угодно получить свое удовольствие. Я могу сама растить своих детей. И при этом мне не грозит опасность стать предметом скандала. Я жена, а не любовница.

Ее слова были как удар под дых.

– Это говорит не прежняя Джоан, – запинаясь, пробормотал Том. – Вы всегда утверждали, что вам нет дела до условностей. Что любовь побеждает все.

– Мне показали, что это не так. Я не предам своего супруга, который был добр ко мне, учитывая обстоятельства.

– И при этом вы предали меня… и нашу любовь! – воскликнул Том.

– Между нами больше не может быть любви. – Джоан встала. – Только дружба в память о былом.

Тома до краев наполнила печаль. Джоан, милая Джоан отвергла его. И вот он сидел, могущественный кардинал, управлявший всем, и был не в силах предотвратить это. На миг его пронзила мысль, что во всем виноват он сам. Он недостаточно холил и лелеял ее. Поставил свою карьеру и амбиции превыше любви к ней, и мысль о том, как она живет в той невыносимой ситуации, куда он завел ее, не остановила его. И таким образом он потерял ее.

Том посмотрел на Джоан, чувствуя себя чрезвычайно расстроенным и печальным.

– Мне нужно идти, – произнес он, отчаянно желая удалиться прежде, чем сломается у нее на глазах.

– Так лучше, Том, – сказала она, дотрагиваясь до его руки. – Но давайте останемся друзьями. Приходите ко мне в гости, когда захотите. И сообщайте мне новости о Томасе.

– Да, – ответил он, взял свою шапку и направился к двери. – Я уверен, вы правы.

Больше он сюда не придет, дал себе слово Том, пока ехал в Хэмптон-корт. С ней покончено. Невыносимо видеть ее такой счастливой с этим самодовольным мужем. Но по его лицу неудержимо текли слезы, и он понимал, что, вероятно, не сможет уйти в сторону.

Впервые Том не обрадовался, обнаружив, что в кабинете его ждет король – очень сердитый король, взмахнувший перед ним какими-то бумагами.

– Вот и вы! – прорычал Гарри. – Где вы были?

– Исполнял поручение вашей милости, – почти рявкнул в ответ Том, но потом вспомнил, к кому обращается. – Ездил посмотреть, как устроилась моя любовница со своим новым мужем.

– О-о-о… – У Гарри хватило такта изобразить, что он немного смутился. – Надеюсь, с ней все хорошо.

– Да, сир. – Том едва сдерживал недовольство.

– Это к лучшему, – благодушно добавил король. – А теперь я хочу, чтобы вы взглянули на это. – Он швырнул бумаги на стол.

«Этим» оказалась написанная Джоном Скелтоном пьеса-моралите под названием «Великолепие». Том был не в настроении для интеллектуального спора, но, просматривая страницы, понял, что разозлило его государя. В пьесе Скелтон вывел короля, который без удержу предается удовольствиям, и призывал его искать компромисс между показной роскошью и умеренностью. Он изобразил короля заблуждающимся, потому что тот изгоняет мудрых министров и дает слишком много власти расточительному. Было ясно, на кого намекал автор. Том ощетинился от злости. Неужели Скелтон никогда не замолчит? Даже сидя за стенами аббатства, он продолжал неукротимо сочинять свои пасквили.

– Что мне делать? – спрашивал тем временем Гарри.

– Ничего, – ответил Том. – Это не прямая клевета. Меня самого пародировали в нескольких пьесах, но я решил, что лучше не поднимать шума. К тому же господин Скелтон только обрадуется скандалу.

– Почему он не может держаться традиционных тем, вроде доброй комедии Плавта, которую я видел на прошлой неделе?

– Потому что ему нравится провоцировать, и я не считаю, что вашей милости следует потакать ему. Лучше не обращать внимания. К слову о Плавте, сир, я намерен в следующем месяце поставить в Йорк-плейсе его «Два Менехма» и почту за честь, если вы придете.

– Это сатира? – осторожно поинтересовался Гарри.

– Нет, комедия. Комедия ошибок.

– Тогда приду.

Умиротворенный, Гарри принялся разглагольствовать о великолепной гробнице, строительство которой в Виндзоре он хотел заказать итальянскому скульптору Торриджано.

– Она должна отражать мое величие и мои свершения, – говорил он.

Том едва слушал его, будучи целиком поглощен мыслью о том, как скудна и ничтожна его жизнь без Джоан. Как он будет смотреть пьесу Плавта, зная, что после нее не уложит Джоан в постель? Как ему сконцентрироваться на многочисленных заданиях, которые поручал ему король? Как жить без своей любимой?

– Могу я доверить это вам? – завершил свою речь Гарри, а Том не имел ни малейшего представления, о чем его просит король.

– Разумеется, – ответил он, решив повидаться с Торриджано и узнать, что там требуется.

– Поеду поохочусь, – сказал Гарри и поспешил уйти.

Так с ним всегда, рассуждал сам с собой Том. Гарри двадцать восемь, а он по-прежнему день и ночь предается разным спортивным занятиям и развлечениям и ни к чему другому склонностей не имеет. Хорошо еще, возмущенно думал Том, что сам он здесь и берет на себя важные вопросы управления государством. Люди даже говорили, мол, он вертит всем, но, честное слово, ему приходится, или все дела в королевстве замрут на месте.

Усталый и бесконечно одинокий, Том вернулся к своим повседневным обязанностям, сражаясь с депрессией, которая грозила поглотить его. Он искал утешения в вере. Вставал рано и слушал две мессы в личном кабинете, потом вместе со своим капелланом служил утреннюю службу. Он взял за правило не ложиться спать, пока не исполнит все положенные церковным уставом ритуальные действия. После мессы Том, облачившись в кардинальское одеяние, принимал в своих личных покоях толпу ожидавших его просителей, включая пэров и джентльменов.

Всякий раз, отправляясь по улицам Лондона в Вестминстер или еще куда-нибудь, он появлялся на людях во всем великолепии – в алых одеждах из атласа, тафты или дамаста, самых лучших из всех, какие можно достать за деньги. Перед ним несли Большую печать Англии, за ней – кардинальскую шапку, которую держал, подняв высоко вверх, какой-нибудь знатный человек с непокрытой головой, и два больших серебряных креста, перед которыми шествовал помощник герольда с огромным жезлом из золоченого серебра.

До сих пор Том упивался всей этой помпой, но теперь она ничего для него не значила. Проезжая через Сити, кланяясь людям направо и налево, поднимая в благословении руку, он не оставлял дикой мысли: все бросить, забрать Джоан, и будь проклят ее брак! Но время шло, никаких вестей от нее Том не получал, а потому начал верить, что это бессмысленно. В глубине души он знал, что не сможет отказаться от власти, которой обладал, власти, давшей ему возможность накопить сказочные богатства и удовлетворять свою страсть к искусству, строительству и жизни в роскоши. Но дело было не только в деньгах. Он развивал образование, провел реформы в сфере финансов, налогов, юстиции и гордился тем, что изменил жизнь обычных людей.

Мог ли он бросить все это ради женщины, которая, вероятно, больше не любила его и которой он не мог предложить стабильности и респектабельности брачных уз? Нет, не мог. Это было бы глупо и безрассудно, по крайней мере так говорил ему разум. Однако сердце выдвигало совсем другой аргумент. Ему просто очень хотелось как-нибудь положить конец этим страданиям.

Томаса, его бесценную связующую нить с Джоан, он навещал, как только выдавалась такая возможность. Мальчик, казалось, тоже не был счастлив, и вскоре Том узнал почему.

– Матушка перестала навещать меня, – сообщил он, сидя на скамье и нервно теребя свои пальцы.

Том подозревал, что Джоан не сказала мужу о наличии у нее сына, или Лег запретил ей видеться с ним. Бог знает, чего стоила эта разлука матери, но Том видел, как отсутствие Джоан сказывается на Томасе. Мальчик был растерян.

– Я уверен, она скоро приедет к вам, – пообещал Том, решив обсудить этот вопрос с Джоан.

Но как? Встречаться с ней прямо сейчас он не хотел. В конце концов Том написал ей.

Архиепископ Уорхэм упорно сопротивлялся всем попыткам Тома получить контроль над Церковью Англии. Том настаивал на необходимости реформировать епископства, но Уорхэм всячески мешал ему. Однако Том не желал терпеть никакого сопротивления. В тот день на заседании Совета он поднял больной вопрос о монастырях.

– Они крайне нуждаются в реформировании, – заявил Том.

– И что заставляет вас высказывать такое мнение? – с вызовом спросил примас.

– Некоторые из них погрязли в пороках и продажности, другие финансово несостоятельны, – аргументировал Том. – Все последние сто лет наблюдается их упадок, за это время основаны только две новые обители.

– По-вашему, нам следует закрыть монастыри? – рявкнул Уорхэм.

– Нет, я говорю, что нам нужно их реформировать.

– Что ж, я не согласен, милорд кардинал. Последние осмотры обителей, как я слышал, оказались вполне удовлетворительными. Церковь должна быть оплотом стабильности. Мы не можем менять что-то только ради перемен.

Том ощетинился:

– И пока вы ничего не делаете, милорд, Церковь сгниет до основания.

– Кем вы себя возомнили, чтобы судить меня? – вспыхнул Уорхэм.

– Тем, кто беспокоится о Церкви! – ответил ему Том, повышая голос.

– Ну-ну, милорды, давайте не будем так горячиться, – вмешался Норфолк.

Том унялся, но про себя продолжал возмущаться. Он понимал, что Уорхэм ничего не станет делать. Именно в такие моменты недостаток популярности работал против него. Многие из сидевших вместе с ним за столом считали Тома выскочкой и были недовольны его возвышением; другим, Том знал, просто не нравилось, что он монополизировал короля, власть над двором и действовал независимо от Совета. Они противились его политике и блокировали все попытки реформ просто из принципа.

Вдобавок ко всему его триумф над любимчиками короля оказался недолгим. К осени Гарри волевым усилием преодолел возражения Тома и пригласил большинство изгнанников обратно в свои личные покои, настояв, чтобы они служили там бок о бок с протеже Тома. Ему хватило мудрости понять, что битва проиграна, и пришлось смириться с тем, что любимчики короля слишком прочно окопались при дворе и от них никак не избавиться.

Постепенно Том привыкал к одиночеству, но по-прежнему чувствовал себя подавленным. В более счастливые времена он облегчил бы душу перед Джоан, и она успокоила бы его, сняла напряжение. Именно в такие моменты Том больше всего скучал по ней. До нее от Хэмптон-корта рукой подать, и она приглашала его заезжать в гости. Так почему нет? Зачем он самоустранился?

Не желая видеть Джоан вместе с молодым Легом, он лишил себя удовольствия встреч и общения с ней. Разве он не сможет и теперь наслаждаться тем, что осталось от их общего прошлого? Нет, о возобновлении интимной близости он просить не станет, хотя его глупое сердце надеялось, что когда-нибудь они снова будут вместе.

На этот раз он послал к Легам гонца с вестью о своем визите. Холодным ноябрьским днем, когда замерзшие листья хрустели под копытами коня, Том поехал в Темз-Диттон, нервничая, как юнец, отправляющийся на свидание. Если бы только он был им!

Джоан и ее супруг с изысканной любезностью приветствовали его. Том заметил, что Джоан снова стройна, и задумался, жив ли ее ребенок и не он ли все-таки его отец. Он сидел в гостиной и пил вино, обмениваясь любезностями с хозяевами. По поведению Джоан никто не догадался бы, что когда-то они много значили друг для друга. Вскоре стало ясно, что Лег не собирается оставлять их наедине и возможности поговорить о Томасе не представится, хотя Джоан наверняка получила его письмо. Том про себя вздохнул и постарался быть вежливым со своим соперником. Важно оставаться с ним в добрых отношениях ради Джоан.

Наконец Джоан встала:

– Милорд, вы должны пройти в детскую и посмотреть на малышку Эллен.

– Нашу дочь. – Лег засиял улыбкой.

Том вслед за ними поднялся по красивой лестнице в просторную, отделанную панелями комнату, где ему сделала реверанс горничная. Джоан взяла из колыбели спеленутого ребенка, и Том поднял руку, благословляя малышку. Но голос у него пропал, когда он увидел, что девочка – вылитый он. Том встретился глазами с Джоан, и она едва заметно кивнула.

Домой Том возвращался гораздо более несчастным, чем уезжал. Ни мгновения не удалось ему провести наедине с любимой. У него есть еще один ребенок, которому он не может быть отцом. Том чувствовал себя так, словно на его плечи опустилась вся тяжесть мира.

Гарри сразу загорелся, когда в Новый год Том предложил организовать официальную встречу с королем Франции. Ему захотелось повидать своего соперника, продемонстрировать превосходство во всем, что касается королевского статуса, и утвердиться в его глазах в качестве более великого правителя. А вот главной заботой Тома было выпестовать дружественные рабочие отношения между двумя монархами, и это было бы бесконечно предпочтительнее войны. Он глубоко погрузился в переговоры с французами, что отвлекло его от собственных проблем. Встречу назначили на май.

К февралю Том уже был вовсю занят приготовлениями. Он составлял протоколы для визита, раздавал указания мастерам и отслеживал каждую деталь в процессе переправки пяти тысяч человек через Канал в Кале, последнее английское владение во Франции, ведь Гарри намеревался взять с собой весь двор и едва ли не всю английскую аристократию. Его главным приоритетом было произвести впечатление на французов.

Однажды утром Том сел за стол в кабинете короля и разложил на нем грубо начерченный услужливым Кромвелем план Кале и Северной Франции.

– Сир, достигнута договоренность, что встреча состоится в шести милях от Кале на открытом месте между принадлежащим вашей милости городом Гином, где обоснуетесь вы, и Ардром, где будет базироваться король Франциск. Однако я опасаюсь, что замок Гина слишком мал для достойной демонстрации величия. Возьму на себя смелость предложить, чтобы мы построили на месте встречи временный дворец.

Он разложил перед Гарри набор тщательно выполненных чертежей. Король, явно впечатленный идеей, изумленно уставился на них.

– Это будет дворец иллюзий, – продолжил объяснения Том. – Сам Леонардо да Винчи не мог бы придумать лучше. Дворец возведут из дерева на основании из камня и кирпича, покроют холстиной, раскрашенной под кирпичную или каменную кладку. В обеденном зале потолок сделают из зеленого шелка, усеянного золотыми розами, а пол выстелют узорчатой тафтой. Во дворце будут половины короля и королевы, покои для сестры вашей милости, «королевы Франции», и для меня, вашего покорного слуги. Главные придворные разместятся в замке Гина, остальные – в шатрах. Я приказал заготовить их две тысячи восемьсот. Теперь вот эти павильоны… – Том развернул свиток, покрытый цветными рисунками бело-зеленых, сине-золотых и красно-золотых шатров, украшенных королевскими эмблемами, геральдическими животными и девизами. – Эти строения предназначены для развлечений и банкетов. У вашей милости будет собственный шатер для трапез из золотой парчи.

– Вы замечательно все продумали, Томас! – просиял Гарри.

Том улыбнулся:

– Лагерь будет поставлен в соответствии с пожеланиями вашей милости. Я приказал доставить много скота и съестных припасов. Мы не должны жалеть ни усилий, ни денег на то, чтобы поразить французов.

Гарри кивнул:

– Это большое дело.

– Все под контролем, сир. Многие необходимые вещи будут отправлены на кораблях, в том числе гобелены, мебель и турнирные принадлежности. Из арсенала Тауэра мы возьмем полторы тысячи копий и тысячу миланских мечей, а с конюшен – множество лошадей. Я велел перевезти из Гринвича в Гин оружейную мастерскую со всем ее оборудованием для ремонта доспехов и оружия.

Гарри выглядел довольным.

Том подвел итог:

– Мне доложили, что французы с завистью следят за нашими приготовлениями. По словам моих агентов, они не намерены тратить столько денег. И для короля Франциска не строят временного дворца. Вместо этого весь французский двор разместится рядом с Ардром в небольшом городке шатров, сделанных из золотой и серебряной парчи. Они уже называют его Полем золотой парчи.

Глаза короля заблестели.

– Тогда мы должны затмить их!

– Разумеется, сир, но нам следует обдумать этикет. Я взял на себя решение многочисленных спорных вопросов, которые уже возникали, и установил правила, регулирующие проблему первенства. Все согласились, что для сохранения чести обеих наций ни ваша милость, ни король Франциск не будете принимать участия ни в каких турнирах или поединках друг с другом.

Гарри нахмурился. Том знал, что он уже воображал, как побеждает Франциска на турнирной площадке, даже сбивает его с коня и завоевывает все призы.

– Это будет разумно с политической точки зрения, сир. Вы должны быть равны во всем, так как ваша цель – заключить долгосрочный мир. Даже землю на месте встречи выравнивают, чтобы ни у одной из сторон не было преимущества.

На миг Тому показалось, что Гарри готов взбунтоваться, но потом тот ворчливо произнес:

– Полагаю, вы правы. Нам не нужны дипломатические инциденты.

Том вернулся к своим спискам. За умопомрачительные деньги он организовал закупку огромного количества скота и прочей провизии. Счет за одни только продукты доходил до девяти тысяч фунтов. Был нанят дополнительный штат кухонных работников, за немалые деньги взяты в аренду у лондонских поваров бесчисленные кастрюли, сковороды и вертела. Помимо провизии, за море предстояло отправить множество других вещей, включая большое количество очень нервных лошадей, не говоря уже об очень нервных аристократах. В то время как одни с нетерпением ожидали приключения, те, у кого доходы были поменьше, не скрывали недовольства опустошавшими их карманы тратами, которых от них требовали, что лишь разжигало враждебность к Тому, а многие считали его инициатором этого визита.

Том как раз вычеркивал последние пункты из списка запланированных на сегодня дел, чувствуя глубокое удовлетворение, так как сумел справиться со всеми, когда ашер короля вызвал его в кабинет к государю. Гарри еще сидел за столом и был чем-то озабочен.

– Томас, должен сказать вам, что я сомневаюсь насчет французского предприятия. Я не уверен, что союз с Францией – это хорошая идея.

Том оторопел:

– Ваша милость, уже почти все готово, и я прошу вас не отказываться от встречи. Подумайте о последствиях. – На самом деле Том думал о неделях тяжкого труда, который мог пропасть впустую.

– Еще не так поздно, – возразил Гарри. – Дружба с императором начинает казаться мне более предпочтительной. Карл желает связать себя дружественными отношениями с Англией, и я пригласил его посетить меня в мае.

Том разозлился:

– Сир, отменять встречу во Франции уже поздно. Планы во многом реализованы, потрачены огромные средства. К тому же это будет непростительным оскорблением для короля Франциска, который справедливо сочтет себя обиженным, особенно если узнает, что вы обхаживаете императора, его врага.

Гарри задумался.

– Хорошо, я поеду во Францию. Ваши труды не пойдут насмарку. Но я не уверен, что готов заключить союз с французами.

Том едва не закричал на него и, чтобы сдержаться, сделал глубокий вдох.

– Сир, со всем к вам уважением, нет смысла идти на все эти непомерные траты, если вы намерены подорвать доверие короля Франциска.

– Я не говорил, что имею такие планы. Нет ничего плохого в том, что племянник моей супруги посетит Англию.

– Французы могут отнестись к этому иначе. – Том был не в силах скрыть свое недовольство.

– Тогда мы выведем их из всяких заблуждений по приезде на место, – беспечно ответил ему Гарри.

В мае, оставив Норфолка и епископа Фокса ответственными за дела государства, а маленькую принцессу Марию жить с королевским почетом в Ричмондском замке, король вместе со своей огромной свитой покинул Гринвич и проследовал через Кент к Дувру, откуда все они, погрузившись на суда, отправились во Францию. Том был с ним, ехал на муле рядом с огромным боевым конем государя. На ночь они останавливались в Чаринге, Отфорде и замке Лидс, прежде чем прибыли в Кентербери, где все было готово к приезду императора. Король с королевой разместились во дворце архиепископа Уорхэма, который ради такого случая подновили.

Екатерине явно не терпелось увидеться с племянником. Не приходилось сомневаться в том, какой альянс поддерживает королева, и Том опасался, как бы она не склонила Гарри на свою сторону. Но, рассудил он, теперь власть королевы не так велика, как прежде. Во многом это было связано с ее неспособностью родить сына, а также с Бесси Блаунт, которая, как подозревал Том, продолжала делить ложе с королем, несмотря на недавний брак. «Король – счастливый сукин сын», – возмущенно думал Том.

По приезде в Дувр он с причала наблюдал за торжественным приближением к гавани кораблей императора. Когда они пристали, английский флот, ожидавший в Дуврском проливе, дал громоподобный залп салюта. Карл сошел на берег под балдахином из золотой парчи с вышитой на нем эмблемой в виде черного имперского орла. Том поклонился, приветствуя его от имени короля. Поразительно, но Карл выглядел моложе своих двадцати лет. Мрачные габсбургские черты его лица сильно портила нижняя челюсть, такая длинная, что он не мог закрыть рот. Император был серьезен и сдержан, обладал природным достоинством. Пока Том сопровождал его в Дуврский замок, где Карл должен был провести ночь, они беседовали, и у Тома создалось впечатление, что, несмотря на молодость, это государственный муж, с которым стоит считаться.

Перед ужином Том отправил к королю вестника с сообщением о прибытии императора. Гарри спешно приехал на следующее утро – как раз вовремя, чтобы приветствовать Карла, когда тот спускался по лестнице из своих покоев. Затем король проводил своего гостя в Кентербери, где горожане, ненавидевшие французов, оказали ему теплый прием.

Император постарался очаровать всех и особо выделял Тома.

– Я вижу, – сказал он по-французски, – что вы имеете большое влияние на своего государя. Надеюсь, вы сослужите мне добрую службу, расписав для него выгоды союза с Испанией и Империей.

Улыбка не сходила с лица Тома.

– Каково бы ни было мое скромное мнение, ваше величество, мой государь в таких делах полагается на собственную мудрость.

– Но он наверняка прислушивается к советам такого известного повсюду своим государственным умом человека, как вы.

– Мне хотелось бы так думать, сир, – ответил Том.

– Тогда, полагаю, мы сумеем помочь друг другу. Я выделю вам хороший пенсион взамен вашего благоволения.

Том и бровью не повел. Его подкупали.

– Вы очень щедры, ваше величество, – пробормотал он.

– И полагаю, вы стремитесь к более высоким преференциям в Церкви. Интересно, какого более высокого ранга может желать кардинал? Самого́ Святого престола?

Том невольно затрепетал внутри. Теперь его ничто не связывало, любовь не удерживала его в Англии. Только Гарри. Гарри, лишивший его самого ценного в жизни. Гарри, которого он по-прежнему любил как сына, несмотря ни на что.

– Я никогда не осмеливался заглядывать так высоко, – сказал он.

– С вашими талантами и репутацией вам следовало бы, – не унимался Карл. – Я сам желал бы этого. И когда, не приведи Господи, наш теперешний понтифик покинет этот мир, уверяю вас, я помогу вам получить папство.

– Ваше величество слишком добры, – отозвался Том, понимая, что такая поддержка дорого ему обойдется.

Они побеседовали еще немного, и, когда Карл отошел поговорить с королевой, Гарри увлек Тома в нишу окна.

– Что вы думаете о нашем госте?

– Я впечатлен им, сэр.

– Как и я. Слушайте, Томас, я намерен не упускать никакие возможности, поэтому согласился повидаться с ним еще раз, на территории Империи, в Гравлине, после встречи с королем Франциском.

– Как будет угодно вашей милости. – Тома это совсем не обрадовало.

Император и так был настроен дружественно. Это французов, извечных врагов англичан, нужно обхаживать.

После отъезда Карла король со своей огромной свитой из пяти тысяч человек продолжил путь в Дувр и отплыл во Францию на двадцати семи кораблях. Море было спокойным, и в Кале они прибыли к полудню того же дня, после чего начался марш к Гину, расположенному в пределах английской территории Кале. Рядом с Гином находилось открытое место, где должна была состояться встреча. Лагерь англичан представлял собой целый лес шатров, над которым возвышались великолепные королевские павильоны.

Гарри в изумлении смотрел на ворота, ведущие к временному дворцу, возведенному Томом. Построенный из дерева и обтянутый холстиной, он был украшен фронтоном в форме раковины гребешка, королевским гербом, двумя огромными тюдоровскими розами и золотой статуей Купидона. На лужайке перед входом стояла позолоченная колонна со статуей бога вина Бахуса, а рядом с ней был устроен фонтан в древнеримском стиле, из которого день и ночь лились белое вино, мальвазия и кларет, доступные всем посетителям. К чаше фонтана на цепочках были подвешены серебряные кружки.

Гарри спешился и позволил Тому проводить его внутрь. Том с радостным нетерпением показывал королю просторные залы, украшенные золочеными карнизами, великолепными гобеленами, парчовыми занавесками, турецкими коврами и буфетами с золотой посудой. Окна имели ромбовидное остекление, а дымоходы над каминами были сложены из камня. Затем Том отвел короля в изысканную часовню, расписанную в синий и золотой цвета и задрапированную золотой парчой и зеленым бархатом; на алтаре стояли большое золотое распятие, десять подсвечников, позолоченные статуи двенадцати апостолов и множество святых реликвий.

– Это настоящее чудо! – воскликнул Гарри. – У французов нет ничего подобного. Вы славно потрудились, милорд кардинал.

Очень довольный, Том показал ему половину короля, а потом проводил Екатерину на половину королевы, после чего отправился в свои покои умыться.

Казалось, весь мир собрался здесь – английский лагерь был битком набит людьми. Все надели самые роскошные наряды и самые дорогие украшения. Оглядывая вместе с Томом толпу, Гарри заметил, что такие траты могли привести некоторых его придворных к финансовому краху.

– Всем было велено явиться в лучших нарядах, – напомнил ему Том.

Стоявший рядом с ними Джон Фишер, епископ Рочестерский, неодобрительно проговорил:

– Никогда еще мы не видели в Англии такого изобилия одежды.

Тому хотелось, чтобы Фишер замолчал. Он столько трудов положил на то, чтобы встреча двух королей увенчалась успехом, и блеск роскоши был для этого абсолютно необходим, по крайней мере так считал Гарри.

Однако король хмуро поглядел на епископа. Он не изменил своей любви покрасоваться, как павлин, и привез с собой целый гардероб, один костюм ослепительнее другого. Много месяцев по заказу короля из-за границы в огромном количестве привозили дорогие ткани для него и королевы. Гарри совсем не обрадовался, когда Екатерина пустила свои отрезы на платья в испанском стиле, но не стал ничего говорить в интересах семейной гармонии.

В день Праздника Тела Христова пушки одновременно грянули с бастионов Гина и Ардра, где стояли лагерем французы, и два короля, разодетые в боевые доспехи и сопровождаемые толпой придворных, выехали навстречу друг другу. Гарри был в костюме из золотой и серебряной парчи, усыпанном драгоценностями, в черном берете с перьями и шейном украшении с орденом Подвязки. Окруженный йоменами гвардии, Гарри скакал на гнедом коне, который был увешан звякавшими на ходу золотыми колокольчиками. По бокам от Франциска, одетого в расшитое драгоценными камнями платье из золотой и серебряной парчи, ехали его швейцарские гвардейцы. На краю поля короли остановились, а затем под звуки труб и сакбутов, уже одни, галопом помчались друг к другу, сняли береты и обнялись. Спешившись, они взялись за руки и вошли в павильон Франциска, покрытый золотистым дамастом на подкладе из синего бархата, с вышитыми на нем королевскими лилиями, и охраняемый статуей святого Михаила. Том одобрительно наблюдал за тем, как монархи тепло поприветствовали друг друга и в весьма дружелюбной манере беседовали все послеобеденное время, потягивая пряное вино. Снаружи их свиты по очереди поднимали тосты в честь противной стороны.

Пышные торжества продолжались две недели. Турниры, спортивные состязания и танцы быстро сменяли друг друга. Казалось, все идет хорошо, и Том позволил себе расслабиться.

Его спокойствие нарушили два инцидента. Первый случился после того, как они посмотрели борцовский матч между английскими йоменами гвардии и несколькими французами. Забыв о договоренности, что он не должен вступать ни в какие состязания с Франциском, Гарри вызвал его на поединок. Том заметил, как заблестели глаза у Франциска. Значит, французскому королю так же, как его собрату-монарху, хотелось продемонстрировать свою удаль! Придворные, разинув рты, жадно следили за схваткой. Королева Екатерина и королева Клод с выражением смятения на лице сжали руки одна другой.

Гарри не глядел в сторону Тома, когда разоблачался до рубахи и коротких штанов, прежде чем встать лицом к лицу с Франциском. Несколько секунд они, сцепившись, боролись, но сразу стало ясно, что соперники неравны. Гарри, может, и был силен, но худощавый Франциск превосходил его подвижностью. Том ужаснулся, увидев, как Гарри под дружный вздох зрителей тяжело повалился на спину.

С пылающими щеками он поднялся на ноги и, весь красный, крикнул:

– Еще раз!

– Пожалуй, нет, – отозвался Франциск.

Гарри трясло от обиды. Он готов был броситься на своего соперника, но две королевы быстро вмешались и растащили своих супругов. Гарри, разъяренный тем, что его лишили возможности поквитаться с противником, успокоился, только когда позже в тот же день выиграл состязание лучников.

Второй инцидент поначалу казался совершенно тривиальным, но впоследствии Том вспоминал его очень живо. Он стоял снаружи одного из шатров и разговаривал с Норфолком и его зятем, сэром Томасом Болейном. Они обсуждали брак одной из дочерей Болейна с сыном графа Ормонда, на титул которого претендовал Болейн. К ним присоединилась молодая женщина, стройная, с желтоватой кожей, темноволосая и темноглазая.

Болейн улыбнулся ей:

– Подойдите, Анна. Милорд кардинал, позвольте представить вам мою дочь, ту самую, будущее которой мы только что обсуждали.

Анна сделала реверанс. Она выглядела сердитой и, вероятно, именно поэтому произвела на Тома впечатление.

– Прелестная, очаровательная, – сказал он, хотя на его вкус Анна вовсе не отличалась особой красотой.

– Мы говорили о вас, и вы тут как тут, – сказал Анне Норфолк. – Подойдите и поцелуйте своего деда, дитя.

– Я так понимаю, вы обсуждали мой брак с Джеймсом Батлером, – сказала Анна, сердито глядя на отца.

– У вас есть повод для радости, мистрис Анна, – заметил Том. – Если король выразит согласие, это будет хорошая партия для вас и вашей семьи.

– А король согласится, милорд? – спросила она.

– Я дам ему такой совет. А пока он, можно сказать, расположен дать согласие.

Отец и дед Анны засияли улыбками. Сама же она выглядела недовольной, но ей ли не знать, что у нее нет выбора. Если король того пожелает, она выйдет замуж за сына Ормонда.

Во время последнего публичного мероприятия Том занял центральное место. Турнирную площадку превратили во временную церковь, и там в полдень, при участии еще пяти кардиналов и двадцати епископов, он отслужил торжественную мессу перед обоими дворами. Хор Королевской часовни пел, чередуясь с французской La Chapelle du Musique du Roi[19]. Затем Ричард Пейс произнес на латыни речь о мире. Течение церемонии было нарушено случайным запуском фейерверка в виде саламандры, личной эмблемы Франциска, что вызвало кратковременную панику.

Впоследствии все говорили, что встреча королей прошла очень успешно. Но у Тома было тяжело на сердце. Не напрасны ли все эти усилия и траты? Забудут ли Гарри и Франциск о своем соперничестве и сохранят ли мир? И вообще, так ли желателен для Англии союз с Францией?

Сомнения не покинули его и в тот момент, когда он закладывал камень в основание церкви Богоматери Мира, которую оба короля согласились возвести на месте встречи. За церемонией последовали пир на открытом воздухе, завершающий раунд турнирных поединков и впечатляющий фейерверк. Некоторые уже называли эту встречу восьмым чудом света.

Обменявшись на прощание с Франциском и Клод множеством ценных подарков, Гарри переместил свой двор в Кале.

– Что ж, это был триумф, – заметил он, обращаясь к Тому, ехавшему рядом с ним на муле. – Я доволен этой встречей так, будто завоевал большое королевство.

– Согласен, ваша милость. Она принесет обильные плоды, я уверен.

– Сдается мне, – продолжил Гарри, – что, раз Франция и Испания соперничают за мою лояльность, я могу выбрать союзника, который лучше отвечает целям моей политики. Томас, а кого выбрали бы вы?

По завершении саммита Том много думал об этом, взвешивал все за и против. В конце концов он удивил самого себя:

– Если бы выбор был за мной, сир, я бы предпочел императора. – (Карла, который выплачивал ему обещанный прекрасный пенсион.) – Да, мир с Францией желателен, но экономика Англии пострадает от утраты выгодной торговли тканями между Англией и Нидерландами, если вы заключите союз с королем Франциском.

– Хм… – Гарри задумался.

– Но есть и другой путь, который вы можете принять во внимание, – осторожно продолжил Том. – Что, если главные европейские державы объединятся, дабы поставить вне закона войну между христианскими народами? Что, если Англия станет нейтральной силой, суждения и решения которой принимали бы все как беспристрастное правосудие?

Гарри еще немного поразмыслил.

– Это привлекательная и благородная идея, но, по-моему, нерабочая, учитывая натуру правителей. Я и сам склоняюсь в сторону императора хотя бы потому, что доверяю ему больше, чем Франциску, к тому же союз с Империей оставляет меня свободным преследовать свои цели во Франции.

Том про себя вздохнул. Когда же его государь очнется и осознает тот факт, что ему едва ли удастся завоевать Францию?

– Я еще обдумаю это дело, – сказал Гарри.

Том вернулся в Хэмптон-корт, который, несмотря на свои размеры, великолепие и наличие множества слуг, казался ему пустым без Джоан. Ее покои стояли нетронутыми, но все личные вещи из них были вывезены. Том не мог заходить в эти комнаты и приказал, чтобы их заперли.

Подготовка к встрече на Поле золотой парчи заполняла его дни, давая желанное отвлечение от одиночества, но теперь у него остались только повседневные дела. Ему был нужен новый большой проект.

До Тома дошли сведения о том, что при дворе ходят толки, мол, раз у короля нет наследника мужского пола, его преемником может быть назван Бекингем. Соглядатаи доносили Тому, что, судя по разговорам, герцог мог даже попытаться захватить корону. Учитывая его богатство, обширные владения, огромное число зависящих от него клиентов и арендаторов, у герцога имелся потенциал для создания вполне реальной угрозы Гарри. Решившись разделаться с Бекингемом, Том поставил в известность обо всем короля, и тот, с тревогой взглянув на него, распорядился:

– Будьте бдительны, Томас!

– Вы можете положиться на меня, – ответил Том. – Я не доверяю Бекингему. Этот человек глуп, а глупцы способны на отчаянные поступки.

Оставшуюся часть года Том неусыпно следил за герцогом. Он внедрил своих агентов в дом Бекингема, и те доносили ему, что их хозяин отпускал опрометчивые замечания о своей близости к трону, предсказывал, что у Гарри не будет сыновей и сам он когда-нибудь станет королем. Том ощутил, что его подозрения оправдываются. Это могли быть чистые упования, но герцог мог иметь и более злые намерения. Даже если это не так, он определенно вел себя неосмотрительно, в опасной степени неосмотрительно.

В октябре Бекингем внезапно покинул двор и уехал в новый, построенный им для себя замок Торнбери в Глостершире. В голове у Тома зазвенел тревожный звоночек. Пришло время действовать.

– Я полагаю, у нас есть веские основания для тревоги в связи с герцогом Бекингемом, – сказал он, когда Гарри вернулся в Виндзор из поездки по стране, совершенной в конце лета.

– Что он теперь натворил? – спросил Гарри.

Они сидели в его кабинете и разбирались с делами.

– У меня есть причины опасаться, что милорд Бекингем имеет планы захватить ваш трон. Я уверен, он действительно рассчитывает, что его объявят вашим наследником.

– Никогда! Такому испытанию я Англию не подвергну.

– Очень мудро! Я предпринял меры предосторожности и тайно опросил его слуг. – Том передал королю их слова.

– Как он смеет! – воскликнул Гарри, кипя от злости.

Том понимал, что задел короля за живое, а потому с ободряющей улыбкой сказал:

– Не беспокойтесь, сир. Я держу его под наблюдением.

Про себя Том радовался такой неосторожности герцога. Учитывая их великую вражду, кто мог винить его за желание повергнуть Бекингема? Но он действует во благо своего государя и Англии, а если это случайно совпадает с его личными интересами, так тому и быть!

В Новый год Гарри удивился, получив в подарок от Бекингема золотой кубок для вина, на котором была выгравирована надпись «Со смиренным, верным сердцем».

– Я склонен полагать, что ошибся насчет милорда герцога, – сказал он.

Но Тома не проведешь. Скоро, очень скоро, надеялся он, Бекингем окажется у него в руках.

Однажды в марте Тому доставили письмо из Торнбери, которое одновременно обеспокоило и обрадовало его. Он сразу же отправился искать короля и нашел его ожидающим своей очереди у мишеней для стрельбы из лука в Большом парке Виндзора; облачка пара от дыхания Гарри клубились в холодном воздухе.

Том склонился к уху Гарри и прошептал:

– Бекингем собирает войско.

Король в тревоге уставился на него, затем сказал своим джентльменам:

– Продолжайте, – и отвел Тома в сторонку. – Что он затеял?

– Ему якобы нужны люди для защиты на время поездки по своим владениям в Уэльсе, где он непопулярен.

– Но он может использовать их против меня!

– Мы не вправе сбрасывать это со счетов, – поддержал короля Том. – Я искренне опасаюсь, что он замыслил измену. Один из моих агентов утверждает, что герцог поклялся убить вашу милость и для этого намерен прийти на аудиенцию, имея при себе нож, чтобы, встав перед вами на колени, вскочить и заколоть вас. – (У Гарри был такой вид, словно он уже почувствовал роковой удар.) – По свидетельству слуг герцога, он закупил большое количество золотой и серебряной парчи с намерением использовать ее для подкупа йоменов гвардии, чтобы получить доступ к вам.

– Хватит! – рявкнул Гарри. – Его нужно остановить.

Том сознавал необходимость подстраховаться.

– Сир, пока у нас не появятся более существенные доказательства его вины, помимо злостных сплетен, я бы не советовал вам начинать процесс против него.

– Нет! Я услышал достаточно. Прикажите его арестовать! Я покончу с этим заигравшимся в могущество господином. Он, может, и глуп, но опасен. Милорд кардинал, я больше не желаю ничего обсуждать!

Том не стал мешкать. Вот его шанс избавиться от старого врага. Отставив в сторону щепетильность, он вызвал Бекингема в Виндзор и приказал задержать его по дороге.

– Герцога отвезли в Тауэр по обвинению в умысле на смерть нашего государя, – сообщил Том Совету, а Гарри при этом сидел в кресле, вцепившись пальцами в подлокотники, и, без сомнения, размышлял о том, как счастливо он избежал опасности.

Приговором пэров, которые разбирали дело Бекингема и которых лично выбрал Том, была смертная казнь.

– Главным свидетельством против герцога стали показания служителей его двора, – сообщил Том королю после суда. – Но ваша милость может не сомневаться, правосудие свершилось как полагается.

Через четыре дня герцога обезглавили. Давно уже такого видного аристократа, к тому же королевских кровей, не отправляли на эшафот, а потому в Лондоне и при дворе царило смятение. Люди считали, что Том из чистой злобы низверг герцога. Шептались, что пес мясника убил прекраснейшего в Англии оленя. Пусть себе болтают! Это король приказал арестовать Бекингема. Том только дал толчок.

Гарри был настолько потрясен предательством Бекингема, что намеренно сторонился представителей старой аристократии, связанных с герцогом узами родства. Вдруг они тоже запятнаны изменой? Добродетельную леди Солсбери, которую недавно назначили воспитательницей принцессы Марии и в жилах которой текла кровь Плантагенетов, король, невзирая на протесты королевы и слезы дочери, уволил с поста, поскольку ее дочь была замужем за сыном Бекингема, а сама леди Солсбери находилась слишком близко к трону, чтобы не питать на ее счет подозрений. Потом король ненадолго отправил в Тауэр ее старшего сына, лорда Монтегю, в качестве предупреждения всей семье, чтобы им не повадно было участвовать в изменнических заговорах.

Тем временем сам Гарри, несмотря на плохое самочувствие из-за приступа малярии, с азартом занимался разделом обширных земельных владений Бекингема, конфискованных в пользу короны. Себе он оставил самые лучшие владения, а остальное раздал тем лордам и придворным, на верность которых, как ему казалось, мог твердо положиться. Пока они боролись за добычу, недовольное ворчанье по поводу судьбы Бекингема быстро умолкло.

Даже болезнь не могла заглушить радость Гарри по поводу получения семи больших домов, доставшихся ему от герцога; среди них были Пенсхерст-плейс, замок Кимболтон и поместье Блетчингли. Но самым главным призом стал еще не достроенный замок Торнбери. Король собирался использовать его во время поездок в Глостершир. Том ощутил себя отмщенным, когда Гарри попытался емко выразить ему свою благодарность.

– Вы избавили меня от изменника и сильно обогатили, – заявил он.

Том склонил голову. Такой похвалы было достаточно, чтобы загасить всполохи угрызений совести, которые он ощущал из-за расправы над Бекингемом. Но почему он должен корить себя? Герцог, вероятно, и в самом деле был виновен. Подавляя в себе сомнения, Том испытывал чистое облегчение оттого, что его давнего врага больше нет на свете.

Вскоре после падения Бекингема, по-прежнему ощущая потребность продемонстрировать свою власть тем, кто хотел его свергнуть, Том узнал, что сэр Эмиас Паулет, его давний противник, назначен казначеем Миддл-Темпла[20]. Том не забыл и не простил Паулета за то, что двадцать лет назад тот надел на него колодки, и будь он проклят, если позволит своему обидчику воспользоваться преимуществами новой должности, а потому послал за ним.

– Кто бы мог подумать, когда вы наказывали бедного ученого, что в один прекрасный день он станет лорд-канцлером Англии? – обратился к Паулету Том.

– Я всего лишь исполнял обязанности шерифа, – возразил тот, – и ваша милость были пьяны.

– Я споткнулся о камень! – прорычал Том.

– Вы были пьяны!

– Вы превысили свои полномочия! И я не допущу, чтобы вы заправляли делами в Миддл-Темпле. Вы предстанете перед Советом.

– Еще чего! У вас нет права соваться в дела гильдий юристов.

– Думаю, вам предстоит узнать, что оно у меня есть!

Том отпустил его, кипя от негодования. Как смел этот человек так непочтительно разговаривать с ним?!

Однако на следующее утро, к удивлению Тома, Паулет явился на заседание Совета. Том сказал ему:

– Я обсудил со своими коллегами, достойны ли вы своего назначения, сэр Эмиас. Мы сошлись в том, что вас следует уволить и вы не должны покидать Лондон без моего разрешения под страхом конфискации имущества. Вы останетесь в Миддл-Темпле… привратником.

Взгляд Паулета мог бы сразить наповал целую армию, но Том проигнорировал его и распорядился:

– Можете идти.

Следующим, что он услышал, было известие: Паулет торжественно выставил герб Тома на воротах, ведущих в Миддл-Темпл. Это была очевидная попытка умилостивить гонителя, и Том смягчился – отпустил Паулета и позволил ему занять должность.

По правде говоря, Том чувствовал себя виноватым за такое проявление мстительности. Ему, без сомнения, следовало бы выказать больше снисхождения или вообще не браться за месть. Но Джоан не было рядом. Она находилась в Темз-Диттоне, снова ждала ребенка, и его нечастые визиты туда превратились в пытку, так как он не мог заглушить своих чувств к ней и не смел их продемонстрировать. Он ощущал, как досада на это просачивается в его работу, ловил себя на том, что раздражается даже на самых полезных слуг – только не на Кромвеля, усердием и расторопностью которого был очень горд и доволен.

Том, как и раньше, навещал Томаса в доме мастера Бирчиншоу. Мальчику уже исполнилось одиннадцать; угрюмый по характеру, он не делал больших успехов в учебе.

– Вы должны прилагать больше старания, если надеетесь преуспеть в жизни, – увещевал Том сына, поставив его у своих колен в пустой классной комнате.

– Я пытаюсь, дядюшка, – защищался мальчик. – Но уроки такие трудные.

Том поговорил с мастером Бирчиншоу.

– Должен сказать, я не удовлетворен успехами мальчика. Он, похоже, отстает по большинству предметов, особенно в латыни.

Учитель слегка обиделся:

– Мне жаль, что ваш племянник хуже говорит на латыни, чем было бы желательно вашей милости, но я вынужден сказать, что проблема заключается в расписании, которому мальчики обязаны следовать здесь. Оно предъявляет очень высокие требования к ученикам и не вполне подходит для тех, кто не слишком быстро все усваивает.

Том был потрясен.

– Вы говорите это о моем сыне? – Слишком поздно он спохватился и понял, что́ ляпнул, но какая разница; учитель ничуть не удивился, он был не дурак. – Что вы имеете в виду? – поспешил продолжить Том.

– Именно то, о чем сказал. Он не так быстро усваивает знания, как его товарищи. Вообще, ему неинтересно учиться. Я подозреваю, что он ждет провала. И конечно, то, что тетушка больше не навещает его, явно имеет к этому отношение. Скажите, милорд, почему она больше не приезжает?

Том вдруг весь взмок. Это было уже слишком для него.

– Она вышла замуж, – ответил он. – Вот почему перестала приезжать к Томасу. Должен вам сказать, ее супруг не знает о существовании Томаса. Но она приедет, я уверен, когда придет подходящее время. Я знаю, что настоящее положение дел ее сильно печалит.

На самом деле они ни разу это не обсуждали.

Выражение лица мастера Бирчиншоу выдавало, что он размышляет о возмездии за грехи.

– Молюсь, чтобы ради юного Томаса она поскорее приехала, а сам тем временем продолжу стараться для него, – сказал он.

– Благодарю вас, – ответил Том. – Я перед вами в долгу. И надеюсь, что могу полагаться на вашу сдержанность. Но, прежде чем я уйду, скажите, есть ли у мальчика какие-то серьезные недостатки?

– Ничего особенного, – ответил Бирчиншоу. – Трудно разобраться точно, в чем тут дело. Но мы все такие, какими создал нас Господь, и Томас еще мал.

Том ушел глубоко обеспокоенный. Неужели с его любимым сыном что-то не так? Невыносимо думать об этом.

– Церковь под угрозой, – заявил Гарри. – Похоже, ересь распространяется.

Они с Томом, наслаждаясь теплым майским днем, распивали кувшин вина в одном из банкетных домиков, выстроенных Томом в Хэмптон-корте.

– Это верно. – Том нахмурился. – Четыре года назад, когда этот проклятый монах Мартин Лютер прибил список своих обвинений к воротам церкви в Виттенберге, мы думали, что поднятая им буря утихнет. Увы, этого не произошло.

– Если бы он ограничился нападками на коррупцию, я бы аплодировал ему, – сказал Гарри. – Я сам искренне не одобряю продажу индульгенций. Никому не дано купить себе путь на Небеса. Ватикан продажен, все это знают. Но отвергать авторитет папы, святые реликвии, паломничества, покаяния и целибат священников? Отказываться от большинства таинств? Отрицать чудо пресуществления на мессе? Нет. Это все ересь.

– За которую папа отлучил его от церкви.

– И поделом. Однако в прошлом месяце он защищал свои взгляды перед императором в Вормсе. Число его последователей в Европе растет. Это очень тревожно. Томас, я вижу в этом одну из серьезнейших угроз Церкви и единству христианского мира. Из-за вольнодумства одного человека многие становятся грешниками!

Том осушил кубок. Сняв красную сутану, он сидел в одной рубашке и коротких штанах.

– Меня это тоже беспокоит. Лютер хочет, чтобы люди молились Богу напрямую, а не через Богоматерь, святых и священников. Он пытается доказать, что многие функции священников излишни.

– И признает только два таинства – крещение и причастие! – выпалил Гарри, почти вне себя от возмущения. – И притом утверждает, что освященная гостия не превращается в настоящие тело и кровь Христовы, а просто символизирует их. Он считает основой религии только веру. Как можно терпеть, чтобы один человек посеял столько раздора?! Будь он моим подданным, я бы сжег его на костре. К счастью, его ересь пока не распространилась в Англии.

Томас замялся.

– К несчастью, сир, она уже здесь. Только сегодня утром я получил донесения о том, что ее обсуждали в Оксфорде и Кембридже, и некоторые даже хвастались своим обращением. Мне на стол легли два еретических памфлета и три трактата о лютеранстве.

Гарри в ужасе глядел на него:

– Я этого не потерплю! Англия – благочестивое королевство, и я не допущу, чтобы его сгубила эта язва. Удалите ее, Томас, и действуйте сурово. Мы должны показать пример и поставить ей заслон.

– Со всем усердием займусь этим, сир, – согласился Том. – Я устрою своих людей в университеты. Именно оттуда исходит наибольшая опасность. Мне донесли, что некоторые сторонники нового учения являются самыми горячими последователями Лютера.

– Нового учения? – прорычал Гарри. – Я сам его преданный сторонник, но там речь идет об изучении древних авторов.

– Увы, сир, похоже, некоторые усматривают у античных философов намеки на лютеранство.

– Не стоит им использовать классиков для этой цели! Религиозная доктрина – дело тех, кто обладает знаниями для того, чтобы понимать и трактовать ее, а не простолюдинов.

Том понимал, почему его государь так взволнован. Короли не могли допустить укоренения подобных ересей в своих владениях, потому что те поощряли разделение в обществе, бунтарство и даже революции, подрывая основы политики Церкви и государства. Эти новые идеи лишали силы и власти правителей и церковников. По мнению Гарри, они представляли угрозу порядку и иерархическому устройству, желательным в христианском королевстве.

– Томас, я вот что подумал, – сказал он, – император и король Франции имеют особые титулы, присвоенные им папой. Карл прозван самым католическим королем и защитником Святого престола, а Франциск – самым христианским королем. Уже не один год я намекаю разным папским нунциям, что тоже не прочь получить какой-нибудь титул. Теперь, когда лютеранство подрывает основы истинной религии, не будет ли правильным с моей стороны сделать что-нибудь, стоящее его обретения?

– В самом деле, сир, почему бы и нет? – Том в задумчивости подпер подбородок сложенными домиком пальцами; как обычно, мыслительный процесс произошел быстро и эффективно. – Мне представляется, что ваша милость обладает выдающейся образованностью и красноречием. Я предложил бы вам использовать свою превосходную ученость во благо и написать книгу в защиту Церкви от ереси Лютера. Никто лучше вас не справится с этим, никто не обладает бо́льшим влиянием. Нет правителя, равного вам в учености.

Лицо Гарри осветилось радостью.

– Клянусь святым Георгием, Томас, вы зрите в корень! Начну работать над ней сегодня же! Я посрамлю этого Лютера, этот сорняк, эту паршивую, больную и зловредную овцу!

Свою книгу король назвал «В защиту семи таинств против Мартина Лютера». Трактат был короткий, язвительный и проникнутый всем его возмущением и страстью. Ричард Пейс помогал ему советами, Томас Мор содействовал изложению разрозненных доводов в виде связного повествования. Во всем остальном книга была от первого до последнего слова творением Гарри. Он отдавал ей предпочтение перед делами государства и даже выездами на охоту, что изумляло всех.

Том присутствовал, когда король зачитывал вслух один из пассажей Томасу Мору.

– «Что за ядовитая змея вкралась к нам и называет Святой престол Рима „Вавилоном“, власть папы – „тиранией“, а имя святейшего епископа Рима переделала в „Антихриста“?» – громыхал он.

– Сир, я бы посоветовал вам немного смягчить этот пассаж, – произнес Мор. – Папа – правитель, как и вы, между вами когда-нибудь может возникнуть конфликт. Поэтому, я думаю, лучше не поминать его авторитет в таких сильных выражениях.

– Нет, этого не будет, – заявил Гарри. – Я столь многим обязан Святому престолу, что никакие мои действия в его защиту не будут чрезмерными.

– Хорошо, сир, – уступил Мор.

– Я защищаю Церковь! – напомнил ему Гарри. – И хочу, чтобы все увидели мою готовность постоять за нее не только с помощью моей армии, если придется, но и всеми силами ума.

Книга была завершена к концу месяца. Под радостные крики горожан Том с гордостью выставил рукопись трактата короля у Креста Святого Павла на церковном дворе собора Святого Павла. В тот же день по его приказу были публично сожжены книги Лютера. Стоя в тени собора, Том следил за тем, как пламя вздымается все выше и выше по мере того, как в него подбрасывают новые и новые тома. Толпа зрителей неотрывно глядела на разгорающееся пламя, длинные языки которого с яростным треском взвивались в небо.

– Люди добрые, если вы хотите избегнуть такой же участи, – разносился вокруг голос Тома, – храните верность католической религии!

Некоторые, крестясь, пали на колени. Том воздел руку в благословении.

Книгу короля напечатали. Тридцать подарочных экземпляров отправили в Рим. Один, в переплете из золотой парчи, был предназначен для самого понтифика и посвящен ему собственноручной надписью короля. Гарри обрадовался, получив в ответ теплое благодарственное письмо, которое он показывал Тому и всем, кто попадался ему на глаза. В этом послании его святейшество благодарил Господа за то, что Он взрастил такого принца, ставшего защитником Церкви, и изумлялся тому, что Гарри нашел время написать книгу, ведь это весьма необычное дело для короля.

– Он предложил мне титул и спросил, какой мне подошел бы! – гордо завил Гарри Совету. – Что мне выбрать?

Лорды долго обсуждали этот вопрос.

– Самый правоверный? – предложил епископ Фишер.

– Ангельский? – с озорным огоньком в глазах подал голос Саффолк.

Гарри одарил его испепеляющим взглядом. В конце концов он остановился на предложенном Томом титуле «защитник веры». Раздался хор одобрительных возгласов.

Книга продавалась быстрее, чем пресс успевал ее печатать, но в декабре папа Лев умер. Когда новость об этом достигла Англии, Том ощутил прилив радостного возбуждения, которое с трудом скрывал. Он не забыл обещания императора и был уверен, что Карл тоже помнит о нем, ведь Том энергично направлял Гарри к союзу с Империей при сохранении дружественных отношений с Францией.

– Уход его святейшества – трагедия для христианского мира. Это был человек, боровшийся за мир. Но теперь мы должны смотреть в будущее и ждать нового папу, – заявил Том в Совете, а себе самому неустанно напоминал: император имеет огромное влияние в Ватикане.

Когда пришла новость, что Карл поддержал другого кандидата, своего бывшего учителя, которого избрали папой Адрианом VI, Том не мог сдержать ярости. Он чувствовал себя преданным, обманутым, униженным.

– Мои посланники сообщают, что Карл предпочел его, так как он горячо настроен против Лютера, – сказал Гарри за ужином в тот вечер, не слишком стараясь скрыть, как он рад, что его дорогой друг и главный министр не начнет паковать вещи и не уедет в Рим.

На лице Тома застыла улыбка.

– Я надеялся, что его императорское величество окажет эту милость мне. Много чего я смог бы сделать для вашего величества, если бы стал папой.

Гарри крутил в пальцах кубок с вином и хмурился.

– Дело не в недостатке давления. Я лично отправил сто тысяч дукатов, чтобы купить для вас голоса, и призывал императора поддержать вас, Томас. Мне жаль, что все это не принесло желанного плода. Но все-таки король Франции подскакивает от ярости, потому что избрали подданного императора. – Гарри злобно улыбался. – Может быть, усилия все же не потрачены впустую!

Ясным январским утром Том навестил своего сына в школе Святого Павла и был сильно обрадован заметными улучшениями в его учебе. Сочинения Томаса были превосходны, его латынь стала значительно лучше. Мастер Бирчиншоу наконец сумел привить ему любовь к учению.

Двое мужчин беседовали, пока Томас стрелял по мишеням на улице со своими друзьями, и Том заговорил о деле, которое обдумывал уже некоторое время:

– У меня есть друг в Кембридже, Томас Лупсет, он читает лекции по классическим языкам и литературе в колледже Тела Христова. Он великий ученый-гуманист, и мне повезло быть его покровителем. У Лупсета есть сильное желание посетить главнейшие университеты Европы, и мне пришло в голову, что, раз Томасу уже двенадцать, ему пошло бы на пользу поехать вместе с ним.

– Это великолепная идея, милорд кардинал! – откликнулся Бирчиншоу с горячностью, но слишком поспешно, как показалось Тому. – Новый опыт безмерно расширит его кругозор. И лучшего педагога, чем доктор Лупсет, снискавший широкую известность, ему не найти.

– План такой: посетить лекции в университетах Падуи, Лёвена, Феррары и Пуасси, – продолжил Том. – Томас закончит этот учебный год с вами, а летом уедет.

– Превосходно, превосходно! – с энтузиазмом воскликнул учитель.

Томаса позвали внутрь, и Том объяснил ему, что произойдет. Мальчик, казалось, сомневался.

– Вы прекрасно проведете время, – сказал Том. – Вам повезло получить возможность для учебы в таких престижных школах знания. И в то же время вы будете жить в довольстве. Я наделю вас несколькими церковными должностями, жалованье и церковные десятины дадут вам приличный доход.

Разумеется, давать бенефиции мальчику в возрасте Томаса было против правил, но Тома это мало беспокоило, особенно когда он увидел, как просветлело лицо сына.

– Вам понравится путешествовать. Вы увидите много нового, – продолжил Том. – Мне самому хотелось бы посмотреть на славную Италию!

– Дядя, а вы можете поехать со мной? – спросил мальчик.

– Увы, обязанности удерживают меня здесь. Но мы будем писать друг другу, и вы расскажете мне все о ваших приключениях.

На обратном пути в Йорк-плейс Тому пришло в голову, что нужно рассказать о его задумке Джоан. Он уже какое-то время не навещал ее, так как супруг Джоан ясно дал понять, что не одобряет эти визиты, к тому же встречи с ней заново открывали кровоточащую рану в его сердце. Но это дело касалось ее. Тем не менее придется действовать деликатно. Лег, судя по всему, до сих пор не знает о том, что Джоан родила Тому двоих детей.

Новый церемониймейстер Тома, господин Кавендиш, рекомендованный его отцом, уважаемым служителем Суда казначейства, был человеком, на которого можно положиться. Том высоко ценил мнение Кавендиша-старшего и не был разочарован, так как его двадцатипятилетний сын оказался молодым человеком весьма очаровательным и достойным доверия, ставившим главной целью жизни – услужить своему господину. Том подозревал, что Кавендиш поклоняется ему как кумиру.

Он вызвал молодого слугу и сказал ему:

– У меня для вас конфиденциальное поручение. Есть одна женщина, в которой я принимаю отеческое участие, и, боюсь, ее притесняет недобрый супруг, господин Лег. Я хотел бы посетить ее, чтобы утешить и дать добрый совет, но во время его отсутствия. Поезжайте к ее дому в Темз-Диттоне и узнайте, когда Лега там не будет.

Кавендиш с готовностью кивнул:

– Милорд, можете положиться на меня, – и умчался.

Выяснилось, что завтра поутру Лег уезжает в Чешант. Вот радость! Том немедленно взялся за работу, чтобы на столе не осталось бумаг, требующих его внимания, и утром он мог быть свободен.

Покидая Хэмптон-корт, Том испытывал радостные предчувствия. Впервые за долгое время они с Джоан окажутся наедине. Бог даст, в отсутствие бдительного супруга она будет вести себя с ним по-другому.

Джоан любезно приветствовала Тома, когда его провели в гостиную, и приказала подать вина, потом предложила ему сесть в кресло с высокой спинкой у очага, а сама заняла кресло поменьше напротив, как в старые времена.

– Чему я обязана таким удовольствием? – спросила она.

– Я хочу поговорить с вами о Томасе, – ответил Том и рассказал, что организовал для их сына. – Мне нужно получить от вас благословение, ведь он и ваш сын тоже.

– Думаю, это прекрасный план, – ответила Джоан. – Карьера в Церкви может сотворить для него чудеса, как и для вас. – Ее лицо омрачилось. – Я ужасно скучаю по нему. Джордж не знает о его существовании. Я чувствую себя Иудой, отрекаясь от собственного сына, которого так люблю, но мой супруг ревнив. Ему не нравятся ваши визиты ко мне.

Тома охватило чувство вины. Вот что он сделал с ней, с женщиной, которую должен был оберегать.

– Я не стану осложнять вам жизнь, Джоан, и больше не приду, если это поможет. Но если сэр Джордж и завтра будет отсутствовать, я отвезу вас повидаться с Томасом.

– Правда? – На глазах Джоан заблестели слезы.

– Почему нет? Я его благодетель. Отчего я не могу взять вас к нему? Мастер Бирчиншоу будет рад. Я полагаю, он понимает нашу ситуацию.

– Тогда я поеду! Спасибо вам! – воскликнула Джоан, исполненная благодарности, и Том подумал, что сейчас она поцелует его, но Джоан держала дистанцию.

– Я скучаю по вам, – сказал он.

– Я тоже скучаю, – прошептала Джоан, в ее глазах стояли слезы.

Том упал на колени, поднял на нее искательный взгляд и схватил за руки:

– Мы можем вновь разжечь нашу любовь!

– Нет! Я не смею. – Она отняла у него свои руки.

– Но я желаю вас, Джоан, – молил Том. – Вы нужны мне. Мне трудно без вас нести ту ношу, которая ложится на мои плечи. Я чувствую себя живым только наполовину. Я пытался загасить свою любовь к вам, но она все равно во мне. И я ненавижу себя за то, что сделал с вами.

Джоан печально опустила на него взгляд, как будто напоминая, что он недостаточно сильно любил ее для того, чтобы предпочесть своей карьере.

– Мне хотелось бы ответить «да» и снова быть вашей. Но я и правда не хочу еще больше осложнить свою жизнь. Я и так будто хожу по тонкому льду. И вам не стоит рисковать скандалом.

Том вздохнул и поднялся, ощущая, что суставы у него гнутся хуже, да и в весе он прибавил изрядно. Ему было пятьдесят, он уже слишком стар, чтобы разыгрывать из себя галантного любовника, и моложе не станет. Впереди замаячила одинокая старость.

– Я не стану осложнять вам жизнь, Джоан, – повторил он. – Но если я когда-нибудь понадоблюсь вам или смогу быть чем-то полезен, пошлите за мной без колебаний.

– Спасибо, Том. – Джоан вытерла слезы. – Знайте: если бы я была свободна и вы не были главным министром короля, я бы бросилась к вам со всех ног.

Том не мог говорить, его переполняли эмоции.

Джоан встала:

– Берегите себя, мой дорогой. Думаю, завтра мне лучше съездить к Томасу одной.

– Я пришлю за вами носилки, – с трудом произнес Том, потом склонился, поцеловал руку Джоан и поспешил уйти.

В январе в Англию прибыл папский легат, и в Гринвиче официально провозгласили новый титул короля. Затем под радостный звук фанфар Гарри с процессией проследовал на торжественную мессу.

– Похоже, Лютера уязвила моя критика, – сказал король, когда они с Томом остались одни в его кабинете. – Он прислал мне пламенный ответ, в котором обвиняет меня в том, что я бешусь, как шлюха в истерике. Он даже заявил, будто я не сам написал свою книгу. Что ж, я разуверю его в этом, но не опущусь до того, чтобы отвечать на другие оскорбительные нападки. Это может сделать Мор. А я возведу его за это в рыцари.

Том начал понимать, что любовь Гарри к Мору и его восхищение им усилились. Король не знал, как еще облагодетельствовать этого человека, и наделил его несколькими доходными должностями. Но Том понимал, что сэр Томас Мор не питает иллюзий. Однажды он вышел из своего кабинета и увидел Мора, дававшего советы Кромвелю, которого Том поставил на должность сборщика податей в епархии архиепископа Йоркского и которому доверял выполнение конфиденциальных и секретных поручений.

– Я призываю вас быть с ним осторожным, – говорил Мор, – ведь, если лев познает свою силу, с ним будет трудно совладать.

Сперва Том решил, что Мор имеет в виду его, но потом понял: сэр Томас говорил о короле. Мор поклонился и ушел, а Кромвель остался невозмутимо стоять на месте.

– Здравый совет, милорд, – сказал он.

За последние восемь лет Том и Кромвель, будучи во многом разными людьми, стали настоящими друзьями и коллегами. Все эти годы Кромвель неизменно проявлял деловитость и ум. Теперь он вместе с Томом занимался ликвидацией нескольких мелких монастырей для сбора средств на новый колледж, который Том намеревался основать в Оксфорде. Кромвель был прагматичным, трудолюбивым, знающим и часто безжалостным – человек дела с талантом к управлению.

– Он великолепен, – сказал Том королю, когда они наблюдали за выделявшимся в толпе своей бычьей головой Кромвелем, который бражничал на пиру в окружении группы клерков. – Он справляется со всем без суеты и готов оказать помощь в любых делах – хороших и дурных. – (Гарри изогнул брови.) – Да, для исполнения трудных или секретных поручений он самый подходящий человек, и я поручаю такие дела ему.

В начале марта, поеживаясь от холода, Том сидел на галерее и наблюдал за королем, который принимал участие в турнире, устроенном в честь имперских посланников, посаженных рядом. На дублете Гарри был вышит девиз: «Она ранила мне сердце». Несомненно, он ухаживал за какой-то дамой. Том понимал, что любовь Гарри к Бесси Блаунт угасла, но не представлял, кто может быть его новой возлюбленной. Насколько он мог судить, девиз наверняка являлся частью некой замысловатой шарады, своего рода игры в рыцарство, которую так любил Гарри. Том сильно сомневался, что эта неизвестная дама в самом деле отвергла его авансы. Ведь он король, красивый, атлетичный, властный и неотразимый для женщин.

Через два дня, во вторник на Масленой неделе, Том был хозяином на большом пиру, устроенном в Йорк-плейсе для короля, королевы и послов. После окончания трапезы зал расчистили от столов и вкатили в него на широкой колесной платформе огромный зеленый замок. На его трех башнях развевались вымпелы: один с изображением трех разбитых сердец, другой – с женской рукой, держащей мужское сердце, и третий – с женской рукой, которая вертит мужское сердце. Раздались восторженные возгласы.

Том поднялся со своего места рядом с королем и, как ему велел сделать распорядитель пиров, провозгласил:

– Le Chateau Vert![21]

Вдруг из замка выскочили восемь дам, все в платьях из белого атласа, украшенных кружевом и золотым шитьем, в золотистых миланских шапочках, отделанных драгоценными камнями. На каждой было вышито имя персонажа. Группу возглавляла «королева Франции» в роли Красоты, весьма ей подходящей, так как в двадцать шесть лет она была все так же обворожительна. Постоянство изображала дочь лорда Морли, Джейн Паркер, помолвленная с наследником сэра Томаса Болейна, шальным красавцем Джорджем, юным придворным пажом. Были там и замужняя дочь Болейна, мистрис Кэри, в роли Доброты, и ее темноволосая сестра Анна – девушка, которую Тому представляли во Франции и которая теперь служила королеве. Анна играла Упорство. Том был вынужден признать: хотя и не красавица, но обладает неким веселым очарованием и танцует превосходно. Более симпатичная сестра блекла на ее фоне.

В зал вошли восемь великолепно одетых лордов в масках, шапках из золотой парчи и просторных плащах из синего атласа. Они носили имена: Любовь, Благородство, Юность, Преданность, Верность, Удовольствие, Кротость и Вольность. Несмотря на маскарадный костюм, было очевидно, что внушительная фигура Любви – это сам король. Лорды под пушечные выстрелы с гиканьем кинулись к крепости, однако дамы стойко защищались, бросая в осаждающих конфеты или брызгая на них розовой водой. Мужчины отвечали тем, что осыпали замок финиками и апельсинами. Вполне предсказуемо, в конце концов защитницы были принуждены к сдаче. Лорды взяли своих пленниц за руки и помогли им спуститься с платформы на пол, где стали весьма элегантно танцевать с ними. Когда все сняли маски, раздались громкие аплодисменты, затем король, раскрасневшийся от удовольствия, отвел королеву в приготовленный для нее Томом зал, где она как хозяйка принимала на банкете послов.

Том прохаживался между гостями и видел, как его государь угощается разнообразными аппетитными закусками и оживленно беседует с замужней дочерью Томаса Болейна, Мэри Кэри, которая была самой прелестной дамой в зале. Это она, нутром ощутил Том.

Взгляд его упал на младшую сестру Мэри, Анну. Девушку уже пора бы выдать замуж. Том бочком подошел к ее отцу:

– Я подумал, когда же вы с графом Ормондом определите дату свадьбы вашей дочери и его сына? Его милость хотел бы, чтобы ваш спор из-за титула разрешился.

Сэр Томас Болейн, казалось, испытал неловкость.

– Мне бы тоже этого хотелось, милорд кардинал, но мы с ним много препирались по поводу разных мелочей в соглашении.

– Распоряжайтесь мной, если я чем-нибудь могу быть полезен, – предложил Том. – Мистрис Анне самое время выйти замуж. Джеймс Батлер – деятельный и благоразумный молодой человек, он станет для нее прекрасным супругом.

– Я согласен, милорд, и благодарен вам за поддержку. Мне хотелось бы видеть свою дочь графиней Ормонд. Как вы знаете, я желал получить это графство для себя, но буду доволен, если спор урегулируется таким образом.

– Я поговорю с графом, – пообещал Том.

Это не помогло. Разногласия остались непреодолимыми даже после вмешательства Тома. Когда он сообщил об этом Болейну, тот не мог поверить.

– Я не сомневался, что уж вы-то сможете найти способ, милорд кардинал. Но, может быть, вы на стороне Ормонда в этом деле?

Том подавил гнев, но ответил резко:

– Я старался как мог, милорд.

Том потратил немало сил и на то, чтобы скрепить желанный новый союз с императором. Карл наконец отлучил Гарри от Франциска обещаниями присоединиться к вторжению во Францию, разделить все завоеванные территории и признать Гарри королем Франции.

– Франциск мне такого не предложит, – ухмыльнулся Гарри, сидя с Томом у очага однажды холодным мартовским утром. – А Мария будет императрицей!

Том улыбнулся:

– Да, но, увы, еще не скоро.

Марии было шесть лет, Карлу – двадцать два. Но готовилась их помолвка.

Королева, сидевшая за вышиванием и довольная сверх меры завязавшейся дружбой между ее супругом и племянником, подняла взгляд:

– Милорд кардинал, меня обручили с принцем Артуром в два года. Императорская корона – это приз, которого стоит подождать.

Глядя на нее, Том видел, как она незаметно постарела. Ей было тридцать шесть, она уже далеко зашла в средний возраст, тогда как король в свои тридцать находился в расцвете мужских сил и красоты. Том знал, что Гарри по-прежнему делит с ней постель, хотя в основном его призывал к этому долг, но уже больше трех лет она не зачинала детей, и никто теперь не верил, что это еще может произойти. А значит, единственной законнорожденной наследницей короля являлась шестилетняя девочка.

Том втихомолку организовал расторжение помолвки принцессы с дофином, к нескрываемой радости и облегчению королевы. Она испытала истинное удовольствие, когда Карл попросил руки Марии, и сказала, что всегда надеялась выдать дочь замуж за испанца. Император был самой желанной матримониальной наградой в Европе, Марии обеспечено блестящее будущее.

В конце мая устроили пышные торжества по случаю приезда в Англию императора для подписания нового соглашения и заключения помолвки с принцессой Марией. Том опять встречал его в Дувре и сопровождал в замок, где вскоре после этого вновь, якобы случайно, появился Гарри. Король хотел, чтобы Карл думал, будто он приехал, поддавшись внезапному порыву, из любви к нему. На самом деле ему не терпелось похвастаться перед императором своим новым военным кораблем «Henry Grâce à Dieu»[22] и другими великолепными кораблями. Он увлек с собой Карла при первой же возможности. Том с пристани наблюдал за тем, как двух монархов возят на гребной лодке по гавани. Император открыто восхищался хорошо вооруженным английским флотом.

Затем свиты обоих королей отправились в Грейвзенд, откуда на тридцати барках поплыли в Гринвич. Их движение вверх по Темзе сопровождалось салютом в честь императора со всех встречных судов, украшенных вымпелами и стягами.

В Гринвиче Том присутствовал при встрече Карла с нареченной невестой. При входе в зал его приветствовали королева, принцесса и все леди, а Карл встал на колени, чтобы получить благословение от Екатерины.

– Для меня большая радость видеть вас, дорогая тетушка, и особенно познакомиться с моей кузиной Марией, – поднявшись на ноги, заявил он.

Во время танцев в тот вечер он вывел на площадку маленькую принцессу. Глядя на них – высокого нескладного мужчину и крошечную девочку, Том задавался вопросом: сознает ли Мария, что означает для нее этот брак? Гарри понимал это слишком хорошо, для него смысл заключался в том, что в случае его смерти Англией от имени Марии будет править Карл и его королевство неизбежно будет поглощено Империей. Король признался Тому, что эта мысль не дает ему спать по ночам.

После торжественного въезда Карла в Лондон Том принимал его на пиру в Хэмптон-корте. Через несколько дней в Виндзоре подписали брачный договор, и Мария с Карлом были официально помолвлены в присутствии всего английского двора. Когда гости разошлись, Гарри поскакал с Карлом в Саутгемптон, чтобы там проститься с ним. Все прошло очень хорошо, рассуждал сам с собой Том.

Минуло совсем немного времени, и Том проводил своего сына в Падую. Он очень расчувствовался, не зная, когда снова увидит Томаса, но оба путешественника – и мальчик, и доктор Лупсет – обещали регулярно писать ему. Он не спускал глаз с увозивших обоих в Дувр носилок, но вот они проехали через ворота гейтхауса Хэмптон-корта, а потом и вовсе скрылись из виду. Том поспешил в свой кабинет, чтобы слуги не заметили блеснувших на его глазах слез.

В апреле Англия объявила войну Франции. Том про себя вздыхал, думая о том, как мало пользы принес тот дорогостоящий фарс – Поле золотой парчи. Церковь Богоматери Мира так и не построили, и его мечта о мировом единстве, казалось, развеялась как дым.

Но теперь, в августе, ему предстояло пересечь Английский канал с посольством к императору. Никто, заверил его Гарри, не справится с этим лучше. Для достижения желаемого он должен, к чести своего государя, поехать туда с помпой, не уступающей королевской, в сопровождении множества джентльменов в нарядных одеждах из алого бархата, с золотыми цепями на шеях, а также его йоменов и других служителей в красивых алых костюмах, отороченных черным бархатом. Они будут выглядеть великолепно.

Карл находился в Брюгге. Тома восхитили прекрасные кирпичные здания этого процветающего города, где его приняли с большой торжественностью, как и подобает встречать такого могучего столпа Христианской церкви, а салютовали ему почти как королю. Император принимал английского посланника со всеми почестями. Каждый вечер его служители процессией шли по городу в красивые дома, отданные в распоряжение Тома и его свиты, доставляли белые хлебцы, два огромных серебряных кувшина вина, золотые чаши для питья, сахар, свечи и факелы. Каждое утро они возвращались и просили отчет о тратах, оплачивали все и следили за тем, чтобы сам Том и вся его свита ни в чем не нуждались.

В августе Том от имени короля подписал тайный договор с императором о том, что Англия вместе с Испанией осуществит вторжение во Францию, если Франциск откажется подписать мир. Гарри, по соглашению, обязывался следить за тем, чтобы Канал был свободен для судов Карла, что обеспечит сообщение Англии с Испанией. Карл, в свою очередь, гарантировал безопасное плавание английских кораблей между Дувром и Кале. Они также условились совместно вторгнуться во Францию к маю 1523 года, если Франциск не станет с ними сотрудничать.

Вскоре после этого Том сидел за столом и наслаждался сытным фламандским рагу, как вдруг появился ашер и вручил ему письмо с королевской печатью. Гарри писал:

Королева, моя супруга, пожелала, чтобы я передал Вам ее самый сердечный привет, ибо очень Вас любит; и мы оба с ней хотели бы знать, когда Вы вернетесь к нам.

Том уже не питал такой обиды на Гарри за то, что тот принудил его расстаться с Джоан. Он научился жить с этой раной в сердце, которую нанесла ему утрата любимой. Время от времени Том навещал ее, невзирая на неодобрение Лега, и иногда задавался вопросом: действительно ли она счастлива в браке, который больше не казался таким комфортным, как она заставила его верить? Но возможности спросить ее об этом не представлялось. Том находил утешение в мысли, что король любит его – король, которого он считал почти что сыном и которого сам любил, как свою плоть и кровь. Когда Том вернулся домой триумфатором, то был бесконечно рад, обнаружив, что государь ценит его больше, чем когда-либо прежде.

Узнав, что Томас учится в Лёвене, Том испытал радостные и тревожные предчувствия. Он молился, чтобы его сын проявил прилежание и преуспел во всем. Интересно, пишет ли мальчик Джоан? Едва ли, ведь она наверняка запретила ему, чтобы Лег не узнал о его существовании. Жаль, что она полностью лишена общения с сыном. Вот вернется Томас, хотя один Господь ведает, когда это случится, и Том постарается как-нибудь устроить их встречу.

Приближались Йолетиды, и Том каждое воскресенье с обычной для него помпой отправлялся ко двору в Гринвич. Его всегда с почетом принимали лорды и главные служители королевского двора, провожали в покои короля. После обеда с Гарри и консультации с его советниками он возвращался домой в сопровождении своей свиты. Несмотря на великую печаль, омрачавшую его жизнь, Том снова начинал упиваться своей славой и всеобщим почитанием. Послы, аристократы и государственные сановники толпились в Йорк-плейсе и Хэмптон-корте, где он задавал пиры и устраивал развлечения, которые входили в легенду. Гарри часто посещал его, так как Том был докой в изыскивании для него новых способов провести время и расслабиться. Какие забавы он придумывал! Банкеты, живые картины, представления масок, пантомимы, всегда с участием прекрасных дам, чтобы король и его лорды могли насладиться танцами и, без сомнения, менее невинными удовольствиями. Звучала разнообразнейшая музыка, и звеневшие, как колокольчики, голоса хористов личной часовни Тома соединялись в небесных гармониях, которые приводили Гарри в экстаз.

– Честно, Томас, лучше всего мне у вас, когда вы меня принимаете! – провозглашал он, сияя глазами.

Король вознаграждал свою правую руку не только похвалами. Незадолго до Рождества богатство Тома значительно увеличилось, когда Гарри назначил его аббатом Сент-Олбанса, богатейшего монастыря в Англии. У него появились две прекрасные резиденции в Хартфордшире – Мор и Титтенхэнгер, и он сразу занялся обновлением обеих, пообещав себе сделать Мор еще более роскошным, чем Хэмптон-корт.

В феврале Том узнал о смерти епископа Даремского и подумал, что раз он уже осыпал Томаса церковными должностями и бенефициями, то может еще продвинуть своего сына, назначив его на этот освободившийся пост. Разумеется, в тринадцать лет он был еще слишком юн, чтобы получить посвящение в сан и управлять этим важным епископством, но разве незаконнорожденный сын папы Александра VI Чезаре Борджиа не стал кардиналом и архиепископом в шестнадцать? Епархией Дарема будут управлять за Томаса, пока он не войдет в возраст и не сможет сам осуществлять епископскую власть. Это легко. А что, он сам может заняться этим в качестве покровителя!

Однажды за обедом Том заговорил об этом с Гарри и расстроился, увидев, что тот нахмурил брови.

– Он слишком юн. Поднимется скандал. Это не Италия! – Потом король усмехнулся. – Но вместо этого я хочу сделать вас принцем-епископом[23] Дарема.

Том осознал мудрость этого шага, понял, что новый пост даст ему обширную политическую власть на севере.

– Ваша милость, как обычно, приняли верное решение, – сказал он. – Со временем для Томаса появится другая епархия.

Наряду с исполнением своих многочисленных обязанностей Том погрузился в подготовку к основанию нового колледжа в Оксфорде. Он будет называться Кардинальским. Его очень тронул интерес, проявленный к этому начинанию королевой Екатериной. Том предполагал, что она симпатизирует ему, так как он способствовал заключению союза с императором. Пока Екатерина вместе с Томом и королем рассматривала планы строительства, ее прежде времени постаревшее лицо светилось радостью.

– Великие блага принесет этот проект, мадам, – сказал ей Том. – Благодаря примерам Эразма и других мой колледж станет колыбелью нового учения. И за вас будут особо молиться в его церкви.

– Очень рада слышать это, – ответила Екатерина. – Мне доставит большое удовольствие увидеть колледж процветающим, что неизбежно произойдет. Когда, по-вашему, он откроется, милорд кардинал?

– В следующем году, мадам. Работы продвигаются хорошо. А когда закончатся, он станет самым крупным и величайшим из всех оксфордских колледжей.

Стояло лето, и жизнь была прекрасна. Как-то раз Гарри пригласил Тома прогуляться с ним по его саду. Ему нравилось обсуждать государственные дела на открытом воздухе, когда никого не было рядом. Король выглядел озабоченным.

– Что-нибудь не так? – спросил Том.

Гарри залился краской.

– Да, боюсь, есть проблема. И весьма серьезная. Это деликатное дело. – Он замялся. – Врачи королевы говорят мне, что женское время для нее миновало.

Тому потребовалось мгновение, чтобы сообразить, что он имеет в виду. Потом до него дошло.

– Это большое несчастье, сир. Я сочувствую вам обоим.

– Детей у нас больше не будет, – печально произнес Гарри. – Томас, что мне делать? Королевству нужен наследник! Когда в прошлом году я обручил Марию с императором, то думал, есть еще надежда, что Екатерина опять забеременеет. Я исправно выполняю свой долг, но месячные у нее прекратились, и появилась какая-то болезнь по женской части, которая не дает нам совершать супружеский акт. – Щеки короля запылали; он был щепетилен в таких делах. – И когда я умру, Англией начнет править Карл. Мне невыносима эта мысль. Не знаю, чем я прогневил Господа, что он отказывает мне в сыновьях.

Том быстро раскинул мозгами:

– У вашей милости есть сын. Прекрасный мальчик.

– Да, но он незаконнорожденный.

– Как я уже однажды говорил вам, парламент может признать его законным. Вы назовете его своим преемником, и я уверен, англичане предпочтут его иноземцу или гражданской войне.

Гарри задумался. Нахмурившись, он стоял у берега реки, ветер трепал его волосы.

– Могу ли я сделать это, Томас?

– Парламент поймет, перед какой ужасной дилеммой вы оказались.

– Мои родичи Йорки не потерпят этого. Без сомнения, некоторые из них считают себя лучшими претендентами на трон, чем я.

– Именно поэтому я пристально слежу за ними, сэр. Но, думаю, они и остальные люди узрят мудрость в том, чтобы назвать мастера Фицроя вашим наследником. Пусть он завоюет их любовь – это будет легко, так как он прелестное дитя. Объявите открыто о своем намерении. Людям нравятся мир и стабильность, которые вы обеспечивали им тринадцать лет. Они увидят в Фицрое продолжение вашего рода.

– Да, Томас, – кивнул Гарри. – Мне нравится эта идея. Я верю, она может сработать. Но, думаю, нам нужно подождать пару лет, пока мальчик не станет более разумным. Ему всего четыре года.

– Согласен, – поддержал его Том.

– Я знал, что могу на вас рассчитывать в поиске решения. – Гарри зашагал дальше.

– Сир, я хотел бы обсудить еще одно дело. У меня на службе состоит лорд Генри Перси, наследник графа Нортумберленда.

– Да, – отозвался Гарри. – Я видел, как он прислуживал вам за столом.

– Вам следует знать, что он стал проводить свободное время в покоях королевы, где флиртует с ее фрейлинами. Я обратил внимание, что он ухаживает за мистрис Анной Болейн, и они намерены пожениться.

Гарри резко развернулся:

– Это не обсуждается. Он будет обручен с дочерью графа Шрусбери, я лично только что дал на это свое сердечное согласие. – Король весь ершился от досады. – Дочь Болейна не пара Перси. Мы не можем допустить, чтобы отпрыски знатных семейств женились, на ком им вздумается, без моего одобрения.

Том кивнул, едва поспевая за широким шагом своего государя:

– Я вызову его отца ко двору и вразумлю юного глупца.

– Благодарю вас. Жаль, что партия с Батлером расстроилась.

– Да. – Том вздохнул. – И что сэр Томас Болейн решил бороться за титул для себя самого. Распря идет до сих пор.

– Мистрис Анна – странная девушка, – заметил Гарри. – Весь этот французский дух, манеры и моды, которые она заводит. Она не красавица, но, по словам королевы, юные кавалеры так и вьются вокруг нее. Очевидно, Перси очарован ею.

– Я сам не вижу в ней ничего привлекательного, – сказал Том. – С Анной я тоже поговорю и преподам ей урок.

– Убедитесь, что они не успели обручиться, – дал указание Гарри. – А если заключили помолвку, нужно ее расторгнуть.

Том улыбнулся:

– Не беспокойтесь, сэр. У меня есть средства сделать это.

Вернувшись в Йорк-плейс, Том устроился на сиденье у окна в картинной галерее, собрал нескольких служителей своего двора, Кромвелю поручил вести записи и вызвал Генри Перси. Когда молодой человек явился, весь такой самодовольный и манерный, Том в упор смотрел на него, пока тот не принял испуганный вид.

– Я немало удивлен, лорд Генри, – начал Том, – что вы по глупости связались со взбалмошной девчонкой. Я имею в виду Анну Болейн. Скажите, вы обручились с ней?

Перси встревожился:

– Да. Мы дали друг другу слово пожениться.

Том сверкал на него взглядом:

– А вы не подумали о том положении, к которому Господь призвал вас? Разве вы не знаете, что после смерти вашего благородного отца унаследуете одно из величайших графств в этом королевстве? Если вы задумали жениться, то почему не сочли уместным испросить согласие у вашего родителя и, что еще важнее, посоветоваться с его высочеством, так как ваш брак требует его королевского одобрения? – Том возвысил голос. – Вам следовало представить это дело его высочеству, который желает найти для вас партию, соответствующую вашему положению и чести. Но теперь смотрите, что вы натворили своим своеволием! Вы не только нанесли оскорбление отцу, но и обидели своего милостивейшего государя, связав себя с женщиной, которую не одобрит ни король, ни ваш родитель.

Теперь Перси выглядел уже по-настоящему испуганным. Он дрожал, то и дело прикладывал руку к шее, словно над ним завис топор палача.

Том был безжалостен, виновато сознавая, что ему следовало бы знать о происходящем и остановить это прежде, чем ситуация настолько осложнилась. Злился он и на своих соглядатаев, которые не сумели пронюхать обо всем раньше.

– Я послал за вашим отцом, и когда он приедет, то либо расторгнет эту ни с кем не согласованную помолвку, либо лишит вас наследства. Не сомневайтесь, его величество король сам сообщит ему о вашем поведении и потребует не меньшего, чем я сказал.

Дабы утвердиться в уверенности, что Перси понял: шашни с Анной Болейн продолжать не стоит, Том сказал ему, что король подобрал ей мужа. Это была неправда, но глупец проглотил ее. На самом деле он сломался, заплакал и некоторое время не мог произнести ни слова, настолько был расстроен и потрясен.

Когда Перси обрел дар речи, то сказал, продолжая всхлипывать:

– Сэр, я ничего не знал о намерениях короля, и мне очень жаль, что так случилось. Я считал себя уже достаточно взрослым, чтобы выбрать себе жену, особенно ту, которую я любил бы, и не сомневался, что смогу убедить отца согласиться с моим выбором. Хотя мистрис Анна простая девушка и ее отец всего лишь рыцарь, она из знатного рода. Ее мать – дочь герцога Норфолка, а отец – потомок графов Ормонд. Какие у меня были основания считать ее неподходящей партией, сэр? По положению она мне ровня! – Он пал на колени, все еще плача. – Ваша милость, я покорнейше прошу вас о заступничестве. Убедите его величество короля от моего имени проявить благоволение ко мне в этом деле, потому что я не могу отказаться от мистрис Анны и бросить ее. Я люблю эту девушку! И готов умереть за нее!

Том повернулся к своим служителям:

– Господа, вы видите, что удумал этот своевольный мальчишка! Я полагал, лорд Генри, что, услышав от меня о том, как разгневан король, вы полностью предадитесь его воле, проявите благоразумие и выполните все то, что он сочтет лучшим для вас.

– Сэр, я сделал бы это! – завопил Перси. – Но зашел так далеко, причем при свидетелях, что не знаю, как выпутаться и облегчить свою совесть.

Том позволил себе мрачно улыбнуться:

– А вы полагаете, ни король, ни я не знаем, как следует поступить в такой серьезной ситуации? Мы знаем, уверяю вас. Но вы, я вижу, не намерены покоряться воле короля.

Перси затрясся от страха:

– Милорд, если вашей милости угодно, я целиком предам себя его величеству королю и вашей милости в этом деле, если можно снять с моей совести тяжкую ношу этой помолвки.

«Вот какова бессмертная любовь», – подумал Том, а вслух сказал:

– Ну хорошо, я дождусь вашего отца, и мы вместе с ним и с королем придумаем средство, как исцелить вашу опрометчивую глупость. А тем временем я приказываю вам от имени короля больше не приближаться к мистрис Анне Болейн, если вы надеетесь избегнуть высочайшего гнева его величества.

Он встал и удалился в свои покои, оставив хнычущего Перси стоять на коленях.

На следующий день Том распахнул дверь, собираясь приказать господину Кавендишу, чтобы тот вызвал к нему Анну Болейн, и в изумлении замер, увидев ее собственной персоной. Она стояла в приемной с молодым человеком, в котором Том узнал друга Перси, Джеймса Мелтона. Мелтон поспешил встать на колени и поцеловать его перстень, но Том не спускал глаз с Анны, которая смотрела на него дерзко и злобно.

– Господин Мелтон, – сказал он, – вы весьма предусмотрительный джентльмен, так как привели ко мне юную леди, которую я как раз собирался вызвать к себе. Интересно, как это случилось?

Мелтон встал, заметно дрожа, но заговорила вместо него Анна:

– Милорд кардинал, я сама настояла на том, чтобы увидеться с вами, и этот джентльмен неохотно согласился сопровождать меня.

– Вот как? Он оказался под рукой весьма кстати. Джеймс, я поговорю с вами позже.

Мелтон вспыхнул и откланялся.

– Ваше высокопреосвященство, – сказала Анна, – я надеюсь, вы не подумаете плохо о господине Мелтоне за проявленную им доброту ко мне. Он всего лишь доставил мне письмо лорда Генри Перси. И был озадачен, о чем оно. Это я, прочитав письмо, настояла на том, чтобы прийти сюда.

– Понимаю, – отозвался Том. – Без сомнения, вы догадались, что мне известно о вашей мнимой помолвке с Гарри Перси.

– Тут нет ничего мнимого, сэр! – ощетинилась Анна.

– То есть вы не знаете о помолвке лорда Перси с леди Мэри Толбот, дочерью графа Шрусбери?

– Я в это не верю! – с вызовом заявила Анна.

– Мистрис, вы обманываете себя. Король и я одобрили помолвку. Это было наилучшее соглашение, так как стороны равны по рангу.

Том видел, что его колкость попала в цель. Глаза Анны вспыхнули яростью и… презрением.

– В таких обстоятельствах, – продолжил Том, – со стороны лорда Перси было опрометчиво обещать себя вам. Он должен был понимать, что его отец не одобрит это.

– Гарри – честный человек! – воскликнула Анна. – Я не верю, что он зашел бы так далеко, если бы был помолвлен с другой.

– Вам следует знать, мистрис Анна, что я обсуждал это дело с королем, и он очень недоволен вашим самоуправством. Одобрять браки аристократов – его исключительное право.

Анна промолчала и вдруг пала духом.

– Я поговорил с лордом Генри и передал ему, что король недоволен. Это не пустяк, мистрис Анна, когда наследник крупного графства считает, что может безнаказанно обручиться с глупой девчонкой, живущей при дворе. Я так и сказал ему. – Анна кипела от негодования, но Том, не обращая на это внимания, продолжил: – Сказал, что меня удивляет, как он мог поступить так глупо и обидеть короля; передал, что послал за его отцом-графом, который, естественно, будет возмущен. Я не сомневаюсь, он пригрозит своенравному мальчишке: если тот не разорвет эту необдуманную помолвку, то лишится наследства. Вы слушаете меня? Примите во внимание, его величество король пожалуется на вас вашему отцу и потребует, чтобы в будущем он лучше следил за вашим поведением.

– Что значит, я плохо себя вела? – спросила Анна. – Я соблюдала все правила приличия. Мне ничего не известно ни о какой помолвке! И я не сомневалась, что мой отец одобрит эту партию.

– Он и правда одобрил бы! – Том невесело рассмеялся.

Анна сердито глянула на него:

– Но я дала слово Гарри!

Том нахмурился:

– Будьте покойны, вы больше не увидите лорда Генри. Ему приказано от имени короля не общаться с вами под страхом высочайшего гнева его милости, и его обвенчают с Мэри Толбот, как только все будет готово. А теперь будьте разумной девочкой и примите это.

– Но королева одобрила нашу помолвку! Она поощряла нас! – Анна пришла в отчаяние.

– Королева не имеет власти в таких делах. – Том вздохнул. – Мистрис Анна, вы начинаете утомлять меня, а я и так перегружен неотложными делами. Король приказал вам покинуть двор и ехать домой.

– Нет! – возразила Анна. – Это ужасная несправедливость!

– Вы критикуете решения его милости? – Том уперся в нее стальным взглядом. – Идите!

– Вы еще услышите обо мне, милорд кардинал! – крикнула Анна и вылетела в галерею, забыв в ярости обо всякой осторожности, и сотни лиц повернулись к ней с разинутым от изумления ртом.

Как только граф Нортумберленд прибыл ко двору, проскакав верхом весь путь с севера, он сразу потребовал встречи с Томом.

– Что происходит? – спросил он, когда Том встретился с ним наедине в галерее.

– Милорд, успокойтесь. Дело уже разрешилось. Ваш сын, не подумав, обручился с девушкой, которая совсем ему не подходит, но его милость считает, что необходимо некое родительское внушение.

– Клянусь Богом, я лишу наследства этого глупого юнца! – взревел граф. – Вот-вот должна была состояться его помолвка. О чем он думал?

Том встал и налил им обоим вина.

– Это была ошибка молодости, – сказал он. – Не беспокойтесь, я разорвал помолвку и запретил девушке появляться при дворе. Король и я теперь желаем, чтобы лорда Генри без промедлений женили на дочери графа Шрусбери.

– Я поговорю с сыном, – прорычал Нортумберленд. – Выскажу ему все, что думаю!

– Он ждет за дверями. – Том позвал молодого человека, который стоял там столбом, а сам ушел в кабинет.

Он слышал, как граф кричал, обзывал своего сына гордым, самонадеянным наглецом, транжирой и еще чем похлеще, потом заверил, что если тот не сделает, как ему говорят, то лишится наследства. Панические ответы Перси было не разобрать, но не оставалось сомнений в том, что его отчитали как полагается. Позже в тот же день отец и сын покинули двор с тем, чтобы молодого человека женили в ближайшее время.

Анна Болейн тоже уехала. Один из шпионов Тома донес ему, что она была в ярости и заявила: если это когда-нибудь будет в ее власти, она доставит кардиналу столько же неприятностей, сколько он причинил ей.

«Чушь! – подумал Том. – Что может сделать мне эта девчонка?»

В октябре из Рима пришли знаменательные новости: после трагически краткого правления умер папа Адриан, то есть грядут новые выборы. Поступали донесения о выдвижении Тома в кандидаты, и он начал верить, что на этот раз император поможет ему достичь вершины стремлений. Он приготовился к долгому, томительному ожиданию и молился о получении добрых вестей.

В ноябре его постигло жестокое разочарование. Выборы папы состоялись, и ни один кардинал не проголосовал за него. Карл всю мощь своего влияния направил на поддержку итальянца Джулио де Медичи, который и стал папой под именем Климент VII. Новый понтифик находился в расцвете сил и мог прожить еще много лет, так что Тому пришлось столкнуться с неприятным фактом: видимо, папой ему не быть.

Разумеется, он даже не заикался о своей злости на то, что считал очередным предательством со стороны императора, так как Карл был другом Гарри, а тот, хотя, вероятно, догадывался о чувствах Тома, и словом не обмолвился. Борясь с горькими сожалениями об упущенной возможности, Том не мог удержаться от враждебных чувств по отношению к Испании с Империей и временами ловил себя на желании, чтобы Гарри в конце концов заключил договор с Францией.

Несмотря на мартовские ветра, Том приехал на турнирную площадку посмотреть, как король сойдется в поединке с Саффолком. Гарри попросил его присутствовать, желая, чтобы давний друг увидел его в новых доспехах, которые король сконструировал сам и жаждал опробовать. Он выглядел великолепно, когда выехал на ристалище, но вот они с герцогом ринулись навстречу друг другу с копьями наперевес, и Том вместе с остальными зрителями в испуге вскочил на ноги, так как Гарри забыл опустить забрало.

– Стой! Стой! – кричала толпа, видя, что копье Саффолка направлено прямо в неприкрытое лицо короля.

Но на голове у герцога был тяжелый шлем, и он, очевидно, мало что видел и слышал. Саффолк столкнулся с Гарри, и копье Саффолка, ударив противника в лоб, треснуло, а его обломок сбил забрало короля назад. Сердце у Тома подскочило к самому горлу.

Каким-то чудом Гарри сумел удержаться в седле и махнул рукой зрителям. А вот Саффолк был потрясен. Том слышал, как он искренне извиняется и клянется, что никогда больше не будет биться со своим государем.

– Мне некого винить, кроме себя! – крикнул ему Гарри и продолжил поединки.

Еще шесть раз он выезжал на площадку и мчался навстречу противникам, лишь бы доказать, что не пострадал, к вящей радости Тома и очевидному облегчению придворных. Однако позже в тот же день лорды на заседании Совета высказали свою обеспокоенность.

– Ваша милость были буквально в одном шаге от гибели, – дрожа и качая головой, проговорил Норфолк.

– И Англия оказалась в опасной близости к гражданской войне, – добавил Том.

– Сказать по правде, сир, найдутся люди, которые станут оспаривать права принцессы, маленькой девочки, на престол, – подал голос Суррей, которому вскоре должен был перейти титул герцога Норфолка от его болеющего отца.

Человек по-солдатски грубый, черствый и прямой, Суррей не унаследовал добросердечия своего родителя, но в его словах был смысл.

Гарри сидел во главе стола и выглядел смущенным.

– Я согласен. Проблема наследования должна быть решена, и чем скорее, тем лучше. Буду честен с вами, милорды. Прошло пять лет с момента последней беременности королевы. Ей уже тридцать восемь, и месячные у нее приходят нерегулярно. Боюсь, несмотря на то что я усердно исполняю свой супружеский долг и ревностно молюсь, детей у нас больше не будет, и, соответственно, сыновей, которые унаследуют трон, тоже. – Гарри поднял на них унылый взгляд.

Лорды слегка растерялись и стали поглядывать на Тома, без сомнения в поисках поддержки и решения проблемы.

– Я знаю, что говорю от лица нас всех, сир: если что-нибудь случится с вашей милостью, мы позаботимся, чтобы власть благополучно перешла к принцессе, – заверил он короля.

Сейчас было не время поднимать вопрос о Фицрое. Лучше подождать, пока мальчик подрастет. К тому же нужно рассмотреть вопрос с точки зрения права.

– Благодарю вас, Томас, – сказал Гарри, резко поднялся и оставил их.

В мае Том, подавленный, возвращался из Темз-Диттона. Его визиты к Джоан почти сошли на нет, так как Лег, казалось, теперь вовсе не покидал своего дома и возможность повидаться с ней представлялась редко. А когда это случалось, Джоан не открывала перед ним сердце, ничего не рассказывала о себе и своей жизни. Она охотно слушала новости, давала мудрые советы, если он просил их, и задумчиво говорила о Томасе, однако Том чувствовал, что она несчастна и разлука с сыном не единственная тому причина.

– Что с вами, Джоан? – спросил он ее в тот день.

– Ничего, – ответила она.

Он попытался поднажать на нее, но Джоан твердила все то же.

– Вы можете открыться мне, – упорствовал Том.

– Знаю, но в этом нет нужды.

Было ясно, что она лжет. Том вернулся в Хэмптон-корт и узнал, что Норфолк, этот доблестный старый воин, проиграл свою последнюю битву и умер. Том сразу велел подать барку и поспешил к королю в Гринвич, ведь хотя он не чувствовал личного горя из-за кончины своего давнего противника, но знал, что Гарри будет скорбеть по утрате верного друга, который хорошо служил ему.

Короля Том застал уже облаченным в траур.

– Такого человека мы больше не увидим, – сказал Гарри, глядя в окно своего кабинета. – Его сын – хороший солдат, но не обладает даже долей величия своего отца. Сегодня утром я виделся с ним, чтобы выразить соболезнования, и он не выказал никаких эмоций по поводу ухода герцога. У него нет сердца.

Тому тоже сильно не нравился новый герцог. Норфолку было пятьдесят два года. Жертва ревматизма и несварения желудка, он постоянно брюзжал и вздыхал, но при этом был опытным и часто безжалостным военачальником, а также способным и безупречным в манерах придворным. Как и у его зятя, сэра Томаса Болейна, главным движущим фактором жизни являлся личный интерес.

– Со смертью Бекингема Норфолк стал считать себя главой старой аристократии, – заметил Том позже, когда они с Гарри инспектировали ход строительных работ в Гринвиче. – Он не признает новых людей.

Гарри фыркнул, отступая в сторону, чтобы не споткнуться о ведро со штукатурным раствором.

– Эй, вы, продолжайте работать, нечего стоять разинув рот! – крикнул он рабочим и повернулся к Тому. – Когда я сделал герцогом Саффолка, Норфолк сказал мне, что король может сделать человека аристократом, но не джентльменом. – Вспомнив об этом, король усмехнулся.

– Духовенство у него тоже не в чести, а меня он вообще ненавидит. По крайней мере, в этом герцог заодно с Саффолком, – заметил Том.

Он опасался, что Норфолк может оказаться таким же злостным противником, как Бекингем.

Гарри наклонился проверить качество кирпичной кладки.

– Несмотря на все свои недостатки, Норфолк полезен мне. Вы должны работать с ним. – Он подозвал к себе мастера. – Вот эту расшивку швов следует исправить. Пусть ваши люди работают допоздна, но все переделают. Если пойдет дождь, натяните тент. Милорд кардинал, позаботьтесь, чтобы им доставили эль, хлеб и сыр. – Король увел Тома со стройки. – Ах, только посмотрите, кто идет! Стоит помянуть черта…

Это был Норфолк собственной персоной. Следом за ним шел его красивый темноволосый племянник Джордж Болейн, несший луки и стрелы; оба явно направлялись к мишеням для стрельбы. Увидев Гарри, они поклонились, а Тома проигнорировали.

– Доброго вам дня, милорд герцог, – произнес король, – и вам, мастер Болейн. Вижу, вы решили не упустить погожий денек. – Это замечание было сделано не без умысла.

– Я ищу в этом утешения, сир, – слегка устыдившись, ответил Норфолк. – Час попрактикуемся у мишеней, сир, а потом отправимся на охоту. Все, что угодно, лишь бы этот парень не сидел, уткнувшись носом в книгу. Никогда не одобрял всю эту ученость.

– Сомневаюсь, дядюшка, что его милость согласится с вами. – Джордж Болейн улыбнулся. – Нам всем идет на пользу пример образованного короля.

Гарри с улыбкой принял этот комплимент.

– Работа там кипит вовсю. – Норфолк кивнул в сторону дворца.

– Не так быстро, как мне хотелось бы, – сказал Гарри. – Я слышал, вы обновляете Кеннингхолл. Нужно навестить вас в Норфолке, когда все будет закончено.

– Это большая честь для меня, – с гордостью произнес герцог. – Я перестраиваю в античном стиле. После того как работы завершатся, он будет чудо как хорош.

– Странно, как человек с такими старомодными взглядами может любить современную архитектуру, – сказал Том, когда они расстались.

– Как и большинство моих дворян, он тоже стремится подражать мне, – ответил Гарри. – По крайней мере, это удерживает их от глупых затей.

– Юный Болейн – многообещающий молодой человек, крепкая щепка от старой колоды, – заметил Том. – Присмотритесь к нему, сир.

– Он скоро женится. Я дал ему разрешение на брак с дочерью лорда Морли Джейн. В качестве свадебного подарка они получат от меня поместье в Норфолке. Пусть она будет счастлива с ним. Я слышал, он неразборчив в связях.

Том понизил голос:

– Мой церемониймейстер Кавендиш собирает все слухи при дворе. По его словам, господин Болейн опускается до скотства. Насилует вдов и лишает девственности девиц, хотят они того или нет.

– Да неужели? – Гарри помрачнел.

Он не терпел откровенной безнравственности при дворе.

– Может, это всего лишь сплетни, – продолжил Том. – Болейн такой же гордец, как все в его семье. В целом Джордж пользуется популярностью, он хорошо образован, остроумен и немного поэт. Прекрасно говорит по-французски и может быть полезен вам.

– Буду иметь это в виду, – сказал Гарри.

Наконец-то хорошие новости! Папа Климент назначил Тома папским легатом в Англии пожизненно, то есть сделал своим особым представителем, что давало Тому широкие властные полномочия. Кроме того, Климент одобрил основание Кардинальского колледжа и прислал свое благословение. Разумеется, папе требовалась поддержка Тома и Англии. Король Франциск только что вторгся в Милан, и у Климента имелись все основания опасаться притязаний французского короля на земли в Италии.

Том приготовился нести дополнительный груз возложенных на него работы и ответственности. Он знал, что справится. Ему уже пятьдесят три, но он чувствовал себя живым и полным энергии, как в тридцать. К счастью, у него имелась целая армия служителей и клерков, исполнявших его поручения, и он давно уже научился организовывать работу и препоручать другим свои обязанности. Новые – в качестве папского легата – его не страшили; в конце концов, он сам стремился к этой должности и желал ее получить. Не важно, что теперь он будет занят с рассвета до заката, личной жизни у него все равно никакой. Пока есть шанс время от времени видеться с Джоан, он всем доволен, насколько это возможно в сложившихся обстоятельствах.

Свою новую власть Том использовал для роспуска тридцати пришедших в упадок обителей, в которых монастырская жизнь буквально сошла на нет; большинство из них находились в Оксфорде и его родном Ипсвиче. Он поручил деловитому Кромвелю организовать продажу монастырских земель и имущества, намереваясь использовать вырученные средства на обеспечение школы в Ипсвиче и обогащение Кардинальского колледжа. Одновременно с этим, опять же в рамках своих полномочий легата, Том взялся реформировать монашеские ордена, которые, как он опасался, утратили строгость правил. Это не добавило ему популярности, и он столкнулся с некоторым сопротивлением, но не дрогнул и продолжал стоять на своем. Пусть никто не скажет, что при нем английские аббатства разлагаются.

В бодром настроении Том обратился мыслями к устройству великолепной гробницы, где когда-нибудь упокоится. Гарри разрешил похоронить его в Вестминстерском аббатстве, и Том поручил известному итальянскому скульптору Бенедетто да Ровеццано создать прекрасный монумент из белого мрамора и черного лидийского камня с восемью бронзовыми статуями ангелов, стоящими на колоннах, и лежащей поверх гробницы фигурой его самого в натуральную величину. Он хотел, чтобы мир помнил его величавым и щедрым князем Церкви.

Март 1525 года застал Тома за изучением счетов короля. Гарри уже три года вел спорадическую войну с Францией, не приводившую к существенным успехам. Том размышлял, стоит ли тратить огромные деньги, людские силы и жизни на этот конфликт, как вдруг однажды, в теплый не по сезону день, ко двору прибыл гонец в ливрее с имперским орлом и сообщил ему, что Карл победил короля Франции в битве при Павии в Италии и взял его в плен. Том возликовал так, что готов был расцеловать вестника. Спеша к королю, он рассуждал сам с собой о том, что средства, посланные Англией для помощи императору, не пропали даром.

Гарри уже сообщили радостную новость, и он пришел в восторг:

– Клянусь святым Георгием, этот добрый вестник все равно что архангел Гавриил для Девы Марии! Я хочу, чтобы его хорошо вознаградили за труды. Пусть эту новость объявят всем, прикажите, чтобы на улицах Лондона жгли костры и горожанам раздавали бесплатное вино. Мой великий враг пленен. Господь улыбается мне!

В том месяце король с торжественной процессией отправился в собор Святого Павла, дабы возблагодарить Господа за победу императора, а после этого заказал картину с изображением битвы при Павии, которая будет напоминать ему об этом триумфе.

– Вот прекрасная возможность для меня еще раз вторгнуться во Францию и захватить французскую корону, – сказал он Тому. – Я попрошу парламент поднять налоги, чтобы оплатить расходы.

Гарри продолжал злорадствовать по поводу пленения короля Франциска и смятения, в котором оказалась Франция, когда мастер Фермор, торговец из Кале, привез в Гринвич шута по имени Уилл Сомерс и тот выступил перед Томом. Том взял бы его на службу, но у него уже был шут, верный Патч, который частенько развлекал его, когда он был в дурном настроении. Но этот Сомерс оказался настолько хорош, что его можно было порекомендовать и королю.

– Возьмите его, – уговаривал Том Гарри. – Я никогда еще не видел более смешного шута.

Том лично представил королю худого, сутулого, со впалыми глазами Сомерса. Вскоре и монарх, и его придворные сотрясались от хохота, когда Сомерс высунул свое комичное лицо из-за занавеса, строя уморительные рожи, потом появился перед публикой с обезьянкой на плече и с разными ужимками ходил по залу для приемов. Обезьянка выполняла какие-то трюки, а Сомерс рассказывал анекдоты, безудержно смеясь над собственными шутками или безжалостно передразнивая тех, кто становился объектом его пародий. Гарри сразу был очарован злым юмором шута и, не колеблясь, предложил ему место при дворе. Том видел, как между ними мгновенно возникло взаимопонимание.

Однако вскоре Том пожалел, что познакомил шута со своим господином, так как стали говорить, мол, мало найдется людей при дворе, столь любимых королем, как Сомерс, и тот своей веселой болтовней вертит им как вздумает. Конечно, ведь шут стал постоянным спутником Гарри в часы досуга.

Том не мог подавить в себе ревность. Он не желал иметь соперников, притязавших на любовь короля.

В апреле Анна Болейн вернулась ко двору. Том видел ее в свите королевы, идущей вместе с другими дамами и фрейлинами в Королевскую часовню. Без сомнения, ей разрешил вернуться Гарри. Том пожал плечами и забыл об этом. Однако по прошествии недолгого времени он стал то и дело замечать Анну на пирах, на танцах, за играми в саду, окруженной группой восхищенных кавалеров, слышал ее звонкий смех. Как быстро эта странная девушка стала одной из звезд при дворе! Это было необычно. Том предположил, что она выделилась благодаря французским манерам и умело подобранным туалетам.

Их пути пересекались редко, но однажды, когда это произошло, Том заметил, как сверкнули глаза Анны, и понял, что она не простила ему свое изгнание два года назад. И ее отец, Томас Болейн, был явно менее дружелюбен с ним в последнее время. Что ж, не велика потеря.

Той весной Том сопровождал короля во время поездки по стране. Они находились в Небуорте, и однажды Гарри, к изумлению Тома, влетел в зал весь покрытый грязью.

– Я сегодня едва не погиб на охоте у Хитчина, – не успев отдышаться, выдал он, ошарашенный с виду. – Конь сбросил меня в воду, и моя голова увязла в грязи. Я не мог подняться, не мог дышать, мое лицо оказалось под водой. Но какой-то парень выручил меня. Если бы не он, у вас могла бы быть сейчас новая королева.

– Клянусь Богом, тебе надо быть осторожнее, Хэл! – воскликнул Уилл Сомерс, бездельничавший у очага.

Но Гарри не обратил на него внимания, он смотрел на Тома.

– Какая удача, что парень оказался рядом, – сказал Том, потрясенный тем, как близка была Англия к катастрофе в очередной раз, но втайне радуясь, что государь обратился с нему, а не к шуту. Вероятно, Сомерс не так уж опасен для него.

Позже, когда Гарри умылся, переоделся и они с Томом остались одни, пришло время выразить тревогу.

– Учитывая, что ваша милость уже дважды были на волосок от смерти, я бы настоятельно рекомендовал вам подумать, не пора ли людям привыкать к мастеру Фицрою? Он красивый мальчик, таким можно гордиться.

Гарри встретился с ним взглядом:

– Неужели я и правда могу сделать его наследником?

– Конечно, – улыбнулся Том. – Я изучил своды законов. Внебрачных детей в определенных обстоятельствах можно узаконить. Однако, прежде чем ваша милость встанет на этот путь, нужно привезти мальчика ко двору, чтобы люди видели его. Тогда вы сможете оценить, примут его ваши подданные или нет.

Гарри стал расхаживать по комнате.

– Ему шесть лет. Учителя говорят, что он капризен и не может сосредоточиться. Они опасаются, что мать испортила его.

– Вашему сыну нужна твердая рука, сир, и все будет в порядке, – мягко проговорил Том, вспоминая собственного норовистого отпрыска. – Его пора передать на попечение мужчин. Он очаровательный мальчик и будет завоевывать сердца, а непоседливость естественна для такого юного создания.

– Я воспользуюсь вашим советом, – заявил Гарри.

Генри Фицроя привезли в Виндзор как раз к моменту ежегодного собрания ордена Подвязки в День святого Георгия и возвели в рыцари. Королева не проявляла враждебности к мальчику – пришла посмотреть церемонию из своей молельни над главным алтарем в часовне Святого Георгия. Тома это впечатлило, ведь Фицрой был живым укором ей, не сумевшей родить наследника, и напоминанием об измене мужа. Екатерине наверняка нелегко было принять мальчика. Но ее примеру последуют и другие. К тому же Фицрой вел себя примерно. Гарри строго поговорил с ним перед церемонией. Он явно гордился сыном, сидевшим рядом с ним во второй ложе на стороне государя. Ни на одном лице не было заметно и намека на неодобрение; вообще говоря, многие снисходительно улыбались, глядя на Фицроя.

Обнадеженный этим, Гарри был полон планов.

– Я решил раскрыть свои намерения, – сказал он как-то вечером, когда они с Томом засиделись за кувшином вина. – Я собираюсь сделать Фицроя герцогом. Я передам ему два королевских герцогства – Ричмонд и Сомерсет. Мой отец перед восшествием на престол владел графством Ричмонд, он сделал моего брата Эдмунда герцогом Сомерсетом, этот титул некогда носили мои предки Бофорты. Таким образом я покажу всему миру, что мой сын имеет высокий статус и в его жилах течет королевская кровь. Взгляните, я придумал для него герб. – Гарри пододвинул к Тому через стол лист пергамента.

– Я прощупал почву, – одобрительно кивая, сказал Том. – Многие опасаются споров из-за наследования трона и предпочли бы, чтобы этот вопрос был урегулирован. Думаю, Фицроя могут принять в качестве наследника.

– Посмотрим, как люди отреагируют на возведение его в герцоги, – пробормотал Гарри.

Инвеститура выбранных для возведения в ранг пэра состоялась в июне в зале для приемов во дворце Брайдуэлл. Было невыносимо жарко, и Том, стоявший позади короля под парадным балдахином вместе с герцогами Норфолком и Саффолком, а также с графами Арунделом и Оксфордом, потел в своем кардинальском одеянии. В зал битком набились придворные, воняло потом.

Зазвучали фанфары, и вошел Генри Фицрой. Том улыбнулся своему крестнику, который выглядел очень представительно в прекрасном костюме, и ободряюще кивнул, когда тот опустился на колени перед отцом. Гарри нежно надел на него сине-красную мантию, дал ему в руки меч, на голову возложил церемониальную шапку и герцогскую корону, а в это время вслух зачитывали грамоту о возведении в ранг пэра. После этого мальчик занял место рядом с отцом на помосте, возвысившись над всеми пэрами, присутствовавшими в зале, хотя и выглядел на их фоне совсем крохой. Послание, отправленное таким образом, было внятным и четким: Фицрой стал следующим в ранге после его величества и может, по воле короля, легко вознестись еще выше.

Затем вперед вышел племянник Гарри, Генри Брэндон, которого сделали графом Линкольном; его кузен Генри Куртене, граф Девон, стал маркизом Эксетером, а Томас Меннерс получил титул графа Ратленда; наконец очередь дошла до сэра Томаса Болейна, который раздувался от важности, так как его возвели в пэрство под именем лорда Рочфорда. Остальных Том уважал, но Болейн ему нравился все меньше, гордыня этого господина возросла непомерно, и ни один человек не выказывал такого своекорыстия, как он. Неприязнь явно была взаимной: поднявшись с колен, Болейн взглянул на Тома с презрительной усмешкой на губах.

После полудня Том снова увиделся с Гарри, ожидая, что тот будет в приподнятом настроении, но застал его недовольным.

– Я только что от королевы, – прорычал он. – Она сильно обижена на возведение моего сына в ранг пэра. Говорит, это угроза принцессе.

– Ее позиция понятна, – сказал Том, – но нужды Англии должны иметь первостепенное значение.

Гарри не успокоился:

– А потом я столкнулся с Болейном. Он тоже недоволен. Ему сообщили, что он должен уступить пост лорд-казначея сэру Уильяму Фицуильяму, и Болейн зол, потому как не получит никакого возмещения за это. И он винит в этом вас, Томас.

– Что ж, это была моя идея, сир. Не тревожьтесь, я как-нибудь компенсирую ему эту утрату.

Том не желал еще одной стычки с Болейном. Непозволительно наживать себе новых врагов. Его главенство по-прежнему оставалось непререкаемым, однако противники набирали силу, и у него не оставалось иного выбора, кроме как прислушиваться к их мнению. Гарри, разумеется, до сих пор во многом полагался на него, но он уже не был неопытным юным королем, которого Том наставлял, а стал зрелым мужчиной, искушенным в науке управления государством и сознававшим свой высокий статус. До сих пор Гарри ни разу не проявлял открытой зависти к обширным владениям Тома, но недавно у Тома создалось впечатление, что король наконец начинает ревновать к его кардинальской власти, к его богатству и возмущаться ими. Казалось, враги Тома трудятся не покладая рук, и это страшило.

В августе обустройство Хэмптон-корта наконец завершилось, и Гарри приехал посмотреть дворец. Том сопровождал его и гордо показывал новые терракотовые медальоны с изображением римских императоров, сработанные флорентийским скульптором Джованни да Майано, установленные на западном фасаде, потом провел короля по многим из тысячи комнат. Стоя в просторном главном зале, Гарри воскликнул:

– Томас, вы великолепнее, чем ваш государь!

Том поспешил ответить:

– Весьма уместно, что слуга вашего величества отражает величие своего короля!

– Да? – Гарри прищурился. – Знаете, Томас, люди говорят, что мои дворцы по великолепию ни в какое сравнение не идут с вашими. – Он обвел рукой прекрасные шпалеры, резной золоченый фриз с резвящимися на нем херувимами, сверкающие в высоких эркерных окнах стекла и набитый золотой посудой буфет. – Все это принадлежит подданному. Нет, я не говорю, что вы не заслужили награды за свои труды.

Том догадался, что его враги вливали яд в уши короля. Он быстро понял намек. Разумно было сделать широкий жест – такой, который приведет его к процветанию в будущем.

– Без вашей милости, сир, я ничто, – приложив руку к сердцу, сказал он. – Все, что у меня есть, ваше. Для меня будет величайшим удовольствием подарить вам Хэмптон-корт со всем его содержимым.

Гарри выглядел изумленным. Он явно не ожидал такой щедрости и, хлопнув Тома по спине, сказал:

– Был ли хоть один король так признателен своему подданному! Томас, я поступил правильно, возвысив вас, и вы отплатили мне тысячекратно. Благодарю вас за ваш подарок. Но я не могу принять его, не дав чего-нибудь взамен. – Он немного подумал, но глаза его оставались прикованными к вновь обретенным богатствам. – Я отдаю вам Ричмондский дворец, – сказал король, хорошо понимая, что этот дворец был далеко не так велик и роскошен, как Хэмптон-корт. – Но, друг мой, вы можете пользоваться Хэмптон-кортом, когда пожелаете, особенно для официальных приемов.

Том благодарно склонил голову. Ему плохо удавалось скрывать собственное смятение от такого импульсивного жеста.

За ужином тем вечером он постарался завести оживленную беседу, с энтузиазмом рассказывал о Кардинальском колледже и прекрасной гробнице, которую строил для себя. А Гарри бурно выражал одобрение, как обычно изображая из себя любящего государя. Том не пожалел о своем величественном жесте. Дарение Хэмптон-корта показало Гарри, насколько Том ему предан, и, похоже, стократно увеличило любовь к нему короля.

– Имел ли хоть один король такого прекрасного слугу? – повторял он.

Казалось, Том не прогадал. Он заставил умолкнуть своих критиков и питал основательные надежды получить большие выгоды впоследствии.

Он ошибся. Впервые Том жестоко просчитался. Парламент отказался голосовать за налог для обеспечения вторжения Гарри во Францию, так что ему пришлось искать средства самостоятельно. Он ввел «Дружественный грант» – сбор в размере десятины с имущества простых людей и шестой части – с духовенства. Это вызвало возмущение, и в Саффолке народ взбунтовался.

Проблема состояла в том, что парламент не одобрил и этот сбор, а никаких законных механизмов принудить его к этому не имелось. Собранных средств на войну явно не хватало. Гарри был в ярости, он злился не только на бунтарей, но и на Тома.

– Вы не оставили мне выбора! – бушевал он. – Я буду вынужден отменить ваш «Дружественный грант» и устраниться. Клянусь святым Георгием, Томас, вы выставили меня дураком!

Том оробел перед королевским гневом и радовался, что они одни в кабинете и никто не видит его унижения.

– Но ваша милость соглашались с предложенными мерами, – возразил он.

– Я полагался на вашу мудрость! Кажется, больше этого делать не стоит.

Том почувствовал себя так, будто его поставили на край пропасти. Он пал на колени:

– Признаю свою ошибку. И молю вас о прощении, сир. Но в свое оправдание должен сказать, что я ввел этот сбор ради ваших интересов и блага Англии.

Гарри не унимался:

– В следующий раз посоветуйтесь с парламентом! – Он вышел, громко топая, и оставил дрожащего Тома стоять на коленях.

Том медленно поднялся. Не приведи Господь, чтобы любимый государь утратил веру в него. Без любви и благоволения Гарри ему и жить не стоит. Как же исправить дело?

Гарри целый день был не в духе, потом вернулся в привычное добродушное настроение. Том постепенно успокоился. Опасность миновала. Все будет хорошо.

Но вот королева – это другое дело. Всякий раз, встречаясь с ней, Том ощущал ее ледяную холодность.

– Боюсь, ее милость винит меня в возвышении милорда Ричмонда, – дерзнул он сказать Гарри, когда они разбирали счета, которые следовало оплатить из личного кошелька короля. – Три ее дамы-испанки, очевидно, подбивали королеву поднять шум из-за этого. Я немедленно их уволил.

– Знаю, – буркнул Гарри. – Она просила меня отменить приказ, но я отказался, велев ей смириться и проявлять терпение.

– Мне жаль, что я огорчил ее милость, – произнес Том.

Гарри нахмурился:

– Если донесения из-за границы верны, скоро у нее появится серьезная причина для беспокойства. Я отчетливо ощущаю, как из Испании веет холодом.

– Стоит ли сомневаться. Император обижен, так как вы упорно отказываетесь прислать к нему его невесту.

– Принцесса еще слишком мала, чтобы покидать нас. Ей всего девять лет! Посмотрим, какой она будет через три года, когда достигнет брачного возраста.

– Мудрое решение, сир. Император должен с ним согласиться.

– Он хочет, чтобы ее воспитывали в испанском духе. Я не сомневаюсь, ее мать отлично справится с этой задачей, и сказал его послам, что будет жестоко разлучать королеву с такой маленькой дочерью.

Том внутренне поморщился. Неужели Гарри забыл, что заставил Джоан расстаться с детьми, когда те были еще младенцами? Ему ли не понимать, как она страдала, раз он сам так не хочет отдавать свою дочь. Или он способен думать только о себе? Справедливо ли ждать от помазанника Божия обычных человеческих чувств?

Подавив горечь в сердце, которая грозила поглотить его целиком, Том напомнил себе, что у Гарри имелись свои причины: он желал избежать скандала, который мог плохо отразиться на нем самом и на Томе тоже. Но это не отменяло того факта, что Дороти потеряна для своих отца и матери безвозвратно. Том все еще скучал по ней; иногда эта тоска была невыносима, хотя прошло уже столько лет.

Утешало письмо, доставленное утром: Томас возвращается в Англию.

Тома так и подмывало поехать в Темз-Диттон и сообщить Джоан добрую весть. Как заведено, он отправил верного Кавендиша заранее разузнать, когда сэра Джорджа Лега не будет дома. Убедившись, что Джоан осталась одна, Том сразу поехал к ней.

Он застал ее в гостиной с младенцем у груди, две маленькие девочки играли у ее ног.

– Не нужно, не вставайте, – удержал ее Том, а сам сел на скамеечку для ног напротив и стал напитываться образом Джоан.

Она вошла в период расцвета женских сил, это ей шло, материнство тоже. Прекрасна, как никогда. От вида ее обнаженной груди у Тома перехватило дыхание. Чего бы только он не отдал за возможность познать ее еще раз в библейском смысле! Всего раз! Если бы ему этого когда-нибудь хватало!

– Как вы, Джоан? – мягко спросил он.

– Эта троица не дает мне скучать. – Она улыбнулась. – Эллен, поклонитесь милорду кардиналу.

Старшая из двух девочек встала и сделала прелестный реверанс. Не приходилось сомневаться в том, чья она дочь. У Тома комок стоял в горле.

– Томас возвращается домой, – быстро проговорил он. – Я подумал, вы хотели бы об этом узнать.

– О, какая хорошая новость! – воскликнула Джоан, прикрыла грудь и положила младенца в колыбель. – Я скучала по нему.

– Не сможете ли вы встречаться с ним чаще? – робко спросил Том.

Джоан покачала головой:

– Джордж так и не знает о его существовании. Я не смею сказать ему. Ш-ш-ш. – Она указала на девочек и позвала няньку, которая увела их обедать.

– Я не хотела говорить ничего такого, что они могут повторить. – Джоан печально взглянула на Тома. – Джордж и так корит меня за мою прошлую жизнь.

Том вспыхнул:

– Это бесчестно с его стороны!

– Так сказали бы большинство мужчин, – пожала плечами Джоан. – И я должна нести тяжесть своего греха.

– Это не был грех, – процедил сквозь зубы Том. – Разве может столь прекрасная любовь быть грехом?

– Она противоречила всем доктринам Церкви, которой вы служите, милорд кардинал, – возразила Джоан. – Вы были в священном сане, и мы не венчались.

– Неужели любовь не может возвыситься над такими ограничениями? Разве это не ваши слова?

– Том, теперь я уже не та молодая женщина, какой была раньше.

– Но я по-прежнему люблю вас! – выпалил он.

Они долго глядели в глаза друг другу.

– Увы, это невозможно, – сказала Джоан. – Я не могу вынести все эти увертки и отговорки, а вы рискуете утратить расположение короля. К чему это? Подумайте о своей карьере.

Том услышал в ее словах упрек и понял, что проиграл.

– Прошу вас, Том, не приходите сюда больше, – прошептала Джоан. – Между нами все кончено.

– Нет! – простонал Том. – Я должен видеть вас. Без вас моя жизнь пуста и бессмысленна. Мне всего-то и нужно – иногда видеть ваше лицо. Разве я прошу слишком много?

Джоан встала и взяла его за руки. От ее прикосновения у Тома голова пошла кругом.

– Прощайте, мой милый друг. Вам пора уходить, и да пребудет с вами Господь.

– Нет, Джоан! – запротестовал Том.

– Уходите! – не отступалась Джоан. – Пока я не утратила решимость. Так будет лучше.

Том поцеловал ей руку, руку любимой, и ушел, чувствуя, что умирает изнутри.

Когда начинало одолевать уныние, Том обычно брался за работу. А дел, чтобы отвлечься, у него было много. Кардинальский колледж недавно открыл двери для студентов, и Том решил совершить официальный визит в Оксфорд, чтобы посмотреть, как там идут дела. Восхищаясь великолепными зданиями, прекраснейшей церковью и превосходным штатом сотрудников, он испытал чувство ликования, хотя в его душе по-прежнему было пусто. Их встреча с Джоан закончилась ужасным расставанием, и Том опасался, что обратного пути уже нет.

Вернувшись ко двору, он посетил Екатерину, которая с удовольствием расспрашивала его о колледже. Том рассказал ей о его процветании и вновь ощутил холодность королевы. Разумеется, она все еще винила его в возвышении Генри Фицроя. Но потом Гарри сообщил Тому о своем решении отправить принцессу Марию в замок Ладлоу, чтобы ее там учили искусству управления и познакомили с Уэльсом, принцессой которого она номинально являлась. У Гарри не хватило духа присвоить ей этот титул официально. Он по-прежнему приберегал его для сына.

– Королева этому не рада, – признался Гарри. – Она говорит, принцесса еще слишком мала, чтобы разлучать ее с матерью. Но я напомнил ей, что вместе с принцессой поедет в качестве воспитательницы леди Солсбери. – (Эта добрая женщина не осталась в опале надолго, так как принцесса скучала по ней, и ее быстро вернули на место.) – Такова, – продолжил вещать король, – английская традиция: наследник трона живет в Ладлоу. Моего дядю, короля Эдуарда Пятого, отправляли туда и брата Артура тоже.

Том не забыл сказанные недавно королем слова о том, что отрывать Марию от матери жестоко, ведь девочка еще слишком мала. Но, очевидно, это не было так уж жестоко, когда соответствовало его желаниям.

Том подавил раздражение.

– Я уверен, королева свыкнется с этой мыслью. Она должна понять, как это важно для принцессы. Не желает ли ваша милость, чтобы я поговорил с королевой?

Гарри устало кивнул:

– Попробуйте. Вдруг у вас получится лучше, чем у меня! Но не давите на нее слишком сильно. Скажите, мол, я попросил вас посоветоваться с ней по поводу составления руководства для леди Солсбери, какого распорядка должна придерживаться принцесса в Ладлоу. Сделайте так, чтобы она стала лучше относиться к этому делу.

Том стоял перед королевой и объяснял ей, зачем пришел. Он без приглашения сел за стол, вынул из пухлой кожаной сумы, которую всегда имел при себе, бумагу, перо и чернильницу.

Екатерина испепеляла его взглядом, явно раздраженная нежеланным вмешательством чужака не в свое дело.

– Знаете ли, милорд кардинал, я лично попросила леди Солсбери с особым вниманием следить за образованием принцессы и старательно приучать ее к добродетельному поведению. Мы с ней сходимся во мнении по этим вопросам, и я расскажу вам, какой режим жизни мы вдвоем наметили для принцессы, а вы придадите ему окончательный вид.

Том оторопел:

– Могу посоветовать…

– Это ни к чему, – перебила его Екатерина. – Все уже решено. Принцесса для здоровья и удовольствия будет много времени проводить на свежем воздухе и гулять в саду. Она станет заниматься музыкой, но не слишком долго, дабы не утомлять ее; продолжит изучать латынь и французский, но уроки не должны быть изнурительными. Мария любит танцевать, так что у нее должно быть время и на это.

Том принялся записывать инструкции королевы. Она дождалась, когда его перо перестанет скрипеть.

– Что касается питания, пусть пища будет свежей, хорошо приготовленной и подается в почтительной манере под непринужденный разговор. Покои, одежду и все, что ее окружает, следует содержать в чистоте и порядке, как и подобает столь великой принцессе. Нигде не должно быть грязи и дурных запахов. Ее слуги обязаны вести себя мудро, добродетельно и скромно, а к принцессе обращаться с почтительным смирением.

Екатерина подумала обо всем. Том сам не справился бы лучше. Он заметил, что королева не поинтересовалась его мнением по поводу сделанных ею распоряжений, а ясно дала понять: это ее дело, а он здесь для того, чтобы передать кому следует ее инструкции, и только.

– Это все, милорд кардинал, – сказала королева.

После унизительного провала с «Дружественным грантом» Том все лето вел переговоры о мире с Францией, обрабатывая Луизу Савойскую, которая исполняла роль регента, замещая находящегося в плену сына, короля Франциска. Мир подписали в том же месяце, в поместье Тома под названием Мор, что положило конец войне.

Гарри был недоволен тем, что его вынудили оставить мечту о коронации в Реймсе, но, учитывая охлаждение отношений с императором и нежелание Карла поддерживать его династические амбиции, за неимением другого выбора в конце концов смирился с необходимостью заключить мир.

Том чувствовал, что каким-то образом подвел своего государя, но его тревога сменилась радостью от встречи с сыном. Томас вернулся ближе к концу года. Сердце Тома полнилось восторгом, когда он обнимал его у главного гейтхауса Хэмптон-корта. Пока они шли к комнате Томаса, Том не мог оторвать от него глаз. Мальчику исполнилось пятнадцать, за время отсутствия он сильно вытянулся, а благодаря путешествиям и полученному прекрасному образованию приобрел некий лоск. Том был доволен. Через неделю после возвращения сына он наделил его новыми церковными должностями, что сделало молодого человека очень богатым. Томас стал каноником Линкольнского собора, архидьяконом Йорка, канцлером[24] Сарума, Норфолка и Ричмонда, деканом общины Уэлса[25] и занял много других должностей.

– Я хотел бы, чтобы вы посетили эти места, – сказал Том, когда они, укутанные от холода, прогуливались в парке под голыми, как скелеты, деревьями. – Даже если вместо вас управлять будут другие люди, вы должны иметь представление об этих должностях.

– Это может подождать до весны? – спросил Томас. – Тогда погода будет получше.

– Полагаю, что да, – разочарованно ответил Том; сам он никогда не позволял погоде мешать его планам и ожидал, что сын загорится желанием узнать, в чем состоят его новые обязанности. – Надеюсь, вы понимаете, какая вам выпала честь. Многие люди готовы поубивать друг друга за эти посты.

Он вспомнил орды просителей, которые каждую неделю заваливали его рабочий стол письмами.

– О да, сэр, я понимаю, – заверил его Томас, задумчиво глядя, как олень скрывается среди деревьев. – Мы можем поохотиться?

Том испытал легкую досаду.

– Можем, но не отпугнет ли вас плохая погода?

Томас резко взглянул на него. Колкость его задела.

Том вздохнул. Он не ожидал, что их воссоединение будет вот таким. Если бы только мальчик продемонстрировал хотя бы искорку интереса! Не мог же он надеяться, что воспользуется плодами своих новых должностей, ничего не сделав для их обретения. Но Том этого ему не сказал – боялся, как бы между ними не возник разлад, а этого ему не вынести. Поджав губы, Том смирился с тем, что Томас остался дома на всю зиму, проводя время в праздности, и постоянно искал, чем бы его занять. Решил: пусть немного поработает клерком, это ему не повредит. Но Томасу быстро наскучило, и Том опять, боясь спровоцировать ссору, сказал себе: достаточно того, что его сын дома, ему будет чем заняться весной.

Том страшно разозлился, когда узнал, что настырный церковник, доктор Роберт Барнс, накануне Рождества прочел в Кембридже скандальную проповедь, заявив, что по закону Божьему никто не может быть епископом одновременно в двух или трех епархиях. По сути, это была нападка на Тома, занимавшего много высоких должностей в Церкви и наделившего множеством других своего «племянника», хотя, без сомнения, большинство людей уже догадались, кто такой Томас на самом деле.

Том вызвал Барнса, чтобы тот ответил за свои провокационные высказывания, принял его в галерее и зачитал ему вслух отрывки из оскорбительной проповеди.

– Это касается меня, доктор Барнс, – сказал Том, пристально глядя на него. – Вы действительно считаете, что епископ не должен держать в своих руках много епархий?

Барнс замялся.

– Мне не известно никаких церковных постановлений относительно этого, лишь слова святого Павла о том, что в апостольские времена епархий было много и каждую возглавлял один епископ. Пусть это было очень давно, но я не могу отрицать такой порядок.

– Это было давно, – резко проговорил Том, – и вы явно неправильно поняли Писание.

Он уволил Барнса с должности, но понимал: не один этот церковник критикует его за то, что он занимает несколько епископств. Потому он и обратил внимание на Барнса – предостерег других, кто задумает подорвать доверие к нему короля. Ни при каких обстоятельствах у Гарри не должно появиться повода для сожалений о своей щедрости к старому другу.

После Рождества Том присоединился к Гарри во дворце Элтем, не желая отсутствовать при короле слишком долго. Сомерс постоянно находился рядом со своим господином, и, хотя он давно уже доказал, что ничем не угрожает Тому, было важно постоянно напоминать ему, кто владеет ухом короля.

Пользуясь преимуществом провала Тома с «Дружественным грантом», любимчики короля – Кэрью и в особенности сэр Уильям Комптон, оба школяры-переростки, – снова вовсю старались подкопаться под Тома. На этот раз он решил разделаться с ними, и у него имелся отличный предлог. На содержание двора требовались непомерные затраты, а управление им осуществлялось неэффективно, что давало Тому возможность создать противовес угрозе своей власти со стороны службы личных покоев короля – единственного центра силы при дворе, на который он имел мало влияния.

Удачно выбрав момент, Том заговорил с королем о своих тревогах.

– Я не могу допустить, чтобы эта ситуация продолжалась, – заявил Гарри. – Мы должны составить список установлений для реформирования моего двора.

Том был к этому готов.

– Моя цель, сир, – сберечь деньги и изжить расточительство. – Он положил на стол список предлагаемых мер.

Король прочел его и кивнул:

– Я уже давно ощущал необходимость этих изменений. Они нужны. Война с Францией истощила мою казну.

Действительно, все золото, унаследованное от отца, исчезло – было растрачено на дворцы, развлечения, показную роскошь и мелкие военные столкновения. К тому же Гарри проявлял неумеренную щедрость в даровании постов своим фаворитам и их клиентам.

– Ваша милость, – отеческим тоном произнес Том, – окружающие вас люди, ваши придворные должны служить примером остальным. Им следует быть красноречивыми, образованными и хорошо информированными, с тем чтобы оказывать влияние на своего государя в выгодном для него ключе. Они должны являть собой образец рыцарских качеств и обходительности, быть любителями искусства, умелыми воинами и опытными спортсменами. Однако этих прекрасных качеств не хватает служителям ваших личных покоев. Там властвуют гордыня, зависть, недовольство, насмешливость и презрение. Там больше злобы, чем умеренности, и слишком много молодых людей с воинственными наклонностями, имеющих к тому же массу свободного времени.

Гарри открыл было рот, чтобы возразить, но, очевидно, передумал. Как он мог возражать, когда Том прав? Окружавшие его люди алчно стремились набивать добром свои гнезда и не хотели уступать место другим.

– Но я предоставил им возможность давать выход своей энергии и агрессивности, – сказал король. – Они могут заниматься спортом, оттачивать владение оружием, развлекаться. Я устроил ристалища, дома для отдыха и развлечений, где можно сыграть в шахматы, триктрак, кости, карты и бильярд, аллеи для боулинга, мишени для стрельбы из лука и отличные теннисные корты.

– Могу я предложить, чтобы в интересах экономии и согласия число джентльменов вашей милости было сокращено с двенадцати до шести человек? И вероятно, следует уволить господина Пейса. – Том убедился в том, что секретарь Гарри в числе тех, кто работает против него. – Не отправить ли его за границу с какой-нибудь полезной дипломатической миссией?

Гарри согласился. Реформы были осуществлены. Несколько человек покинули двор, кипя от негодования, и главными среди них были враги Тома: сэр Уильям Комптон, сэр Фрэнсис Брайан, сэр Николас Кэрью, лорд Рочфорд и Джордж Болейн. Несомненно, все они клялись отомстить Тому и строили планы, как вернуть себе утраченные позиции.

Было очевидно, что Гарри скучает по своим друзьям. Он настоял на том, чтобы старшим джентльменом личных покоев остался его кузен маркиз Эксетер, не симпатизировавший Тому. Чтобы уравновесить его влияние, Том быстренько ввел туда своего сторонника – одноглазого сэра Джона Рассела, амбициозного придворного, опытного воина и дипломата, а также позаботился о том, чтобы очаровательный, утонченный Генри Норрис сменил Комптона в должности хранителя королевского стула и главы личных покоев. Норрис был близок с Гарри и прекрасно подходил для исполнения этой наиболее конфиденциальной придворной должности.

Кроме того, с полного одобрения короля Том значительно реформировал двор. Лишние слуги были уволены с выплатой пенсиона, приживалы изгнаны, число йоменов гвардии сокращено до ста человек, а их обязанности при дворе разделены с джентльменами-пенсионерами, которых снабдили церемониальными боевыми топорами. Был введен более строгий контроль за тратами на продукты и другие припасы, ужесточились правила дисциплины, предусматривались наказания за отсутствие при дворе. Продукты питания распределялись в соответствии с нормами, впрочем весьма щедрыми. Отныне все чины двора получали назначения по заслугам, а те, кто исполнял свои должности исправно, благодаря новому порядку продвижения по службе имели преимущества. Слуги короля должны были постоянно носить зелено-белую тюдоровскую ливрею. Управление двором теперь осуществлялось более эффективно, что сберегало и деньги, и другие ресурсы.

Во вторник на Масленой неделе Гарри устроил турнир в Гринвиче. Том ужаснулся, когда, войдя на трибуну, увидел изгнанных фаворитов: они толпились внизу, вокруг своего государя, с видом дерзким и самодовольным.

Том рысью кинулся вниз и проследовал за королем в шатер, где государя ожидал хранитель доспехов.

– Сир, мы ведь договорились, что эти джентльмены…

Гарри не дал ему закончить:

– Они нужны мне. И я не потерплю возражений.

Очевидно, королю нужно было утвердить свою власть. Том сглотнул и склонил голову, говоря себе, что он здесь для того, чтобы советовать, а не навязывать свое мнение, и мысленно рассуждая сам с собой: не идет ли на убыль его влияние? Он стоял и с трепетом наблюдал, как король выезжает на ристалище в турнирном костюме с вышитым на нем загадочным девизом: «Заявлять не смею».

Очередная тайная любовь. Том вздохнул и вернулся к рабочему столу.

В апреле Гарри пришел в ярость, узнав, что император расторг помолвку с принцессой Марией и женился на Изабелле Португальской, которая принесла ему огромное приданое и была в детородном возрасте, так что могла производить на свет его детей. Король бушевал и кричал, целыми днями был не в духе. Эта новость привела его прямиком в раскрытые объятия короля Франциска, которого недавно освободили из мадридской тюрьмы. Том с радостью направил Гарри в ту сторону и охотно взялся лично вести переговоры. Этот новый альянс от начала до конца был детищем Тома; он не простил и не забыл, как его устранили из состязания за папство. Теперь было достигнуто соглашение о том, что ни Англия, ни Франция не станут иметь никаких дел с Карлом без одобрения другой стороны.

На европейской арене Том проявлял себя всюду, содействуя организации Лиги Коньяка – союза между Францией, папством и несколькими итальянскими государствами против императора.

Работая очень напряженно, он начинал уставать от своего сына, праздно сидящего дома. Какое бесцельное существование для человека, наделенного по меньшей мере двадцатью церковными должностями, и ни к одной из них Томас не проявлял ни малейшего интереса, за исключением приносимого ими дохода. Молодой человек хотел только есть, музицировать и встречаться с друзьями, чтобы кутить в местных тавернах. Время от времени он находил в себе силы заниматься каким-нибудь видом спорта. Том с досадой понимал, что навязывать свою волю дома ему так же трудно, как и на работе.

Однажды вечером он застал Томаса в момент, когда тот украдкой покидал Хэмптон-корт по потайной лестнице, которой пользовались шпионы.

– Куда вы идете? – спросил Том.

– На улицу, – ответил молодой человек, слегка хорохорясь.

– Без сомнения, на очередной кутеж, – сухо произнес Том. – Томас, вы без толку тратите свою жизнь. Я заплатил за прекрасное образование для вас и проложил вам путь к величию в Церкви, а вам это неинтересно. Вы даже не заикнулись о том, что поедете в свои приходы. У вас есть все преимущества, что не многим дано. Пора задуматься о будущем. В этом году вам исполнится шестнадцать, вы уже не дитя.

Томас дерзко взглянул на него:

– Да, я не дитя. И сам могу решать, на что тратить свое время… дядя.

Том аж попятился от того, с каким упором было произнесено это «дядя». Неужели мальчик догадался? Однако Том решил проигнорировать намек.

– Вам нужно приступить к своим обязанностям. Ваши заместители будут ждать от вас этого, причем в ближайшее время.

– Но я не хочу служить Церкви, – возразил Томас, – не хочу давать святые обеты. Я хочу жениться!

– Жениться? – изумился Том.

Сам он в свои пятнадцать лет о женитьбе помышлял в последнюю очередь. Все его силы были направлены на сопротивление отцу по поводу принятия в священный сан. А женщинами его подростковое «я» интересовалось только для удовлетворения потребностей плоти.

– И что, по-вашему, вы сможете предложить своей жене? Помимо церковных должностей, у вас ничего нет.

– Я уверен, вы могли бы мне помочь, – самодовольно сказал Томас.

– Не рассчитывайте на мою щедрость! – парировал Том. – Я сделал все, что в моих силах, дабы проложить вам дорогу к высокому положению в Церкви. Это единственный путь к процветанию для молодого человека без состояния.

– Или женитьба на богатой наследнице, – вновь удивив Тома, заявил Томас. – Господин Кавендиш говорил мне, что у милорда Эссекса есть только одна дочь и когда-нибудь она унаследует его графство и состояние.

– И вы думаете, он хотя бы на мгновение остановит свой выбор на нищем парне вроде вас? – Том невесело рассмеялся, мысленно проклиная Кавендиша.

– Он может посчитать выгодным для себя отдать дочь замуж за сына могущественного кардинала Йоркского, – отчеканил Томас, пристально глядя на Тома. – Вы отрицаете, что приходитесь мне отцом?

Том задрожал. Вот и настал момент, которого он томительно ждал и боялся, когда сможет признаться сыну в грехе и назвать его своим.

– Я не отрицаю этого, – ответил Том. – Я любил вас, как сына, и осыпал всевозможными благами.

– Но вы отослали меня прочь. – Обида стояла в глазах мальчика.

– У меня не было выбора. К тому же большинство людей высокого ранга отправляют своих детей на воспитание в другие благородные дома. Я устроил вас в лучшую школу Лондона. Вы посетили несколько самых известных в христианском мире университетов. Благодаря мне у вас даже есть собственный герб. Томас, вы должны знать, что я люблю вас больше всего на свете.

– Да, – кивнул Томас. – И если вы меня любите, то прошу вас, пожалуйста, организуйте для меня этот брак.

Том покачал головой:

– Не прибегайте к эмоциональному шантажу, Томас. Даже если бы я мог обеспечить вас доходом в миру, сомневаюсь, что это устроило бы милорда Эссекса. Он пожелает иметь зятем какого-нибудь аристократа, чтобы продолжить свой род. Я сын хозяина таверны и многого добился в жизни собственными усилиями, как подобает и вам. Церковь – вот ваш путь наверх. Если хотите, я могу получить для вас разрешение на посвящение в сан, так как вы еще слишком молоды и по возрасту нуждаетесь в нем. Может быть, я даже смогу обеспечить вас епископством.

Томас принял мятежный вид:

– Отец, если мне дозволено так называть вас, я не хочу вступать в Церковь.

Том пожал плечами:

– Я понимаю. Мне самому этого не хотелось, когда я был в вашем возрасте и отец принуждал меня стать священником, но теперь я знаю, это было верное решение. Посмотрите, какие выгоды оно принесло мне! – Он увидел, как Томас открыл было рот для нового возражения, и поднял руку. – Мы обсудим это позже. Я устал, а вам не терпится уйти. Идите и хорошо подумайте о моих словах.

Том лег в постель, дрожа от сознания того, что момент, которого он так страшился, настал и минул, не превратившись в драму, но, к несчастью, он не разрешился и счастливым объединением, о котором он так долго мечтал.

Лежа без сна и размышляя о будущем своего сына, Том наконец решил послать его в университет Парижа, подальше от развеселых приятелей. Пусть проведет время в превосходном учебном заведении, это повлияет на него благотворно, и, Бог даст, домой он вернется, став старше и мудрее.

Томас воспринял предложение с энтузиазмом, особенно обрадовался, услышав от Тома, что поедет без компаньона.

– Вы уже достаточно взрослый и можете сами отвечать за себя, – сказал сыну Том, сомневаясь, правильно ли поступает, но у него были в Париже друзья и коллеги, которые охотно согласились присматривать за Томасом и сообщать, чем он занимается. – У вас будет штат слуг, вы остановитесь в удобном жилище, однако я ожидаю сообщений о том, что вы посещаете лекции и выполняете задания, которые вам дают.

– Да, отец.

Томас слушал его вполуха. Было ясно, что он уже в пути. Свобода манила его.

На протяжении всего лета Том чувствовал, что Гарри чем-то озабочен. Его это немного беспокоило. Вдруг король охладевал к их дружбе? Однако вскоре Гарри доказал, что это не так. Он был, как обычно, благодушен, хлопал Тома по спине и хвалил его работу. Казалось, провал с «Дружественным грантом» забыт. Том искренне на это надеялся. И все же никак не мог разобраться, отчего Гарри часто выглядит рассеянным, будто находится где-то не здесь.

Долго размышлять об этом Тому не пришлось, его тревожили сообщения от знакомых из Парижа. Томас жил на широкую ногу. Догадаться об этом было нетрудно: сын постоянно просил у него денег. Кроме того, он использовал свои связи с «дядей», чтобы войти в общество знатнейших людей в стране. Сердце Тома согревали слова о том, что двери перед Томасом открывались благодаря родству с великим кардиналом Уолси, однако немало беспокоили сообщения, что юноша транжирит деньги, и намеки на его малое усердие в учебе. Том стал просить всех, кто отправлялся в Париж, узнавать новости о Томасе.

Джоан напрямую он не пишет, Том это знал. Понимая, что ей небезразлично, как идут дела у сына, он велел отправлять письма, адресованные матери, ему и обещал с помощью Кавендиша тайком переправлять их Джоан. Том жаждал видеть ее, но не смел нарушить поставленный ею запрет на визиты в Темз-Диттон. Он скучал по Джоан, хотел поделиться с ней своими тревогами. Каким утешением это стало бы для него сейчас! Рискнет ли он пойти против ее желания?

«Да! – сказал себе Том. – Томас наш сын, одно это уже оправдывает визит. Джоан нечего будет возразить».

Он заглянул к ней однажды вечером, когда Лег уехал в Лондон, и застал одну, дети спали. Управляющий проводил его в гостиную. Джоан встала, явно смешавшись при виде нежданного гостя. Том был почти уверен, что она плакала. Тем не менее Джоан вежливо его приветствовала и предложила сесть.

– Я просила вас не приходить, но рада, что вы здесь, – сказала она, как только дверь за управляющим закрылась.

Сердце Тома радостно подскочило, хотя он был встревожен очевидным несчастьем Джоан, а потому спросил:

– Что случилось?

Она заламывала руки.

– У Джорджа есть любовница. – Джоан вдруг залилась слезами. – Но дело не в этом… – Джоан всхлипнула. – Я рада, что она у него есть, если в результате он не трогает меня. Любви от него я так и не дождалась, и он вечно попрекает меня моим прошлым. Говорит, я недостойна его. Честно сказать, из-за него я чувствую себя падшей женщиной. – Джоан уже рыдала. – Простите, что обременяю вас этим, Том, но сегодня, перед тем как уехать в Лондон, он отвратительно разговаривал со мной. Я переживаю, как бы наши дочери не нахватались от него этого и не начали презирать меня по примеру их отца.

Том встал и неловко опустился рядом с ней на колени, взял ее за руку.

– Я поговорю с ним. Он не должен обращаться так с вами. Вас нужно лелеять, моя дорогая. Вы зря тратите свою жизнь с таким мужчиной, как он.

– Не говорите ему ничего! – вскричала Джоан. – Он вас ненавидит. От этого станет только хуже.

– Тогда я заберу вас отсюда. – Тому страшно хотелось сделать это.

– И что скажет король?

– Он не узнает! У меня много домов.

– Где я снова буду жить тайком?

– Разве это хуже вашего теперешнего положения? И мы сможем быть вместе, как нам суждено!

– Но как же мои девочки? По закону они принадлежат мужу. Я не имею на них права. Если я увезу их, он начнет нас выслеживать.

– Он вас не найдет. Я позабочусь об этом! Джоан, уходите от него со мной сегодня. Я отвезу вас в Мор. Это большой дом, вы там укроетесь. О, дорогая, поедемте со мной! – Он готов был сделать для нее все, о чем бы она ни попросила.

– Я не осмелюсь. – Джоан плакала и хваталась за него руками.

– Тогда уезжайте к своим родным на какое-то время, – не унимался Том, чувствуя, как его до краев наполняет желание. – Возьмите с собой детей, чтобы показать им. Дайте себе отдохнуть от него.

– Я не могу, – всхлипывала Джоан. – Он запретил это. Говорит, я недостойна общества уважаемых людей.

В Томе полыхнул гнев.

– Как он смеет так обращаться с вами?! Я этого не потерплю!

– Ох, Том, это безнадежно!

Сутана Тома была мокрой от ее слез.

– Никогда не говорите так, дорогая!

Он вдруг принялся жадно целовать ее, и она целовала его в ответ – страстно, отчаянно, словно все подавленные эмоции разом прорвались наружу. За считаные секунды они оказались на ковре, стягивали друг с друга одежду, и вскоре Том уже был внутри нее, затерялся в своей жажде быть с ней. Такого упоения он еще никогда не испытывал.

Когда все закончилось, они немного полежали молча, а потом Джоан встала и привела себя в порядок. Том последовал ее примеру.

– Простите меня. Я не должен был пользоваться вашей слабостью, – пробормотал он, думая про себя о том, как она прекрасна, разгоряченная любовью и еще не совсем остывшая.

– Я рада, что вы это сделали! – с жаром проговорила Джоан. – Том, вы даже не представляете, что это значит для меня. Вы дали мне снова почувствовать себя человеком… любимым человеком.

– Вы так и должны себя чувствовать! – воскликнул он, крепко обнимая ее и целуя в губы снова и снова. – Вот бы я мог и дальше любить вас так!

– Но мы не можем, – ответила Джоан.

– Подумайте о моем предложении, прошу вас, – стоял на своем Том в безумном стремлении забрать ее от ужасного мужа.

– Я подумаю, но не знаю, каким будет мой ответ, – печально сказала она. – Это гигантский шаг, и обратного пути не будет. Но мысль о том, чтобы остаться здесь, ужасает меня.

– Уедем сейчас. Джоан, которую я знал, не стала бы терпеть никаких глупостей от сэра Джорджа Лега. Покажите, что ему не сойдет с рук дурное обращение с вами. Или совсем бросьте его и приходите ко мне. Тогда мы будем вместе и вновь познаем радость любви.

– Я подумаю об этом, обещаю, – повторила Джоан и улыбнулась Тому.

Он уехал, утешаясь этим, и, только вернувшись в Хэмптон-корт, вспомнил, что даже не упомянул о Томасе.

В декабре ко двору прибыл дон Диего Уртадо де Мендоса, новый императорский посол. Испанец оказался смуглым, приятной наружности человеком с густыми темными волосами и отточенными манерами. Том понимал: Мендоса явился для того, чтобы воспрепятствовать заключению нового союза Англии с Францией, и Гарри, несмотря на все свое неистовство из-за вероломства Карла, тревожился о сохранении торговли Англии с Империей, пусть даже они с императором не урегулировали своих разногласий.

Том ожидал, когда Мендоса выйдет со своей первой аудиенции у короля, готовый проводить его к королеве Екатерине. Замечательное умение посла владеть собой впечатлило Тома: дон Диего сумел сохранить невозмутимость, хотя Гарри по-прежнему был очень зол на императора. Ожидания Тома, что он будет испытывать определенную неприязнь к испанцу, не оправдались: превосходные качества этого человека как дипломата заставили его потеплеть к новому послу.

Он отвел Мендосу к королеве, сказав ему:

– Она будет рада увидеться с соотечественником.

Но у Тома был и свой личный мотив для того, чтобы составить компанию послу. Он понимал: ссора Гарри с Карлом и расторжение помолвки дочери причинили королеве много горя, а перспектива того, что принцесса выйдет замуж за короля Франции или его сына, была для нее проклятием. Том пошел к королеве с Мендосой, желая убедиться, что она не войдет в сговор с новым послом ради возрождения союза с Империей.

Слуга провел их в антикамеру[26], и вдруг мимо них пронеслась Анна Болейн, сверкая темными глазами и шурша юбками. Развернувшись к ним, она присела в реверансе и с холодным выражением на лице произнесла:

– Милорд кардинал, я передам ее милости, что вы и посол здесь.

Том представил Мендосу королеве. Тот поклонился и поцеловал ей руку:

– Ваше высочество, его императорское величество желает, чтобы я передал вам его самую искреннюю любовь и справился о вашем здоровье.

Екатерина встретила посла сдержанно, присутствие Тома явно настораживало ее.

– Я рада слышать это, так как была обижена небрежением его величества. Больше двух лет я не получала писем из Испании, и все же моя привязанность и готовность служить ему таковы, что я заслуживаю лучшего обращения.

Мендоса ощутил неловкость.

– Ваше высочество, надо сказать, произошло охлаждение между его величеством и вашим супругом-королем. Его величество не чувствовал себя способным поддерживать контакт с вами и хочет, чтобы вы знали: он весьма сожалеет об этом. Но теперь, я надеюсь, ситуация исправится.

Аудиенция была недолгой. Том позаботился об этом.

– Есть много важных вопросов, которые мне нужно обсудить с вами по желанию короля, – сказал он Мендосе после пяти минут обмена любезностями с королевой. – Ее высочество наверняка простит нас, если мы с ее позволения удалимся. Вы получите аудиенцию в другой раз.

Рождество в Гринвиче всегда справляли пышно, с пирами, маскарадами, танцами и турнирами. 3 января Том вернулся в Йорк-плейс, где устраивал роскошный прием для членов Тайного совета, как вдруг услышал на улице грохот барабанов и пушечный залп. Внизу поднялась какая-то суматоха, затем показался совершенно растерянный гофмейстер, а следом за ним в зал вступила процессия факельщиков и барабанщиков.

Гости были изумлены, но Том догадывался, кто может стоять за всем этим, и его догадка подтвердилась, когда появились двенадцать мужчин в масках, в костюмах из золотой парчи и прекрасного темно-красного атласа, в париках и с бородами из золотой и серебряной проволоки. Том возблагодарил Господа за то, что на его кухне приготовили достаточное количество блюд для приема нежданных гостей, и приветствовал всех со своей обычной любезностью, будто ждал их, и снисходительной улыбкой, уверенный, что король среди них. Даже в тридцать пять лет Гарри все так же любил забавы с переодеваниями и розыгрыши.

Вперед выступил гофмейстер:

– Милорд кардинал, эти джентльмены – пастухи из чужой страны и не говорят по-английски, поэтому они попросили меня объявить вашей милости, что, узнав об этом торжественном приеме, где вы собрали множество прекрасных дам, они не могли удержаться и отправились сюда, дабы созерцать их несравненную красоту и составить им компанию в танцах и карточных играх. Посему они смиренно просят у вашей милости дозволения присоединиться к обществу.

– Буду очень рад, если они это сделают, – ответил Том, пытаясь догадаться, где Гарри, затем велел своему дворецкому устроить гостей за столом и потчевать их лучшими кушаньями, после чего занял свое место под парадным балдахином с кардинальскими гербами.

Вечер получился великолепный. Маски приветствовали дам и выставили полный золотых крон кубок. Началась игра в кости. По ее окончании все выигранные монеты ссыпали обратно в кубок и преподнесли его Тому. А он до сих пор не мог определить, какая из масок – Гарри.

Том игриво обратился к своему гофмейстеру:

– Сдается мне, среди этих пастухов есть один благородный человек, который, как мне кажется, более меня достоин занимать это место. И ему, если бы его узнал, я уступил бы свое кресло с великой радостью, как мне и подобает. Думаю, вот этот джентльмен с черной бородой – он.

Том встал и предложил свое кресло высокому мужчине, державшему в руке шапку, но, когда тот снял маску, понял, что ошибся, так как это был сэр Эдвард Невилл, очень похожий на короля.

Послышался громкий хохот, и тут другой верзила откинул забрало шлема, за которым сияло смеющееся лицо Гарри. В атмосфере общего веселья Том упрашивал короля сесть в его кресло.

– Сперва я переоденусь, Томас, – ответил король.

Том проводил Гарри в спальню, где ярко пылал огонь в очаге, и перед ним джентльмены короля облачили своего повелителя в королевские одежды. Потом все присоединились к другим гостям и угощались двумя сотнями отборнейших яств. Так, за банкетом, танцами и другими развлечениями, прошел весь вечер, к очевидному удовольствию Гарри.

Том радовался, видя, какой достойный прием устроил государю и как тот сияет улыбкой, пусть даже все это обошлось ему очень недешево. Вот если бы еще и Джоан была здесь, отмечала праздники вместе с ним, тогда… Том не мог удержаться от размышлений о том, какой была бы его жизнь, если бы Джоан бросила Лега, хотя это казалось ему напрасной надеждой, к тому же ему опять пришлось бы прятать ее.

В начале марта Гарри и Том встречали в Лондоне французское посольство во главе с епископом Тарба, прибывшее для обсуждения условий договора о вечном мире, который должен был скрепить брак принцессы Марии с герцогом Орлеанским, вторым сыном короля Франциска. Так как у Гарри сыновей не было, предполагалось, что герцог, как супруг Марии, когда-нибудь станет править Англией. Для Гарри это не было удовлетворительным решением проблемы престолонаследия, но лучшего в сложившихся обстоятельствах не имелось, так как он до сих пор не совершил важнейшего шага по признанию юного Ричмонда своим законным отпрыском.

Для послов устраивали всевозможные развлечения. Состоялся великолепный турнир, на котором король лично, в назидание гостям, много раз сшибался с соперниками, а после этого принимал послов на дорогостоящем пиру в покоях королевы, чем оказал французам большую честь.

На следующий день Том и Гарри обсуждали с послами детали соглашения. Шурша бумагами, Том ощущал растущую уверенность в близком урегулировании всех формальностей. Все шло хорошо, однако вскоре он заметил, что епископ Тарба как будто мнется в нерешительности. Они с королем переглянулись.

– Что-то тревожит вас, милорд епископ, – произнес Гарри.

Священник с худощавым лицом замялся, потом сказал:

– Есть одно деликатное дело, по которому королю Франциску нужны некоторые заверения от вашего величества.

– Какие заверения? – нахмурился Гарри.

Том приподнял брови:

– Я думал, милорд, мы все обговорили.

– Да, ваше высокопреосвященство, но я получил новые указания. Возникли сомнения по поводу законнорожденности принцессы.

– Сомнения? – резким эхом переспросил Гарри.

Епископ выглядел смущенным.

– Мой государь узнал, что правомочность брака вашей милости оспаривалась в момент его заключения. Я могу отослать вас к Книге Левит из Писания.

Гарри улыбался одними губами:

– Тогда позвольте мне заверить вас, что папа Юлий дал разрешение на мой брак и объявил его полностью законным. Запрет из Левита тут неприложим.

– Нет и не может быть никаких сомнений в том, что принцесса рождена в законном браке, – вмешался Том.

– Благодарю вашу милость за подтверждение. Король Франциск будет рад слышать это.

Гарри величественно кивнул:

– Ну что ж, джентльмены, мы закончили? Если так, у нас для вас приготовлено еще одно зрелище.

После обеда в тот же день Том получил срочный вызов в кабинет короля, чему ничуть не удивился. День был жаркий, и Том обливался потом в своей сутане, несмотря на ветерок, дувший из открытого окна с ажурной решеткой над столом короля.

– Томас, – начал Гарри, – мне нужно узнать ваше мудрое мнение по одному деликатному делу.

– Ваша милость, облегчите свой разум и расскажите мне все, – с обычной учтивостью ответил Том.

Гарри откашлялся.

– Должен вам сказать, что меня терзают сомнения относительно законности моего брака. Не могу выбросить из головы слова епископа. Я всегда старался быть добрым сыном Церкви, но, боюсь, согрешил, женившись на вдове своего брата, и отсутствие у меня наследника мужского пола – это доказательство гнева Всемогущего Господа.

Том был потрясен.

– Сир, папа дал разрешение!

– Да, но было ли этого достаточно? Книга Левит предостерегает: Господь сурово покарает того, кто женится на вдове своего брата. «Если кто возьмет жену брата своего – это гнусно; он открыл наготу брата своего, бездетны будут они»[27]. Томас, я все равно что бездетен, у меня нет сына. Господь не благоволит моему браку!

Том был потрясен до глубины души.

– Сир, установленное в Левите правило приложимо только к тем случаям, когда в первом браке родились дети, а их точно не было. К тому же принц Артур оставил свою супругу девственницей, что было установлено в то время. А Книга Второзаконие призывает мужчину жениться на вдове брата и растить его детей.

– Второзаконие можно толковать двояко! Томас, я нутром чувствую, что мой брак незаконен, и намерен его расторгнуть, чтобы взять себе другую жену, которая родит мне сыновей!

Это было настолько невероятно, что Том не мог сразу до конца постичь смысл сказанного королем и под шорох шелков в ужасе пал на колени:

– Сир, умоляю вас, подумайте хорошенько, прежде чем продвигать дальше это дело. Если вы поставите под сомнение данное папой Юлием разрешение, это будет означать, что вы подрываете авторитет Церкви в тот момент, когда она подвергается нападкам еретиков. Это глубоко ранит милостивейшую королеву и наверняка вызовет гнев императора. А кроме того, сделает сомнительным статус принцессы, вашей единственной наследницы, хотя если вы оба вступали в брак с чистыми помыслами, полагая, что ваш союз законен, тогда ваша дочь может по-прежнему считаться законной. Но и в этом случае нужно подумать об альянсе с Францией. Король Франциск не выдаст своего сына за девицу сомнительного происхождения. Сир, я прошу вас не давать хода этому делу. Последствия могут быть серьезные и далекоидущие.

– Нет, Томас! – отрезал Гарри. – Я все обдумал. И сегодня принял решение. Мне нужно аннулировать брак. Вы обратитесь за этим в Рим для меня?

Том ощутил потребность сесть. Он тяжело поднялся на ноги и грузно опустился в кресло, не зная, что сказать.

– Вы можете положиться на меня, я выполню вашу просьбу, – медленно произнес он после долгой паузы.

Его слегка мутило от перспективы трудиться над аннулированием брака, который вполне мог считаться законным, и от предчувствия того, какие это вызовет последствия. Но он ни в чем не мог отказать своему любимому королю, сознавая необходимость сохранить его благосклонность.

Как часто бывало, Том вдруг увидел всю картину очень ясно. Из этого могло проистечь некое благо.

– Если брак вашей милости будет признан недействительным, союз с Францией может скрепить ваша женитьба на какой-нибудь французской принцессе. Я уверен, король Франциск поймет, какие преимущества это даст ему, и, будем надеяться, такой шаг приведет к решению проблемы престолонаследия.

Гарри открыл было рот, словно сбирался что-то сказать, но тут же закрыл его.

– Как папский легат, я тайно соберу церковный суд в Йорк-плейсе, – продолжил Том. – Архиепископ Уорхэм будет председательствовать в нем вместе со мной.

– А вы, как легат, вправе сами вынести решение по поводу законности моего брака? – живо осведомился Гарри.

– Если епископы согласятся, вероятно, смогу. Ваша милость, вы должны понять, что это очень сложное и щекотливое дело. Но я официально рассмотрю все свидетельства, и, надеюсь, мы сможем достичь решения, угодного вашей милости.

Том начал с поиска свидетельств в пользу дела короля. Прежде всего он взялся собирать сведения о том, был ли брак принца Артура и Екатерины консумирован, хотя по большому счету это не имело значения. Кроме того, он попытался найти подтверждения того, что Гарри принудили к браку с Екатериной. Если он вступил в этот союз против воли, тогда папа мог занять либеральную позицию.

Он ничего не нашел. Кромвель, который помогал ему искать зацепки в хитросплетениях законов, тоже остался ни с чем. Сомнений в том, что первый брак королевы остался не заключенным окончательно, не было, и все свидетельствовало в пользу того, что Гарри самому не терпелось обвенчаться с ней. Том сам мог это подтвердить. Он прекрасно помнил, как развивались события.

Тем не менее Том вызвал короля в церковный суд по обвинению в сожительстве со вдовой брата. На худой конец, этот суд мог приказать Гарри жить отдельно от Екатерины, пока папа не решит, законен ли его брак. Однако Том надеялся, что сможет сам издать распоряжение на судебном заседании.

Он был весь погружен в работу, когда ашер доставил ему письмо с простой печатью. Оно было от Джоан. Она родила сына, которого назвала Томасом.

Том сразу понял, даже не отсчитывая назад месяцы, о чем она ему сообщала. Джоан не сочла нужным оповещать его о рождении девочек, даже Эллен, которая точно была его дочерью. Сын, конечно, важнее, но выбор имени говорил сам за себя.

Его охватило желание покинуть Йорк-плейс и мчаться в Темз-Диттон. В голове роились вопросы. Как обращается Лег с матерью своего законного наследника, которая теперь-то должна заслуживать уважения? В то же время Тома душила ревность при мысли, что такое ничтожество, как Лег, будет разыгрывать из себя отца его сына.

Но он не мог уехать. Дела короля всегда должны стоять на первом месте, и, по правде говоря, в тот момент Том был завален ими с головой. Что он мог? Только написать Легам поздравление и послать свое пастырское благословение. К письму Том приложил позолоченный серебряный кубок для малыша Томаса, надеясь, что это не будет понято превратно. Он бы предпочел отправить золотой, но это могло вызвать подозрения.

В конце апреля в Вестминстере был подписан новый договор о вечном мире с Францией. По его условиям король соглашался оставить свои притязания на французский трон в обмен на ежегодную дань от Франциска. Том отлично поработал. Он свел вместе двух давних соперников и оставил императора с носом.

Настало время для торжеств. В начале мая в Гринвич прибыли французские и английские посланники. Их проводили в новый банкетный дом, украшенный гобеленами, которые изображали историю Давида; потолок был затянут красным бакрамом, вышитым розами и гранатами. Помещение освещали свечи в железных подсвечниках и канделябрах в античном стиле, а доминировали здесь массивный семиярусный буфет длиной в тринадцать футов и девятиярусный шкаф с восхитительной выставкой золотой и инкрустированной драгоценными камнями посуды. В дальнем конце зала воздвигли античную триумфальную арку, спроектированную немецким художником Гансом Гольбейном, которого Гарри порекомендовал Томас Мор. Над аркой красовалась его же кисти картина, изображающая победу короля над французами в битве при Теруане. Том посчитал такое украшение довольно бестактным, но Гарри к его мнению не прислушался и добавил с довольной усмешкой:

– Если бы хватило места, я бы повесил еще изображение битвы при Азенкуре.

Как и боялся Том, когда Гарри указал на картину французским гостям, те слегка обиделись. Но король загладил вину, устроив им такой пышный прием, какого в прошлом еще не видывали. Веселье мало радовало Тома, обеспокоенного мыслями о том, как удовлетворить желание короля получить развод и оправдает ли заключенный договор огромные затраты на его празднование. Гарри же торжествами упивался. На следующий день он появился на турнире в рыцарском костюме из пурпурного флорентийского бархата, отделанного золотом, который, наверное, обошелся ему в целое состояние. Однако участвовать в поединках король на этот раз не мог: он повредил ногу, играя в теннис. Том досадовал, что победу на ристалище в тот день одержал несносный сэр Николас Кэрью. После этого Гарри устроил роскошный пир в банкетном доме, во время которого на шестидесяти огромных блюдах из золоченого серебра подавали дорогие пряности. Засим последовало выступление хора Королевской часовни в новом театре, вдоль трех стен которого установили в несколько ярусов трибуны для зрителей, а широкую арку просцениума украсили терракотовыми бюстами и скульптурами. Пол в честь французов был застлан расшитым золотыми лилиями шелковым ковром, а на расписанном Гольбейном потолке была наподобие карты изображена Земля в окружении семи морей; под ним висела прозрачная ткань с нарисованными золотыми знаками Зодиака и блестящими звездами, планетами и созвездиями. Все дивились на это чудо.

За концертом последовало представление масок. В одной картине Гарри вывел на сцену свою дочь, только что вернувшуюся из Ладлоу и сверкавшую драгоценностями так, будто на нее спустились все звезды восьмого круга Дантова рая. Том улыбнулся, увидев, как Гарри снял с нее сетчатый головной убор, выпустив из-под него густые рыжие локоны, которые рассыпались по плечам принцессы, к очевидному удовольствию французских послов.

Танцы затянулись до рассвета, а торжества продолжались еще несколько дней. В честь заключения союза Том поставил пьесу, которую исполнила Королевская часовня, и устроил прием для послов в Хэмптон-корте. Среди множества поданных на нем фантастических угощений было одно в виде шахматного набора. Том великодушно преподнес его выразившему восхищение этой затеей французу.

Вызванный предстать перед собравшимся в Вестминстерском аббатстве тайным церковным судом, Гарри сидел перед Томом и архиепископом Уорхэмом; по обе стороны зала с высокими готическими окнами и двумя рядами поддерживающих свод каменных колонн разместились церковные иерархи.

Том набрал в грудь воздуха, понимая, что процесс, который он вот-вот запустит, будет иметь далекоидущие последствия для Гарри, для Англии и, может быть, даже для всего христианского мира. Ему по-прежнему отчаянно хотелось не иметь к этому никакого отношения.

– Ваша милость, – начал он, – вас попросили прийти сюда, чтобы вы ради спокойствия вашей совести и здоровья души несли ответ за то, что сознательно взяли в жены вдову своего брата.

Гарри кивнул:

– Я согласен с обвинением. Признаюсь, уже какое-то время я испытываю сомнения по поводу моего брака. – Он объяснил, что его беспокоит, ссылаясь на запрет Книги Левит. – Покорнейше прошу вас вынести решение по моему делу.

– Мы благодарим вашу милость, – быстро проговорил Том. – И теперь приступим к обсуждению.

Гарри покинул зал.

Они не могли принять никакого решения, несмотря на все усилия Тома. Он хотел получить единодушный ответ, который позволил бы ему расторгнуть брак короля. Однако Джон Фишер, епископ Рочестерский, заметил, что любое решение, которое они примут, может быть отменено папой, поэтому лучше отправить дело в Рим.

– Значит, тут есть предмет для рассмотрения? – поинтересовался Том.

– Я бы так не сказал, – ответил Фишер. – Насколько я могу судить, брак законен.

– А что скажут остальные?

Послышался ропот, мнения разошлись. Епископы выглядели недовольными. В конце концов провели голосование, и было решено, что предмет для рассмотрения имеется. Том вздохнул с облегчением; ему не хотелось думать о том, как отреагировал бы Гарри, узнав, что суд постановил не передавать дело в Рим, но на сердце все равно было тяжело. Папский суд и в лучшие времена действовал медленно, да и кто знает, проявит ли папа участие к королю?

– Как папский легат, я передам дело в Рим, – объявил Том.

Соответствующее письмо было тут же составлено и запечатано.

Гарри он застал увлеченным игрой в теннис. Увидев его приближение, король бросил ракетку и поспешил к сетке, отделявшей игроков от зрительской галереи.

Том подался к нему и заговорил, понизив голос:

– Ваша милость, мы пришли к заключению, что тут есть вопрос, требующий ответа, но дело следует передать на рассмотрение в Рим. Гонец уже отправлен.

Гарри нахмурился, взял полотенце, подхватил свой дублет и пошел к двери, сделав знак Тому следовать за ним.

– Я думал, вы сможете вынести решение.

– Епископы опасаются, сир, что любое мое решение может быть отменено папой. Учитывая, что под сомнение ставится законность наследования престола, пусть лучше дело разрешит его святейшество.

– Которого держит у себя в кармане император, племянник Екатерины! – прорычал Гарри. – Много же у меня теперь шансов на развод!

– В своем обращении я выдвинул самые веские аргументы и привел авторитетнейшие мнения, – заверил короля Том, ощущая при этом что угодно, только не оптимизм. – Папе остается только согласиться с ними.

– Молю Бога, чтобы он принял ваши доводы! – В голосе Гарри не слышалось уверенности. – И что теперь? – спросил он, когда они вышли на солнце. – Что мне делать с королевой?

– Между вами не должно быть открытого разлада.

– Я с ней не ссорился, – сказал Гарри, шагая по гравийной дорожке к личному саду. – Она была мне хорошей женой, верной и преданной.

– Вашей милости так и нужно вести себя. Вы любите королеву. Вам будет горько оставлять ее, но вы должны поступить правильно и позаботиться о спасении своей души. В ожидании решения его святейшества вам следует появляться вместе на людях, обедать, проводить время в обществе друг друга и сохранять между собой неизменную любезность, но ни в коем случае не нужно делить ложе с ее милостью.

– Я и так теперь редко это делаю, да и то лишь для проформы, – признался Гарри и покраснел. – Между нами ничего не происходит.

Том кивнул:

– Но главное, нельзя допускать, чтобы ее милость посвятила в это дело Мендосу. Я не дам ей увидеться с ним наедине. Пока нам ни к чему, чтобы хоть малейший намек дошел до ушей императора. Я попытался внушить его святейшеству, что до вынесения решения необходимо хранить все в тайне.

Гарри поманил Тома войти в калитку и повел в святилище своего личного сада, где они укрылись от солнца в тени увитой зеленью беседки.

– За королевой нужно следить, – сказал Гарри.

– Сир, несколько ее дам уже работают на меня – за подарки и денежные поощрения сообщают обо всех ее действиях. – Гарри как-то странно взглянул на Тома, но тот проигнорировал это и продолжил: – Я позабочусь о том, чтобы все письма, которые ее милость отправляет или получает, были тщательно изучены.

Однажды вечером, когда торжества по поводу заключения соглашения еще были в разгаре, Кавендиш похлопал Тома по плечу и поманил выйти за двери. В антикамере, где шум разговоров и музыки был не так громок, он передал ему письмо. Прочтя его, Том перекрестился и задрожал.

– Я должен сообщить королю. – Он вынырнул из-за дверной завесы и поспешил к Гарри. – Ваша милость, ужасная новость! – громко проговорил он. – Рим разграблен наемным войском императора.

– Что? – Гарри выглядел потрясенным, королева заплакала, послы в ужасе переглядывались, все разговоры в зале смолкли. – Расскажите, что случилось, милорд кардинал.

Том сам дрожал.

– Наемники вышли из-под контроля. В донесении говорится об ужасных жестокостях, которые они совершили. Монахинь насиловали, мужчин убивали на месте, церкви оскверняли. Всю стражу папы перебили на ступенях собора Святого Петра! Я избавлю дам от подробностей, но бойня произошла ужасающая. Похоже, половина города уничтожена.

– А что с его святейшеством?! – посерев лицом, воскликнул Гарри.

– Он сбежал, но был пойман и теперь сидит пленником в замке Святого Ангела.

– А император? Неужели он не мог контролировать свое войско?

– Его там не было. Говорят, он тоже в ужасе от свершившегося насилия, а тем временем его люди захватили в плен папу.

– Вероятно, ему выгодно держать папу в своей власти. Так он может отобрать у него земли, на которые нацелился, и получить другие преимущества, – заметил епископ Тарба. – Поразительно, что папа оказался именно там, где было нужно его императорскому величеству.

Окруженный людьми, желавшими узнать больше, Том заметил, что Гарри сидит молчаливый и хмурый. Ясно, о чем думает король. Какие надежды у него теперь остались на то, что Климент дарует ему развод? Екатерина – тетка императора, и едва ли Карл допустит, чтобы папа расторг ее брак.

Король собрался и встал:

– Милорды и леди, в сложившихся обстоятельствах все торжества нужно прекратить. Возвращайтесь в свои покои. – Он взял королеву за руку и вывел ее из зала.

Все пребывали в шоке. Французские послы тихо вернулись домой.

Том пытался успокоить Гарри:

– Я уверен, его святейшество скоро получит свободу и не все еще потеряно. А ваша милость тем временем может выиграть дело. Но вам придется вести эту битву самому. Разумно будет заручиться содействием королевы. Если она поддержит иск об аннулировании брака, тогда шансы на успех увеличатся, даже императору будет не на что пожаловаться, раз она сама выражает желание устранить все сомнения.

– Вы считаете, я должен рассказать ей обо всем? – ужаснулся Гарри.

– Да, сир. Каким-то образом стало известно, что вы добиваетесь развода. Скоро это будет у всех на устах. Пусть лучше она узнает все от вас. – Том надеялся, что король сделает это быстро и мягко.

Том старательно следил за тем, чтобы королеве не удавалось увидеться с Мендосой наедине. Судя по настойчивости ее попыток, она подозревала неладное, и неудивительно, так как на третьей неделе июня Великое дело обсуждалось уже повсюду, словно о нем объявили глашатаи на главной площади. Гарри немало досадовал и даже приказал лорд-мэру Лондона добиться того, чтобы люди перестали болтать под страхом вызвать его высочайший гнев. Это не дало абсолютно ничего – слухи распространялись, как бушующее пламя. Том был вынужден без всякой на то охоты оповестить английских послов за границей о деле короля.

А Гарри так и не сказал ничего королеве! Всякий раз, как Том побуждал его без утайки сообщить Екатерине о происходящем, король увиливал. В ответ на очередную попытку он спросил:

– А вы не можете сказать ей?

– Лучше, если она узнает обо всем от вашей милости, – твердо ответил Том.

Гарри ушел с таким видом, будто ему предстояло встретиться на арене со львом.

Он вернулся меньше чем через час, сильно расстроенный.

– Я сказал ей, что моя совесть неспокойна и мы должны жить отдельно, пока мои сомнения не будут разрешены. Попросил ее выбрать дом, где она поселится. Она восприняла это очень плохо и много кричала. Я сказал, что хочу лишь установить истину, учитывая сомнения, высказанные епископом Тарба, и все будет сделано во благо. А ей велел ни с кем не обсуждать это дело. Но она только плакала и плакала, поэтому я ушел.

Про себя Том подумал, что Гарри плохо справился со своей задачей. Жаль, что ему не удалось вложить в уста короля правильные слова или даже присутствовать там вместе с ним. Но дело сделано. Екатерина наверняка уже планировала отправить сообщение Мендосе или императору.

Вскоре одна из дам, которые шпионили для Тома при дворе королевы, запыхавшаяся, прибежала к нему и сообщила, что королева винит в происходящем его и не может представить, чтобы Гарри сам измыслил и затеял такой процесс. Она уверена, что это Том сбил короля с толку и вложил в его голову сомнения, а она считает своим священным долгом исправить ситуацию и убедить супруга в том, что он ошибается.

Том предупредил Гарри, чтобы тот обходился с Екатериной мягко. В этом деле она может оказаться опасным противником. Гарри согласился.

– Королева вполне способна побудить императора к войне или спровоцировать моих подданных на восстание. Следите за ней во все глаза, Томас.

Том плотнее сплел шпионскую сеть вокруг королевы, но не мог заставить людей молчать. Когда Екатерина появлялась на людях, посмотреть на нее сбегались толпы народа, некоторые кричали: «Победы вам над врагами!» Женщины особенно жарко заступались за королеву, уверенные в том, что король хочет отделаться от нее ради только собственного удовольствия. Том понимал: если бы это дело разбирали женщины, Гарри проиграл бы битву.

Едва ли Екатерина зайдет так далеко, чтобы подстрекать императора к войне с Англией, рассуждал про себя Том, но вот в Риме она может оказаться грозным соперником. И его опасения подтвердились, когда в Кале был задержан один из ее слуг и при нем обнаружили тайное послание королевы к Карлу: она просила племянника заступиться за нее перед папой. Если у Гарри имелись какие-то сомнения, то теперь он точно знал, что его супруга не собирается покоряться его воле и безропотно принимать аннулирование брака.

От своих соглядатаев Том узнал, что большинство людей при дворе, особенно те, кто искал привилегий, склонялись на сторону короля. Но имелись и несогласные. Епископ Фишер и Томас Мор – люди, мнение которых уважали, – заявили Гарри, что считают его брак законным. Даже Уорхэм колебался, какую позицию ему занять. Он был одним из тех, кто в прошлом советовал Гарри не жениться на Екатерине, и разрешение папы на этот брак, как выяснилось теперь, не до конца успокоило его разум. Архиепископ был в достаточной мере предан королю, чтобы одобрить его желание установить законность своего супружества.

– Как бы плохо ни относилась к этому королева, необходимо установить правду и следовать закону, – сказал Уорхэм Тому.

К неудовольствию Гарри, его сестра Мария поддержала королеву, которую очень любила. Ее супруг, Саффолк, встал на сторону короля, что, вероятно, не добавляло им семейной гармонии. И хотя Саффолк был многим обязан Тому, который заступился за него, чтобы спасти его шею после опрометчивой женитьбы, теперь он был настроен по отношению к своему спасителю более, чем когда-либо, враждебно, очевидно полагая, как, похоже, и многие другие, что именно Том внушил Гарри эти сомнения. Том огорчался, видя, что герцог участвует в интригах Норфолка и Болейнов.

Заметил Том и усилившуюся враждебность к себе Норфолка и его зятя лорда Рочфорда. Говарды никогда не жаловали Тома, но их попытки подорвать его позицию в Совете словесными выпадами и на уровне стратегии становились все более грязными. Это сильно беспокоило Тома, ведь Норфолк обладал огромным влиянием, коллеги считали его человеком величайшей мудрости, достоинства и верности государю. Однако Том не готов был признать, что этот солдафон с гранитным лицом обладает такими качествами. Сам он видел в герцоге лишь безжалостного соперника с непомерными амбициями.

Норфолк не делал секрета из своей убежденности в том, что Том мешает ему и другим пэрам из старой аристократии распоряжаться властью, принадлежащей им по праву рождения. В этом его поддерживал Рочфорд, человек новый, если можно его так назвать, но связанный с Говардами по браку, а потому их верный союзник. Рочфорд питал злобу к Тому из-за того, что тот принудил его оставить пост казначея без всякой финансовой компенсации, и за недолгое изгнание из личных покоев короля. В этом он винил Тома, и не без некоторого на то основания.

Однако в последнее время Том стал замечать, что во фракции Говардов появилась еще одна заметная персона. Он нередко видел Анну Болейн в обществе Норфолка и Рочфорда. Она походя бросала на Тома враждебные взгляды, а за спиной у него громко звучал ее резкий голос. Все это не оставляло сомнений: учитывая, как он унизил ее, когда разбирался с делом Перси, она ему не друг. Но что могла простая девушка сделать могущественному кардиналу Йоркскому?

А потом случайно, обдумывая какую-то сложную проблему, Том посмотрел в окно своего кабинета и увидел в саду Анну… с королем. Гарри пытался поцеловать ее, а она со смехом увиливала.

Том мрачно усмехнулся. Вот, значит, в чем дело. Юная леди разыгрывает из себя недотрогу. Но она в конце концов уступит, как и все остальные, и отправится вслед за прочими любовницами короля. Если она рассчитывает использовать свой краткий прорыв к влиянию против него, главного министра короля, пусть лучше опомнится, так как Гарри не позволял своим женщинам вмешиваться в политику. На самом деле он всегда держал их в тени. Так что, если мистрис Анна задумала плести интриги против него, Тома, со своим отцом и дядей Норфолком, у нее, должно быть, чрезвычайно раздутое самомнение.

На следующее утро, когда они с Гарри заперлись в кабинете, Том заметил, что король чем-то озабочен. Они обсуждали ужасную ситуацию в Риме и ее последствия, как вдруг Гарри сказал:

– Томас, мне нужен ваш совет по личному делу.

Том откинулся на спинку кресла:

– Чем я могу быть полезен вашей милости?

Король покраснел:

– Я поговорил с одной юной леди, у которой ангельская душа и натура, достойная короны, но она не желает отвечать мне благосклонностью.

Том понял, что Гарри имеет в виду: она отказалась спать с ним. А юная леди – это Анна Болейн, сестра которой не была таким уж ангелом. Том подозревал, что дочь, которую Мэри Болейн родила своему мужу, на самом деле дитя короля. Уж слишком на него похожа.

– Я так понимаю, ваша милость предложили почтить ее своей любовью? – (Гарри кивнул.) – Ну что же, если она достойна любви короля, то стать вашей любовницей – достаточная честь для нее.

– Она не из простой глины слеплена, – вздохнул Гарри, – и боюсь, никогда не согласится на такое.

Том с понимающим видом улыбнулся:

– Великие правители, если решат поиграть в любовников, имеют средства к смягчению стальных сердец. Думаю, ваша милость не нуждается тут в моих советах. Пишите ей любовные письма, песни и стихи, дарите подарки. Она согласится.

И тогда, подумал Том, Гарри устанет от нее. Короля увлекал азарт погони. А тем временем, рассудив, что врагов разумно приближать к себе, Том решил сделать все возможное, чтобы подружиться с Анной Болейн. Поступив так, он порадует и короля, и ее.

– Может быть, ваша милость хотели бы пригласить ее на званый обед или пир в Йорк-плейс?

Лицо Гарри просияло.

– Отличная идея, Томас! Но, я думаю, на обед в приватной обстановке. Не хочу, чтобы все узнали. Анна этого не потерпит.

Так вот, значит, как обстоят дела, с беспокойством подумал Том.

За столом на помосте она, словно королева, сидела на почетном месте справа от короля. Том, занявший кресло слева, был вынужден признать, что Анна выглядит очень привлекательно в зеленом платье со свисающими рукавами. С момента приезда она была сама сердечность. Но его не обманешь; он заметил многозначительные взгляды, которыми она обменивалась с Норфолком и Рочфордом, а их Том тоже пригласил. Радовало его то, что все видят, с какой открытой приязнью Гарри относится к нему, и слышат, как тепло он выражает ему свою благодарность за щедрое гостеприимство этим вечером. Пусть знают, как ценит своего друга король, и поймут, что у них нет шансов подорвать их прочное согласие.

Том ехал во Францию. Они с Гарри были убеждены, что король Франциск не откажется присоединиться к ним для совместной борьбы за освобождение папы Климента и поддержит просьбу Гарри об аннулировании его брака, особенно, утверждал Том, если это освободит Гарри для женитьбы на какой-нибудь французской принцессе и позволит ему разорвать узы с Испанией.

Посещать Францию лично Том не планировал, он предпочел бы остаться в Англии, на острие событий, однако лорды Совета настояли, и в этом Том прозревал злой умысел Норфолка и его союзников.

– Никто лучше вас не справится с поручением короля, которое требует поездки за море, – сказал герцог. – Для достижения желанного исхода в исполнении этой миссии потребны отменный ум, рассудительность и авторитет вашего преосвященства.

Том был не дурак. Он понимал: это уловка, придуманная, чтобы лишить его ежедневного общения с королем и вообще убрать из страны, а пока он отсутствует, жаловаться на него Гарри и оставить без королевской милости. Очевидно, они уже сумели подступиться к королю.

– Король приказывает вам ехать, – сказал Саффолк, – так что нужно собираться.

С тяжелым сердцем Том согласился. Официальной целью его поездки было обсуждение приготовлений к браку принцессы Марии с герцогом Орлеанским и предложение супружеского союза короля с Рене Валуа, дочерью покойного короля Людовика.

Том вызвал в свой кабинет Кромвеля и сообщил ему о своем отъезде:

– Господин Кромвель, вам известно, как обстоят дела между мной и фракцией мистрис Анны. На время моего нахождения во Франции могу я положиться на вас, чтобы вы следили за соблюдением моих интересов здесь и без промедления извещали меня, если произойдут какие-нибудь неприятности?

– Вы можете на меня рассчитывать, – ответил Кромвель и в утешение положил руку на плечо Тома.

До сих пор он никогда не делал таких жестов, и Том вдруг успокоился – понял, что у него есть верный друг в этом волчьем логове, которое представлял собой двор.

В начале июля Том покинул Йорк-плейс и, облаченный в свое роскошное алое одеяние, на муле, покрытом попоной из красного бархата, со стременами из золоченой меди, поехал через Лондонский Сити. Перед ним скакали на лошадях, по трое в ряд, многочисленные джентльмены в костюмах из черного бархата и с тяжелыми золотыми цепями на шеях. Среди них находился верный Кавендиш, на которого Том стал полагаться во многих вещах. Позади двигались йомены и слуги в рыжевато-коричневых ливреях французского покроя, с вышитыми на спине и груди кардинальской шапкой и инициалами «Т» и «К» – «Кардинал Томас», а за ними – тысяча двести лордов и джентльменов верхом. Процессию охранял целый отряд стражи, вооруженной копьями и луками в рост стрелков. Таким манером они пересекли Лондонский мост и проследовали к Дартфорду, где Том со своей свитой должен был остановиться на ночлег в доме сэра Ричарда Уилтшира.

На следующий день Том поехал в Рочестер и остановился в епископском дворце. За обедом его принимал епископ Фишер, который сказал, что королева просила у него совета. Они долго обсуждали Великое дело, как велел Тому Гарри в надежде, что тот сможет переубедить Фишера.

– Вам следует знать, что королева ведет себя очень подозрительно и вызывает у его милости еще большие сомнения, чем те, что у него имелись и которые он желал разрешить, – сказал Том епископу. – Кроме того, своим поведением, своими словами и посланиями, которые она отправила нескольким людям, она сделала всю эту историю более публичной.

– Что ж, я порицаю королеву за это, – сказал епископ, чем удивил Тома. – Я попеняю ей за своеволие и непослушание. Можете быть покойны, я не сделаю ничего такого, что могло бы вызвать неудовольствие государя.

– Мне казалось, вы поддерживаете точку зрения королевы, – заметил Том.

Фишер сдвинул брови:

– Да, но мне не нравится публичность, которую она придала делу.

Том про себя улыбнулся, а вечером написал Гарри:

По дороге в Дувр Том сделал еще несколько остановок, и каждый раз его принимали очень пышно. В Кентербери, в День святого Фомы Беккета, он участвовал в торжественной процессии, надев регалии легата и кардинальскую шапочку. По его распоряжению монахи пропели литанию, моля Деву Марию содействовать освобождению папы Климента. Сам Том в это время стоял на коленях при входе на хоры и сокрушался о горестях Святого Отца, а про себя – о том, какие козни могут сплести враги за время его отсутствия в Лондоне.

Несмотря на то что переход из Дувра в Кале прошел очень быстро и гладко, Том мучился морской болезнью, и, когда в Кале его встречали с процессией отцы города, он еще не оправился от приступов тошноты. Прежде чем войти в город, он, радуясь окончанию опасности, преклонил колени у Фонарных ворот и помолился. Силясь побороть очередной позыв к рвоте, Том поднялся и под пение хвалебных гимнов пошел в церковь Святой Марии. Там он встал у главного алтаря лицом к людям, дал им благословение и отпустил грехи. После этого его отвели в королевскую резиденцию, где ему предстояло остановиться. Слава Всевышнему! Том закрыл дверь роскошной опочивальни, снял с себя всю одежду и залез в постель, по-прежнему ощущая дурноту.

Примерно через час его разбудил Кавендиш:

– Милорд, здесь месье дю Бие, капитан Булони, с несколькими достойными джентльменами. Я договорился, что они отужинают с вами.

Том застонал, но все же встал, умылся и почувствовал себя лучше, достаточно хорошо для того, чтобы изобразить перед французами радушного хозяина. В продолжение нескольких следующих дней Том принимал регулярные визиты французской знати и сумел установить дружеские отношения с этими людьми, что, как он прекрасно понимал, сослужит ему добрую службу, когда он встретится с их государем. Король Франциск уже оказал ему несколько почестей, а также даровал большую привилегию прощать и выпускать на свободу узников и задержанных преступников, сидящих в тюрьмах в тех городах, через которые он будет проезжать. Под эту амнистию не подпадали только виновные в тяжких преступлениях, осужденные на смертную казнь.

На следующее утро Том продолжил путь вместе со своей огромной свитой – его сопровождали все копейщики Кале. Под проливным дождем они доехали до Сангатта, а затем двинулись через Пикардию. Король Франциск приказал капитану Пикардии с многочисленным отрядом вооруженных людей охранять Тома в пути, поскольку и король, и Том опасались, что император мог устроить где-нибудь засаду. Однако до Булони Том добрался без происшествий, и там его ждал теплый прием. А наутро, после мессы, он направился в Монтрёй, где его приветствовали речами и живыми картинами.

– Le Cardinal pacifique![28] – кричали люди.

То же повторилось в Аббевилле, где Том восемь дней прожил в величественном кирпичном дворце, в котором король Людовик вступил в брак с сестрой Гарри. Бо́льшую часть времени Том принимал местных дворян и сановников.

Никаких тревожных известий от Кромвеля не поступало, однако дни летели, Том уезжал все дальше вглубь Франции, останавливаясь в аббатствах, замках и гостиницах, и опасения насчет того, что может произойти дома в его отсутствие, только усиливались. Кто знает, что говорят Гарри Анна Болейн и ее приспешники, оказываясь с ним наедине? Том писал своим друзьям в Англию, спрашивал, чем занимается король и кто находится с ним рядом? Кромвель отвечал ему, что король совершает поездку по стране, целыми днями охотится, а по вечерам ужинает с Норфолком, Саффолком и Рочфордом. Это расстроило и встревожило Тома. Год назад он упивался бы своей миссией, а теперь не мог дождаться возвращения в Англию, чтобы восполнить весь тот урон, который ему могли нанести.

К ужасу Тома, оказалось, что о Великом деле короля во Франции известно всем и каждому. Он с отвращением слушал сплетни, сожалея о том, что столь деликатная тема обсуждается на все лады в тавернах и церквях. Многие ожидали, что король Англии женится на французской принцессе, эта перспектива вызывала у людей восторг. Том и сам надеялся на это, а потому был обескуражен, получив по прибытии на ночлег в отведенное ему место письмо от Гарри, где тот запрещал ему поднимать вопрос о браке в разговоре с Франциском.

Том стоял посреди просто обставленной спальни и дрожал от негодования: почему Гарри не сказал ему об этом до отъезда? Том полагал, что король заинтересован в брачном союзе и это одна из главных целей его посольства. Почему-то у него возникло ощущение, что внезапная перемена планов не предвещает ничего хорошего ему самому. Неужели Гарри передумал брать себе вторую жену? Отказался добиваться развода? Тогда он сказал бы об этом и отозвал Тома назад. Значит, ему по-прежнему нужна поддержка Франциска. И наследник. Так на ком же он решил жениться?

«Нет, – сказал сам себе Том, роняя письмо. – Только не Анна Болейн!» Даже Гарри не может быть настолько ослеплен любовью или похотью, чтобы считать, будто она подходит на роль королевы. Простая дочь рыцаря! Том, наверное, рассмеялся бы, если бы не был так огорчен. Но он вспомнил, что дед Гарри, Эдуард IV, женился на простолюдинке, чем вызвал крупный скандал. Монархи женятся из политических соображений, ради заключения союзов и повышения своего престижа. С чего бы Гарри забывать о поиске преимуществ?

Что ж, он о них не забудет, конечно не забудет! Тысячи протестующих голосов не позволят ему этого. И есть еще одно, причем весьма серьезное препятствие к такому браку. Неужели король не понимает, что женитьба на Анне поставит его ровно в ту же ситуацию, в какой он находится сейчас с Екатериной? Ему придется просить у папы разрешение в связи с тем же затруднением! Союз с Анной вообще не может быть законным, так как ее сестра родила ему ребенка.

Но Том слишком хорошо знал Гарри. Если король чего-нибудь хотел, его ничто не могло остановить, он получал все сполна. А раз он возжелал Анну Болейн…

Интуиция подсказывала Тому, что король вполне мог задумать такую глупость, и от этой мысли кровь застыла у него в жилах. Женитьба на Анне станет катастрофой не только для Гарри и Англии, но и для него, Тома. Анна – его враг. Если он и дальше будет надрываться ради расторжения брака короля, то тем самым может спровоцировать собственное падение.

Но у него нет выбора. Преданность Гарри и чувство самосохранения были настолько сильны в Томе, что, даже понимая спорность аргументов, на которых зиждется дело короля, он все равно продолжит, не жалея сил, добиваться желанного развода, каковы бы ни были последствия, пусть даже лишь на радость любимому государю.

Дрожа от волнения, Том сел и написал письмо королю, в котором сообщал, что занят решением его проблем, словно это единственный способ попасть на небеса. Гарри ответил, что благодаря усердию Тома надеется вскоре выбраться из теперешнего затруднительного положения. В тоне его письма сквозила некая властность, и Том забеспокоился еще сильнее.

Его страх усугубился следующим вечером, когда, прибыв в монастырский гостевой дом, уставший от долгой поездки и тряски в седле, он получил письмо от Кромвеля. Тот сообщал, что Анна и ее сторонники постоянно находятся с королем. Похоже, они по капле вливали яд в уши государя. Они без стеснения делились с ним своими домыслами и подозрениями насчет того, что Том-де вовсе не намерен добиваться развода, а, наоборот, втайне вовсю старается не допустить, чтобы папа даровал его.

Том молился, лишь бы Гарри не повелся на эту чепуху. Но Гарри, Том знал это, легко поддается влияниям. Стоит вселить в его ум сомнение, и оно легко укоренится там. Но должна же их многолетняя дружба что-то значить?

В замке Пикиньи, стоящем над водами Соммы, Том узнал о приближении французского короля к Амьену, расположенному в шести милях отсюда. Через два дня он отправился туда на своем муле.

Получив сообщение, что Франциск уже близко, Том спешился у какой-то старой придорожной часовни и велел своим джентльменам переодеть его в лучшее облачение, затем, имея в запасе четверть часа, оседлал свежего мула, покрытого темно-красной бархатной попоной с густой золотой бахромой, и поехал навстречу королю. На расстоянии нескольких ярдов от него Том остановился.

Франциск, в великолепном пурпурном наряде, милостиво кивнул в сторону Тома и послал к нему одного из своих приближенных, который спешился перед ним, галантно раскланялся и поинтересовался причиной его приезда.

– Для обсуждения мира, – ответил Том, после чего молодой человек поскакал обратно к королю, и тот, получив сообщение, двинулся вперед.

Они встретились и, сидя верхом, обнялись, тепло улыбаясь друг другу.

– Давайте, друг мой, поедем со мной в Амьен, – сказал Франциск.

Члены обеих свит кинулись приветствовать друг друга, словно были давними друзьями. Началась такая толкотня, что некоторым лошади оттоптали ноги, и их, зовущих на помощь, пришлось спасать и уносить прочь. Чудо, что никто не был убит. Но французы не обращали на это внимания.

– Marche, marche, devant, allez devant![29] – скомандовали офицеры.

Франциск пришпорил своего коня. Том потрусил справа от него. Позади них уцелевшие английские джентльмены ехали рядом с французскими. Свита, как Тому доложили позднее, растянулась на две мили. В Амьене их встретили пушечным салютом и пышными живыми картинами, затем Франциск проводил Тома в отведенные ему покои в епископском дворце и оставил отдыхать после путешествия.

На следующий день после обеда, в сопровождении своей свиты, Том отправился в резиденцию короля, но пришел в замешательство, когда ему сообщили, что Франциск болен и лежит в постели. Тем не менее король принял Тома в своей опочивальне, где вместе с ним находились его мать, мадам Луиза, кардинал Лотарингский и множество французских дворян. Произошел обмен любезностями, и только. Выпив кубок вина с Луизой, Том вернулся в свое жилище.

К делам они приступили на следующий день и продолжали обсуждение в течение двух недель, прерываясь на пиры и развлечения.

– Я желаю обвенчать принцессу Марию со своим сыном и хочу, чтобы она оказалась в моих руках как можно скорее, – заявил Франциск.

Они сидели на балконе с видом на ристалище, где защитники Франции демонстрировали свою удаль.

– Моему государю так же не терпится заключить этот брак, как и вашему величеству, – сказал Том. – Но прошу вас, давайте обговорим это в деталях в другой раз. Есть одно важное дело, которое я хотел бы обсудить, для чего осмелюсь просить о вашем снисхождении. Весьма деликатное дело.

– Настолько деликатное, что о нем судачит все королевство. – Франциск улыбнулся своей лисьей улыбкой. – Мы обсудим его там, где сможем уединиться, – в Компьене, куда я отправлюсь завтра. Вы остановитесь в замке, где буду жить и я.

Том был польщен и обрадовался еще сильнее, когда обнаружил, что его апартаменты соединены с покоями короля галереей, в середине которой находилась стена с дверью и окном. Там они с Франциском встречались много раз и тайно беседовали, а потом стали заходить в покои один к другому, увлеченные дискуссией, не всегда мирной. Однако, вопреки всем стараниям Тома, французский король не соглашался писать папе и поддерживать иск Гарри о разводе.

– Вы должны понять, его святейшество наделил меня титулом «самый христианский король», и мне приходится с этим считаться, – сказал Франциск, когда Том впервые заговорил на эту тему.

– Осмелюсь напомнить вашему величеству, что у моего государя тоже есть титул – «защитник веры», и это плохо сочетается с пребыванием в незаконном браке. Он просит лишь о том, чтобы Рим разрешил его сомнения. Слово вашей милости может сотворить чудо и нейтрализовать предвзятые доводы нашего общего врага – императора.

– Который держит в плену папу, – сухо проговорил Франциск. – Я не уверен, что мы можем многое сделать для его спасения, не вступив в войну с Карлом.

– Я не сомневаюсь, что его святейшество боится его императорского величества, – заявил Том.

– Я размышляю о том, как лучше добиться освобождения папы, – сказал король.

– Поддержка вашего величества станет для него большим утешением, как и для моего государя, если вы изыщете возможность содействовать ему.

– Я подумаю об этом, – обещал Франциск, но дальше обещаний не шел.

Для Тома вновь устроили бесконечную череду пиров и развлечений, даже охоту на вепря. Гарри такая забава пришлась бы по душе.

– Я пошлю вепря вашему королю, чтобы он сам мог на него поохотиться, – сказал Франциск, стоило Тому обмолвиться, что эти животные в Англии перевелись.

Они скакали верхом обратно в замок, Франциск вдруг наклонился, сидя в седле, и сказал Тому:

– Я получил одну книжонку, где написано, что ваше преосвященство приехали сюда вести переговоры о браке принцессы Марии с моим сыном и еще с целью предложить другой супружеский союз – вашего короля с моей родственницей, мадам Рене. Не знаю, откуда взялась эта книжица. Написана она по-французски, и ее нашли в моей церкви. Странно, что вы ничего не сказали насчет женитьбы вашего государя на мадам Рене. Или это просто слухи?

Том удивился: кто бы мог подсунуть эту книжку Франциску и откуда она вообще взялась? Кто-то пытался лишить его доверия Гарри? Жаль, что у него мало шпионов во Франции. В Англии он мигом узнал бы, чьих рук это дело. А тут – все равно что махать кулаками в темноте. Мадам Рене действительно та самая принцесса, которую Том присмотрел для Гарри, но об этом его плане знали всего несколько человек. Неужели кто-то из них проболтался?

Однако Том не желал выдавать свои замыслы Франциску:

– Это фантазии, сир.

Правда, ему хотелось, чтобы было иначе. Он видел мадам Рене и понимал, что она стала бы прекрасной королевой, будучи рождена в семье короля, не в пример Анне. Вернувшись в свои покои, Том снова сказал себе, что Гарри и не подумает делать Анну королевой. Сама эта идея абсурдна! Но даже если король в мыслях и не заходил так далеко, Анна все равно имела над ним большую власть. И она ненавидела его, Тома. Вот бы Гарри поскорее уложил ее в постель, а потом и думать забыл о ней, сбросил с себя чары, как бывало у него раньше с другими женщинами. Как унизительно, что король отдался на волю своих чресл!

Однако тон писем Гарри оставался таким же любовным, как прежде, и Том опять попытался заверить себя, что страсть короля к этой женщине скоро утихнет, а у него самого разыгралось воображение и совершенно затмило ему реальность. Гарри, несомненно, раздумывал о другом выгодном брачном союзе и хотел обсудить это с ним, когда он вернется.

Настроение у Тома улучшилось, но однажды он вошел в свою спальню и увидел, что какой-то негодяй нацарапал на окне кардинальскую шапку и виселицу, а внизу написал нечто такое, что и повторить нельзя. Холод пробрал Тома до мозга костей. Это угроза? Или свидетельство того, что кто-то знает о провале его миссии с целью заручиться поддержкой Франциска?

Том немедленно вызвал Кавендиша.

– Джордж, вы видели это?

Церемониймейстер уставился на окно:

– Матерь Божья! Кто это сделал, милорд?

– Хотелось бы мне знать. – Том мрачно сжал губы.

Кто-то в его свите продался Болейнам, тут и сомневаться нечего.

Прощальные слова были сказаны, настало время отправляться домой. По пути в Кале Том, как это часто бывало в последнее время, думал о Джоан. От нее не было никаких известий. Знает ли она, что он за границей? Ждет ли его дома письмо? Чудеса случаются. Но неужели она не хочет, чтобы он помог ей? Эта мысль терзала Тома. Он начал сомневаться в том, что Джоан когда-нибудь покинет Лега и они воссоединятся.

Том размышлял, хватит ли у него времени заехать в Париж, чтобы повидаться с Томасом? Но когда ему сказали, что до Парижа девяносто миль, он понял: такой крюк никак не вписать в плотное рабочее расписание. Может, это и к лучшему, ведь он едва ли удержался бы от упреков сыну за его расточительность. Но как же ему хотелось увидеть и обнять его!

Причалив в Дувре, Том прямиком направился в Ричмондский дворец. Сердце у него тревожно билось. Какой прием его там ожидает?

По прибытии, как было заведено, Том отправил к Гарри Кавендиша с запиской, прося о личной встрече для обсуждения его миссии. Где государю будет угодно принять его?

Через несколько минут Кавендиш вернулся в антикамеру в полном замешательстве.

– Милорд, я доставил ваше послание, но с королем была мистрис Анна Болейн, и она сказала, что вы должны прийти к нему.

Том сжал кулаки:

– Но мое дело требует личной аудиенции. Его милость не одернул ее?

– Нет, милорд. – Кавендиш выглядел расстроенным, но едва ли его чувства можно было сравнить с тем, что испытывал Том.

Анна указала ему место и заставила выглядеть просителем; она бросила вызов его власти, причем сделала это публично. Сердце у Тома упало, он чувствовал, что начинается ожесточенная борьба за власть, и боялся оказаться проигравшим, учитывая, насколько завладела волей короля Анна.

Пока Том приближался к залу, звуки музыки и гул голосов слышались все громче. Когда двери перед ним открылись, наступила тишина, и он, чувствуя на себе взгляды сотни пар глаз, поклонился, подошел к помосту, снова отвесил поклон. Унизительно, когда тебя принимают, как любого другого придворного, а враги, торжествуя победу, глядят на тебя. Однако Гарри приветствовал Тома сердечно, и улыбка на лице Анны застыла. Она сидела рядом с королем за столом на помосте – к счастью, не на пустующем месте королевы – и выглядела весьма обольстительно в дорогом черном бархате и жемчугах. Гарри не мог удержаться и то и дело невольно тянул к ней руки. Здороваясь с Томом, он нежно поглаживал то ее пальцы, то щеку.

– Договор заключен, ваша милость, – сказал Том.

– Рад это слышать. – Гарри заулыбался. – А другое дело?

– Я бы предложил вашей милости обсудить это приватно…

– Разумеется. Пойдемте в мой кабинет, – дружелюбно проговорил король.

Анна пронзила его кинжальным взглядом, но он не обратил на нее внимания, встал и вышел. Том последовал за ним.

Маска дружелюбия сошла с лица Гарри, когда Том, весь дрожа, признался, что его миссия провалилась.

– Боюсь, ожидать от короля Франциска поддержки в деле вашей милости не стоит. – Все это сыпалось зерном на мельницу Анны, тут и сомневаться нечего. – Мне не удалось сломить его решимость сохранять нейтралитет.

– Может, оно и к лучшему, – медленно произнес Гарри, – потому как я намерен жениться на мистрис Анне Болейн, лишь только получу свободу.

Разинув рот, Том уставился на него. Худшие его опасения оправдались.

– Ваша милость, это невозможно! – Грудь у него так сдавило, что он испугался, как бы с ним не случился удар.

– Никто не указывает мне, что я могу, а чего не могу делать! – отчеканил Гарри. – Короли отвечают только перед Богом.

Том пришел в отчаяние.

– Но короли не женятся на своих любовницах, они вступают в брак из соображений политики! И с особами королевских кровей. Мистрис Болейн, каковы бы ни были ее добродетели, не из знатной семьи.

Гарри сжал кулаки:

– Она не любовница мне. И мой дед, доброй памяти король Эдуард Четвертый, женился на простой женщине, которая оказалась превосходной и плодовитой королевой.

– Тем не менее, сир, я умоляю вас одуматься. Надеюсь, вы еще не сделали ей предложения?

– Сделал, и она приняла его. Закончим на этом, милорд кардинал. Не оскорбляйте меня попытками переубедить. Я так решил.

Том не мог вымолвить ни слова. И не только потому, что его потрясла эта ужасная новость, но и от того, как смотрел на него Гарри, словно он был каким-то разгневавшим его чужаком.

– Вы будете поддерживать меня? – сурово спросил король.

– Я покорный слуга вашей милости, – заставив себя улыбнуться, ответил Том. – Вы можете положиться на меня. – Сердце у него тяжело билось.

В тот вечер Том позвал к себе Кромвеля, чтобы посовещаться с ним. Они устроились на диванчике в нише окна личной галереи Тома в Йорк-плейсе. Свет свечей мерцал в ромбовидных стеклах.

– Король намерен жениться на Анне Болейн, – сказал Том. – Вам известно об этом?

– У меня были подозрения, – насупив густые брови, признался Кромвель. – Я сообщал вам о том, что знал: она и ее родные проводили с ним много времени. Но я не догадывался, что он зашел так далеко.

– Он не может на ней жениться! – взволнованно проговорил Том. – Это будет катастрофа для него и для королевства. Он отбросит прочь великое политическое преимущество, и все ради похоти!

– Боюсь, тут кроется нечто большее, чем похоть, – высказал свое соображение Кромвель. – Я наблюдал за ними вместе. Он как одержимый без ума от любви к ней.

– И я полагаю, она продолжает говорить ему «нет».

Кромвель помолчал.

– В том-то и дело. Я уверен, что она ему отказала, но теперь ходят слухи, будто он сам воздерживается, опасаясь внебрачной беременности. Разумеется, королева должна быть добродетельной.

Том презрительно фыркнул:

– Кто-то рассчитывает, что мы поверим в добродетель Анны Болейн, проведшей семь лет при французском дворе? Говорят, ни одна девушка не покидает его нетронутой. – Он вздохнул. – Но наш государь, без сомнения, верит в это. Любовь, господин Кромвель, слепа… и в этом случае опасна.

– Но пока его милость настолько одурманен своими чувствами, вашему высокопреосвященству не удастся ничего противопоставить ее влиянию.

– Да, и она меня ненавидит, сегодня ясно дала понять, что намерена устранить меня с места главного советника и доверенного лица короля. Что ж, ей встретился достойный соперник.

Том понимал: необходимо как-то восстановить свое главенство при дворе. Столько людей видели его унижение, нужно вывести их из заблуждения, пусть не думают, будто его власть ослабла. Поэтому Том созвал в Звездную палату всех знатных людей, судей и мелких чиновников, которые находились в Вестминстере, и обратился к ним с речью, ясно ощущая враждебность стоявших в первом ряду Норфолка и Рочфорда, даже не пытавшихся скрывать свое отношение к нему.

Поднявшись с кресла на помосте, Том сказал:

– Милостивые лорды и господа, я пригасил вас сюда сегодня, дабы сообщить о результатах моего посольства во Францию, где король Франциск продемонстрировал, что искренне связан с нашим королевством новым союзом, о чем говорится в очередном договоре о вечном мире. Отныне дружественные и торговые отношения между Англией и Францией выйдут на такой уровень, что оба королевства покажутся всем людям единой монархией. Джентльмены, теперь вы можете спокойно путешествовать из одной страны в другую ради отдыха и развлечения, а торговцы безо всяких опасений и тревог могут ездить по делам, что принесет нашей земле вечное процветание.

Том обвел собравшихся пристальным взглядом, оценивая, как они реагируют на его слова, и обрадовался, когда большинство зааплодировали. Норфолк и Рочфорд переглянулись и пожали плечами. Любезно отпустив всех, Том направился в трапезную пообедать с лордами Совета.

В октябре в Англию прибыло многочисленное посольство из Франции – более восьмидесяти благороднейших и знатнейших французских джентльменов. Договор о мире подписали в соборе Святого Павла. Том, король и все французы в сопровождении множества английских лордов проследовали к главному алтарю, где Том, как папский легат, отслужил торжественную мессу; ему помогали двадцать четыре епископа и аббата в митрах. В этот момент Том вновь ощутил себя неуязвимым. Вершитель судеб мира, известный во многих странах государственный деятель. Разумеется, никто, даже мистрис Анна Болейн, не сможет его тронуть.

После финального «Agnus Dei» король встал и преклонил колени на подушке перед алтарем; великий магистр Франции, предводитель французского посольства, пал ниц рядом с ним. Том разделил между ними святые дары, и они приняли их, твердо поклявшись соблюдать вечный мир. После мессы Том огласил условия договора, зачитав их на английском и французском языках, король поставил под документом свою подпись, а от лица французского монарха это сделал великий магистр. Затем под громовые аплодисменты, которые эхом отдавались во всех четырех углах собора, договор был скреплен печатями.

После завершения церемонии Гарри и послы обедали у Тома в Йорк-плейсе, говорили о важных вопросах, связанных с новым миром, поднимали множество тостов. Гарри на своей барке вернулся в Гринвич, пригласив гостей поохотиться с ним в Ричмонд-парке.

– Вы все должны приехать и в Хэмптон-корт тоже, – сказал Том. – Для меня будет большим удовольствием принимать вас за ужином.

Он уже строил планы, как произвести впечатление на послов и на своих врагов, показать, какая он важная персона, продемонстрировав богатство, изобилие и свою способность, благодаря имеющимся ресурсам, по щелчку пальцев организовать роскошный пир.

Как же ему нравилось находиться в центре событий! Для него это было самим дыханием жизни.

Том надеялся, что до послов не дошли слухи, которыми полнился Лондон. О любовной связи короля с Анной Болейн знали уже все, она стала предметом жарких споров, и ни король, ни Том ничего не могли с этим поделать, языки мололи и мололи. Факт безумной влюбленности Гарри и утраты им всякой осторожности был достоин сожаления. Король словно потерял разум, без умолку говорил о своей любимой, не мог с ней расстаться, и она это знала, поэтому то и дело сбегала в замок Хивер, свое родовое поместье в Кенте, оставляя августейшего поклонника в муках.

Некоторые предполагали, что Анна уступила королю, но Том знал: это не так. Гарри слишком беспокоился, чтобы она не забеременела, так как это стало бы катастрофой, учитывая его готовность трезвонить о добродетели своей возлюбленной всем, начиная с папы и заканчивая вообще любым человеком, который захочет его слушать. Но, разумеется, люди предпочитали скандал, как будто ситуация и без того уже не была скандальной.

Настал день, когда Гарри поднял взгляд от какого-то донесения, которое читал, отложил его в сторону и покосился на Тома:

– Томас, я в затруднении. – Его лицо залилось краской. – Когда-то я недолго ухаживал за сестрой мистрис Анны и боюсь, это ставит такую же преграду к моему браку с ней, как и та, что препятствует моему союзу с королевой. Возможно ли будет получить разрешение от папы?

Том набрал в грудь воздуха и мягко ответил:

– Никто не мешает нам спросить его, – желая показать Гарри, что всегда готов услужить ему и старается не загадывать наперед, какие могут возникнуть проблемы. – Мы можем отправить в Рим посланника с секретным поручением, чтобы получить такое разрешение.

– Пусть едет мой новый секретарь доктор Найт, – предложил Гарри. – Он человек надежный и разумный.

– Отличный выбор, сир! А пока он находится там, пусть обратится к папе с просьбой, чтобы тот дал мне, как его легату, полномочия на рассмотрение вашего Великого дела. Тогда собранные мной сведения могут быть представлены его святейшеству. Основываясь на них, тот, будем надеяться, вынесет решение, и королева не получит права обжаловать его.

– Звучит превосходно, Томас! – Гарри ухмыльнулся. – Я знал, что вы меня не подведете.

– Я напишу папе сегодня же.

Том сочинил страстное послание к Клименту с просьбой урегулировать неловкую ситуацию с Мэри Кэри и с призывом даровать королю развод. Том как мог постарался убедить его святейшество в том, что разрешение, данное его предшественником, не имеет силы, так как брак короля очевидно нарушает установленные Книгой Левит запреты, и молил, чтобы ему, как папскому легату, было позволено разобрать это дело.

Что я творю? – отложив перо, спросил сам себя Том. Он понимал, что позиции короля слабы, его брак законен и Левит тут ни при чем. Но Том любил Гарри, как сына, и ни в чем не мог ему отказать, даже если речь шла о том, чтобы поступиться собственными убеждениями и совестью. К тому же, сказать по чести, он не осмеливался перечить королю, ведь тот не терпел отказов ни от кого, а Тому было что терять.

Но это неправильно, неправильно! Климент наверняка это поймет и задумается, отчего кардинал Уолси побуждает его отменить справедливо данное разрешение прежнего папы и позволить королю вступить в супружество, которое нарушает запрет на такие союзы в определенной степени родства?

Совесть повлекла Тома в церковь, где он преклонил колени перед Распятием и стал молить о прощении. Господь наверняка поймет, что он так поступает, опасаясь последствий в случае, если подведет своего государя. И ведь не он будет выносить решение по делу короля. Ответственность ляжет на папу Климента. Если его святейшество удовлетворит желание Гарри, все будет хорошо и Том не пострадает, так как даже мистрис Анна наверняка преисполнится благодарности за принесенную ей корону. Том понимал, что ставит личный интерес выше морального долга, но разве у него есть выбор! Бог должен понять это!

Доктор Найт отправлялся в Италию вместе с Грегори ди Казале, итальянцем, который стал английским дипломатом. Перед отъездом Том вызвал их в свои покои и объяснил, насколько деликатна и важна их миссия.

– Вы должны сказать, что король решительно намерен успокоить свою совесть и никогда не хотел жениться на леди Екатерине. – (Чистая ложь.) – Папа крайне нуждается в дружбе короля, поэтому, я надеюсь, его святейшество найдет способ разрешить сомнения короля, и настоятельно прошу вас особо подчеркнуть горячее желание всего народа и дворянства, чтобы король имел наследника. Обязательно скажите святому отцу: если он удовлетворит желание короля, тот готов объявить войну императору ради освобождения его святейшества от зависимости. – Том взял в руки два документа. – Дабы облегчить святому отцу задачу и привести дело к скорейшему завершению, я составил черновики двух резолюций: одной – на аннулирование брака, другой – с разрешением повторного. Ему остается только подписать их и скрепить печатью.

Когда посланники удалились, Том сел в кресло у очага и уткнулся лицом в ладони. Кавендиш, ставший для него в последнее время настоящей опорой, положил руку ему на плечо:

– Вам нехорошо, милорд?

Том взглянул на него:

– Вы слышали, что было сказано. Если папа не согласится, мне несдобровать.

– Жаль, что я никак не могу облегчить ваши мысли, – пробормотал Кавендиш. – Увы, это не в моих силах, но я принесу вам кружку доброго эля.

Если бы хоть кто-то мог помочь ему! Том сидел и молился о том, чтобы Найт и Казале сумели убедить Климента.

Через месяц Том пришел в уныние, получив известие от Казале: папа хочет, чтобы Гарри взял дело в свои руки, приказал Тому объявить о его разводе и женился вторично. Тогда Климент подтвердит второй брак, и таким образом решение будет вынесено ко всеобщему удовлетворению, если никто не догадается, что идея исходит от самого Климента.

Гарри пришел в ярость:

– Если он готов сделать это, почему не хочет решить все сам? Допустим, вы объявите мой брак недействительным, а императору это не понравится, тогда он запросто может надавить на папу, чтобы тот отменил ваше решение. Скажите Казале, я на это не согласен. Мне нужно думать о безопасности престолонаследия в будущем!

Том передал Найту и Казале ответ короля, затем велел им спросить Климента, не назначит ли тот еще одного легата, наделенного полномочиями вынести решение по делу короля, и не пришлет ли его в Англию для совместного с Томом разбирательства вопроса. Он предложил кардинала Кампеджо.

– Это один из лучших и наиболее образованных людей среди всех ныне здравствующих.

Его постигло разочарование. Климент ответил, что не может прислать Кампеджо, и, несмотря на все сказанное Гарри, снова намекнул, что Том должен сам объявить о разводе короля, а после этого обратиться за подтверждением к нему. Создавалось впечатление, будто святой отец решил досаждать королю на каждом шагу.

В декабре Том пригласил короля пообедать с ним приватно и был удивлен, когда тот сказал, что возьмет с собой королеву. В те дни Гарри редко трапезничал с ней, и Том заподозрил, что он предчувствует ссору и хочет иметь моральную поддержку.

Облачившись в сутану, Том вздохнул. Внешне Екатерина демонстрировала всему миру терпение, выказывала обычную любовь к Гарри и соблюдала невероятную вежливость по отношению к Анне Болейн, но за кулисами, как доносили Тому его соглядатаи, вела активную борьбу против развода, и Том был вынужден прилагать серьезные усилия к тому, чтобы держать ее в изоляции. Екатерина упорно цеплялась за свое убеждение в том, что правда на ее стороне, и ясно дала понять, что покорно соглашаться на отставку не намерена.

И она была права. Вот что самое худшее. Том понимал: добиваясь развода, он причиняет ей большое горе, тогда как Гарри действительно испытывал некий моральный кризис и не мог признать, что его брак законен. Разумеется, короля ослепляла любовь к Анне, но его сомнения были искренними, насколько Том мог судить об этом.

Атмосфера в обеденном зале была напряженная. Екатерина поздоровалась с Томом достаточно вежливо, но он догадывался, что она предпочла бы увидеться с мужем наедине.

Время было позднее, трапеза завершилась, свечи почти догорели. Пока все лишь обменивались любезностями и говорили о разных безобидных вещах. Том согревал руки у огня, когда Екатерина наконец завела речь о том, что ее волновало:

– Я слышала, вы отправили посольство в Рим.

– Это не секрет, – сухо отозвался Гарри. – Я поручил им спросить, достаточно ли данного папой Юлием разрешения, так как полагаю, что оно базировалось на некоторых ложных предпосылках.

– Ложных предпосылках?

Том поспешил вмешаться:

– Мадам, король твердо намерен успокоить свою совесть. Он никогда не желал этого брака.

– Ложь! – воскликнула королева и, повернувшись к королю, спросила: – Милорд, неужели вы не опровергнете это?

Гарри стало неловко.

– Я надеюсь лишь на то, мадам, что папа облегчит мою совесть.

– Папа никогда не согласится на аннулирование нашего брака, – твердо заявила Екатерина.

– Если ваша милость полагает, что император имеет влияние в Риме, вы ошибаетесь, – сказал Том. – Я заверил его святейшество, что, если он исполнит просьбу короля, его милость готов объявить императору войну ради освобождения святого отца.

Глаза королевы вспыхнули.

– Вы – причина этой проблемы, милорд кардинал! – крикнула она.

Не успел Том ответить, как Екатерина встала, сделала реверанс королю и быстро вышла из комнаты, оставив их обоих сидеть с разинутым ртом.

– Я должен разуверить ее в этом, с вашего позволения, – сказал Том и поспешил вслед за королевой.

Он поравнялся с ней в залитой лунным светом галерее.

– Мадам, прошу вас, выслушайте меня! – взмолился он, тяжело дыша. – Я не желаю этого развода. На то воля короля. У меня нет выбора, я обязан делать то, о чем он просит. Если папа не согласится, моя жизнь будет поставлена на кон, и я страшусь последствий.

Королева неуверенно посмотрела на него. Должно быть, она распознала отчаяние в его голосе.

– Мадам, я вам не враг, – продолжил Том, сознавая, сколько горя он ей причинил. – Я сочувствую вам и вашей дочери. Если бы это зависело от меня, я не поставил бы его святейшество в столь невозможное положение. Неуважение к папству растет с каждым днем, и меня беспокоит, что это Великое дело только ухудшает ситуацию. А если король объявит войну императору – поверьте, это произойдет, если его императорское величество начнет давить на его святейшество, – ваша позиция станет еще более опасной. Мне бы не хотелось подбрасывать дров в костер. Но мистрис Анна и ее сторонники подрывают доверие ко мне короля. Он теперь не слушает меня, но все же нуждается во мне, так как знает: если кто и может получить для него желаемое, то это я. У меня связаны руки.

– Мы все делаем то, что должны, – сказала Екатерина, – и вы многое потеряете, если лишитесь его милости.

– Как и все мы, мадам. Я понимаю это. А теперь мне нужно идти. Не могу рисковать, чтобы меня видели за слишком долгой беседой с вами. Король придет справиться, где я. Желаю вам доброй ночи.

Том жалел, что не смог прикусить язык и смолчать. Существовала вероятность того, что в жарком споре с королем Екатерина выдаст его признание, а это предвещало катастрофу. Анна и ее фракция вовсю старались лишить его влияния на короля, и меньше всего Тому хотелось, чтобы Гарри думал, будто он работает против него. Том продолжал твердить себе, что он по-прежнему нужен королю, что тот считает его самым способным из своих министров и верит: только он может добиться для него развода.

Томительно тянулись долгие зимние дни. Новостей из Рима не поступало. Том удалился в Хэмптон-корт. Он подумывал о том, чтобы навестить Джоан в Темз-Диттоне, ему надо было облегчить душу перед ней, но Кавендиш сообщил ему, что дом заперт и, по словам управляющего, господин с госпожой отправились навестить родных в Ланкашир.

Не находя себе места от тревоги, Том принялся забрасывать послов в Риме инструкциями, обещаниями, угрозами и посулами.

Когда же, ну когда же Климент вынесет решение?

Новости, пришедшие из Рима в новом году, были нехороши. Полный страха, Том искал встречи с королем. Стоя перед ним в его кабинете, он дрожал – он, всегда являвшийся миру непоколебимо уверенным в себе и изысканно обходительным.

– Я получил донесение от наших посланников, – сказал Том. – Хорошая новость: папа выторговал себе свободу у императора, но, кажется, все еще боится его, а потому не хочет провоцировать, двигая дальше дело вашей милости. – Том глубоко вдохнул. – Боюсь, он сказал, что не чувствует себя сейчас в силах расторгнуть ваш брак.

Гарри был похож на изготовившегося к прыжку льва.

– И когда же он ощутит в себе силы для этого?

– Сир, полагаю, он хочет, чтобы решение вынес я, так как пришлет мне специальное поручение.

Лев успокоился:

– Разве это не превосходная новость? Это, конечно, отличная новость!

– Сир, я, как и раньше, опасаюсь, что его святейшество может отменить любое мое решение.

– Едва ли он так поступит, раз сам даст вам такое поручение, – заметил Гарри.

– Он может, если император окажет на него давление. Поэтому, с вашего соизволения, я еще раз попрошу, чтобы в Англию прислали легатом кардинала Кампеджо и он разбирал дело вместе со мной. Тогда меня не смогут обвинить в предвзятости.

– Думаете, святой отец согласится?

– Меня заверили, что он желает удовлетворить вашу милость. У нас и правда есть доказательства этого, так как его святейшество издал разрешение, дающее вам право жениться в пределах запретных уровней родства, если ваш первый брак будет объявлен незаконным.

– Полагаю, это уже кое-что, – уныло произнес Гарри. – Разумеется, никакого смысла в таком разрешении нет, если мне откажут в разводе. О Томас, мне уже тошно от всех этих отсрочек. Когда же дело разрешится?

– В ближайшее время, я надеюсь, – заверил его Том, молясь, чтобы так и было. – Я сделаю все, что в моих силах, для содействия вашей милости.

– Знаю, Томас. – Гарри хлопнул его по спине. – Никто не смог бы трудиться ради меня усерднее.

Том почувствовал себя виноватым, ведь он мог бы согласиться, взять на себя риск и вынести решение. Впервые он отказал своему государю.

– В награду, – говорил тем временем Гарри, – я даю вам право основать колледж в Ипсвиче. Знаю, вы давно этого хотели.

– Я благодарю вашу милость! – произнес Том, ощущая еще более тяжкий груз вины, но одновременно испытывая облегчение, а то в последнее время он стал подозревать, что неизбывная щедрость к нему Гарри начинает иссякать.

В конце января Англия и Франция, в соответствии с условиями договора, объявили императору войну. В Англии она популярностью не пользовалась, так как угрожала выгодным торговым связям с Нидерландами, и лондонские торговцы были в ярости.

Гарри к войне не готовился. Перчатку он бросил лишь в качестве предостережения Карлу, чтобы тот не вмешивался в дела папства. При этом сам был с головой погружен в свое Великое дело, которое по-прежнему вызывало противоречивые мнения при дворе. Многие друзья и сторонники Тома открыто поддерживали короля. Старая аристократия и те, в ком текла кровь Плантагенетов, тайно стояли за королеву и, без сомнения, потирали бы руки от удовольствия, если бы усилия Тома провалились и на него обрушился гнев Гарри. К тому же и фракция Болейнов, которая стала самой влиятельной при дворе, похоже, вознамерилась разрушить монополию Тома на власть. Том полагал, что Норфолк и Саффолк, давно уже замыслившие его свержение, видели в Анне средство достижения своей цели. Норфолка подталкивали к этому личные интересы; возвышение Анны было на руку только Говардам. А она, Том в этом не сомневался, соглашалась с устремлениями своих сторонников, потому что и сама мечтала низвергнуть Тома.

Он до сих пор не мог до конца постичь почему. Разумеется, не из-за той истории с Перси. Неужели он так сильно задел ее гордость? Или она собиралась отомстить ему за устранение ее отца с двух доходных и престижных должностей? Или просто стремилась помыкать королем в полную волю, не имея соперников за власть над ним?

Том начинал опасаться, что больше не пользуется полным доверием Гарри и тот принимает все больше решений без его ведома. В последнее время у него создалось отчетливое ощущение, что при дворе его встречают уже не так милостиво, как прежде.

Вот бы король сделал что-нибудь такое, что избавило бы Тома от этих мрачных мыслей!

Томас вернулся из Парижа. Торопливо спускаясь по лестнице, чтобы приветствовать сына на Нижнем дворе Хэмптон-корта, Том сгорал от нетерпения увидеть его. Но вот и он, слезает с коня – высокий, жизнерадостный, уже настоящий молодой человек, со свойственной всем юным самодовольной развязностью.

– Милорд… – Томас встал на колени, чтобы получить благословение.

Том поднял его и тихо проговорил ему на ухо:

– Сын мой, я рад вашему возвращению.

От тех людей, которые по его просьбе приглядывали за Томасом, он знал, что парень проводил время в Париже в праздности и не сумел получить степень. Решение вопроса о его будущем не терпело отлагательств. За ужином в тот вечер Том почувствовал, что речь об этом стоит вести как можно более тактично, так как не хотел разрыва. Когда с едой было покончено, он вытер рот салфеткой и положил ее на стол.

– Ну вот, Томас, вы закончили обучение. Каковы ваши планы?

– У меня их нет, – ответил Томас, осушая очередной кубок вина.

Том ощутил отчаяние. Мальчика нужно как-то мотивировать.

– Может быть, я смогу помочь вам, – сказал он так сердечно, как только мог. – Я занимаю должность епископа Даремского. Дарем – одна из богатейших епархий в королевстве, которая приносит гораздо больший доход, чем все ваши бенефиции, вместе взятые. Я с радостью попрошу короля передать ее вам.

Том был убежден, что стоит только, как словесной морковкой, помахать перед носом Томаса этой щедрой возможностью, и он охотно ухватится за нее.

– Нет, – ответил этот юный недоумок. – Я не хочу получать сан и вступать в Церковь.

– Вы не понимаете, от чего отказываетесь, – с некоторой резкостью возразил Том.

– Простите, сэр, но я этого не желаю.

Ради сохранения семейной гармонии Том не стал настаивать, но подумал, что король, вероятно, сможет ему помочь. Было обидно, что ему не удается вразумить Томаса относительно его будущего, и это тревожило Тома не меньше того, что Гарри начал отдаляться от него.

На следующий день Том отправился на барке в Ричмондский дворец и, застав там короля в добром расположении духа, очень обрадовался.

– Государь, я молю вас о милости, – сказал он, как только они уселись в кабинете короля. – Могу я еще раз попросить, чтобы епископство Дарем было передано моему бедному племяннику Винтеру, если я оставлю этот свой пост?

Гарри нахмурился:

– Он еще очень молод, насколько я помню.

– Ему восемнадцать, сир, но он занимает много других церковных должностей, и я уверен, что могу получить необходимые разрешения. Вы знаете, они необходимы ему в силу возраста, занятия большого количества должностей и непроживания по месту службы, а также вследствие незаконнорожденности, что является препятствием к священству.

Гарри испытующе взглянул на него:

– Я знаю, что он ваш сын, Томас. Полагаю, это известно всем. Для отца естественно желать собственному ребенку самого лучшего. Если Великое дело будет тянуться еще долго, я утрачу способность зачать своего! – Это была шутка, но Гарри мрачно сжал губы. – Пожалуйста, добывайте нужные разрешения – молюсь, чтобы вы не встретили сопротивления, – и пусть парень хорошо устроится в будущем. А пока, Томас, даже вы должны понять: он еще слишком юн для того, чтобы стать епископом, и я не могу портить репутацию Церкви Англии, допуская это.

Глубоко разочарованный не только перспективой того, что Томас будет целями днями бездельничать в Хэмптон-корте, но и тем, что еще не так давно Гарри охотно удовлетворил бы его просьбу, Том искал способы ослабить своих врагов и создать противовес их влиянию на короля, хитрыми уловками обеспечивая назначение на посты в личных покоях Гарри своих людей. Он старался задобрить мистрис Анну подарками и развлечениями. Отношения между ними внешне всегда были сердечными, но он не питал иллюзий. Настал день, когда, спеша куда-то по галерее в Гринвиче, он встретил Анну, идущую в противоположном направлении со своим братом, и был поражен сверкавшей в ее глазах ненавистью. Неужели она задумала уничтожить того, кто так неустанно трудится, чтобы добыть ей корону?

Он попытался порадовать Анну, разрешив давний спор с Батлерами из-за графства Ормонд в пользу ее отца, и получил от нее очень вежливое письмо с благодарностью.

Придумайте любую вещь на свете, какую я могла бы вообразить, чтобы доставить Вам удовольствие, и Вы обнаружите во мне женщину, которая сделает это с величайшей радостью в мире.

«Да, – подумал Том, – вот бы ты убралась куда подальше». Но этого, он знал, никогда не случится.

В феврале Том собрал в Хэмптон-корте комитет законоведов, и все сошлись в одном: королю следует надавить на папу, чтобы тот дал поручение, облекающее Тома и кардинала Кампеджо властью разобрать Великое дело в Англии и вынести окончательное решение.

Гарри немедленно отправил в Рим двух знатоков канонического права: своего капеллана, доктора Фокса, и доктора Гардинера. На обоих можно было положиться, они сумеют убедительно изложить свои аргументы.

– Повторяйте неустанно, что его величество не может поступить иначе, как разойтись с королевой, – внушал им Том. – Если ничто другое не поможет, пусть горячность ваших слов вселит в папу страх.

Раз император сумел запугать Климента, почему бы и Гарри не сделать того же!

Королю надоели отсрочки.

– Я сам не свой, – жаловался он Тому, когда однажды, холодным мартовским утром, они катались верхом по Большому парку Виндзора. – У меня все время то голова болит, то еще что-нибудь. Боюсь, я старею. В июне мне исполнится тридцать семь, вы знаете. На прошлой неделе я упал с коня, и с тех пор рана у меня на ноге никак не заживает.

– Нога заживет. Дайте время, сир, – утешил его Том. – И я уверен, что причина головных болей – напряжение последних месяцев.

– Очень может быть, – произнес Гарри, успокаивая коня, испугавшегося собачьего лая. – Меня беспокоит приближение старости. Что, если я умру, не оставив сына? Мое Великое дело должно разрешиться в ближайшее время для обеспечения передачи престола и продолжительного мира в королевстве. Его святейшество не может не понимать, что дело срочное!

– Я уверен, дело будет решено, – сказал Том, – и папа согласится прислать в Англию кардинала Кампеджо.

– Будем надеяться, – буркнул Гарри и надменно скривил губы.

Через неделю они заперлись в кабинете и снова обсуждали дело короля, как вдруг Гарри сменил тему:

– Полагаю, у вас есть книга Уильяма Тиндейла «Послушание христианина». Одна из тех, что вы запретили.

– Разумеется, – ответил Том. – Только третьего дня ко мне привели одного юного джентльмена, которого застали за ее чтением. Он сказал, что взял книгу у одной из горничных мистрис Анны. Я пригрозил ему, что доложу об этом королю, – его это напугало, и поделом.

Том про себя удивлялся, почему Гарри интересуется этой книгой.

– Мистрис Анна показала ее мне, – продолжил король.

Том ощетинился. Кто она такая, чтобы думать, будто может безнаказанно читать запрещенные книги?

– Она получила ее из-за границы, – объяснил Гарри, – пала на колени передо мной и призналась, что прочла книгу. По ее словам, содержащиеся в ней аргументы поразительны. Той же ночью, в постели, я тоже пролистал этот томик, но потом мистрис Анна одолжила его одной из своих горничных, а жених той девушки стащил книгу. Мистрис Анна хотела бы получить ее назад.

– Сир, эта книга разрушительная! – возразил Том. – Ей не следует читать такое.

Гарри хмуро глянул на него:

– Томас, я теряюсь в догадках почему. Должен сказать, меня впечатлила критика папства Тиндейлом и его упор на власти монархов. Клянусь святым Георгием, эта книга для меня и для всех королей!

Том понял, что его обошли.

– Тогда я склоняюсь перед более мудрым суждением вашей милости.

Гарри, довольный, кивнул:

– Я позволил мистрис Анне свободно пользоваться королевской библиотекой.

Том приуныл, потому что знал: для личного пользования Гарри там собраны и другие запрещенные в Англии еретические сочинения. Бог знает, как Анна будет использовать их к своей выгоде.

– Тем не менее, – продолжил вещать Гарри, – я не хочу, чтобы книгу Тиндейла исключили из списка поставленных под запрет. Она не подходит для моих подданных.

Хорошо хоть, подумал Том, он не совсем лишился рассудка.

На следующий день Джордж Хенидж, один из слуг Тома, сообщил ему, что мистрис Анна разговаривала с ним.

– Она сказала, что боится, что ваша милость забыли о ней, так как не отправили ей подарка с последним гонцом к королю, но я объяснил, что вы посылали этого человека в большой спешке. А еще ее матушка попросила вашу милость прислать ей тунца, а также ваших прекрасных карпов, креветок и других деликатесов. Простите мою дерзость, ваша милость, что я передаю вам ее просьбу, ведь это всего лишь женское тщеславие.

Том про себя улыбнулся. Анна получит от него подарок, а леди Рочфорд – свою рыбу, если это необходимо, чтобы их умаслить. Ремарка Хениджа по поводу женщин заставила его задуматься о полах в целом, что неизбежно привело к мыслям о Джоан. Если он и мог бы с кем-нибудь поделиться своими проблемами, так это с ней. Он уже давно не видел ее, хотя никогда надолго не забывал о ней, как и о маленьком сыне, которого не сможет признать своим. Ему очень хотелось увидеть их обоих, но это оказалось невозможным. Несколько раз он посылал Кавендиша в Темз-Диттон справиться, дома ли Лег, но, похоже, этот господин никогда никуда не отлучался. Вероятно, он бросил свою любовницу.

Том размышлял, вспоминает ли о нем Джоан? Может, рискнуть и написать ей? Она наверняка хотела бы узнать о возвращении Томаса. Нет, лучше воздержаться. Расплата будет жестокой, если ее муж узнает. Глядя на дело реалистично, самое лучшее, что он мог сделать, – это оставить ее в покое. Но он скучал по ней. Как же он скучал!

Весна принесла с собой вести из Рима. Гардинер и Фокс встретились с его святейшеством, который, к несчастью, был наслышан о том, что король желает развестись с королевой из одной лишь глупой привязанности к даме, совершенно недостойной его. Гардинер бросился защищать своего государя, указав, что тому отчаянно нужен наследник, и заявив, что Анна Болейн – дама благороднейших чувств, а сам он, как и кардинал Йоркский и вся Англия, чтит ее добродетель. Прочтя это, Том рассмеялся в голос.

Закончив чтение, он издал радостный крик и поспешил искать Гарри, которого нашел в его личном саду с Анной.

– Простите мое вторжение, ваша милость, мистрис Анна, – сказал он, кланяясь, – но у меня хорошие новости.

Гарри вскочил на ноги:

– Говорите!

– Его святейшество дал мне и кардиналу Кампеджо поручение разобрать ваше дело о расторжении брака в Англии.

– Хвала Господу! – воскликнул Гарри. – И вы можете вынести решение?

Том замялся. В этом деле все было не так просто.

– Нет, сир, поручение папы не такого рода. Оно позволяет нам изучить свидетельства и дать рекомендации Риму. Но его святейшество обещает вскоре прислать особое поручение, которое действительно позволит нам вынести решение, и оно должно прийти ко времени слушаний.

– Вы имеете в виду, милорд, – сказала Анна, вставая, – что святой отец опять увиливает. Почему он не дал сразу это особое поручение?

– Дорогая леди, – стараясь не сердить ее, ответил Том, – это сложный вопрос, но не беспокойтесь. Я предвижу удачный исход. Так же считают и наши послы, которые долго беседовали с папой.

Анна бросила на Тома взгляд, говоривший, что он ее не убедил.

– Дорогая, будьте разумны! – взмолился Гарри. – Наш добрый друг Томас, как и многие другие люди, старается как может, чтобы удовлетворить наше сердечное желание. Потерпите еще немного.

Анна сделала трагическую мину:

– Знаю. Просто мне никак не отделаться от чувства, что я трачу время и свою юность понапрасну.

Гарри, мгновенно придя в отчаяние, обнял ее одной рукой:

– Не говорите так, милая, молю вас! Время, проведенное вместе, вовсе не потрачено впустую.

Анна повернулась к нему, и Том принял это за сигнал, что ему пора удалиться.

– С позволения вашей милости, я вернусь к работе.

Гарри нетерпеливо махнул ему рукой.

В конце апреля Том узнал о кончине настоятельницы Уилтонского аббатства. Монастырь в Уилтоне был старинный, богатый, модный и аристократичный, его аббатиса пользовалась большим уважением и обладала авторитетом, поэтому было важно поскорее найти для нее достойную замену – монахиню с безупречной репутацией и хорошо образованную. Большинство монахинь отдавали предпочтение приорессе, достопочтенной Изабель Джордан, и Том одобрил этот выбор, будучи наслышан о ее благочестии и деловых качествах.

Чего он не знал, так это того, что две сестры зятя Анны Болейн, Уильяма Кэри, монашествуют в Уилтонском аббатстве, и обнаружилось, что Болейны хотели бы видеть аббатисой одну из них – Элеонору. «На монахинь оказывают большое давление», – сообщил Тому один из его агентов. На такие дела всегда кто-нибудь хотел повлиять, в этом не было ничего необычного, хотя в данном случае Том считал достопочтенную Изабель наилучшей кандидатурой и был уверен, что сестринская община все равно выберет ее. Как бы он ни стремился снискать расположение Анны, на этот раз ей не удастся добиться своего, решил Том.

Но она обратилась к Гарри.

– Мистрис Анна попросила меня призвать насельниц монастыря, чтобы они избрали аббатисой достопочтенную Элеонору, – сказал король однажды утром в мае.

Том кивнул:

– Прошу вас, заверьте мистрис Анну и ее родных, что, если достопочтенную Элеонору не изберут аббатисой, я выдвину ее в приорессы. Но выборы пока не могут состояться. Нужно выждать положенное время между кончиной настоятельницы и избранием преемницы.

– Опять ждать! – Гарри мрачно улыбнулся. – Есть новости о приезде кардинала Кампеджо?

– Пока нет, – ответил Том, испытывая легкую тревогу.

Не мог же легат до сих пор не выехать?

Позже в тот же день Том был весь погружен в работу, как вдруг ему сообщили, что к нему идет король, и он крайне удивился, увидев ворвавшегося в его кабинет Гарри, который держал за руку Анну Болейн. Следом за ними вошли Фокс и Гардинер, только что вернувшиеся в Гринвич из Рима. Судя по радостным лицам Гарри и Анны, посланники привезли хорошие новости.

Гарри, пребывавший в экстазе, велел им снова рассказать о том, что происходило во время их посольства, и весь просиял, когда они особо подчеркнули доброжелательность, выказанную по отношению к нему папой, и его стремление поскорее разрешить дело короля.

– Исход ясен! – воскликнул Гарри и горячо поцеловал руку Анны. – Мы скоро поженимся, любовь моя!

– Превосходно, превосходно! – произнес Том.

При взгляде на них его сердце наполнялось страхом. Он, как и прежде, скептически смотрел на намерения папы, сомневался даже, будет ли прислано обещанное поручение. Том готов был заплатить за него своей кровью, если бы мог. Однако он не смел поделиться своими сомнениями с Гарри, а вместо этого сказал:

– Рад за вашу милость! И вполне удовлетворен данным мне и кардиналу Кампеджо поручением.

Фокс выглядел смущенным.

– Есть один повод для беспокойства, ваша милость. До его святейшества дошли слухи, что мистрис Анна – простите меня, госпожа! – ждет ребенка, и он сомневается, достойна ли она быть королевой.

– Это ложь! – возмутилась Анна.

Гарри стал мрачнее тучи.

– Дорогая, я не позволю, чтобы на вас так клеветали! Милорд кардинал, напишите папе и сообщите ему, что он утруждал себя напрасно, исходя из неверных представлений. И особо подчеркните превосходную добродетель мистрис Анны, ее девственность, целомудрие, мудрость, ее происхождение от благородных и королевских кровей, ее хорошие манеры, юность и очевидную способность производить на свет детей. Скажите ему, что мое желание основано на этом и на тех качествах мистрис Анны, за которые ее ценят здесь!

– Я немедленно напишу ему, сир! – пообещал Том. – Мир должен знать правду о мистрис Анне. – Он поклонился ей.

Гарри поблагодарил его, но Анна улыбнулась натянуто. Послание было отправлено тем же вечером.

В конце мая в Лондоне вновь разразилась ужасная потливая лихорадка, которая распространялась с неимоверной скоростью. Это была самая страшная вспышка болезни, какую мог припомнить Том. Только в столице было зарегистрировано сорок тысяч случаев, и Гарри, напуганный появлением заболевших среди членов своего двора, сбежал с королевой, Анной и маленькой свитой в аббатство Уолтем в Эссексе, которое считал достаточно удаленным от заразы на данный момент.

В день отъезда король вызвал Тома к себе в кабинет.

– Томас, – с испуганным видом начал он, – мой разум сильно встревожен. Я непрестанно размышляю, не является ли эта напасть проявлением гнева Божьего за мои попытки развестись с королевой?

Та же мысль приходила в голову и Тому. Вспышка болезни незадолго до начала слушаний дела казалась не простым совпадением. Он дрожал, думая о казнях, которые Господь наслал на Египет. Это должно бы остановить Гарри.

– Боюсь, ваша милость, вероятно, правы, – твердо сказал Том. – Это вполне может быть проявлением Божьего гнева и послано в качестве предостережения.

– Вы и правда так думаете? – Том видел страх в глазах короля.

– Да! И я умоляю вас, сир, оставьте все мысли о разводе!

– Никогда! – взорвался Гарри. – Господу известно, что мои сомнения в законности брака искренни. Неужели Он стал бы наказывать меня за желание разрешить их с помощью Его наместника на Земле?

– Сир, вы очень сильно рискуете. Подумайте о ваших людях…

– Я и думаю о них, дурак вы этакий. Мне нужен сын! Я живу во грехе. Скорее уж Бог карает меня за то, что я не положу этому конец.

Король никогда еще не говорил так с Томом, но тот не дрогнул. Он пал на колени:

– Сир, я умоляю вас! Столько людей умерли. И Бог видит, что вы решили сделать мистрис Анну своей женой еще до того, как будет заслушано ваше дело. Может быть, именно это разгневало Его. Призываю вас, оставьте свое Великое дело.

– Клянусь святым Георгием, теперь я вижу ваш злой умысел! – бросил Гарри. – Так вы хотите избавиться от мистрис Анны. Вам она никогда не нравилась, вы никогда не хотели, чтобы она стала королевой. Я видел, как вы на нее смотрите. Говорю вам, Томас, головы слетали с плеч и за меньшее. Что ж, знайте, я отдал бы тысячу Уолси за одну Анну Болейн! Только Бог может забрать ее у меня! – Он был вне себя.

У Тома от страха закружилась голова. Никогда еще Гарри, разозлившись, не кричал на него. Том ломал руки в мольбе:

– Ваша милость, молю вас, поверьте, я не питаю вражды к мистрис Анне, только любовь и благоволение. Никто не трудился упорнее меня ради достижения развода, но если это оскорбление для Господа, как вы сами изволите думать, то я всего лишь пытался найти лекарство.

Гнев Гарри постепенно утихал. Он стоял с красным лицом и не встречался глазами с Томом.

– Томас, простите. Я не должен был так говорить. Это страх перед лихорадкой довел меня до крайности.

– Тут нечего прощать, – ответил Том, с трудом поднимаясь на ноги. – Я прекрасно понимаю опасения вашей милости. Мы все на грани срыва.

– Вам-то хорошо, вы переболели и выздоровели. А я нет, и мысль о том, что может произойти с Англией, если я умру, мучает меня. – Гарри уже почти успокоился, но Тому было не унять мятущееся сердце. – Я и правда не думаю, что вы не любите мистрис Анну. Вы были нам верным другом.

«Вы даже не знаете насколько», – подумал Том.

Они расстались дружески, но Том чувствовал, что в их отношениях появилась трещина.

Из Уолтема и других мест, где Гарри прятался от потливой лихорадки, он слал целые потоки писем, желая знать, как обстоят дела в Лондоне, но по большей части засыпал Тома добрыми советами. Ему следует избегать любых мест, где есть риск заразиться; если кто-нибудь при его дворе заболеет, пусть этот человек немедленно удалится; самому Тому нужно проводить много времени на воздухе, оставить при себе только небольшой двор, обедать с как можно меньшим количеством гостей, не пить много вина и раз в неделю принимать специальные пилюли. На случай, если Том заболеет, Гарри составил настой из трав, который выведет пот; рецепт прилагался. Но больше всего он должен печься о своей душе. Тревога короля – и его ипохондрия – читались в каждой строчке.

Том понимал, почему его государь так напуган. Он и сам беспокоился о близких, постоянно посылал Кавендиша в Хэмптон-корт справляться, все ли в порядке с Томасом, и в Темз-Диттон – тайком узнавать, как дела у Джоан. Он всегда вздыхал с облегчением, когда его церемониймейстер возвращался и сообщал, что с ними обоими все хорошо.

– Я понимаю, вы подвергаетесь риску, выходя из дому с этими поручениями, – говорил ему Том, – но не сходите ли вы еще раз на следующей неделе?

Кавендиш неизменно и без колебаний соглашался. Имел ли когда-нибудь хоть один господин такого верного слугу?

На третьей неделе июня Том был вынужден сообщить королю о смерти от потливой лихорадки Уильяма Кэри, зятя Анны, а также сэра Уильяма Комптона, одного из фаворитов Гарри, которых он когда-то удалил от двора. Тому сказали, что на смертном одре Кэри выразил желание, чтобы король использовал свое влияние для продвижения Элеоноры Кэри на пост настоятельницы Уилтонского аббатства.

Том отложил это дело на полку. Эпидемия отсрочит выборы, и сам Господь может вмешаться. Тогда нужно будет настаивать на избрании достопочтенной Изабель Джордан.

Каждый день Том благодарил Бога за спасение от лихорадки – свое и короля. Он молился о том, чтобы Гарри ясно увидел свой путь – оставил дело о разводе и принял назад королеву. Тогда Англия избавилась бы от новых смертей.

Божье неудовольствие не могло быть выражено яснее, понял Том, когда узнал, что Анна и ее отец пали жертвами потливой лихорадки и лежали при смерти в замке Хивер. В очевидной панике Гарри написал ему, что послал ухаживать за ними своего личного врача. И вновь Том с замиранием сердца молил его оставить мысли о Великом деле. Теперь уже казалось, что король по-настоящему напуган, так как он сообщил Тому о своем возвращении в общество королевы.

Однако, когда Анна поправилась, Гарри с прежним упорством продолжил добиваться своего. В конце июня, явно по его просьбе, Анна прислала Тому льстивое письмо с выражением благодарности за труды ради них. Том на это не повелся. Сама Анна вместе со своей кликой, без сомнения, рьяно замышляла его свержение, и ее злонамеренность под маской дружелюбия была еще противнее.

Когда лихорадка отступила, Том поехал в Уилтонское аббатство, чтобы исподволь обеспечить избрание достопочтенной Изабель. Эту битву Анна не должна выиграть. Он вызывал монахинь одну за другой и спрашивал их честное мнение насчет двух претенденток в аббатисы.

Настал черед достопочтенной Элеоноры. Она стояла перед Томом, высокая и стройная, красивая даже в монашеском одеянии, но заметно дрожала.

– Я понимаю, достопочтенная Элеонора, вы претендуете на занятие должности, – начал Том.

– Да, милорд.

Он едва ее слышал и заговорил мягко:

– Вас что-то беспокоит? Вы хотите стать аббатисой?

Монахиня повесила голову:

– Моя семья хочет этого, но, боюсь, я недостойна.

– И почему же, дочь моя?

Она не смела взглянуть на него.

– Я признаюсь, что родила двоих детей от двух разных священников, и сейчас я любовница одного из слуг лорда Брука. – Достопочтенная Элеонора заплакала.

Том не был шокирован. Такие вещи то и дело случались в монастырях, особенно когда родители отдавали туда ребенка, не имевшего призвания служить Богу, лишь для того, чтобы собирать сокровища небесные для себя. «Пути Господни неисповедимы, – подумал Том, – хорошо, что Он подвиг достопочтенную Элеонору сознаться в грехах».

– Вы понимаете, что теперь не может быть и речи о вашем избрании, – сказал ей Том. – И я говорю вам, как сказал Господь женщине, взятой в прелюбодеянии: «Иди и впредь не греши»[30].

Том сразу написал Гарри и сообщил ему, почему теперь собирается поддерживать достопочтенную Изабель Джордан. Ответ доставил быстрый гонец. Гарри отступился, явно боясь оскорбить Господа. Он высказался в том духе, что за все золото мира не стал бы отягчать свою совесть стараниями поставить во главе обители нечестивую даму Элеонору, и что уверен: мистрис Анна не захочет, чтобы он скомпрометировал свою честь, сделав это. Однако Тому придется воздержаться от защиты достопочтенной Изабель, так как мистрис Анна только что обнаружила некие тайные грехи в ее прошлом, и Гарри желал, чтобы Том расспросил монахиню об этом. Вероятно, то были всего лишь злостные сплетни, – Тому ли не знать, что монастыри полнятся ими, – но ходили разговоры о какой-то любовной связи два года назад.

Том прекрасно понимал, где исток этих кривотолков.

Он вызвал достопочтенную Изабель и удивился, увидев перед собой хрупкую пожилую женщину, окруженную ореолом святости. Невозможно поверить, чтобы она хоть когда-то была вовлечена в любовную связь, тем более два года назад, и это убеждение лишь укрепилось в нем после разговора с ней. О чем Том и сообщил королю.

Гарри ответил письмом:

Чтобы доставить Вам удовольствие, я приказал передать аббатство в руки какой-нибудь другой хорошей и умелой монахини, которая произведет реформу обители, чтобы там больше не было скандалов.

Том улыбнулся. На этот раз у него появился шанс утереть нос Анне. Он всегда мог сослаться на то, что письмо короля запоздало, а сам объявил выборы, и под его руководством монахини проголосовали за достопочтенную Изабель, которую должным образом возвели в аббатисы.

Гарри разъярился. Когда Том вернулся ко двору, он кричал на него так, что беднягу пробрало до мозга костей.

– Как вы смели нарушить мой приказ?! Кем вы себя возомнили, чтобы не повиноваться мне! Вы зарвались, лишь бы нанести обиду мистрис Анне, и должен сказать, я начинаю соглашаться с ней в том, что вы тайно стараетесь предотвратить развод.

Том, весь дрожа, ждал, когда король выпустит свой гнев, затем пал на колени:

– Сир, молю вас, выслушайте, что я скажу в свою защиту. Я еще не получил вашего письма, когда аббатиса была избрана. А когда его доставили, дело уже было сделано. Уверяю вас, я не собирался обижать мистрис Анну. Просто я обрадовался, что злые сплетни оказались безосновательными. А что касается препятствования разводу, я не представляю, откуда взялся этот поклеп, и заверяю вас еще раз: я делаю все, что в моих силах, для его осуществления. Мне искренне жаль, что я так поспешил в Уилтоне, и я прошу вашу милость простить меня. А мистрис Анне я напишу утешительное письмо и пришлю ей дорогой подарок, и тем докажу, что не питаю к ней злобы.

Гарри, прищурившись, долго смотрел на него.

– Ну что ж, считайте себя прощенным, – сказал он недовольным тоном, но Том испытал глубокое облегчение и задумался, стоило ли в этом случае брать верх над Анной?

Жарким августовским утром олмонер королевы доктор Шортон попросил о встрече с Томом наедине.

Поцеловав перстень Тома, он выпрямился:

– Ваше высокопреосвященство, я счел себя обязанным прийти к вам, так как ее милость желает, чтобы я заверил вас в том, что ее брак с принцем Артуром никогда не был заключен окончательно. Принц был тяжко болен чахоткой и не мог сделать ее своей женой. Она поклялась в этом спасением своей души.

– Благодарю вас за это сообщение. – Том удержался от замечания, что для дела это несущественно, так как не желал давать Екатерине ни малейшего преимущества; теперь ему было крайне важно обеспечить королю развод, ведь от этого зависело будущее самого Тома. – Осмелюсь предложить, чтобы во избежание дальнейших неприятностей ее милость удалилась в монастырь и дала королю свободу жениться вновь.

– Боюсь, она никогда не согласится на это, – ответил доктор Шортон. – Она видит свое призвание в том, чтобы быть королевой Англии. Кроме того, у нее есть копия бреве папы Юлия Второго с разрешением на брак, составленная в тысяча пятьсот третьем году для ее матери, королевы Изабеллы. Это бреве отличается от оригинальной буллы тем, что там опущено слово «возможно» в отношении вопроса, был или нет первый брак консумирован.

В голове у Тома зазвенел тревожный звоночек. Сказать по правде, это бреве могло разрушить и без того слабое дело короля, так как папа Юлий позволил ему жениться на Екатерине вне зависимости от того, был заключен окончательно ее первый брак или нет.

Том, запыхавшийся, явился в личные покои короля. Гарри увидел его лицо и сразу вышел с ним за двери, игнорируя испуганные взгляды своих джентльменов. Только когда они оказались в часовне, король повернулся к нему:

– Что теперь, Томас?

Том рассказал ему о бреве.

– Я никогда об этом не слышал.

– Конечно не слышали, – согласился Том, – сомневаюсь, чтобы кто-нибудь в Англии слышал о нем.

– Это может быть подделка.

Том кивнул:

– Ее мог передать королеве Мендоса.

Гарри рассвирепел:

– Королеве нужно вынести порицание за то, что она не сообщила нам о его существовании раньше!

Вместе с королем Том направился в покои Екатерины. Гарри кипел от негодования, а Том втайне пожалел королеву, когда они без предупреждения вошли к ней и король взмахом руки велел ее дамам удалиться.

– Где оно? – требовательно спросил он, пока его изумленная супруга делала реверанс.

– Где оно что, сир? – Ее голос дрожал.

– Бреве, которое будто бы у вас имеется!

Выпрямившись, королева подошла к письменному столу и без слов подала бумагу Тому.

Просмотрев документ, он сказал:

– Мадам, кажется очень странным, что никто в Англии никогда прежде не слышал о существовании этого документа, и, боюсь, это приводит меня к заключению, что перед нами, должно быть, подделка.

– Вы обвиняете во лжи императора? – с вызовом обратилась к нему Екатерина.

– Конечно нет, но у него на службе наверняка есть люди не столь щепетильные.

– Надеюсь, вы не намекаете на то, что один из них – Мендоса! – возмущенно воскликнула королева.

– Я этого не говорил, мадам.

– Вы должны были раньше сообщить мне о существовании этого разрешения, – с упреком сказал Гарри.

– У меня его не было, и я не знала о нем. Этот документ был доставлен лишь сегодня. Император пишет, что его нашли при разборке бумаг доктора де Пуэблы, который тогда был послом моего отца, и это подлинная копия.

– Может быть, и так, – Гарри хмыкнул, – но это всего лишь копия, и ее нельзя представить в качестве свидетельства. Нам нужно видеть оригинал.

– Его милость прав, – встрял Том, – и раз уж ваша милость добивается продолжения его любви, пошлите за оригиналом в Испанию, так как отсутствие этого документа может разрушить ваше дело и поставить под сомнение права вашей дочери на наследство.

Екатерина вспыхнула и сухо ответила:

– Хорошо. Я пошлю своего капеллана.

Мендоса, допрошенный Советом, утверждал, что передал королеве подлинную копию бреве и что оригинал, который находится у императора, тоже подлинный. Когда посол удалился, Совет решил, что эту бумагу необходимо любыми способами, чистыми или грязными, изъять из имперского архива и уничтожить. Королеве еще раз велели послать за ней в Испанию.

Гарри терял терпение в ожидании новостей о приезде кардинала Кампеджо, а потому пришел в ярость, узнав позже в том же месяце, что кардинал покинул Рим лишь в конце июля. Отсрочка была вызвана поразившим старика мучительным приступом подагры.

– Клянусь святым Георгием, пройдет много недель, прежде чем он достигнет Англии! – сокрушался Гарри. – Подагра помешает ему ехать быстро.

Том втайне подозревал, что Климент учел это, назначая Кампеджо легатом, и это была еще одна тактическая уловка для затягивания дела. Тревогу вызывала и мысль о надеждах папы на то, что король устанет от Анны и забудет о разводе. Однако делиться с Гарри своими опасениями Том не стал. В конце концов, его подозрения могут оказаться необоснованными, он ведь сам попросил прислать именно Кампеджо. А что до надежд на охлаждение Гарри к Анне, этого не случится. Король не просто очарован, он ослеплен ею, один Господь способен избавить его от этого помрачения ума.

Однако ее влияние можно ослабить.

Анна больше не служила королеве. Гарри поселил ее в роскошных покоях недалеко от турнирной площадки в Гринвиче. Однако неестественное положение Анны как незамужней женщины, репутацию которой нужно оберегать, и одновременно предполагаемой супруги короля представляло проблему, особенно в свете близящегося приезда легата.

– Я не фрейлина и не жена, – пожаловалась она Гарри как-то раз, когда они обедали наедине с Томом, что случалось редко. – Для меня действительно нет места при дворе.

– Мистрис Анна, будет больше приличествовать ситуации, если вы начнете жить обособленно, со своим штатом слуг и хозяйством, – сказал Том.

В те дни люди недальновидные могли бы решить, что они лучшие друзья, настолько безупречно Анна изображала добрые чувства к Тому и благодарность ему за все его предполагаемые старания подвигнуть к завершению Великое дело.

– Так будет лучше, – поддержал его Гарри. – Я смогу посещать вас там, дорогая. Мы должны подыскать для вас дом.

Анна немного подумала.

– Так как ваша милость часто бываете здесь, в Гринвиче, мне бы очень хотелось жить где-нибудь неподалеку.

– Давайте, сир, я разузнаю, что сейчас доступно, – предложил Том.

– Отлично! – обрадовался Гарри. – Чем скорее мы это организуем, тем лучше для всех.

– Благодарю вас обоих, – Анна улыбнулась, – но вы не обидитесь, сир, если я уеду в Хивер, пока дом для меня не будет готов?

Гарри застонал:

– Неужели опять! Клянусь, я сровняю его с землей!

– Если вы это сделаете, мне придется уезжать в отцовский дом в Норидже, а это много дальше, – елейным голоском прощебетала Анна.

– Нет! – воскликнул Гарри. – Если вы окажетесь так далеко, мне этого не вынести.

На следующий день Том приложил все усилия к поиску подходящего жилища. Совсем рядом с Гринвичем ничего не нашлось, но на небольшом расстоянии от него свободные для аренды дома имелись.

Гарри был доволен:

– Томас, вы никогда не подводили меня! Анна очень обрадуется. Сказать по правде, мне станет гораздо легче, если они с королевой не будут жить под одной крышей. Анне это совсем не нравится, и она давно уже пристает ко мне, чтобы я отослал Екатерину прочь, но я сказал ей, что не могу этого сделать, пока наш брак не расторгнут. Это будет плохо выглядеть в глазах легата, который скоро прибудет.

Однако Кампеджо не спешил.

– Он уже должен быть здесь, – недовольно пыхтел Гарри, едва не приплясывая от нетерпения. – Все эти отсрочки дали королеве время собрать силы в свою поддержку. Епископ Фишер в первых рядах ее защитников, и еще этот ее капеллан Томас Эйбелл. Даже Уорхэм считает мой брак законным.

– Да, но он поддержит вас.

Том испытывал необыкновенную усталость; ему так хотелось, чтобы это дело наконец разрешилось. Глядя на себя в зеркало, он видел, что напряжение сказывается на нем: щеки покрылись сизыми жилками и обвисли, лицо землисто-серое. Ему было пятьдесят семь, близилась старость. Но он молился: лишь бы Гарри не заметил, что его главный министр теряет хватку. В те дни при дворе царили Болейны и иже с ними, а Том часто чувствовал себя зависшим над краем пропасти.

В середине сентября они узнали о прибытии Кампеджо в Париж, где его встретил Саффолк, которого Гарри отправил во Францию, чтобы тот препроводил кардинала в Англию. Когда Саффолк передал ему предостережение Франциска, который считал, что миссия Кампеджо в Англии превратится в насмешку, Гарри этому не поверил.

Задержанный в пути штормами и ливнями, к концу сентября Кампеджо наконец прибыл в Дувр. И отдыхал там. Новая отсрочка!

– Похоже, он специально едет так медленно, чтобы дело тянулось как можно дольше, – ворчал Гарри.

Про себя Том начал задумываться, не является ли главной миссией легата добиться того, чтобы Гарри отозвал свой иск. Но о своих подозрениях Том королю не сообщал. Он решил подождать, что скажет Кампеджо.

Гарри собирался устроить легату роскошный прием в Блэкхите – такой же, каким по обычаю встречают королевских особ, но Кампеджо вежливо отказался, сославшись на то, что его донельзя утомила подагра и смирение не позволяет ему соглашаться на встречу с такой помпой и тщетной суетностью. Том воспринял это как едкий упрек себе. Наконец 8 октября легат добрался до Лондона и сразу отправился на барке во дворец Бат, лондонскую резиденцию епископов Солсберийских неподалеку от Темпл-бара, которую Гарри предоставил в его распоряжение. Том снабдил дворец всем необходимым для удобства высокого гостя и большим запасом продуктов.

На следующий день Том поспешил с визитом к Кампеджо – прощупать, нельзя ли как-то выведать, имеется ли у его коллеги-легата некий тайный план. Том застал его в постели, однако итальянец настоял, чтобы Том остался, и они обсудили Великое дело.

Кампеджо не стал тратить время даром.

– По моему мнению, лучшим решением было бы примирение короля с королевой, – заявил он.

– Что вы, что вы, этого не будет! – в панике замахал руками Том.

– В таких случаях ничего нельзя знать наверняка, – мягко сказал Кампеджо. – И я намерен сделать все возможное для примирения их величеств, прежде чем мы приступим к слушанию дела.

– Ничего не выйдет! – возразил Том. – Попытки уже предпринимались и ни к чему не привели. Совесть короля говорит ему, что он живет во грехе, и он желает исцелить эту рану! Я хотел бы, чтобы мы взялись за работу как можно скорее, так как все дела в королевстве замерли.

Однако Кампеджо остался непреклонен. Том приходил к нему еще три или четыре раза, спорил с ним часами, но совершенно напрасно, мог бы поберечь свой пыл.

До 22 октября Кампеджо нездоровилось, и он не мог увидеться с королем. Встретились они в кабинете Гарри, в присутствии Тома. Король приветствовал легата так тепло, словно тот был самим Спасителем.

– Давайте не будем терять времени, милорды кардиналы, – сказал он. – Я желаю разделаться со своими сомнениями и получить решение по поводу моего иска об аннулировании брака. – Он нетерпеливо взглянул на Кампеджо, ожидая ответа.

Том пытался подавить раздражение, пока старик-кардинал неспешно отвечал королю:

– Ваша милость, это трудное дело. Его святейшество много размышлял о нем и молился. Он просил меня заверить вас, что ваши сомнения безосновательны, и содействовать примирению между вами и королевой.

Том не смел взглянуть на Гарри. Он знал, что король все свои надежды возлагал на то, что Кампеджо привезет инструкции от папы Климента и аннулирует его брак. Меньше всего Гарри хотелось, чтобы его начали толкать к примирению.

– Я не ослышался? – спросил он. – Меня уже очень давно терзают угрызения совести. Доктора университетов и ученые утверждают, что тут есть вопрос, требующий разрешения. Проблема затрагивается в самой Библии, любезный! – Король был вне себя. – И вы проделали столь долгий путь, чтобы бойко назвать мои сомнения безосновательными? Или дело в том, что его святейшество боится спровоцировать императора?

Кампеджо поднял руки, будто защищаясь, и с обиженным видом произнес:

– Ваше величество, поверьте, его святейшество не позволяет мирским соображениям влиять на свою позицию. Честно говоря, правило из Книги Левит действует, только если в первом браке родился ребенок. У королевы и принца Артура детей не было, а значит, нет и препятствий к вашему союзу.

Том едва удержался от согласного кивка.

– Ничего подобного! – страстно возразил Гарри. – Левит предупреждает: если человек женится на вдове своего брата, он тем самым открывает наготу брата, и такой союз будет бездетным. Тут невозможны двойные толкования.

Кампеджо поерзал на скамье и снова воздел руки:

– Прежде чем мы вовлечемся в дальнейшие дебаты… его святейшество предложил другой выход из вашего затруднительного положения. Он просил меня убедить королеву, чтобы она ушла в монастырь, тогда, ваша милость, вы будете вольны снова жениться.

Гарри просиял:

– Клянусь святым Георгием, это решило бы проблему!

Том держался того же мнения. Решение превосходное. Если предложение поступит от самого папы, Екатерина может согласиться, к собственной выгоде: она будет наслаждаться комфортом на покое, законные права Марии никто не станет оспаривать, и Гарри сможет жениться. Если бы только дело решалось так просто!

– Да, – подтвердил легат.

– Следует заметить, – сказал Том, – что я уже передавал ее милости такое предложение через ее олмонера, и он очень недвусмысленно ответил: она видит свое призвание в том, чтобы быть королевой.

– Сходите к ней вдвоем, – упрашивал их Гарри. – Скажите, что я сделаю ее аббатисой. Она будет жить в большом почете как королева, будет видеться с принцессой, когда пожелает, и сможет свободно ездить, куда и когда захочет. Что она теряет? Я больше не ложусь с ней в постель и не играю роль супруга. Но я не прочь относиться к ней с почтением, как к родственнице. И Мария займет свое место в очереди на престол после моих сыновей, которые родятся у меня от будущей супруги.

– Его милость проявляет большую щедрость, – заметил Том.

– Я это вижу, – отозвался Кампеджо, впрочем довольно сухо.

– Признайте брак недействительным, – упорствовал Том. – И проблема решена.

Кампеджо выглядел растерянным.

– Увы, я объяснил: это дело непростое, оно будет иметь серьезные последствия для Церкви.

– Кажется, в нем заключены противоречия, которые мешают его святейшеству объективно взглянуть на ситуацию, – с вызовом сказал Том. – Очевидно, он не готов допустить, что его предшественник был небезупречен!

– Ваше высокопреосвященство, попытайтесь понять мою точку зрения, но у меня создается впечатление, что я говорю с камнем, – жалобно произнес Кампеджо. – Не забывайте, я стараюсь помочь. – Он повернулся к Гарри, который слушал их со все возрастающим унынием. – Сир, есть третий путь. Для урегулирования проблемы престолонаследия его святейшество готов дать разрешение на брак принцессы Марии с герцогом Ричмондом.

Том и Гарри в ужасе уставились на него.

– Но они сводные брат и сестра! – с упреком проговорил Гарри. – Это будет инцест! Как папа может предлагать такое? И вы еще опасаетесь подорвать репутацию Церкви!

– Да, я опасаюсь! – возразил Кампеджо. – И его святейшество тоже. Разрешение, данное папой Юлием, было законным. Сомнение в этом подорвет устои Святого престола. Все просто.

Гарри, казалось, едва не лопался от гнева.

– Устои Святого престола не станут прочнее оттого, что один папа дает разрешение на сомнительных основаниях, а другой поощряет инцест! Если мне не дадут развод, власть Святого престола в этом королевстве будет уничтожена. – Король побагровел от злости.

Легат разозлился не меньше:

– Я надеюсь, вы не угрожаете его святейшеству. Потому что он считает ваш брак законным, и я приехал, чтобы успокоить вашу милость. А вы все равно не слушаете. Вы хотите получить только одно решение. Даже если бы ангел спустился с Небес, боюсь, он не смог бы переубедить вас. И мне, и его святейшеству ясно, что побуждает вашу милость искать аннулирования брака. Мы знаем о существовании некой юной леди, на которой вы хотите жениться. Меня заверили, что вы еще не сошлись с этой женщиной окончательно, но папа Климент опасается, что страсть затмила вашу способность к здравому суждению.

Том поморщился. Даже он никогда не отваживался так прямо говорить с Гарри, а тот на мгновение потерял дар речи.

– Мои намерения по отношению к мистрис Болейн совершенно честны, – наконец прорычал сквозь сжатые зубы король, – и решение проблемы наследования престола остается неотложным, независимо от того, женюсь я на ней или нет. Мне невыносимо и дальше жить под гнетом гнева Господнего! Я обратился к его святейшеству за исцелением, но он крайне огорчил меня. – Глаза короля наполнились слезами.

Том пришел в отчаяние.

– Сир, у меня тоже есть права легата, и я обещаю вам, что мы с кардиналом Кампеджо будем вместе работать над решением проблемы.

Итальянец уставился на него поверх своего длинного тонкого носа.

– Будем молиться, чтобы Господь указал нам правильный путь. Его святейшество поручил мне показать вам это. – Он вынул из сумы какой-то документ. – Вот папская булла, дающая мне единоличное право разобрать дело вашей милости. Святой отец хочет сохранить в тайне существование этого документа, но желает продемонстрировать добрую волю по отношению к вам.

Том сразу исполнился подозрений. Зачем хранить в тайне такое поручение? И почему ему не дали права разбирать дело вместе с Кампеджо? Нет, подумал он, это всего лишь подачка, на радость королю, и одновременно способ не разозлить императора. Том надеялся, что Гарри не станет слишком сильно рассчитывать на это.

Однако тот выглядел умиротворенным.

– Ваше высокопреосвященство, я рад это слышать. – Он жадно смотрел на буллу. – Надеюсь, теперь вы вдвоем сходите к королеве?

– Мы сходим, – заверил его Кампеджо.

Том молился, чтобы она отнеслась к предложению благосклонно. Уходил он со встречи в унынии.

Екатерину предупредили об их посещении, и ради такого случая она облачилась по-королевски – в меха и бархат, надела украшения и самый дорогой свой гейбл, но все равно выглядела гораздо старше своих лет, вид имела загнанный, и Том пожалел ее. Вот что сделали с ней печаль и душевные переживания!

У Кампеджо тоже как будто был не лучший день – он вошел в покои королевы, хромая и тяжело опираясь на палку, его лицо, испещренное красными прожилками, было напряженным и суровым. С виду казалось, что он предпочел бы сейчас находиться где-нибудь в другом месте. Том тоже испытывал неловкость. Ему приходилось то и дело напоминать себе, что он прежде всего предан королю и не должен сочувствовать Екатерине или корить себя за то, что предает ее, такие сантименты не должны влиять на его суждения.

Екатерина не предложила им сесть, словно желая напомнить, что она все еще королева.

Кампеджо, по-видимому, считал себя вправе выступать в роли выразителя общего мнения.

– Мадам, мы назначены независимыми судьями по делу короля. Его святейшество не может отказать в правосудии никому, кто требует этого. Но это Великое дело крайне сложно, и он советует вам, вместо того чтобы предстать перед судом, выбрать другой путь, который будет приемлем для Господа и вашей совести, а также послужит к чести и славе вашего имени.

– И что это за путь? – поинтересовалась Екатерина.

– Его святейшество очень порадовало бы ваше вступление в монастырь, – сообщил ей Кампеджо.

– Нет! – ответила королева, вызвав раздражение у Тома.

– Но, мадам, существуют достойные примеры. Вы наверняка слышали о Жанне де Валуа, первой супруге покойного короля Людовика Французского. Она не могла родить ему детей, поэтому согласилась на развод и стала монахиней, основала монашеский орден и ныне почитается святой. Может ли женщина просить о большем?

– У меня нет призвания к этому, – сказала Екатерина, – и мне нужно заботиться о дочери.

– Вашей милости следует обдумать свое положение, – вмешался Том.

Несмотря на осеннюю прохладу, он весь вспотел.

– Его величество считает ваш брак несостоятельным, – продолжил Кампеджо. – И я не думаю, что кто бы то ни было способен убедить его в обратном.

– Он поддался вредному влиянию! – резко заявила Екатерина.

Кампеджо одарил ее на редкость милой улыбкой:

– Есть сильнейшие аргументы в пользу вступления вашей милости в монастырь. Ваше благочестие широко известно. Права вашей дочери будут защищены, и вы сможете регулярно видеться с ней. Если вы изберете этот путь, папа сможет издать разрешение, позволяющее королю снова жениться, и император, вероятно, не станет возражать. Его величество возьмет себе другую жену, у него появятся сыновья, и передача престола будет надежно обеспечена. Вы сохраните почет и уважение, а также вашу собственность. Но самое главное, миру в Европе и духовному авторитету Святого престола больше ничто не будет угрожать. – Кардинал замолчал и с надеждой посмотрел на королеву.

Тому хотелось зааплодировать.

– Как он может быть под угрозой? – спросила Екатерина. – Разве папа не наместник Христа на земле?

– Мадам, только сегодня король предупредил меня, что, если он не получит развода, власть Святого престола в этом королевстве будет уничтожена. Да, я вижу, вы потрясены этим, равно как и я. Поэтому вы должны понять: с почетом уйти на покой и избавить всех от массы проблем – это в ваших интересах. Такое решение полностью удовлетворило бы короля, который готов проявить большую щедрость. Вступив в монастырь, вы утратите лишь близость с ним лично. Для вас найдут какое-нибудь жилище, где вы сможете и дальше наслаждаться любыми комфортными условиями, какие только есть в миру и каких вы пожелаете.

– Нет! – повторила Екатерина.

Кампеджо и Том обменялись раздраженными взглядами.

– Мадам, – продолжил итальянец, – мне неприятно говорить это, но я уверен, его милость не вернется к вам, как бы ни развивались события.

Екатерина встала:

– Милорды, вы толкуете о практических решениях, но забываете о самом важном вопросе, который требует ответа: законен ли мой брак и было ли данное папой Юлием разрешение полноценным? Если папа решит, что было – а он наверняка это сделает, – тогда мой супруг должен вернуться ко мне.

По лицу Тома струился пот. Он ощущал одновременно восхищение и ярость по отношению к этой упрямой, непреклонной женщине.

Кампеджо выглядел расстроенным.

– Мадам, не так просто урезонить короля. Очевидно, он настолько ослеплен любовью к одной леди, что не может мыслить здраво и решительно намерен получить развод.

– Сперва ему нужно получить для этого основания! – резко бросила Екатерина. – Милорды, могу заверить вас, не поступаясь совестью, что я спала с принцем Артуром не более шести или семи ночей и после этого осталась такой же девственницей, какой появилась на свет из материнской утробы. Детей ему я не родила. Так как же мой брак с королем может быть незаконным?

– Его величество настаивает на том, что ваш первый брак был консумирован, – сказал Том, проклиная себя за это.

– Он называет меня лгуньей? В сердце своем он знает правду. Я намерена жить и умереть в брачном союзе, к которому призвал меня Господь. Уверяю вас, я всегда останусь при этом мнении и никогда его не изменю.

Заговорил Кампеджо:

– Лучше уступить настоянию короля, чем подвергать себя опасности, что вас принудят покориться решению суда. Подумайте, какой возникнет скандал!

Екатерина вспыхнула:

– Я не уступлю, потому как убеждена в своей правоте! – Она повернулась к Тому. – И за эту проблему мне больше некого благодарить, кроме милорда кардинала Йоркского! Я всегда изумлялась вашей гордыне и тщеславию, презирала ваше сластолюбие и пристрастие к роскоши, оставляла без внимания вашу самонадеянность и бахвальство. Вот из-за чего вы злонамеренно разожгли этот костер, а главное – от обиды на моего племянника императора, который не захотел удовлетворить ваши амбиции и сделать вас папой!

– Мадам, не я вселил в короля эти сомнения, – возразил Том, дрожа от возмущения, вызванного несправедливостью ее обвинений, – не я усиливал их в нем, и то, что ваш брак поставлен под сомнение, всегда мне претило. Я даю вам торжественное обещание, что как легат буду беспристрастен. Поверьте мне, я бы добился счастливого исхода ценой собственной крови, если бы мог!

– Я вам не верю, – сказала Екатерина.

– Верите или не верите, я желаю вам только добра. – Том про себя досадовал: ну почему она не может объективно взглянуть на ситуацию, в которой оказалась!

– Тогда нам нечего больше обсуждать, – заявила королева.

– Значит, мы пока вас оставим, – процедил сквозь зубы Том.

– Вы исповедуете меня? – спросила она.

Тому стало дурно. Он понимал, что она скажет, и они с Кампеджо должны будут ей поверить.

– Я приду завтра, – ответил Кампеджо.

– Я всегда считал королеву предусмотрительной женщиной и теперь еще сильнее убедился в этом, – заметил Том, когда они спускались по лестнице.

– Предусмотрительна, но, вероятно, склонна впадать в заблуждения, – отозвался Кампеджо. – Мне бы хотелось, чтобы она была более прагматична.

– Мне тоже! – поддакнул Том.

Гарри потребовал, чтобы легаты вернулись к королеве наутро и сильнее надавили на нее – пусть уходит в монастырь. Том ждал в антикамере, пока Кампеджо выслушивал исповедь Екатерины. Вернулся легат мрачным.

– Она поручила передать вам, что на исповеди, поклявшись спасением своей души, подтвердила: принц Артур ни разу не познал ее плотски.

Сердце у Тома упало.

– Это превращает аргументы короля в ничто.

– Вероятно, теперь он признает, что основывать свое дело на установлениях Левита ненадежно.

Том покачал головой:

– Боюсь, он не сдвинется с места. Войдем?

– Да. Ее величество ждет нас.

– Мы вернулись по требованию короля, – сообщил Кампеджо королеве. – Он еще раз спрашивает, вступите ли вы в монастырь, и мы рекомендуем вам – нет, умоляем вас – согласиться, чтобы вас не постигла какая-нибудь суровая кара.

– Я не сделаю ничего, что привело бы к проклятию моей души, и ничего против закона Божьего! – горячо заявила Екатерина. – И подчинюсь только решению самого папы, ничьему больше. Я не признаю полномочий комиссии легатов разбирать дело в Англии, так как считаю ее предвзятой в пользу моего супруга.

– Мадам, гнев короля может быть ужасен, – предупредил ее Том.

Екатерина замялась, но ненадолго.

– Ни все королевство, ни любое жестокое наказание, даже если меня разорвут на части, не заставят меня изменить решение! – со страстью проговорила она. – И если бы даже после смерти мне было суждено вернуться к жизни, я предпочла бы умереть снова, но не поменяла бы свое мнение.

Кардиналы ушли. Том боялся даже думать о реакции Гарри.

Кампеджо злился на королеву:

– Лучше бы она ушла в монастырь! Она подрывает мое положение здесь и позиции папы. Мир в Европе, духовный авторитет Святого престола находятся под угрозой и без этого Великого дела, от которого становится только хуже.

Тома трясло.

– Я опасаюсь того, что может сделать король, если не сумеет сломить сопротивление. Он настроен так решительно, что, боюсь, может прибегнуть к крайним мерам. А если он женится на Анне Болейн, я предвижу проблемы, так как Екатерина популярна, а Анна нет, к тому же могут возникнуть споры по поводу наследования престола.

– Если он женится на Анне Болейн, – с упором на первом слове произнес Кампеджо.

Когда Том увиделся с Гарри наедине и передал ему слова Екатерины, король взорвался:

– Проклятая! Что она теряет?

Том мог бы упомянуть корону и супруга, но не посмел.

– Достаньте папскую буллу! – потребовал Гарри. – Заберите ее у Кампеджо, и посмотрим, что в ней сказано, а то я подозреваю: может быть, в ней дано вам право расторгнуть мой брак, вот почему он никому ее не показывает.

– Но зачем ему это?

Гарри сердито глянул на него:

– Я не знаю, но, боюсь, меня хотят надуть. Просто пойдите к нему и потребуйте, чтобы он дал вам посмотреть. Сейчас же!

Том быстро ушел, обиженный тем, что государь, которого он почитал, обращается с ним как с лакеем. Это из-за Анны Гарри переменился, тут нет сомнений. Сердце Тома пылало ненавистью.

– Я лишь исполняю приказания его святейшества, – сказал Кампеджо, когда Том поднажал на него. – И он распорядился, чтобы эту буллу никто, кроме меня, не видел. Пока.

Том едва не закричал от досады. Боясь реакции Гарри, он затворился в своем кабинете и написал в Рим Грегори Казале, прося его убедить папу, чтобы тот велел Кампеджо показать ему буллу. И в отчаянии свое послание завершил так:

Король считает, что этим задета его честь, особенно если принять во внимание оказанные им Церкви благодеяния. Без согласия папы мне не выстоять против этой бури.

Затем, пребывая в смятении, он вернулся к Кампеджо.

– Думаю, нам нужно еще сильнее надавить на королеву, чтобы она вступила в монастырь, – сказал ему легат. – В ее интересах сделать это как можно скорее во избежание неловких ситуаций, кои могут возникнуть, если дело короля начнут разбирать в суде, так как в результате на публичное обозрение будут выставлены интимные подробности ее семейной жизни.

Том собрался уже отправить ашера к королеве с просьбой о новой аудиенции, когда к нему неожиданно явился один из служителей двора Екатерины.

– Ее милость прислала меня сообщить вашим преосвященствам, что император отказался прислать в Англию папское бреве из опасения, что оно будет уничтожено.

– Это опорочило бы честь короля! – возмутился Том. – У него и в мыслях такого быть не может.

Кампеджо лишь удивленно изогнул брови.

Едва не плача от досады, Том снова написал Казале и приказал ему отыскать копию бреве, которая должна храниться в архиве Ватикана. Дабы показать, что дело серьезное, он отправил на помощь ему в Рим пятерых клерков. Если они обнаружат бреве и убедятся в его подлинности, то должны спросить папу, может ли король в соответствии с прецедентами, описанными в Старом Завете, иметь двух жен, и будет ли при этом потомство обеих считаться законным? Отчаянная ситуация требовала отчаянных мер!

Кроме того, Том настрочил записку королеве о том, что находящееся у нее бреве бесполезно, так как ни один суд не примет во внимание копию документа. Он велел Екатерине еще раз написать в Испанию и потребовать, чтобы в Англию прислали оригинал, который будет предъявлен в суде.

Когда он отчитался обо всем этом перед королем, Гарри пришел в неистовство и стал осыпать проклятиями императора, папу римского, Кампеджо и Екатерину. Но, слава Всемогущему, не Тома.

– Я получу развод, клянусь! – горячился он.

– Разумеется, ваше величество, если я имею к этому какое-то отношение, – заверил его Том. – Напрасно Кампеджо думает о восстановлении вашего брака.

– Если он не прекратит, то столкнется с последствиями! – прорычал Гарри.

Королева исполнила приказание Тома и еще раз попросила императора прислать бреве, но в декабре прибыла всего лишь его копия.

– Этот новый документ подтверждает подлинность первого, он был подписан в присутствии его императорского величества наиболее видными испанскими епископами, – надменно заявил Мендоса, выкладывая бумаги на стол перед Гарри и Томом.

Прочитав бреве, король помрачнел и передал его Тому, который сразу увидел там утверждение, что Екатерина и Артур окончательно вступили в брак, а папа Юлий, несмотря на это, дал разрешение на ее замужество с братом Артура, не усмотрев к этому никаких препятствий.

– Я подозреваю подлог! – рявкнул Гарри, как только Мендоса был отпущен. – Напишите в Рим. Попросите Климента объявить это бреве подделкой. Без него дело королевы провалится.

Том сразу написал, молясь, чтобы Казале и его помощники не нашли в ватиканском архиве никакой копии. Еще двух клерков он отправил в Испанию – посмотреть оригинал бреве и удостовериться в его подлинности.

Когда Том в следующий раз покинул Йорк-плейс, чтобы ехать в Канцлерский суд в Вестминстер-холле, улицы были полны народа, а впереди он увидел пробиравшуюся сквозь толпу небольшую процессию и услышал сердитые крики:

– Нет, не бывать Буллен нашей королевой! Нам не нужна Буллен!

Закрытые носилки поравнялись с ним, и он увидел верховых в ливреях Анны, а потом его самого захватила бушующая толпа, и он с трудом управлялся со своим мулом, пока его стражники оттесняли людей назад. Ситуация была пугающая. Том ощутил силу недовольства подданных короля и в тысячный раз пожелал, чтобы Гарри оставил свое Великое дело, а лучше бы вообще не затевал его.

В тот вечер Том с большим облегчением укрылся под мирным кровом Хэмптон-корта. Томаса он там не застал – бог знает, где сын проводил время, а значит, заботы о том, как его хоть чем-то заинтересовать, можно отложить до другого раза. Уютно устроившись у очага в своей роскошной опочивальне, закутанный в подбитую мехом накидку, с кубком дымящегося, согревающего пряного эля в одной руке и пикантным «Декамероном» Боккаччо в другой, он почувствовал, как напряжение постепенно начинает спадать.

Но стоило Тому немного задремать, как рядом с ним появился Кавендиш.

– Милорд, леди Лег просит о встрече с вами.

Джоан! Том мигом пробудился.

– Пусть войдет, – сказал он, вставая и приглаживая волосы.

И вот она здесь, закутанная в плащ из тончайшей шерсти с капюшоном, ее темные глаза смотрят на него почти с тоской. Том потянулся к ней и взял ее за руки. Они были ледяные, потому что вечер выдался студеный.

– Джоан! – воскликнул Том. – Какой приятный сюрприз! Что привело вас сюда? – Он подвел ее к очагу.

– Я была вынуждена прийти, – ответила она, занимая предложенное кресло, – так как беспокоюсь о вас.

– Обо мне? – Том оторопел. – Со мной все в порядке.

– Боюсь, нет. Я кое-что слышала. Джордж знаком с некоторыми людьми при дворе… Говорят, вы теряете милость короля. – Джоан посмотрела на него, и Том увидел в ее глазах слезы. – Говорят еще, что ваши враги объединились и хотят свергнуть вас.

Тома пробила дрожь, но не от зимнего холода.

– Я знаю, а что касается милости короля, то нет. – Ему хотелось бы утверждать это с большей уверенностью. – Королю известно, что я изо всех сил стараюсь решить его Великое дело. Он ценит то, что я делаю для него, и, когда все успешно завершится, он будет мне бесконечно благодарен. – Ему хотелось бы самому в это верить.

Джоан в смятении глядела на него:

– А мистрис Анна Болейн?

– Если благодаря мне она получит корону, у нее будут все основания для признательности.

– Скорее уж она использует свою власть, чтобы отлучить вас от короля и выставить отовсюду, так считает Джордж.

Разумеется, Том и сам испытывал не меньшие страхи, но все же ему было невыносимо выслушивать свои опасения, облеченные в слова чужими устами.

– Том, за все годы нашего знакомства я мало о чем вас просила, – быстро и горячо продолжила Джоан. – Я любила вас, ничего не требуя взамен. Но теперь я молю вас об одном: оставьте службу у короля прежде, чем враги разделаются с вами! – По ее щеке сползла слеза. – Скоро начнется суд легатов, и, если решение будет принято не в пользу короля, боюсь, он отдаст вас на растерзание волкам.

Том не мог поверить, что Джоан обращается к нему с такой просьбой.

– Я не могу этого сделать, если рассчитываю сохранить его милость. Ни у кого больше нет ни средств, ни влияния, чтобы привести дело к счастливому исходу.

– Том! – воскликнула Джоан. – Влияние тает. Анна Болейн видит это. Что станет с вашим великолепием и с вашей гордыней, если вы попадете в опалу? Или, скорее, когда вы попадете в опалу! Вы не бросили свою карьеру ради меня, и я это поняла, но оставьте все теперь ради себя самого, ради собственной безопасности! Уезжайте на север и будьте там настоящим архиепископом Йоркским! Не могу передать, как я за вас беспокоюсь. Последние ночи я почти не спала.

– Джоан, перестаньте! – крикнул Том. – Вы терзаетесь напрасно. Все будет хорошо, вот увидите. – Он понимал, что успокаивает себя самого не меньше, чем ее, так как все могло обернуться плохо.

– Хотелось бы мне в это верить, – сказала Джоан. – Мне невыносимо видеть ваше падение.

– Я буду осторожен, – пообещал Том. – Прошу вас, не тревожьтесь.

Он стоял и смотрел в глаза Джоан, потом опустился на колени у ее кресла.

– Вижу, вы до сих пор не утратили чувств ко мне.

– Я никогда их не утрачу, – прошептала она.

– Я глубоко тронут, – произнес Том, едва не прослезившись, и взял ее за руки. – Останьтесь со мной.

Джоан покачала головой:

– Мне хотелось бы. Вам не понять, как сильно мне хотелось бы этого. Но я не смею. Джордж думает, что я нездорова, лежу в постели с мигренью и меня нельзя беспокоить. Я улизнула по черной лестнице. Но дольше не могу здесь оставаться.

Они оба встали. Том не удержался, обнял ее и пробормотал:

– Я все еще люблю вас.

– Не надо! – со слезами в голосе оборвала его Джоан, отстранилась и поспешила к дверям. – Не забывайте мои слова!

Уснуть Том не мог. Сказанное Джоан эхом отдавалось в его голове. Как может он все бросить? Разумеется, никак. Успех и то, что ему сопутствовало, составляло суть его жизни. Если он не бросил карьеру ради Джоан, едва ли сделает это сейчас. И все же Том был вынужден признать, что устал от беспрестанного напряжения, от вечного злословия у себя за спиной, а перспектива сойти со ступенек человеческой мельницы и избавиться от обязанностей, которые теперь казались ему утомительными, манила.

Но пока еще он не был готов к такому шагу. Бой уже завязался, и Том был намерен одержать победу.

В Рождество мысль о том, что он принял верное решение, получила подтверждение: Гарри пригласил его и Кампеджо почетными гостями на торжества в Гринвич. Томас собирался провести праздники со своими дружками-кутилами в Лондоне, и Том радовался, что окажется в Гринвиче, где устраивали турниры, пиры, банкеты, живые картины и маскарады.

Королева присутствовала на торжествах, сидела рядом с Гарри, который казался беспокойным и раздражительным.

– Ее милость выглядит как пресловутый призрак на пиру, – пробормотал Кромвель на ухо Тому, пока они сидели и тайком наблюдали за королевской четой.

– Он предпочел бы сидеть рядом с мистрис Анной, – мрачно ответил Том. – Но она, конечно, не может показаться, пока кардинал Кампеджо здесь.

Отсутствие Анны радовало Тома.

Королеву было жаль. Ее глаза загорались, только когда она смотрела на принцессу Марию, которую привезли ко двору на Рождество.

– Столько затрат, лишь бы ублажить Кампеджо, – заметил Кромвель, откусывая золоченый марципан.

«Разумеется, не меня», – подумал Том. Гарри принял его не так милостиво, как обычно, и один раз, когда за столом возник дружеский спор, он ополчился на Тома. В целом на торжествах царила напряженная атмосфера. Не раз Том замечал серьезное личико Марии, настороженно обращенное к королю. Разумеется, девочка, а ей было уже двенадцать, должна была что-то слышать о Великом деле. Том сочувствовал ей. Эта история уже коснулась стольких людей, в немалой степени сказалась и на его жизни. Ему хотелось бы вступить в новый год с оптимизмом, а не со страхом, который он теперь, похоже, носил в себе постоянно.

Рождество миновало. Том и Кампеджо начали готовиться к слушаниям по делу о разводе. Анна вернулась ко двору и однажды, наткнувшись на Тома в галерее, загнала его в угол вопросом:

– Милорд кардинал, почему мы должны так долго ждать начала заседаний суда?

– Увы, мистрис Анна, это сложное дело…

– Не нужно мне ваших отговорок, милорд! – Глаза ее вспыхнули. – Вы затягиваете процесс в надежде, что король бросит свой иск… и меня! На самом деле он подозревает, что вы всячески противитесь его делу.

– Мадам, ничто не может быть дальше от правды! – запротестовал Том, покрываясь холодным потом. – Никто не трудится упорнее меня ради достижения успеха.

– И его что-то не видно! А годы идут, и я не молодею. Жаль, что вы не остались в Ипсвиче забивать коров!

Шурша юбками, она удалилась, а Том стоял на месте и пошатывался, как от удара, получив такое оскорбление. Особенно тяжкое, если учесть, что оно шло от женщины, предки которой занимались торговлей! Но Том подавил в душе обиду и решил не обращать внимания.

– Королева обратилась с апелляцией в Рим, возражая против суда легатов, – сказал Кампеджо. – Сомневаюсь, что ее рассмотрят быстро, так как его святейшество болен.

Новая отсрочка. Сердце Тома будто налилось свинцом. Вместе с Кампеджо они шли к нему в кабинет. Там Том обнаружил письмо от Казале, в котором тот сообщал, что не нашел в Ватикане никаких следов бреве. В другом пакете содержался отчет одного из клерков, посланных в Испанию для изучения оригинала: «Это, несомненно, подделка».

Том, обрадованный, повернулся к Кампеджо:

– Королеву нужно оповестить об этих находках.

Он лично отправился к ней.

– Мои посланцы не обнаружили в Риме никаких следов находящегося у императора бреве, – заявил он.

– Меня это не удивляет, милорд, – сухо ответила Екатерина.

Том проигнорировал ее тон:

– Другие доверенные лица были отправлены в Испанию проверить имеющуюся у его императорского величества копию. Это очевидная подделка, а значит, нет никакого смысла в том, чтобы вы, ваша милость, представляли как доказательство в суде наличествующую у вас.

Екатерина посмотрела на него испепеляющим взглядом:

– В любом случае маловероятно, что дело будет слушаться здесь, милорд, раз я обратилась с прошением, чтобы его разбирали в Риме. И тогда мы посмотрим, какая правда выйдет наружу.

– Думаю, вы обнаружите, что его будут разбирать здесь, – возразил Том. – Его святейшество дал нам с кардиналом Кампеджо такое поручение. И святой отец едва ли отзовет его.

«Боже, лишь бы он этого не сделал!» – мысленно взмолился Том, торопливо уходя от королевы. Если это случится, для него наступят такие тяжелые времена, каких еще не бывало.

Шли недели и месяцы, а Том, отодвигая на второй план свои основные обязанности, занимался приготовлениями к суду легатов. Он работал по много часов, едва находя время на еду и даже на то, чтобы облегчиться. И ладно. Ему нужно чем-то занять мысли, раз от исхода дела зависело столь многое, да еще Томас продолжал лодырничать в Хэмптон-корте, пользуясь его глупой от отеческой любви щедростью.

Наступил май, и наконец все было готово к слушаниям. В конце месяца король официально дал легатам разрешение созвать суд, который должен был заседать в главном зале монастыря Блэкфрайерс, где иногда собирался парламент. Неподалеку находился дворец Брайдуэлл, там в продолжение слушаний будут жить король и королева.

Том прошерстил и перерыл все, что мог, лишь бы обеспечить безупречность аргументов в пользу короля, и вопреки всему надеялся на счастливый исход. Интерес к делу в обществе был огромный: никогда еще в суд не вызывали английских короля и королеву.

Обсуждая последние приготовления с Гарри, Том испытывал легкий оптимизм. В конце концов, козырная карта королевы бита.

– Мы выиграем, – заверил он своего государя, показывая ему, как превратили в зал заседаний для суда легатов главный зал монастыря Блэкфрайерс.

– Думаете, королева явится? – поинтересовался Гарри.

– В ее интересах сделать это, – строго сказал Том. – Будем надеяться, не произойдет никаких демонстраций в ее поддержку.

– Тщетная надежда, – заметил Гарри, окидывая взглядом зал. – Мнения резко разделились.

– Действительно, интерес к делу большой. Но не беспокойтесь, сир. Я думаю, кардинал Кампеджо вынесет желательный для вас вердикт.

– Я молюсь об этом! – воскликнул Гарри.

Он, без сомнения, скучал по Анне, которую на время, пока идут слушания, отправил в Хивер, считая это разумным.

Суд официально открылся 31 мая, однако рабочие еще не закончили подготовку зала, а потому настоящие заседания не могли начаться, к вящей досаде Гарри и Тома.

Том совещался с Кромвелем в Йорк-плейсе, когда ему доставили письмо от Джоан. Он был потрясен, узнав из этого послания, что ее супруг увяз в долгах и брошен в тюрьму Флит.

– Мне нужно идти, – сказал Том Кромвелю. – Личное дело.

Он тут же сел в барку, шедшую от Йорк-плейса к Хэмптон-корту, а оттуда поскакал в Темз-Диттон.

Джоан обрадовалась, но была сильно обеспокоена.

– Я даже не догадывалась, что у него денежные трудности. Хотя мне казалось, он слишком много берет в долг, чтобы поддерживать свой образ жизни. – Она обвела рукой прекрасный зал с яркими гобеленами и элегантной мебелью. – Кто-то потребовал вернуть долг, и он не смог заплатить.

– Кто же это?

– Один из кредиторов. Некто Уриан Бреретон.

Том знал его – член Тайного совета, близок с королем, а также с Анной Болейн и ее дружками. Сразу возникли подозрения. Был ли Лег просто неразборчив в финансовых делах и обратился за помощью к человеку, которого напрасно считал другом? Или враги через супруга Джоан пытались добраться до самого Тома – посылали ему завуалированное послание, что могут разделаться и с ним?

Том не стал делиться своими опасениями с Джоан. Она и так была расстроена. Они вместе прошли в кабинет управляющего, где на столе лежала кипа бумаг.

– Денег уплатить долги нет, да и жить почти не на что.

– А что с Чешантом?

– Заложен, и едва ли его удастся выкупить. Такая же участь постигнет и этот дом, если деньги не будут уплачены. – От беспокойства Джоан все время потирала руки. – Честно говоря, Том, я не знаю, что делать. У меня четверо детей, о которых нужно заботиться. Джордж ничем не может помочь, так как будет сидеть в тюрьме до погашения долгов. Откуда, бога ради, я должна взять деньги?

В этот момент дверь открылась, и в комнату вбежал маленький мальчик – ангелочек с копной светлых кудряшек.

– Мама, Эллен не отдает мне лошадку! – пожаловался он.

Том и Джоан встретились взглядами поверх его головы. Затем Том перевел глаза на малыша и не мог оторваться. Вылитый он, плоть от плоти, его сын. Том расчувствовался:

– Джоан…

– Мама! – не унимался мальчик.

– Томми, скажите ей, что я велела вернуть, – ответила мать.

Томми убежал.

– Да, он ваш, – сказала Джоан. – Как и Эллен.

– Очаровательный ребенок, – заметил Том сиплым голосом. – У него есть характер.

– И своеволие! – Джоан улыбнулась, но скоро ее улыбка угасла. – Том, мне неудобно обременять вас своими проблемами, но мне больше не к кому обратиться. Разумеется, я могла бы попросить о помощи отца…

– Я рад, что вы обратились ко мне. Не переживайте. Я погашу долги. Сколько вы задолжали?

Джоан показала ему листок с цифрами. Том побледнел. Но он уже дал слово.

– Я пошлю деньги Бреретону завтра, тайно, через посредника. Он не узнает, откуда они взялись. – Том не собирался давать своим врагам новое оружие против себя.

– Не знаю, как благодарить вас, Том. – Джоан плакала.

– Я делаю это ради вас и наших детей, – ответил он, обнимая ее. – Не могу видеть вас такой расстроенной, и вам с малышами нужна крыша над головой.

В дверь постучали, Джоан торопливо оттолкнула его. Вошел управляющий.

– Прошу прощения, миледи Лег, но человек сэра Джорджа только что вернулся из Лондона и хочет срочно видеть вас.

– Приведите его сюда, – велела Джоан. – Том, прошу, останьтесь.

Явился молодой мужчина в ливрее Лега. Он выглядел потрясенным.

– Миледи, боюсь, я принес дурные вести. Сэр Джордж скончался от тюремной лихорадки.

Руки Джоан взлетели ко рту.

– Нет! Не может быть!

– Он был болен всего два дня, миледи. Тюремщик сказал, заключенные в такую жару мрут как мухи. Там стоит страшная вонь.

Джоан смертельно побледнела.

– Сядьте! – велел ей Том, затем повернулся к управляющему. – Принесите вина миледи, прошу вас.

Тот быстро удалился.

– Вы хотите, чтобы я ушел? – спросил Том. – Я могу вернуться, когда пожелаете, и все равно уплачу долги, как обещал.

– Я… я не знаю, – ответила Джоан, сильно взволнованная. – Я не могу свыкнуться с этой мыслью. Не могу поверить, что Джордж мертв.

– Вам нужно время подумать, моя дорогая. – Том положил руку ей на плечо, потом быстро убрал, заметив, что за ними наблюдает молодой посыльный. – Скоро увидимся, – сказал Том и ушел.

Все его мысли были о том, что Джоан свободна. Свободна от этого хама, от денежных забот Том ее освободит, и она будет вольна делать свой выбор. Может ли Джоан вновь принадлежать ему? Она живет в собственном доме – теперь доме малыша Томаса, но пройдут годы, прежде чем он повзрослеет, – и в теории Тому будет легко навещать ее, не вызывая скандала, а последнего он хотел меньше всего, но Джоан так нужна ему, что он был готов пойти на риск.

Однако тихий голос разума предостерегал его: «Думаешь, такие визиты в самом деле останутся незамеченными? Если ты сам шпионишь за своими врагами, можно ли сомневаться, что и они следят за тобой в поисках способов опорочить тебя? И если причиной ареста, а в действительности и смерти Лега стали их происки, они не упустят случая наброситься и на тебя самого». Нет, такого удовольствия он им не доставит.

Зал монастыря Блэкфрайерс был полон, в нем крепко пахло потом, так как погода стояла жаркая, а все оделись в тяжелые мантии или в самые дорогие наряды. Том тоже прел в своих красных шелках, наблюдая за происходящим. К суду готовились очень тщательно. С одной стороны зала на помосте с ограждением поставили два обтянутых золотой парчой кресла для легатов; перед ними разместили накрытый турецким ковром стол для бумаг. Справа от них, на троне под парадным балдахином с гербами, восседал король, слева занимала роскошное кресло королева. Остальную часть зала оформили, как обычно бывает в судах, – столы, скамьи и барьер. Прямо напротив королевского трона и двух кардиналов сидел архиепископ Уорхэм и по бокам от него – остальные епископы, которые составляли советы защитников обоих тяжущихся. Увидев на стороне королевы епископа Фишера, который собирался защищать ее против команды церковников, выступавших за короля, Том нахмурился.

– Прошу тишины! – раздался крик глашатая, затем он громко зачитал поручение, данное папой легатам, после чего провозгласил: – Король Генрих Английский, предстаньте перед судом!

– Я здесь, милорды! – твердым голосом произнес Гарри.

– Екатерина, королева Англии, предстаньте перед судом!

Том оцепенел от испуга, когда она встала, пересекла зал и пала на колени перед королем. Стояла полная тишина, словно все собравшиеся разом задержали дыхание.

– Сир, – начала королева, – я умоляю вас, во имя любви, которая была между нами, позвольте свершиться справедливому суду. Сжальтесь надо мной и проявите ко мне сочувствие, ведь я всего лишь бедная женщина и чужая здесь, так как родилась не в вашем королевстве.

Говоря, Екатерина смотрела в упор на Гарри, а он направил взор в пространство перед собой и будто не слышал ее, только от его шеи вверх по лицу расползалась зловещая краснота. Екатерина, не дрогнув, продолжала свою страстную мольбу, которая тронула бы и самое очерствелое сердце. Том про себя морщился: она напрасно тратила усилия, так как преуспела лишь в том, чтобы поставить в неловкое положение Гарри, а это не принесет ей ничего хорошего.

– У меня здесь нет ни одного верного друга, – продолжила Екатерина, – только равнодушные советники; один из моих судей был главным зачинщиком в этом деле, и он человек гордый и сладострастный.

Она повернула лицо к Тому, сидевшему на возвышении, и он почувствовал, что заливается краской. Он не верил своим ушам. Королева публично намекала на него, и в таких оскорбительных выражениях, а это неправда, он никогда не подстрекал короля искать развода. Несправедливость обвинений обожгла сердце Тома.

Но Екатерина уже не смотрела на него. Ее глаза были прикованы к королю. Том оцепенел настолько, что не мог разобрать, что еще она сказала, услышал только последние слова, мол, если король не избавит ее от судебных слушаний, она отдаст свое дело на волю Господа.

Гарри непоколебимо хранил молчание. Прошло несколько ужасных мгновений. Екатерина встала, сделала низкий реверанс и медленно пошла к дверям в дальнем конце зала, опираясь на руку одного из своих служителей.

– Глашатай, позовите королеву назад, – приказал Гарри.

– Екатерина, королева Англии, вернитесь к суду! – разнесся по залу возглас, но она, даже не обернувшись, покинула зал.

Гарри поднялся:

– Милорды и господа, так как королева удалилась, я в ее отсутствие заявляю вам всем, что она была для меня такой верной и послушной женой, какой я только и мог желать. Она обладает всеми добродетелями, которые пристало иметь женщине ее достоинства. Она благородная дама.

Том больше не мог сдерживаться. Он встал и поклонился королю:

– Сир, я покорнейше прошу ваше высочество объявить перед собравшимися, был ли я главным зачинщиком Великого дела вашей милости, так как меня в этом сильно подозревают королева и, похоже, многие другие люди.

– Милорд кардинал, – ответил Гарри, – я готов снять с вас обвинение. Действительно, вы скорее были против того, чтобы я давал ход этому делу. И дабы устранить все сомнения, я объявлю вам особую причину, толкнувшую меня сделать это. Совесть моя была уязвлена, когда епископ Тарба, посланник французского короля, поднял вопрос о законнорожденности моей дочери Марии. Его слова вселили в мою душу сомнения, которые так терзали мой разум и лишали меня покоя, что я стал опасаться гнева Господня, проявлявшегося, как можно было подумать, в том, что наш Отец Небесный не послал мне сына и наследника. Все мои сыновья от королевы умерли сразу после рождения. Как же я мог сомневаться в том, что это Господь наказывает меня?

Слова короля шли от сердца, и все, кто был в зале, заслушались его речью.

– Отчасти моя совесть, отчасти тревога из-за отсутствия у нас с королевой сыновей подтолкнули меня наконец к мыслям о том, в какой опасности находится наше королевство за неимением наследника престола, который принял бы после меня эту высокую честь. Посему я почел за благо снять тяжкую ношу со своей совести и ради мира и спокойствия этого прекрасного королевства подвергнуть сложившуюся ситуацию изучению, с тем чтобы определить: могу ли я взять себе другую жену в случае, если мой брак будет признан незаконным. И возжелал я этого не по зову плоти и не потому, что недоволен королевой, ее характером или возрастом, так как был бы удовлетворен жизнью с ней, если бы наш брак не противоречил законам Божьим. Именно эти сомнения и будете благодаря своей учености и мудрости суждений разрешать вы, прелаты этого королевства, собравшиеся здесь с таковою целью. Полагаясь на вашу совесть и справедливость, я препоручаю вам это дело, и вынесенному вами решению покорно подчинюсь.

Король сел, с задумчивым видом глядя на окружающих, словно ему было больно оказаться в таком положении. Том почти поверил, что его сбила с пути истинного вовсе не пара темных глаз.

Когда суд собрался вновь, королевский адвокат заявил кардиналам, что брак с самого начала был недействительным, так как принц Артур плотски познал Екатерину. Том почувствовал, как Кампеджо заерзал в соседнем кресле. Оба они знали, что это не является основанием для расторжения брака.

– Никакому человеку не дано установить, правда ли это, – сказал Кампеджо.

Поднялся с места высокий худой человек.

– Мне известна правда. – Это был епископ Фишер.

– Откуда же вы ее знаете? – раздраженно спросил Том.

– Мне известно, что Господь есть сама истина, и, так как этот брак был составлен и соединен Господом, я и говорю, что знаю правду, ибо такой союз не может быть расторгнут или ослаблен властью человеческой.

– Все верующие люди знают это не хуже вас, – ответил Том. – Однако такие аргументы в данном случае недостаточны, потому как королевский адвокат утверждает, что брак с самого начала не был законно соединен Господом. И нет сомнений в том, что их доводы верны, как это с очевидностью явствует, поэтому, дабы утверждать, что брак был соединен Господом, вы должны это доказать, избегая необоснованных допущений.

Фишер сдался, но, без сомнения, подыскивал аргументы. Том опасался, что они не в последний раз услышали его.

В продолжение следующих дней Гарри на суде не присутствовал. Он полагался на Тома, и тот сообщал ему, как идет процесс. Погода стояла жаркая, часто Том приезжал домой, обливаясь потом и чувствуя себя очень усталым от долгого сидения в кресле.

– Еще один день бесконечных показаний и жарких дебатов, – докладывал он Гарри по прошествии месяца.

К этому моменту король уже настолько издергался и потерял терпение, что, как загнанный в угол лев, кидался на всех, кто к нему приближался.

– Мы топчемся на месте! – прорычал Гарри.

– Боюсь, что так, – согласился Том, испытывая внутреннюю опустошенность. – Бо́льшая часть показаний касается того, вступил ли принц Артур в супружество окончательно. Выстроилась целая очередь из лордов, желавших похвалиться, что в его возрасте они уже были на это способны, что в действительности несущественно и довольно неприятно.

– Но дело склоняется в мою сторону? – Гарри не мог скрыть тревоги.

– Думаю, да. Бо́льшая часть свидетельств говорит в пользу вашей милости.

– А что Кампеджо?

– Он не подает вида, но я ощущаю его симпатию. Не думаю, что вашей милости стоит переживать.

Однако сам Том был сильно обеспокоен, у него появилось тревожное предчувствие: итальянский кардинал припрятал что-то в рукаве. Том удвоил усилия, стремясь заполучить-таки буллу, выданную Кампеджо, но добился лишь того, что разозлил своего коллегу, и тот выговорил ему:

– Это бессмысленно, милорд! Его святейшество сделал особую надпись, запрещающую использовать буллу.

У Тома закружилась голова.

– Мне конец! – жалобно проговорил он, боясь даже представить себе реакцию Гарри.

– Мне жаль, но это вне пределов моих полномочий, – произнес Кампеджо.

Том не посмел сообщить Гарри правду.

Слушания продолжались, как и бесконечные дебаты. К концу июня Том и Кампеджо были не ближе к завершению процесса, чем во время первого заседания суда, и Том размышлял, будет ли у него самого слово в этом деле. Затем в суд явились король с королевой.

– Я прошу ваши высокопреосвященства принять окончательное решение по этому делу, потому как сам я настолько измучен душой, что не могу заниматься ничем полезным для моего королевства и моих людей. – Гарри выглядел отчаявшимся.

Екатерина ничего не сказала. Ее объявили не подчиняющейся суду, так как она подала апелляцию в Рим с возражением против него.

Ежедневные сессии продолжались без участия основных сторон. К разочарованию Тома, общее мнение складывалось такое: брак короля и королевы может быть признан только законным, если принц Артур оставил Екатерину virgo intacta, то есть девственницей. Проблема состояла в том, что королева поклялась на Святом причастии и в открытом суде подтвердила справедливость этого мнения, а король – единственный человек, знавший правду в этом вопросе, – утверждал обратное, и он заставил Тома залезть в глубочайшие дебри, где можно было бы отыскать свидетелей той первой брачной ночи. К концу июня девятнадцать из них дали показания, большинство этих свидетельств были крайне постыдны для королевы, и ни одно не позволяло прийти к окончательному выводу.

Утверждение Фишера о том, что брак был законным, явно имело вес.

– Король больше не может настаивать на расторжении брака, – сказал Тому Кампеджо. – Опровержение развода тем епископом убедило многих, и я полагаю, королевство не потерпит, чтобы королева незаслуженно страдала.

– Я не могу с этим согласиться! – горячо возразил Том. – Дело должно опираться на собственные основания, а король настаивает, что королева не была девственницей в их первую брачную ночь.

Однако Кампеджо лишь недоуменно взглянул на него.

Сердце у Тома совсем упало, когда он узнал, что папа наконец официально заключил мир с императором, а значит, вероятность того, что он поддержит аннулирование брака, крайне мала. Перспективы были неутешительные, к тому же Том все время беспокоился о Джоан и переживал, как у нее дела. Деньги на погашение долга он отправил, но оказалось, что повидаться с ней невозможно, так что пришлось удовлетвориться перепиской, хотя ему было трудно выразить на бумаге то, что он хотел сказать. Джоан отвечала редко, да и то ограничивалась благодарностью за его добрые слова. Бедняжка, на нее столько всего свалилось! Том не мог даже ободрить ее добрыми новостями об их старшем сыне. Томас часто кутил со своими приятелями вне дома и завел привычку огрызаться, когда Том отчитывал его за бездельничанье. А у Тома не хватало сил бороться с ним, так он был измучен.

Однажды утром, когда суд расходился на обед, Гарри послал за Томом. В сильном волнении Том пересек мост через реку Флит, который вел от монастыря ко дворцу Брайдуэлл.

Как Том и опасался, Гарри был не в духе.

– Почему вы до сих пор не вынесли решение? У вас было несколько недель на совещания.

– Сир, это крайне сложное дело, – начал оправдываться Том, но не успел развить свою мысль, так как король перебил его:

– Все сводится к одному: был ли брак Екатерины с Артуром консумирован? Если был, тогда ее супружество со мной недействительно. А я сказал вам, дав слово короля, что она не была девственницей, когда я впервые познал ее. Многие верят мне. В чем проблема?

Том покрылся потом, и не только от полуденной жары.

– Сир, кардинал Кампеджо принял исповедь у королевы и слышал ее клятву в том, что она пришла к вам девушкой. Она публично поклялась в этом в суде. Дело все еще дебатируется.

– Скажите им, что я не потерплю дальнейших проволочек! – Гарри был не в том настроении, чтобы идти на компромиссы. – Я получу развод, даже если это станет последним делом в моей жизни!

«Это может стать последним делом в моей жизни», – думал Том, спеша к спуску у монастыря Блэкфрайерс, где его ждала барка, и по пути приветствовал епископа Карлайла, который должен был обедать с ним.

– В Йорк-плейс! – скомандовал он лодочнику, вытирая пот со лба.

– Жаркий денек, – заметил епископ.

– Да, – с чувством ответил Том, – если бы вас так потрепали, как меня за последний час, вы бы сказали, что он очень жаркий.

Епископ сочувственно посмотрел на него:

– Все это очень тяжело для вас, милорд.

– Да уж. – Том вздохнул. – Будь моя воля, я бы уже давно вынес решение. Но меня сдерживают мнение второго легата и диктат папы. Моя власть как легата ничего не значит.

Епископу явно было не по себе.

– Что ж, будем надеяться, скоро вы сможете оставить все это позади.

– С нетерпением жду этого дня, – сказал Том.

Однажды в середине июля, когда стояла нестерпимая жара, Том вернулся в Йорк-плейс совершенно без сил после изнурительной сессии суда. Он разделся и лег на постель. Все окна в спальне были открыты. Несмотря на удушающую жару, он сразу уснул.

Не прошло и пары часов, о чем свидетельствовали стрелки часов, как его разбудил Кавендиш.

– Милорд, здесь лорд Рочфорд. Он говорит, что привез послание от короля.

Том заставил себя пробудиться окончательно, прикрылся одеялом и сел.

– Приведите его сюда.

Рочфорд важно вошел, демонстрируя всем своим видом презрение, и встал на колени у постели.

– Милорд, его милость хочет, чтобы вы и кардинал Кампеджо немедленно отправились к королеве во дворец Брайдуэлл и, пользуясь своей мудростью, уговорили ее уступить желанию короля в этом Великом деле. Вы должны сказать ей, что сговорчивость послужит больше к ее чести, чем продолжение разбирательства в суде, где ей могут предъявить обвинение в лжесвидетельстве, что опорочит ее доброе имя и репутацию.

Том рассердился на то, что с ним так бесцеремонно обращается не кто-нибудь иной, а отец Анны.

– Я готов исполнить желание короля. Сейчас встану и поеду в Брайдуэлл, но должен сказать, милорд: вы и другие люди, близкие к королю, в немалой степени повинны в том, что мы оказались в такой ситуации, так как это вы вложили в его голову несбыточные фантазии, чем создали для всего королевства большие проблемы. И за это, уверяю вас, вы получите мало благодарности от Господа и от мира.

Рочфорд поднялся и, одарив Тома недобрым взглядом, ушел.

Том встал с постели, плохо соображая и чувствуя усталость, собрался ехать. Сперва он отправился на барке во дворец Бат, где забрал кардинала Кампеджо, и они вместе явились в покои королевы в Брайдуэлле. В пустом зале для приемов они передали ашеру, что хотят поговорить с ней. Наконец Екатерина показалась из своих личных покоев с мотком белых ниток на шее, позади нее стояли несколько дам.

– Вы видите, чем я занята, – сказала королева. – Так я провожу время со своими фрейлинами, которых не назовешь лучшими советчицами, но других у меня в Англии нет, а Испания, где есть те, на кого я могла бы положиться, бог знает как далеко. – Екатерина печально улыбнулась. – Милорды, мне очень жаль, что вам пришлось заниматься мной. Чем я могу быть вам полезна?

Первым заговорил Том:

– Если вашей милости будет угодно пройти в свои личные покои, мы сообщим вам, почему пришли сюда.

– Господа, если вам есть что сказать, говорите открыто перед этими дамами, я не боюсь никаких ваших слов или обвинений, но предпочла бы, чтобы все слышали это. Поэтому, прошу вас, говорите здесь, при всех.

Том смешался. Это не предназначалось для ушей ее фрейлин. Он заговорил на латыни.

– Нет, милорд, – остановила его Екатерина, – говорите по-английски, прошу вас.

Том набрал в грудь воздуха.

– Хорошо, мадам, мы пришли узнать, на чем вы стоите в деле между королем и вами, а также тайно выразить вам наше мнение и дать совет из желания услужить вашей милости.

– Милорды, благодарю вас за ваше усердие, но я не могу дать вам ответ сразу, так как вы застали меня за работой в обществе моих девушек, когда я не думала ни о чем таком, что требует более серьезных размышлений и лучшего соображения, чем у меня сейчас. В этом деле, столь близко меня касающемся, мне нужен хороший совет, и я боюсь, в Англии не найдется беспристрастного советчика или друга, который мог бы его дать. Подумайте сами, милорды, хоть один англичанин, будучи подданным короля, даст мне совет, который противоречил бы желаниям его государя? Поймите меня, я всего лишь женщина, лишенная дружеской поддержки в чужой стране. Поэтому я не откажусь от вашего совета и с радостью его выслушаю.

Всего лишь женщина? Том из собственного горького опыта знал, что Екатерина была грозным противником и советы ей давали здравые, не последним из ее советчиков был епископ Фишер. Но Том был тронут, когда королева взяла его за руку и отвела в свои личные покои. Кампеджо пошел следом.

– Благодарю вас за доброту, мадам, – сказал Том, тяжело опускаясь в указанное ею кресло. – Король желает, чтобы вы передали все это дело в его руки. Он опасается, что, если решение будет вынесено не в вашу пользу, могут последовать некоторые осуждающие вас юридические решения, которые нанесут урон вашей чести. Его милость желает избежать этого. Он просит вас, как свою супругу, уступить ваше дело ему.

– Но он пытается доказать, что я не жена ему, – возразила Екатерина. – Нельзя смотреть на это двояко. А что до осуждающих решений, которыми вы мне угрожаете, никто не может сказать, что я не была истинной супругой его милости. Нет такого преступления, в котором он мог бы обвинить меня. И в любом случае если, как он утверждает, я не жена ему, тогда я и не его подданная, а значит, не подчиняюсь его законам.

– Вероятно, мне следовало бы сказать «порицающие», а не «осуждающие». Если дело обернется против вас и вы будете упорствовать в сохранении прелюбодейного брака, мы, легаты и, возможно, даже его святейшество, можем решить, что необходимо некое нравоучение.

– Вы мне угрожаете? – резко спросила Екатерина. – Бог знает и вы знаете, что мой брак не прелюбодейный! Я верная жена короля и останусь ею до смерти!

Том и Кампеджо в отчаянии переглянулись.

– Мадам, мы передадим ваш ответ королю, – сказал Том, с трудом поднимаясь на ноги.

И с этим они ушли.

Гарри едва не топал ногами от ярости:

– Эта женщина никогда не прекратит перечить мне?!

– Сир, мы старались как могли… – начал Том.

– Она заморочила вас красивыми словами! Вам следовало пригрозить ей, быть с ней жестче. Пока наш брак не расторгнут, она моя подданная и будет слушаться меня! Иногда, милорды, я сомневаюсь в вашей компетентности. – Не успел Том возразить, как Гарри обернулся к Кампеджо. – А что до вас, милорд, скажите мне, не намерены ли вы отсрочить суд до октября, когда закончится летний перерыв в работе папского суда, и если так, то почему я должен узнавать об этом от третьей стороны?

Кампеджо приложил руку к сердцу:

– Сведения вашей милости неверны. Я надеюсь вскоре вынести решение.

Гарри, едва не уткнувшись носом в лицо легату, прорычал:

– Я тоже на это надеюсь, милорд, очень надеюсь!

Во время следующего заседания суда Норфолк, Саффолк и другие лорды встали и заявили: король приказал им потребовать, чтобы легаты положили конец делу.

– Какое бы решение ни приняли ваши высокопреосвященства, он с готовностью примет его для успокоения своей совести. – Норфолк наклонился к Кампеджо, игнорируя Тома, и пробормотал: – Люди ждут решения со дня на день.

Кампеджо строго взглянул на него:

– Всему свое время. Я поступлю так, как должно, и, вынося решение, буду отвечать только перед Господом и Святым престолом.

С нарастающим страхом Том осознал, что его коллега-легат не собирается ничего предпринимать. Это его разозлило, ведь разве они не должны вынести решение совместно? Но он ничего не мог поделать. Кампеджо получал инструкции от папы, и Тому приходилось им следовать.

Когда до начала августа остались считаные дни, Кампеджо намекнул, что готов прийти к решению. В ликующем настроении Том понесся к Гарри, чтобы сообщить ему добрую весть. Учитывая, как шли дискуссии в последние несколько дней, он надеялся, что будет вынесен желательный для короля вердикт.

В тот день после полудня Гарри пришел в монастырь Блэкфрайерс и расположился на галерее, откуда был виден помост, где сидели Том и Кампеджо. Затем королевский адвокат потребовал огласить решение.

Кампеджо медленно поднялся на ноги:

– Я не вынесу решения, пока не сообщу святому отцу обо всех деталях судебного процесса. Это дело слишком важное и значительное, чтобы делать поспешные выводы, учитывая, что сторонами процесса являются королевские особы, и принимая во внимание сомнительность некоторых сделанных утверждений.

Том почувствовал, что вот-вот лишится чувств, настолько он был потрясен. Ждать так долго и без всякого смысла – какой жестокий удар! Он вложил в это дело сердце и душу. Как ему смотреть в глаза королю?

Кампеджо продолжал вещать:

– Я вникал в это дело так старательно не для того, чтобы угодить кому бы то ни было из страха или ради милости, будь то король или любой другой властитель. Ни к кому я не питаю такого почтения, чтобы поступиться своей совестью, и не сделаю ничего противного Божьему закону. Я старый человек, больной и немощный, смерть ждет меня со дня на день. Какая мне польза в том, чтобы подвергать опасности Божьего гнева свою душу, рисковать вечным проклятием ради милости какого-нибудь правителя или высокого положения в этом мире? Я здесь лишь для того, чтобы совершить правосудие, не погрешив против своей совести.

Том ощутил исходивший от короля гнев – он донесся до него с того места, где сидел Гарри. Увидел ярость на лицах Норфолка, Саффолка и Рочфорда.

– Истина в этом деле весьма сомнительна и трудно определима, – говорил Кампеджо. – Разбирательство затруднил тот факт, что королева отказалась давать показания, а вместо этого обратилась за решением в Рим, полагая, что мы не можем произвести беспристрастное правосудие из страха вызвать неудовольствие короля. Поэтому во избежание всевозможных двусмысленностей и потаенных сомнений я не буду двигаться дальше в этом деле, пока не получу согласие папы. В связи с чем я переношу это судебное слушание в римский суд. И объявляю этот суд распущенным.

В зале наступила оглушительная тишина. Кампеджо сел, а Том пытался осмыслить последствия его слов. Крах глядел ему в лицо широко раскрытыми глазами. Переношу в Рим… Это могло означать отсрочку в несколько недель, если не месяцев. Гарри придет в отчаяние, не меньшее, чем то, какое испытывал сейчас он сам.

Вдруг раздался удар кулаком по столу. Это был Саффолк, его лицо побагровело от злости.

– Клянусь мессой, в Англии не бывать веселью, пока среди нас кардиналы! – крикнул он.

Том наконец осмелился поднять глаза на короля, и тот ответил ему таким испепеляющим взглядом, что у него поджилки затряслись. Понимая, что подвел своего государя самым прискорбным образом, он обратился к Саффолку:

– Из всех людей в этом королевстве, милорд, у вас меньше всего оснований быть недовольным кардиналами. Ибо, если бы я, простой кардинал, не пришел вам на помощь, когда вы женились на сестре короля, не сносить бы вам головы. – Герцог сердито глянул на него, но Том не дрогнул. – Я хочу, чтобы вы поняли: мы с моим коллегой-легатом желаем королю и его стране почета, богатства и мира, мы с радостью исполнили бы его законное требование. Но, милорд, прошу вас, объясните, как поступили бы вы, если бы имели поручение от короля разрешить какое-нибудь сложное и важное дело, а решение было бы сомнительным? Поэтому смирите свою скоропалительную злобу и примите во внимание, что мы всего лишь имеем поручение и не можем выносить окончательное решение без одобрения папы. И если кто-нибудь обижен на нас за это, то он просто неразумный человек.

Слова Тома были адресованы не только Саффолку, но и всем собравшимся в зале суда. Он надеялся, что Гарри тоже его слышит. Но когда он посмотрел в ту сторону, оказалось, что король уже ушел.

Зал постепенно опустел. Том остался сидеть в кресле. Ему не хотелось шевелиться, ведь, как только он сдвинется с места, придется идти к королю и испытать на себе его гнев. Он не сомневался, что Гарри сорвет на нем свою злость и обвинит в случившемся. Отыгрываться на Кампеджо он не станет из опасения ожесточить против себя Святой престол, для этого у него под рукой всегда есть Том, его подданный.

– Вы не идете, милорд? – мягко спросил Кампеджо.

– Да, наверное, пора, – ответил Том, неохотно поднимаясь.

Он собрал бумаги и пошел в комнату, которую использовал как кабинет. Там он сел за стол, положил голову на руки и в полной мере ощутил: это конец. В таком положении и застал его ашер короля, когда пришел вызвать к Гарри.

Смотреть на проникнутое холодной отчужденностью лицо короля Тому было тяжело. Никогда еще он не видел его таким. Конечно, не приходилось сомневаться, что Гарри плохо воспримет вынесенное судом решение, но эта явная враждебность пугала, особенно если учесть, как долго и упорно Том трудился ради него.

– Вы понимаете, что это означает для меня?! – рявкнул Гарри. – Папский суд не соберется до октября, и мы с вами оба знаем, как медленно идут там разбирательства. Придется ждать месяцы, если не годы, пока папа примет решение, и ожидание может оказаться напрасным. А я тем временем по-прежнему буду жить в грехе, рискуя вызвать еще большее неудовольствие Господа, и Англия не получит наследника престола.

– Я хорошо понимаю все это, сир, – ответил Том, – и никто не переживает такой исход тяжелее, чем я.

– Так вам и надо! – бросил ему Гарри. – Мне говорили, что вы работаете против меня, вот и доказательство.

– Ничего подобного! – воскликнул уязвленный Том, желая оправдать себя. – Я старался что было сил, чтобы добиться аннулирования брака. Вашей милости это известно. Мои враги оболгали меня.

– Ваши враги открыли мне глаза на правду! – крикнул Гарри. – То, о чем они меня предупреждали, свершилось. Климент в руках у императора, и решение, без сомнения, будет вынесено в пользу королевы. Но я буду бороться. Можете передать моим посланникам в Ватикане, что мое королевское достоинство не позволяет мне явиться по вызову в папский суд, и я уверен, этого не допустят ни мои дворяне, ни прочие подданные. Скажите им, пусть передадут Клименту: если я поеду в Рим, то только во главе армии, а не как искатель правосудия.

– Я передам им, сир, – печально ответил Том.

– Сделайте это, – буркнул Гарри и отпустил его нетерпеливым взмахом руки, не оставляя Тому сомнений в том, что он попал в немилость и теперь Анна, Норфолк и их фракция получат шанс избавиться от него навсегда.

Том кое-как дотащился до своего кабинета и написал в Рим, исполняя приказ короля. Потом, чувствуя, что ему необходимо утешение, решил отправиться к единственному человеку, который мог дать ему желаемое.

К дому Джоан Том прибыл вечером, разгоряченный, вымотанный, убитый. Завидев его, она испуганно вскрикнула:

– Что случилось?!

Он рассказал ей все, а в конце уткнулся в шею Джоан и зарыдал безудержно, безутешно, будто никогда не сможет остановиться. К чести Джоан, она ни разу не напоминала ему, что когда-то умоляла его оставить дела, хотя теперь Том жалел, что не послушался ее. Ему помешали сделать это не только обретенные власть и богатство, но и перспектива разрыва с Гарри, которого он считал почти сыном и который был второй великой любовью всей его жизни. Гарри, который теперь, казалось, больше его не любит. Печаль Тома была бездонна.

Он излил свое сердце перед Джоан, и она слушала его, обнимая. А потом отвела в свою спальню и подарила ему величайшее утешение, какое один человек может дать другому. Лежа в ее объятиях, Том снова зарыдал, но ему стало лучше. Обладание ею заставило его снова почувствовать, что он чего-то стоит и есть что-то, помимо известной ему жизни, драгоценное и дающее надежду на будущее.

Позже тем же вечером, пока они шли к тому месту, где был привязан его конь, Том заверил Джоан, что вернется к ней и они снова будут вместе. Она улыбнулась и ничего не ответила.

Ждать, пока Анна Болейн проявит себя, пришлось недолго. На следующее утро Кавендиш, с виду какой-то нервный, принес Тому письмо. У того похолодело на сердце.

Лицемерие отброшено в сторону. Анна открыто заявила о своей враждебности. Ночная вещунья, так Том теперь про себя называл ее, приготовилась к броску, как та птица, крики которой во тьме предвещают беду. Том понял, что его обошли.

Не зная, что ему делать, он уехал в Мор, свой дом в Рикмансворте; его сопровождали Кавендиш и немногочисленные слуги. Джоан и Томас остались далеко, но Том надеялся вскоре вернуться в Хэмптон-корт. Он мог полагаться на целую армию чиновников, секретарей и клерков, которые займутся делами в его отсутствие и будут ежедневно поддерживать связь с ним с помощью гонцов. Затем Том переехал в Эшер, чтобы быть ближе к своим любимым, и пригласил туда короля, поразвлечься, как в старые времена. Король отказался.

В начале сентября ему сообщили, что Гарри было велено явиться в папский суд для разбора его Великого дела. Это вызвало взрыв ярости. Том написал Казале:

Он чувствовал себя как в чистилище. Только Гарри и Анна обладали властью спасти своего преданного слугу из ада. Если они этого не сделают, он окажется в величайшей опасности. Шпионы доносили Тому, мол, ходят разговоры, что ему не сносить головы. Но ведь король не зайдет так далеко, чтобы казнить князя Церкви, рассуждал сам с собой Том, особенно если хочет содействия папы? Но и сохранив голову, он все равно мог окончить свои дни в нищете или даже в тюрьме, лишенный всего, что было ценно и важно для него.

«Этой ночью я был подобен человеку, обреченному на смерть, – признался Том в письме Томасу Кромвелю, который доказывал ему свою верность снова и снова и теперь часто бывал при дворе, прощупывал почву. – Я прошу Вас использовать все возможные средства, чтобы добиться расположения ко мне мистрис Анны».

У Кромвеля ничего не вышло. Когда король и его любимая отправились в поездку по стране, Тому сообщили, что он не должен ехать с ними. Он утешался излиянием своих печалей в потоке писем к Джоан, а она слала ему утешительные ответы. С каждым письмом Том ненавидел себя все сильнее, потому что у Джоан своих проблем хватало. Ей ли подставлять ему плечо, облегчать его тяготы? Ох, как же ему хотелось увидеть ее, раскрыть перед ней сердце и вновь познать усладу близости, которую только она могла ему дать! Но Джоан уехала навестить родных в Ярмут, так что даже в этой радости Тому было отказано.

Кардинал Кампеджо уезжал домой. Удивительно, но Тома вызвали сопровождать его в королевский охотничий домик в Графтоне в Нортгемптоншире, чтобы Кампеджо мог попрощаться с королем, который все еще совершал поездку по стране. Прошло два месяца после окончания суда легатов, уже два месяца Том не видел своего государя. И его дух воспарил. Может, это сигнал, что Гарри немного оттаял? Или он наконец осознал, что это не Том подвел его?

Однако, когда они прибыли на место и Кампеджо проводили в отведенные ему покои, Тома оставили во дворе. Он одиноко сидел на муле и с болью сознавал, что для него, похоже, жилья не было подготовлено. Кавендиш поспешил на поиски кого-нибудь ответственного, а проходившие мимо слуги и придворные с любопытством поглядывали на Тома, который обмирал от стыда и чувствовал себя униженным.

Затем Том увидел какого-то человека, торопливо шедшего к нему. Это был сэр Генри Норрис, главный джентльмен личных покоев, один из ближайших друзей короля и сторонник Болейнов. Сердце у Тома упало. Однако Норрис поклонился ему:

– Милорд кардинал, вас оставили одного? Я уверен, это какая-то ошибка. Его милость не желал бы, чтобы с вами так обходились. Пойдемте в мои покои. Вы сможете переодеться перед встречей с королем. А я найду для вас комнату.

Том был тронут добротой и любезностью этого человека. В течение многих лет он слышал от Гарри и своих соглядатаев исключительно положительные отзывы о Норрисе.

– Спасибо за ваше любезное предложение, – сказал Том.

Норрис подозвал грума, и тот отнес наверх дорожный сундук Тома. Они пошли следом. Том слегка волновался:

– Я увижусь с королем?

– Да, милорд. Его милость послал меня вызвать вас и кардинала Кампеджо в зал для приемов.

Ждет ли Тома очередное публичное унижение? Он испытывал нарастающий страх при мысли о том, что придворные станут свидетелями его первой после разрыва встречи с королем. Том предпочел бы увидеться с Гарри наедине.

Входя в переполненный зал для приемов, Том был напряжен. Он с тревогой поискал глазами Анну, ее не было, зато он увидел Норфолка, Саффолка, Рочфорда и их сторонников, которые напоминали хищных птиц, подстерегающих добычу, и заметил любопытство на лицах тех, кто пришел просто посмотреть, как проходит аудиенция. Том встал на колени перед королем, не смея поднять глаз. Заговорит ли с ним Гарри? Как бы ему самому не разрыдаться.

– Милорд кардинал! – воскликнул король. – Добро пожаловать!

Он сошел с помоста и помог Тому встать с колен, затем отвел его за руку в нишу окна, где они могли поговорить приватно, так что никто их не услышит. Гарри вел себя дружелюбно и весело, как обычно. Сердце Тома исполнилось радости, колени едва не подкашивались от облегчения. Не важно, что придворные пялятся на него, а враги стреляют злыми взглядами! Гарри по-прежнему любит его. Только это имеет значение.

– Ваша милость, простите меня, – пробормотал он. – Я сделал все, что мог, стараясь убедить легата вынести решение в вашу пользу. У меня есть сильное подозрение, что он получил указание затягивать дело и перенести его в Ватикан еще до того, как покинул Рим. Если я чем-нибудь могу исправить ситуацию, то без колебаний это сделаю.

Гарри обнял его рукой за плечо:

– Я уверен, выход из этого тупика найдется. Постараемся вместе найти его.

Тут Норфолк и Джордж Болейн покинули зал – несомненно, чтобы доложить о происходящем ночной вещунье.

Выходя с аудиенции, Том заметил выражение лиц тех, кто ожидал, что его сейчас грубо отвергнут, и подавил улыбку.

После обеда он получил сообщение, что король увидится с ним утром, так как теперь занят. Том подумал, не добралась ли до него Анна, и ощутил беспокойство. Позже тем же вечером к нему пришел Кавендиш.

– Милорд, я слышал от тех, кто прислуживал за ужином королю и мистрис Анне, что она была сильно обижена на его милость за теплый прием, который он вам оказал. Она заявила: если бы любой другой благородный человек сделал половину того, что сотворили вы, ваша милость, он лишился бы головы.

Тревога Тома усилилась. Отложил ли Гарри их встречу, чтобы умиротворить Анну? Приложит ли она теперь еще больше стараний к тому, чтобы повергнуть его? И самое страшное: послушается ли ее Гарри? Том не мог дождаться утра, чтобы увидеться с королем и убедиться, что между ними действительно опять все хорошо.

Он поднялся рано, готовый к встрече, но услышал, что внизу собираются люди, приводят лошадей. Когда Том появился во дворе, где стоял в ожидании Кампеджо, то увидел короля в костюме для верховой езды, садящегося на коня. С ним была Анна.

– Милорды кардиналы, боюсь, сегодня утром у меня нет времени поговорить с вами! – крикнул Гарри с седла. – Мы едем охотиться в парк Хартвелл и обедать будем там. Я прощаюсь с вами обоими. Вернусь поздно, поэтому вы лучше возвращайтесь на юг, не буду вас задерживать. Доброго пути!

Скрепя сердце Том поклонился и ушел. Гарри дружески улыбнулся ему и ускакал с Анной, которая, обернувшись через плечо, сверкнула на него улыбкой победительницы.

От досады Том сжал кулаки. Внезапный отъезд Гарри, несомненно, был организован ночной вещуньей, которая наверняка позаботилась, чтобы он не вернулся до отъезда Тома. Что ж, они еще поквитаются! В его распоряжении все время мира. Он подождет.

Королева постаралась оказать Тому и Кампеджо достойный прием. Она была внимательна и, без сомнения, замечала растущее по мере приближения вечера беспокойство Тома. Кампеджо уже потерял терпение. Он хотел отправиться в путь до темноты. Больше тянуть с отъездом было нельзя, ведь Том согласился сопровождать своего коллегу-легата на юг. Наконец Том неохотно поднялся, чувствуя себя побежденным, и попросил у королевы позволения удалиться.

– Я рассчитывал до отъезда повидаться с королем.

– Не сомневаюсь, ваша милость скоро с ним увидится, – откликнулась Екатерина.

– Нет, мадам, ночная вещунья добралась до него, – сказал Том и запоздало сообразил, что слетело у него с языка, но он не мог заставить себя произнести ее имя. – Она хочет меня уничтожить. Он больше за мной не пришлет.

Екатерина молчала – видимо, понимая, что это правда.

Том и Кампеджо расстались в Море, откуда итальянец отправился в долгое путешествие в Рим. Приближалась осенняя сессия суда, открытие которой было приурочено к Михайлову дню, поэтому Том вернулся в Йорк-плейс. 8 октября, с началом заседаний, он отправился в Вестминстер-холл, как делал всегда, будучи лорд-канцлером, и провел в Канцлерском суде весь день, выслушивая прошения и разрешая споры. Однако, когда он прибыл туда на следующее утро, его ждал служитель Суда королевской скамьи.

– Милорд кардинал, я здесь для того, чтобы передать вам вызов в Суд королевской скамьи по обвинению в прамунире[31]. – Он сунул в руку Тома свиток. – Идите со мной.

Том онемел. От потрясения он весь дрожал, в голове у него помутилось. Вот она, работа ночной вещуньи. Сам Гарри не обошелся бы с ним так.

Следом за служителем Том прошел через Вестминстер-холл туда, где находился Суд королевской скамьи. Ему велели встать у барьера перед коллегией судей. Все они были ему знакомы. Он в тревоге оглядел их лица в поисках каких-нибудь признаков дружелюбия или того, что они его узнали, но ничего подобного не обнаружил.

– Томас Уолси, – произнес один из членов суда, – его милость король повелел предъявить вам обвинение в соответствии со статутом прамунира, который запрещает вмешательство папы в английские дела без согласия короля. Вы получали буллы из Рима и исполняли должность папского легата. И то и другое, согласно статуту, является преступлением. Что вы скажете? Виновны вы или не виновны?

В голове у Тома все поплыло. Он отчаянно пытался вспомнить хоть что-нибудь, чем заслужил такое обвинение, а потом понял, что не может опровергнуть его. Не было смысла возражать, что он, мол, совершил эти преступления, действуя в интересах короля, или что Гарри знал о них и одобрял их в то время. Статут прамунира применяли лишь как инструмент, для того чтобы покончить с ним.

– Ваше слово? – повторил судья.

– Виновен, милорд, но только в том, что исполнял дела его королевского высочества, и с полного его ведома.

Оправдания Тома проигнорировали.

– Томас Уолси, вы признаны виновным, и наказание вам – конфискация всех ваших земель и имущества.

Удар был нанесен так молниеносно, что Том не успел оправиться и шатался, покидая суд. Он едва различал перед собой путь, когда шел к своей барке. Да его ли это теперь барка? Скорее всего, нет.

Пока его везли по Темзе, Том пытался свыкнуться с фактом, что отныне он нищий и полностью зависит от щедрот короля. У него заберут все: его прекрасные дома, вещи, которые он с такой гордостью собирал, приобретенные им поместья, даже одежду, которую он носил.

Когда он добрался до Йорк-плейса, там все было по-прежнему. Том задумался: сколько времени пройдет, прежде чем сюда явятся люди короля и вышвырнут его на улицу? Но постойте! Это не его дом, а лондонская резиденция архиепископов Йоркских, и жить здесь ему полагалось по рангу. Хэмптон-корт и так принадлежит королю. Но корона все равно могла отобрать другие его дома и всю личную собственность. Больше всего Тома беспокоило, что Томаса выгонят из Хэмптон-корта. Он сразу написал сыну, попросил посетить его в Лондоне, но ответа не последовало. Отправил вестника к управляющему и от него узнал, что Томас уехал в Ярмут навестить своих дядей.

Том удивился, так как его сын проявлял мало интереса к родне своей матери. Может быть, Джоан, опасаясь за будущее, организовала его отправку туда? Если так, Тому хотелось поблагодарить ее за то, что она сняла хотя бы одно бремя с его плеч. И если подумать, вероятно, избавила от еще одной заботы, так как трудяги Ларки не потерпят безделья.

Но что станет с ним самим? Том поспешил в свой кабинет и написал Гарри, моля о милосердии.

Восемь тревожных дней он не получал ответа, потом к нему явились Норфолк и Саффолк с каменными лицами.

– Милорд кардинал, – начал Норфолк, – его милость прислал нас к вам с сообщением: он снял вас с должности лорд-канцлера Англии. Он требует, чтобы вы отдали нам Большую печать и удалились в свой дом в Эшере. Перед отъездом вы должны составить опись всех помещений Йорк-плейса.

Значит, Гарри намерен заполучить и этот дворец. Ночная вещунья славно потрудилась. Можно ли сомневаться в том, что это она настроила Гарри против него? Но Том не собирался сдаваться легко. Он будет настаивать, чтобы все делалось по закону.

– Милорды, какие у вас полномочия, чтобы отдавать такие распоряжения?

– Достаточные. Мы получили приказ из уст самого короля, – прорычал Норфолк.

– Но для меня без официального приказания его милости этого недостаточно, – возразил Том. – Большую печать Англии я получил лично из рук короля, чтобы иметь ее в своем распоряжении до конца дней вместе с исполнением должности канцлера Англии. У меня есть на это жалованная грамота от короля.

– А у нас есть его приказ, диктующий обратное! – рявкнул Саффолк. – Вы должны слушаться повелений государя.

– Я не могу отдать доверенное мне без надлежащего ордера, – не сдавался Том.

Двое герцогов, кипя от негодования, удалились, пообещав, что доложат о его неповиновении королю.

На следующий день они вернулись, теперь уже имея при себе поручение со знакомой подписью Гарри. У Тома с мучительной болью сжалось сердце. Слезы подступили к глазам, пока он читал бесстрастные слова, изо всех сил стараясь не потерять самообладание в присутствии своих врагов.

– Теперь я согласен выполнить распоряжение короля, – сказал он.

Том выдвинул ящик стола, достал Большую печать Англии в расшитом бархатном кошеле и вложил ее в протянутую руку Норфолка. Затем снял с себя золотую цепь – знак его высокой должности – и передал ее Саффолку. Таким образом он отрешился от всей своей мирской, преходящей власти.

«Что дальше? – подумал Том. – Где закончится мстительность ночной вещуньи?»

Ему стоило больших трудов привести дела в порядок. Он вызвал всех своих служителей и приказал им провести инвентаризацию всего, что имелось в огромном, хаотично устроенном дворце. По завершении описи галерея была сплошь уставлена столами, на которых лежали рулоны шелка, бархата, атласа, дамаста, тафты, гросгрейна, сарсенета и других дорогих тканей, а также пятьсот отрезов тонкого голландского полотна. Том приказал оставить на стенах занавеси из золотой и серебряной парчи, а его самые дорогие облачения и ризы повесить на крючки. В двух залах, соединенных с галереей, стояли длинные столы на козлах, уставленные золотой и серебряной посудой; некоторые предметы были украшены жемчугом и драгоценными камнями. Под столами находились корзины со старой или поломанной посудой. На каждом столе лежала книга с перечислением всего, что на нем помещалось. Наблюдая за Кавендишем, который суетился вместе с остальными слугами, но при этом то и дело смахивал с глаз слезы, и Кромвелем, приехавшим от двора оказать поддержку и мрачно взиравшим на происходящее, Том старался не вспоминать о наслаждении, которое дарили ему эти вещи, и не сожалеть о тех днях, когда он принимал их наличие как должное. Теперь он будет довольствоваться тем, что ему оставят.

Том ушел в кабинет, где они с Гарри столько раз обсуждали разные дела, и написал Томасу и Джоан, рассказал о случившемся и сообщил, где его можно будет найти, надеясь, что его сын все еще на ферме в Ярмуте и получит письмо. Эшер находился меньше чем в трех милях от Темз-Диттона. Хотя сам он не мог ездить к Джоан, она вполне могла навещать его. Том молился, чтобы так и случилось. Видеть ее – каким утешением это станет для него!

Когда явились служители короля и потребовали, чтобы он отдал им ключи от Йорк-плейса, Том безропотно повиновался, молясь, чтобы его покорное содействие умиротворило государя. Затем Том приготовился к отъезду в Эшер, не взяв с собой ничего, кроме небольшого запаса провизии. У ворот, ведущих к пристани, он приказал своему казначею сэру Уильяму Гаскойну проследить, чтобы все вещи были доставлены королю в целости и сохранности.

Сэр Уильям выглядел расстроенным.

– Я сочувствую вашей милости, ведь вас прямо отсюда отправят в Тауэр.

Том в ужасе замер. Не может быть! Нет, наверняка это неправда. Ведь тут нет никаких стражников, которые уволокли бы его в казематы.

– Это все, чем вы можете утешить в несчастье своего хозяина? – не выдержав нервного напряжения, сорвался Том. – Так вот, знайте, сэр Уильям, и пусть усвоят все, кто распускает такие лживые слухи, что ничего глупее и придумать нельзя, потому как я, слава богу, ничем не заслужил отправку туда, хотя королю было угодно забрать мои дома для своего удовольствия. А посему идите своей дорогой и проследите, чтобы ничто не пристало к чужим рукам!

С этими словами Том в сопровождении дюжины своих джентльменов, йоменов и нескольких слуг прошел к личной лестнице, сел на барку и отправился в Патни, где его должны были ждать лошади. Пока его везли вверх по течению, Том видел на Темзе множество, едва ли не тысячу лодок, полных мужчин и женщин. Вероятно, они собрались поглазеть, как его везут в Тауэр. И эти люди радовались!

Тома пробрал холод. После стольких лет служения и жертвенности, после всего, что он сделал для короля и его страны, такое отношение не могло не вызвать у него горьких сожалений. Однако, сказал себе Том, желать перемен в судьбах властей предержащих – это естественное и обычное состояние англичан, так как людей, наделенных властью, простой народ всегда презирал, особенно тех, кто беспристрастно вершил правосудие по отношению ко всякому, а Том считал, что он так и делал. Проплывая мимо, он отводил взгляд от зевак и делал вид, будто все происходящее ему безразлично.

В Патни Том сел на мула, а его джентльмены оседлали коней. Кавалькаду замыкал шут Патч. Только они тронулись в сторону Эшера, как Том увидел спускавшегося с холма всадника, который направлялся к нему. Это был сэр Генри Норрис.

Он приветствовал Тома:

– Милорд, его величество король желает вам бодрости духа и просил меня передать вам, что он по-прежнему к вам благосклонен. В знак своей милости он шлет вам вот этот перстень.

Сердце у Тома стучало. Слишком много всего случилось. Только сегодня утром он опасался, что его ждет заключение в Тауэр. А теперь он опять в фаворе у короля. Глаза его наполнились слезами, и он взял у Норриса перстень с камеей – личный знак, которым они много лет пользовались, когда Гарри хотел, чтобы Том был уверен: это секретное распоряжение исходит лично от него. Том приложил перстень к губам и почтительно его поцеловал.

– Его милость также сказал, что вы не должны ни в чем нуждаться, – продолжил Норрис. – И хотя вы можете считать, что он обошелся с вами дурно, это не от недовольства вами, а лишь для удовлетворения тех, кто, как ему известно, не является вашими друзьями. Вы прекрасно знаете, что он способен вдвойне компенсировать вам стоимость вашего имущества, и это он тоже просил меня передать вам. Поэтому, сэр, наберитесь терпения. А я надеюсь вскоре увидеть вас в еще лучшем положении, чем прежде.

Тома переполняли чувства. Король все еще любит его! Слезы покатились по лицу, он слез с мула и встал на колени в дорожной пыли, от радости воздев руки к небу. Норрис в изумлении посмотрел на него, тоже спешился, пал на колени рядом, обнял его и сказал:

– Ободритесь. Думайте о словах короля.

– Господин Норрис, – Том заливался слезами, – стоит мне подумать о принесенной вами утешительной вести, и я могу только ликовать, так как эта нечаянная радость заставила меня осознать, что мой долг – благодарить Бога и короля, пославшего мне такое утешение, когда я особенно в нем нуждался.

Продолжая стоять на коленях в грязи, Том попытался снять бархатную кардинальскую шапочку, но не мог развязать шнурки под подбородком, а потому просто сорвал ее и стал молиться с обнаженной головой. Затем снова покрыл голову и встал. Хотел забраться на мула, но как-то весь одеревенел и не мог сделать этого с обычной живостью, а потому позвал стремянного, чтобы тот подсадил его в седло, и поехал вверх по холму, беседуя с Норрисом. В Патни-Хит Норрис попрощался и готов был уже уехать, но Том задержал его.

– Милый Норрис, если бы я владел королевством, половина его стала бы для вас достойной наградой за то, что вы приехали сюда и доставили мне добрую весть. У меня ничего не осталось, кроме одежды, которая на мне, но все-таки я хочу, чтобы вы приняли от меня небольшую награду. – Он снял с шеи заветное золотое распятие. – В нем заключен крошечный кусочек Креста Господня. Когда моя жизнь шла благополучно, хотя оно не казалось мне особенно ценным, я не расстался бы с ним и за тысячу фунтов. Поэтому я прошу вас, возьмите это распятие и носите ради меня, а когда взглянете на него, напоминайте обо мне королю при всяком удобном случае. Заверяйте его, что я всегда буду молить Господа о сохранении его королевского величия и о том, чтобы он правил долго, почетно, в здравии и мире. Говорите ему, что я его послушный подданный и бедный капеллан, что считаю себя недостойным, но только его оценка мне дорога, так как он человек, которого я люблю больше, чем себя самого, и ради которого я трудился всеми силами своего ума и не покладая рук.

– Я это сделаю, – пообещал Норрис.

Том пожал ему руку, пожелал всего хорошего и пришпорил своего мула, но проехал совсем немного, прежде чем развернул его в обратную сторону и крикнул:

– Сэр Генри, очень жаль, что мне нечего отправить королю в знак признательности. Но вот если вы возьмете с собой Патча, моего бедного шута, надеюсь, король хорошо примет его, так как он точно стоит тысячи фунтов.

Патч ужаснулся и запротестовал:

– Нет, милорд, я не поеду! Я хочу служить вам!

– Ради меня поезжайте и заставьте короля смеяться! – приказал ему Том.

– Только не я! – Шут начинал распаляться.

– Послушайте меня, Патч, – взывал к нему Том, – вероятно, вскоре я не смогу платить вам жалованье. При короле у вас будет намного больше шансов хорошо устроиться.

– Нет! Я не поеду! – вопил Патч.

Том кивнул шестерым своим крепким йоменам и приказал:

– Доставьте этого дурака ко двору! Не слушайте его глупостей. Идите с миром, Патч, и вспоминайте меня иногда. Я буду скучать по вам.

Патч ушел, кляня свою злую участь.

По пути в Эшер Том горячо надеялся, что Гарри не обманывал его, когда передавал свое послание с Норрисом, и жалел о вынужденном отъезде Патча, хотя это к лучшему. Может быть, когда Патч станет откалывать свои шутки, Гарри с добротой вспомнит о своем верном слуге.

Хорошо, что дом в Эшере принадлежал епархии Винчестера, иначе король и его тоже забрал бы. По прибытии туда Том обнаружил, что к его приезду ничего не готово. Не было ни кроватей, ни постельного белья, ни скатертей, ни посуды. Он понял, что они не захватили с собой достаточного количества необходимых вещей.

– Что ж, господа, придется нам устроить лагерь, – бодро сказал Том. – Я не сомневаюсь, что король снабдит нас всем необходимым. У нас много провизии, достаточно пива и вина.

И само собой, у Тома оставались доходы от диоцезов Йорка и Винчестера. Он не был нищим.

Оптимизм Тома не оправдался. По прошествии трех недель он был вынужден обратиться к своим друзьям, епископу Карлайла и сэру Томасу Арунделлу, с просьбой одолжить ему посуду, сосуды для питья и постельное белье.

Вскоре Том узнал, что король забрал у него Йорк-плейс, Мор, Титтенхэнгер и Эшер, хотя его величеству было угодно милостиво позволить Тому жить в последнем. Кроме того, Гарри полностью завладел Хэмптон-кортом. Гербы Тома сняли и заменили королевскими. Том с трудом выносил даже мысли об этом. Так вот, значит, каково теперь быть в фаворе? А что до сладких слов, переданных Гарри через Норриса, они оказались полной бессмыслицей.

В конце октября Том узнал, что место канцлера вместо него занял сэр Томас Мор, известный ему как человек ученый и честный, решительно не желавший ввязываться в Великое дело. Но теперь, полагал Том, Гарри начнет давить на него, чтобы Мор поддержал его стремление к разводу. Норфолк, как он слышал, стал лордом – президентом Совета, а Саффолк – его заместителем, но, как водится, надо всеми ними царила злобная ночная вещунья. Без сомнения, никто из них не обладал никаким влиянием, за исключением того, которое ей было угодно им оставить.

В День Всех Святых Том вызвал к себе верного Кавендиша, чтобы тот помог ему подготовить молельню к мессе.

Кавендиш выглядел печальным.

– Милорд, здесь господин Кромвель. Я застал его в большом зале, где он очень сосредоточенно читал заутреню Пресвятой Богородице. Я с ним поздоровался и увидел, что он в слезах. Я спросил, отчего он так расстроен, и он ответил, что боится, как бы ему не потерять все из-за того, что он верно и усердно служил вашей милости. По его словам, большинство людей из-за этого относились к нему с презрением, не имея на то других причин.

Том и сам готов был расплакаться. Верный Кромвель, такой способный и преданный помощник.

– Приведите его ко мне, – велел Том.

Кавендиш замялся:

– Увы, боюсь, это будет неудобно, так как он торопится. Он сказал, что намерен к вечеру вернуться в Лондон и ко двору и позаботиться о том, чтобы никакие наветы не пристали к нему в связи с тем, что он помогал вашей милости.

– Я поговорю с ним, прежде чем он уедет, – сказал Том.

После мессы он вернулся в свои покои, где обедал с двумя капелланами и управляющим. К ним присоединился Кромвель, но разговор шел только о домашних делах.

Покончив с едой, Том отложил салфетку и посмотрел на Кромвеля:

– Я хотел бы поблагодарить вас всех за верную службу в последние недели. Мне известно, что вам самим это могло дорого обойтись.

– По совести, милорд, вам следовало бы поблагодарить и других ваших слуг, тех, кого нет здесь с нами за столом, за их верность и преданность, так как они не покинули вас в беде. Их нужно наградить. – Кромвель говорил, как всегда, прямо и открыто.

– Увы, Томас, вы знаете, мне нечего дать им, а слова без деяний нечасто принимаются благосклонно, – ответил Том. – Мне стыдно и жалко, что я не способен вознаградить их за преданность.

Кромвель как-то странно взглянул на него:

– А почему, сэр, вы не привлекаете тех священников, которым щедро даровали продвижение по службе? Некоторые из них зарабатывали по тысяче марок в год, а кое-кто и больше. Они хорошо устроились благодаря вам, тогда как другие ваши слуги не получили вообще ничего, хотя за один день делали для вас больше, чем ваши праздные церковники за год.

Кромвель редко выражался так откровенно. Его упрек задел Тома за живое.

– Я понял вас, Томас. Созовите моих слуг, пусть соберутся в главном зале после обеда.

Когда все пришли, Том занял место напротив окна в окружении своих капелланов. Он не мог говорить, ибо его сердце было полно нежности к ним. Он отвернулся к стене и украдкой промокнул глаза платком. Пусть никто не видит его слез. Когда же Том наконец собрался с духом, то обратился к ним:

– Мои верные и честные йомены, я искренне сожалею о своей пустой неблагодарности по отношению к вам, о том, что, добившись процветания, не сделал для вас столько, сколько мог бы. Но тогда я не понимал, какими сокровищами обладаю, имея вас рядом. Теперь опыт научил меня. Простите, что я не продвигал вас в соответствии с вашими заслугами. – Он помолчал, борясь с эмоциями. – Но так как королю было угодно забрать у меня все, чем я владел, я искренне прошу вас проявить немного терпения, ибо не сомневаюсь, что он вскоре вернет мне средства на жизнь, чтобы я мог отблагодарить вас. А если он этого не сделает, я позабочусь о том, чтобы вы получили другие посты в соответствии со своими желаниями, и напишу вам рекомендации либо к королю, либо к другим знатным людям в этом королевстве. Отправляйтесь по домам, отдохните месяц, затем возвращайтесь. Я уверен, к этому времени его величество король проявит ко мне милосердие.

Том поднял взгляд и был тронут, увидев, что некоторые из собравшихся плачут. По просьбе Кромвеля он дал всем денег на содержание. Многие уехали, но некоторые остались, сказав, что не покинут его, пока он не вернется в фавор.

Том сильно переживал из-за того, что был вынужден распустить по домам своих слуг. Кромвель как мог утешал его.

– Позвольте мне уехать в Лондон прямо сейчас, и я постараюсь что-нибудь сделать: либо верну вам состояние, либо все испорчу, а потом вернусь.

Том отпустил его.

– Вы скоро получите известия от меня, – сказал на прощание Кромвель, – и, если все пойдет хорошо, я буду здесь не позднее чем через два дня.

Тем вечером Том готовился ко сну, когда в дверь постучал и вошел Кавендиш.

– Милорд, от короля явился сэр Джон Рассел и желает поговорить с вами.

Неужели наконец хорошие новости? Том быстро надел ночной халат.

– Поездка была ужасная, – говорил Кавендиш. – Сэр Джон промок до нитки, и я приказал разжечь для него очаг в гейтхаусе, чтобы он согрелся.

– Приведите его сюда, – сказал Том. – Молюсь, чтобы он привез добрые вести.

Кавендиш улыбнулся:

– Да! Он велел передать, что привез вам новости, которые вас очень обрадуют.

– Хвала Господу! – выдохнул Том.

Сэра Джона привели, и он припал на одно колено. Том наклонился и поднял его:

– Очень рад вас видеть!

– Сэр, король приветствует вас. Он послал вам это кольцо в знак благоволения и желает вам бодрости духа, потому что любит вас, как любил всегда, и его встревожили известия о ваших проблемах. Действительно, вчера перед ужином он вызвал меня к себе и приказал тайно отправиться сюда, проведать вас и передать слова утешения. К несчастью, поездка выдалась такая ужасная, каких я не припомню.

Том поблагодарил его за труды и добрые вести.

– Вы ужинали, сэр Джон?

– Нет, милорд.

– Господин Кавендиш, скажите поварам, пусть дадут мяса нашему гостю, и распорядитесь, чтобы для него приготовили спальню и разожгли там огонь пожарче.

Кавендиш быстро ушел, а Том беседовал с сэром Джоном в ожидании, пока подадут еду. Все это время он мысленно взвешивал слова рыцаря. Казалось, что Гарри лично не питает к нему обиды или недоброжелательства и даже с удовольствием принял бы его обратно в фавор, но ночная вещунья и ее приспешники мешают этому. Том невольно пришел к заключению, что король – человек, вселявший страх и трепет во многих, – сам боялся женщины. Иначе зачем такая секретность? Опасался ли он ее острого языка или того, что она его бросит? Это было бы самым лучшим исходом для Гарри, Том не сомневался. Но чтобы Анна оставила надежды заполучить корону – вот в это верилось с трудом.

Сэр Джон ушел отдыхать, а Том среди ночи поспешил к Кавендишу, желая удостовериться, что никто больше не знает об этом визите.

Вскоре Том получил письмо от королевского секретаря с сообщением, что король взял его под личное покровительство и позволяет ему сохранить за собой архиепископство Йорк. Он должен переехать в свою епархию и приступить к исполнению обязанностей, как только ему будет удобно это сделать.

На первый взгляд новость была хорошая, и все же Том почувствовал, что его словно бы отправляют в ссылку. Враги старательно обрабатывали короля. Вероятно, они почуяли, что Гарри теперь расположен к нему, и боялись, как бы он не вернул его в прежнее положение, а потому совершили маневр и для предотвращения их встречи подбили короля отправить Тома как можно дальше от двора. Йорк находился в двухстах милях отсюда – в двухстах милях от Джоан, которая пока так и не приехала повидаться с ним.

Том снова написал ей – предупредил, что скоро уезжает, и послал сердечные благословения самой Джоан и детям. Слезы сами собой текли из его глаз и капали на бумагу, когда в голове всплывала мысль: увидит ли он ее хотя бы еще раз?

После обеда он отправил гонца с письмом, и в тот же вечер, когда Том молился, Кавендиш постучал его по плечу и пробормотал:

– Здесь леди Лег. Я отвел ее в ваш кабинет.

Как странно было, что в пучине горя можно испытывать такую радость! Том с трудом поднялся на ноги и торопливо вышел из спальни.

Джоан стояла в лунном свете у окна, завернувшись в подбитый мехом плащ, капюшон которого был сброшен на плечи.

– Простите меня, я должна была приехать… – Она замолчала и пристально посмотрела на него. – Том, что они с вами сделали?

Он понял, о чем она. Зеркало показывало ему, как он постарел за последнее время.

– Увы, моя дорогая, я не молодею. Мне уже почти пятьдесят девять. Но давайте не будем думать об этом. Главное, что вы здесь. – Том тремя шагами пересек комнату и прижал Джоан к себе. – Хвала Богу, вы пришли! Я думал… – И он опять заплакал у нее на плече, а потом простонал: – Простите, простите.

– Вам не за что извиняться, – успокоила его Джоан, поглаживая руками по спине и крепче обнимая. – Вы пережили большие невзгоды и не заслужили этого! Убила бы их всех… да, даже короля!

– Ш-ш-ш, – шикнул на нее Том, овладевая собой и отстраняясь от нее, чтобы заглянуть ей в глаза. – Говорить о смерти короля – это измена! И он не виноват. Он запутался в силках одной женщины. Но не желает мне зла.

– Судя по тому, что я вижу, мне так не кажется, – возразила Джоан, становясь задиристой, как в былые времена. – Ему надо быть разумнее, а не позволять женщине управлять собой. Все королевство негодует. У него ум в штаны провалился, так что не оправдывайте его!

– Ох, Джоан! – Том невольно улыбнулся. – Только встретились и уже пререкаемся. А у нас так мало времени. Скоро я уезжаю в Йоркшир. Мне кажется, это край света.

– Это недалеко от Ярмута, – сказала Джоан. – Томас там с моими родными, я возьму детей и поеду к нему. Я смогу навещать вас.

– Вы все равно будете в двухстах милях от меня, – печально произнес Том, – почти так же далеко, как Йорк от Лондона. И поездка будет нелегкая. У меня теперь нет средств, чтобы сделать дорогу комфортной для вас.

– Я готова проделать этот путь ради вас, Томас Уолси, – твердо ответила Джоан, жарко целуя его в губы.

Как правило, в такие моменты тело сразу откликалось, но на этот раз ничего не случилось, что его смутило. «Видно, я слишком расстроен», – рассудил Том.

– Мне достаточно и того, что я увидел вас сегодня, – прошептал он. – Я буду жить воспоминанием об этом не один месяц.

– Давайте, прежде чем вы уедете, полюбим друг друга еще разок, – промурлыкала Джоан, обвивая руками его шею. – Оставьте и мне воспоминание!

Рискнет ли он уложить ее в постель, надеясь, что не посрамит себя? Возбудит ли его вид ее обнаженного тела? А если нет, как ему снести это унижение? Теперь уже не всемогущий кардинал, оплошает ли он и как мужчина тоже?

– Томас? – Джоан ощутила его нерешительность.

– Поверьте, мне хотелось бы, – пробормотал он, – но трудно думать о плотских желаниях, когда ум наполнен страхом перед будущим и мыслями об утраченном.

– Я понимаю, – сказала Джоан и погладила его по щеке. – Мне тоже было достаточно увидеть вас.

Том делал последние приготовления к переезду, когда получил известие от Кромвеля, который старался ради него при дворе. Ему даже удалось получить аудиенцию у короля, что само по себе внушало оптимизм, потому что Гарри знал, как Том ценил этого человека. Однако дальнейшее чтение письма испугало Тома, так как Кромвель, похоже, уж очень сильно втерся в доверие к королю. Оказалось, что он вовсе не просил за Тома, а взял на себя смелость предложить способ решения Великого дела – призывал короля преодолеть противодействие папы его иску, взяв апостольскую власть в свои руки и объявив себя главой Церкви в своем королевстве. Гарри очень хвалил Кромвеля. Это звучало как хвастовство и попахивало предательством. Том полагал, что Кромвель любит его и будет служить ему, сколько это возможно. Впрочем, он по собственному опыту знал, что людям трудно устоять перед искушением властью и положением. Неужели Кромвель отчаялся в возможности когда-нибудь увидеть возвращение Тома в фавор? Или его амбиции возобладали над верностью? Казалось, что так. Но кто стал бы винить его? Человеку нужно пробивать себе путь в этом мире.

Том написал Кромвелю, поздравил его, но мягко намекнул, что разочарован в нем. В ответ, с обратным гонцом, пришло письмо, в котором тот возражал против высказанных упреков.

Том был обижен, но ответил, что ни в чем не подозревает Кромвеля и полностью полагается только на его помощь и советы, а свое послание завершил так:

Неожиданно Кромвель явился в Эшер с широкой улыбкой и таким довольным видом, какого у него не было при отъезде, еще бы!

– Я не могу остаться, – сказал он, как только они расположились в отделанной изысканными узорчатыми панелями галерее, которую Том больше всего любил в Эшере. – Мне сегодня же вечером нужно вернуться в Лондон, чтобы утром быть в парламенте. Я очень постарался ради вас. Использовал свое влияние, чтобы меня выбрали в парламент. Так что теперь не бойтесь, если кто-нибудь там поднимет голос против вас, я дам достойный отпор и разобью их аргументы, так что они не смогут причинить вам вреда. Я растолкую им всю правду!

Чувства теснили грудь Тома. Он стал так легок на слезу.

– Вы проявили такую честность в моем деле, Томас, что вас нужно считать наивернейшим из слуг, какого только может пожелать любой хозяин, и вы заслуживаете высоких похвал от всех людей.

Как он мог сомневаться в Кромвеле! Это действительно очень достойный человек.

– Я буду сообщать вашей милости обо всем, что будет происходить в парламенте, – сказал Кромвель и ускакал в облаке пыли в декабрьские сумерки.

Том нетерпеливо ждал новостей, и Кромвель сдержал слово. Первое письмо от него скорый гонец доставил уже на второй день.

Таких дурных новостей Том даже не предчувствовал. Парламент представил королю список из сорока четырех обвинений против него. Несомненно, Болейны постарались. Судя по тем сведениям, которые удалось собрать Кромвелю, а он, видимо, обзавелся друзьями в высоких кругах, Гарри согласился рассмотреть обвинения, но, похоже, не желает поднимать руку на старого друга.

С каждым днем тревога Тома росла. Он боялся всех визитеров, в любой момент ожидал прибытия отряда стражников, которые отвезут его в Тауэр.

Ему хотелось знать, в чем его обвиняют. Он опасался, что это попытка обвинить его в измене. Кромвель все узнает, утешал себя Том, и тогда он сможет подкрепить его аргументы в свою защиту. Пребывая в отчаянии, он написал ему:

Вечером на следующий день Кромвель примчался и сообщил, что обвинения должны выдвинуть завтра утром. Они беседовали допоздна, после чего Кромвель по необходимости уехал, растворившись во тьме.

Том молился, чтобы все решилось поскорее. Ожидание было мучением. Если бы он знал свою судьбу, то мог бы встретить ее мужественно. Неведение же убивало его.

Через два дня прибыл гонец от Кромвеля. В парламенте обсуждались обвинения, но Кромвель столь горячо и умело выступил против них, что сессия завершилась ничем. В связи с этим король отказался продолжать дело против своего старого друга, и парламент был вынужден оправдать Тома.

Том обрадовался, что король снова проявил милость и его не отправят в Тауэр. Он был глубоко признателен Кромвелю и все же полагал, что тот, должно быть, знал о нежелании Гарри преследовать его по суду, ведь Кромвель не осмелился бы перечить парламенту, если бы королю было угодно поступить иначе?

Кавендиш принес Тому письмо с печатью Норфолка. Герцог ехал повидаться с ним по делу короля. У Тома засосало под ложечкой. Что теперь?

Однако Кромвель написал ему, что Анна рассорилась со своим дядей Норфолком и тот с добротой отзывался о Томе. Очевидно, своим высокомерием и язвительностью она настроила против себя и других людей. Жаль, что король не отвернулся от нее!

Желая показать Норфолку, что он ни в чем не имеет нужды, Том созвал всех своих джентльменов и йоменов, а потом, обнажив голову, в сопровождении свиты направился к гейтхаусу встречать гостя. Он удивился, когда герцог слез с коня и обнял его, так как ожидал враждебности. Но нет, этот новый Норфолк был необыкновенно любезен. Том за руку повел его через главный зал в свои покои.

Проходя мимо выстроившихся в зале йоменов, герцог остановился и заговорил с ними, чем привел Тома в изумление.

– Господа, король приказал мне передать, что за вашу любовь и верную службу милорду в эту годину невзгод он позаботится о вашем благополучии в будущем.

Том едва мог поверить своим ушам, а потому воспользовался моментом.

– Сэр, мне жаль, что я сам не могу сделать для них то, чего желает мое сердце, а потому прошу вас замолвить за них слово перед королем, когда представится такая возможность.

– Не сомневайтесь, я стану их горячим заступником и, если потребуется, возьму некоторых к себе на службу, – пообещал Норфолк и обратился к йоменам: – Да пребудет с вами Божье благословение, и мое тоже!

Они спустились в главный зал к обеду. Том чувствовал необходимость какого-то жеста, который продемонстрировал бы Норфолку, что его дружба оценена.

– Милорд, из всех знатных людей именно вас я должен больше всех благодарить за великодушие и мягкосердечие, которые вы продемонстрировали по отношению ко мне в мое отсутствие при дворе, как сообщил мне мой слуга Томас Кромвель. Я знаю, что, хотя вы помогли устранить меня с высоких должностей и повергнуть ниц, теперь вы милостиво простерли ко мне свое благоволение. Милорд, вы заслуживаете носить на своем гербе благородного льва, которому от природы свойственно, победив зверя и видя его простертым у своих лап, проявить снисхождение, больше не чинить ему вреда и не позволять другим зверям разорвать его.

Норфолк признательно склонил голову:

– Благодарю вас за вашу любезность, милорд. Иногда в жизни своей приходится совершать такие вещи, о которых потом жалеешь.

Принесли чашу с водой для омовения рук перед едой. Том попросил Норфолка сделать это вместе с ним, но герцог вежливо отказался:

– Мне не пристало теперь дерзать и омывать руки вместе с вашей милостью, чего я не делал и раньше, когда вы были в славе своей.

– Однако моя власть и легатское достоинство, источники моих почестей, остались в прошлом, – печально произнес Том.

– Мне это безразлично! – заявил Норфолк. – Я принимаю во внимание почести, положенные вам как архиепископу Йоркскому и кардиналу, а в этом вы превосходите любого герцога. Поэтому не беспокойтесь, я не осмелюсь мыть руки вместе с вами.

Том ополоснул руки один, Норфолк сделал это после него. Затем Том жестом предложил своему гостю сесть в высокое кресло, стоявшее на помосте, но тот смиренно отказался, и для него принесли другое кресло, пониже.

После того как со стола убрали скатерть, продолжать беседу за кувшином теплого вина с пряностями они удалились в опочивальню Тома, который по-прежнему недоумевал, чего ради явился к нему Норфолк. Но его страхи к этому моменту немного поутихли.

Пока они разговаривали, пришел Кавендиш и сообщил о прибытии господина Шелли, одного из королевских судей, который просит о встрече с Томом. Норфолк сказал, что оставит их наедине, но в дверях столкнулся с Шелли.

– Милорд Норфолк! – воскликнул судья. – Я приехал с посланием от короля к милорду кардиналу. Прошу вас, останьтесь, пока я передаю его.

Том внутренне дрогнул, удивляясь, зачем Гарри прислал к нему судью, а Норфолк сердито глянул на Шелли.

– Я не имею никакого отношения к вашему поручению и не буду мешаться в это дело, – резко сказал он и гордо удалился в свою комнату.

Шелли стоял перед Томом, ему явно была не по душе его миссия.

– Милорд, королю угодно превратить Йорк-плейс, ваш дом в Вестминстере, в королевский дворец. Он хочет, чтобы ваша милость признали передо мной, судьей в его королевстве, что он имеет законное право забрать этот дом.

– Я бы с удовольствием выполнил просьбу его милости, – ответил Том, – но Йорк-плейс – собственность архидиоцеза Йорка, и не мне ею распоряжаться.

– Да, но он имеет право конфисковать его?

– Господин Шелли, я знаю короля. Он не сделает ничего, что противоречит закону.

Шелли замялся.

– Дело несколько щекотливое, – признался он, – но, имея в виду высокую власть короля, не будет ли лучше, если он компенсирует архидиоцезу это изъятие в двойном размере?

– Это звучит как вполне приемлемое предложение. Дайте мне ваше поручение.

Судья вручил ему бумагу.

– Господин Шелли, – после долгой паузы произнес Том, – скажите королю, что я, его послушный подданный и верный капеллан, не ослушаюсь его королевского распоряжения, а с великой радостью исполню монаршую волю и все его желания, если вы утверждаете, что по закону я могу это сделать. Однако я прошу вас передать его величеству от меня: я смиренно желаю, чтобы он в благости своей не забывал о существовании рая и ада.

Том не мог устоять перед искушением нанести этот прощальный удар, однако было сомнительно, чтобы Шелли осмелился передать финальную часть его послания королю.

Норфолк уехал. Похоже, он посетил Тома лишь для того, чтобы продемонстрировать ему свое расположение и благоволение короля. Радовало, что герцог явился собственной персоной. А вот Гарри, несмотря на все свои заверения в любви и милости, самолично не показывался.

Тем не менее Кромвель в своем следующем письме сообщал хорошие новости. Король, движимый сочувствием, обещал Тому прощение в самой щедрой форме. Том задержал дыхание. Что это означало? Ему вернут собственность? Он обретет прежнее величие?

Ему хотелось сделать какой-нибудь великолепный жест или еще что-нибудь, дабы способствовать достижению этого. Если бы он мог каким-то образом добиться желанного для Гарри развода, это наверняка помогло бы. Да, это наилучший путь к успеху. Том верил, что способен отыскать рабочее решение. Даже ночная вещунья была бы ему благодарна.

Он задействовал все свое красноречие в письме к папе Клименту, просил снова наделить его властью легата, чтобы он мог снять с плеч святого отца ношу принятия решения по Великому делу. Императору он тоже отправил послание, убеждая его по-доброму отнестись к желанному для короля исходу процесса, написал и королеве, велеречиво призывая ее ради блага королевства уйти в монастырь. Рассылая эти письма, Том полностью сознавал, что, если эта его новая попытка добиться желаемого для Гарри не увенчается успехом, с ним будет покончено, так как он в очередной раз осмелился воззвать к авторитету иностранных правителей. Но если у него получится, это принесет многообразные выгоды, так что рискнуть стоило.

Теперь Кромвель присылал ему сообщения ежедневно, предупреждал, что враги ищут новые способы досадить ему и опорочить его.

Том читал письмо Кромвеля с растущей тревогой. Его друга больше всего беспокоило то, что, не преуспев в осуждении Тома за измену, партия Болейнов, похоже, взялась вести войну нервов. Кромвель писал:

Тому стало нехорошо. Какими же злобными могут быть люди! Он заставил себя продолжить чтение:

Том приготовился, решив, что не позволит никаким проискам врагов расстроить его, и, разумеется, последовала целая серия неприятных происшествий: король потребовал арестовать нескольких его джентльменов и йоменов; слуги шептались о новых обвинениях против него; людей, которых продвигал Том, снимали с должностей. «Что ж, им придется постараться получше», – мрачно думал он. И все же напряжение сказывалось на нем. Он постоянно пребывал в тревоге, не зная, что случится дальше, боясь, что эта кампания против него приобретет более жестокие формы. Ни дня не обходилось без того, чтобы он лег в постель, не испытывая головной боли или спазмов в желудке.

Приближалось Рождество. Обещанного прощения Том так и не получил. Было ли это еще одним ударом ему в спину? С тяжелым сердцем он написал Кромвелю и своему давнему другу Гардинеру, прося их обратиться с этой просьбой к королю. Свои послания он подписывал дрожащей рукой.

Рождество проходило печально: не было ни великолепия, ни радости прежних торжеств. Том чувствовал себя подавленным, был сам не свой, ужасно скучал по Джоан и Томасу. Она оставалась в Норфолке и дважды писала ему, удивляясь, что он до сих пор в Эшере.

В День святого Стефана Том слег с лихорадкой и думал, что умрет. Доктор Агостини, его врач-венецианец, который в течение шести лет, проведенных у него на службе, иногда доставлял ему нужную информацию, находился рядом. На его умном смуглом лице застыло выражение тревоги. Том размышлял, действительно ли он стоит на пороге смерти?

Потом в Эшере появился доктор Баттс. Гарри, извещенный Кромвелем, прислал своего личного врача. Том был так тронут этим жестом, что не выдержал и расплакался. Совсем ослабев, он дал волю языку, пока Баттс мрачно сидел у его постели.

– Я так одинок, – признался Том. – Мне говорят, что король не сердится на меня, но он не вспоминает обо мне и даже не пишет. И я боюсь, мистрис Анна ненавидит меня и желает мне зла, потому что я не смог добиться развода. Она уверена, что я работаю против нее. Доктор Баттс, я живу в страхе и тоске.

Врач понимающе кивнул:

– Король, несомненно, любит вас. Гнев его давно утих. Он очень расстроился, узнав, что вы заболели, и сразу отправил меня к вам, отдав распоряжение присылать ему регулярные отчеты о вашем состоянии. Милорд, у вас сильно разбалансированы гуморы, отчего вы и чувствуете себя так плохо, но, по моему мнению, во всем виноваты терзания ума. Я сообщу об этом королю.

– Не говорите ему, что я критиковал мистрис Анну! – прохрипел Том.

– Не скажу. – Баттс улыбнулся. – На самом деле она теперь леди Анна. Ее отец только что сделался графом Уилтшира и Ормонда.

«Боже правый! Болейны обретут еще бо́льшую власть и станут еще опаснее», – подумал Том, но ему было так плохо, что встревожиться сильнее он не мог. Он погрузился в сон, а когда проснулся, Баттс уже уехал в Гринвич.

На следующий день доктор вернулся.

– Как вы чувствуете себя, милорд?

Том был измучен. У него едва хватало сил, чтобы встать и воспользоваться горшком. Кресло-клозет пришлось поставить прямо у его постели.

– Плохо, – ответил он. – Меня беспрестанно трясет.

– Ну что ж, я приехал вас ободрить, – сказал Баттс. – Король огорчился, когда я сообщил ему, как тяжело вы больны. Он сказал, что не хотел бы потерять вас и за двадцать тысяч фунтов. И еще он снял с пальца вот это кольцо, говоря, что его подарили ему вы, а теперь он возвращает его вам. Он просил передать, что не держит обиды на вас в сердце своем. Он молит Господа, чтобы Тот послал вам выздоровление, а сам желает вам бодрости духа. – Том прослезился, когда Баттс вложил кольцо в его руку. – Потом он вызвал леди Анну и попросил ее послать вам какой-нибудь знак благоволения с утешительными словами. Она сняла с пояса книжечку в золотой обложке, отдала ее мне и велела передать вам с ее добрыми пожеланиями скорейшего выздоровления.

Том отнесся к этому скептически, но книжечку взял, а она оказалась действительно ценная, потому что под обложкой находилось несколько листков с написанными крошечными буквами молитвами. Том почтительно поцеловал ее, так как о его реакции непременно будет доложено при дворе.

– Милый доктор Баттс, когда увидите их снова, передайте им мою сердечную благодарность.

Ободренный знаками благоволения Гарри, Том быстро поправился. Через четыре дня он уже был вне опасности, встал на ноги и снова обрел аппетит. Хотя ему с трудом верилось, что Анна искренне выражала тревогу за него, учитывая ее всегдашнюю ненависть к нему. Наверняка она сделала этот жест лишь в угоду Гарри. Он не забыл, что Анна была большой мастерицей в искусстве притворства.

Прошел еще месяц. Накануне Сретения Том был очень тронут, получив четыре повозки с разными домашними вещами: сосудами, блюдами, занавесями и церковной мебелью. Ему сообщили, что все это прислал король, дабы Том мог провести праздник как подобает. Том надеялся, что это можно считать дальнейшим доказательством милости Гарри, и выразил свою покорнейшую благодарность королю, а также тем, кто доставил его дары.

– Вещи не лучшего качества, – заметил управляющий, с сомнением оглядывая привезенное.

– Ну что вы, сэр, – возразил Том, не желая омрачать себе удовольствие от подарка. – Тот, у кого ничего нет, радуется всему, даже самому малому.

Это предвещало хорошее будущее, однако на следующий день после Сретения Том был напуган настойчивым и громким стуком во входную дверь. Он поспешил спуститься в зал и ужаснулся, увидев группу стражников в королевских ливреях, которые требовали, чтобы их впустили.

Они пришли за ним! Именно этого он боялся много месяцев. Все еще слабый после болезни, Том подумал, что может лишиться чувств.

Но нет. Они пришли за доктором Агостини, что было совершенно необъяснимо.

– Почему? – спросил Том.

Но ему не ответили. Он был совершенно сбит с толку, ведь венецианец верно служил ему и никогда не давал поводов жаловаться. Сам Агостини, когда его нашли, выглядел потрясенным. Доктора увели.

Следующее письмо Кромвеля пролило свет на это происшествие:

Строчки заплясали перед не верящими тому, что видят, глазами Тома. Он ничего подобного не делал, у него даже в мыслях такого не было! Что же это был за допрос, в результате которого врач сделал такое признание?

Том заставил себя читать дальше:

Письменное прощение прилагалось, но Том уронил на пол этот долгожданный документ, даже не открыв. Куда же дальше, если он не может доверять даже своим приближенным? Взятка, судя по всему, была весомая, если Агостини решил продать за нее душу дьяволу. Кто еще может поддаться искушению деньгами? Честно говоря, Том теперь ни на кого не мог положиться. Оставался один Кромвель, только он еще старался ради него.

Том вспомнил о Джоан. Они еще раз обменялись с ней письмами, но это мало восполняло ее отсутствие. Он жаждал видеть ее, получить от нее утешение, но сомневался, что ему позволят покинуть Эшер, пока не поступит приказ ехать на север.

Ему хотелось убраться отсюда. Этот дом ему опостылел – им пользовались уже много месяцев, он стал грязным и вонючим, так как выгребные ямы не очищали. Том написал Кромвелю, чтобы тот испросил у короля позволение для него переехать в другое жилище, где он мог бы быстрее оправиться от болезни.

Не успел он получить ответ, как у дверей появилась команда работников.

– Несмотря на присутствие вашей милости, мы пришли разобрать галерею, – сказал ему бригадир, приподнимая шапку с головы.

Том оторопел. Он только недавно выстроил ее.

– По чьему приказу? – рявкнул он.

– Короля, конечно. Мы должны увезти ее и заново собрать в Йорк-плейсе.

Возражать было бесполезно. Том стоял и в ужасе наблюдал, как работники принялись за дело. Его прекрасная галерея, одна из красивейших в Англии… Казалось, ее разбивают на куски. Это стало для Тома тяжелым испытанием. Вражеская затея, чтобы помучить его. Больше, чем когда-либо, Тому захотелось покинуть Эшер, этот оскверненный дом, и никогда сюда не возвращаться.

Кромвель не сидел сложа руки. В следующем письме он поделился своим соображением, что лучше не обращаться ни к кому из членов Совета, так как некоторые из них были смертельными врагами Тома и либо помешают его переезду, либо отправят его как можно дальше от короля. Вместо этого Кромвель пошел к самому Гарри.

Отличная новость! Когда-то Ричмондский дворец принадлежал Тому, был подарен ему Гарри в обмен на Хэмптон-корт и являлся одной из прекраснейших королевских резиденций, к тому же от него на лодке легко добраться до Темз-Диттона. На сердце у Тома полегчало, он приказал слугам упаковать все вещи и вместе со своим двором перебрался в новое жилище, расположенное неподалеку. Когда впереди показались башни дворца, Том испытал прилив оптимизма. Наверняка этот переезд предвещал возвращение и более значимых вещей?

Однако по прибытии управляющий сообщил Тому, что ему нельзя разместиться в самом дворце, который закрыт, но для него отведен дом в главном парке. Обидно, а впрочем, дом в парке оказался очень милым, небольшим и аккуратным, с обширным садом, где имелись красивые дорожки и аллеи. Из-за недостатка места Том смог оставить при себе всего нескольких слуг, а остальных был вынужден распустить, выплатив им жалованье, положенное на питание и жилье. Наконец-то вокруг него будет меньше людей, способных предать, подумал он, и с ним остался Кавендиш, сомневаться в преданности которого ему не приходилось никогда.

Несмотря на опасения за будущее, жизнь на новом месте оказалась неожиданно приятной, она чем-то напоминала ему детство, проведенное в маленьком доме, полном людей. Весенние вечера становились теплыми, светлыми, и Том подолгу гулял в саду, отправлял церковные службы. Однажды в сумерках он увидел посреди аллеи Кавендиша, который рассматривал ряд деревянных фигур геральдических животных, стоявших на столбах у стены дома.

– Что вы так внимательно разглядываете? – поинтересовался Том, подходя к нему.

Кавендиш вздрогнул.

– О Господи! Если вашей милости угодно знать, я смотрю на этих зверей, особенно на вон ту бурую корову. Мне кажется, что в ней мастер отлично показал свое искусство.

– Да, – согласился Том. – Это одна из эмблем короля. И она напоминает мне пророчество: «Когда корова оседлает быка, тогда, священник, береги свою голову». – Сказав это, Том поежился. – На гербе Болейнов – три быка.

Кавендиш, как обычно, повел себя истинным дипломатом.

– Загадки и пророчества весьма туманны, – заметил он.

От дома к церкви картезианского монастыря Шин вела крытая галерея. Чувствуя потребность в духовном утешении, Том каждый день посещал там службы, а после обеда заходил в кельи старых монахов и сидел с ними, погруженный в раздумья. Он обнаружил, что ему нравится беседовать со святыми отцами, слушать их мудрые речи. Это приносило ему умиротворение, особенно когда они говорили о суетности мира, которую не сравнить с любовью Господа. Ему дали власяницу, и он стал носить ее, чтобы усмирить свою плоть, когда ощущал такую необходимость. Казалось, эту битву ему никогда не выиграть, тем более что Джоан никак не шла у него из головы. Так он проводил свои дни в благочестивых размышлениях и томлении.

В Великий пост Совет наконец приказал Тому отправляться на север, в его Йоркскую епархию. Сообщить ему об этом приехал Кромвель, как и прежде убежденный, что враги сговорились заслать Тома подальше во избежание его возвращения. Том согласился. Но, разумеется, приказ был сформулирован в таких выражениях, чтобы не дать Тому повода для возражений: он должен отправиться туда, где сможет принести много пользы, и прочее в том же духе. Гарри не мог воспринять это предложение иначе как обоснованное, и убедить его было легко. Норфолк передал Кромвелю, что король желает скорейшего отъезда Тома, дабы тот принялся за исполнение своих обязанностей в ближайшее время. А Том думал, что Норфолк относится к нему с симпатией!

Он осмелился на легкий протест:

– Ну что ж, Томас, раз нет другого выхода, я намерен сперва посетить свою епархию Винчестера. Прошу вас, сообщите об этом милорду Норфолку.

Однако советники были категорически против. Том знал, что они не позволят ему обосноваться так близко к королю. Они уговорили Гарри назначить Тому пенсию в размере четырех тысяч марок, ничтожной части доходов с Винчестера, а остальное распределить среди знати и убедили короля поступить так же с доходами Сент-Олбанса и колледжей Тома в Оксфорде и Ипсвиче, которые король тоже прибрал к рукам. Кромвелю поручили получать деньги и распределять их. И как он сказал Тому без тщеславия, его стараниями все было сделано так справедливо, что его стали ценить еще больше. Было ясно: Кромвель начинает все больше входить в фавор у короля.

– Таким образом я надеюсь принести пользу и вам, милорд, – заключил он.

Но времени не было. При следующем посещении Кромвель привез дурные вести.

– Вчера вечером ко мне зашел милорд Норфолк, – с мрачным лицом сказал он, – пожаловался, что вы не готовитесь к отъезду, и велел передать вам: если в ближайшее время вы не отправитесь на север – простите, милорд, – он разорвет вас зубами на части. Он настоятельно советует вам как можно быстрее собраться в путь, или вас отправят в Йоркшир под конвоем.

Злоба Норфолка поразила Тома. Оставалось предполагать, что он примирился с ночной вещуньей. Однако Том уступил. В Йорке, как архиепископ, он получит власть и престиж, в его распоряжении будут дворцы и просторные дома. Груз государственных дел не будет тяготить его. Он станет вести простую, более спокойную жизнь, и, сказать по правде, ему даже хотелось приняться за свои духовные обязанности. Но главное, он вздохнет с облегчением, оказавшись вдали от суеты двора и ядовитой злобы своих врагов. Как только он скроется с глаз, о нем забудут.

– Ну, Томас, мне пора, – сказал Том. – Я прошу вас, пойдите к королю и скажите ему, что я с радостью отправился бы в свой приход в Йорке, но у меня нет денег, и я прошу, чтобы его милость помог мне покрыть расходы на дорогу. А милорду Норфолку и другим членам Совета передайте, что я уехал бы, если бы мог себе это позволить.

– Сэр, я постараюсь, – ответил Кромвель и потянулся за шапкой.

Король, не теряя времени, прислал деньги. Пожелав Тому бодрости духа, он отписал ему тысячу марок и прислал через Кромвеля записку с обещанием дать еще тысячу.

Скорбно размышляя о том, увидит ли он когда-нибудь Гарри, Том приказал слугам собираться в дорогу. Он отправил одного из них в Лондон за ливреями для тех, кто будет его сопровождать, а остальных распустил, от души поблагодарив за верность ему после его свержения. Так как Тому предстояло проделать путь длиной более чем в двести миль, он решил ехать в конных носилках, потому что теперь уже не мог преодолевать такие расстояния верхом. Он принял обратно на службу глубоко раскаивающегося доктора Агостини, опасаясь, что его услуги могут ему понадобиться, и простил предательство, зная, что больше никогда не сможет доверять этому человеку, а будет следить за ним.

Том как раз составлял список распоряжений, которые собирался отправить управляющему замком Кавуд, который станет его резиденцией в Йоркшире, когда ему принесли письмо от Джоан. Наконец-то! Он схватил его и сломал печать, взмахом руки прогнал доставившего послание ашера.

Джоан вышла замуж. Вторым ее мужем стал младший брат сэра Уильяма Паулета, Джордж, член королевского Тайного совета. Она покидает Темз-Диттон и вместе с детьми переезжает к нему в Крэндалл, в Гэмпшире, желает Тому всего доброго и благодарит за все, что он для нее сделал.

Ни слова о любви, ни даже признания того, чем они были друг для друга. Том сидел ошарашенный. Сколько еще огорчений сможет вынести его бедное, тяжело ухающее сердце? Потерять Джоан, его любимую Джоан, когда он глупо надеялся, что они могут заново разжечь костер своей страсти, во власянице или без нее, – это был жесточайший удар, еще более болезненный оттого, что заставил его осознать: она считает, что с ним покончено и он теперь не сможет заботиться о ней. Да и кто стал бы ее винить? Его отправляют на север, быть может навсегда. Вероятно, она решила, что там для них нет будущего.

Успокоившись и подавив готовые пролиться слезы, Том рассудил, что так лучше. Брак с членом семьи Паулет даст Джоан уверенность в завтрашнем дне, обеспечит комфортную жизнь и крышу над головой ее детям. Его детям. Сам он никогда бы не смог дать им это, так как не смел вызвать скандал, когда враги изготовились наброситься на него. Томасу, которому уже двадцать, придется взяться за свои обязанности в одном из бенефициев, которые все еще принадлежали ему. Самое время, потому как парень упускал свои возможности.

Том вздохнул. По крайней мере, теперь он поедет в Йорк, оборвав все нити, которые могли бы опять потянуть его сердце на юг. Он был свободен от всех связей. Такой свободы он не хотел. Лучше уж быть связанным.

В начале Страстной недели, перед Пасхой, Том со свитой в сто шестьдесят человек покинул Ричмонд и поехал на север через Хендон, Ройстон, Хантингдон и Питерборо, а в Вербное воскресенье прибыл в аббатство. Он невольно сравнивал свое путешествие с дорогой Христа в Иерусалим и не мог отделаться от страха, что в конце его ждет нечто ужасное, однако старался эти страхи подавлять, напоминая себе, что он собрался взяться за Божье дело, которым ему следовало заниматься уже много-много лет.

В то Вербное воскресенье Том с процессией монахов пришел на мессу, держа в руке веточку вербы. В Великий четверг он явился в монастырскую церковь Богородицы, где его ждали пятьдесят девять бедняков – по одному за каждый год жизни. Благоговейно, в подражание Христу, он омыл, вытер и поцеловал их ступни, а потом дал каждому по двенадцать пенсов, по три элла[33] холстины на рубашки, по паре новых башмаков, по караваю хлеба, по три копченых и три свежих селедки. В день Пасхи Том присутствовал на службе в церкви аббатства, потом прошел с процессией по городу в кардинальском одеянии, вернулся в церковь и с большим чувством отслужил мессу.

Из Питерборо Том поехал в дом сэра Уильяма Фицуильяма, где его тепло приняли. Это очень порадовало Тома, так как однажды он поддержал Фицуильяма в неприятной распре с лорд-мэром Лондона и взял к себе на службу сперва казначеем, а потом главным камергером, будучи впечатлен умом, серьезностью и красноречием этого человека. Фицуильям возвысился до членства в Совете. Приятно было видеть, с какой готовностью он демонстрирует свою благодарность.

Как-то после вечерни Том прогуливался в саду со своим старинным другом, как вдруг к ним подошел Кавендиш, недавно прибывший из Лондона с новыми ливреями.

– Какие новости? – спросил его Том. – Люди говорят обо мне?

Кавендиш медленно кивнул:

– Сэр, вам будет приятно услышать, что однажды я обедал в Сити и встретил там много старых знакомых, они спрашивали, как у вас дела, как вы пережили свои несчастья и утрату собственности? Я отвечал им, что вы в добром здравии, хвала Господу, и всё восприняли спокойно. Они сокрушались о вашей злой участи и говорили, что это не принесет добра королевству, так как поняли, что вы всегда радели о чести короля. Они удивлялись, что вы, обладая таким умом и предусмотрительностью, запросто признали себя виновным в прамунире, когда могли бы выиграть суд. Говорили, что от некоторых ученых советников короля узнали, как плохо с вами обошлись. На это я отвечал, что не сомневаюсь: вы действовали, исходя из каких-то высших соображений, которых мне не понять.

Том очень обрадовался:

– Это не король плохо обошелся со мной. Видите ли, его обвила змея, которая, если бы я воспротивился ее воле, шипела бы ему в ухо с такой силой, что я заслужил бы скорее его негодование, чем милость. Я имею в виду ночную вещунью. – Том не стал называть ее по имени; его собеседники поняли, кого он имеет в виду. – Поэтому я почел за лучшее сохранить его благоволение, пусть даже ценой потери своего имущества и званий, чем вернуть это себе, но потерять его любовь. Для меня это было бы все равно что стать живым мертвецом. Вот почему я признал себя виновным в прамунире. А с тех пор мне ясно, что короля мучают угрызения совести более тяжелые, чем кажется людям. Так как он один знает, был ли я виноват на самом деле.

Фицуильям хлопнул его по плечу:

– Вы поступили правильно, милорд, и мне искренне жаль, что дело закончилось так плохо для вас. Но будем надеяться, что со временем все исправится.

– Будем надеяться, – горячо поддержал его Том.

Он провел у сэра Уильяма еще несколько дней, наслаждаясь отборной едой, хорошим вином и поистине королевским приемом. Если бы все люди были так же добры, как его теперешний хозяин!

Затем Том поехал дальше на север через Стамфорд, Грантем и Ньюарк. Епископский дворец в Саутвелле, в восьми милях к востоку, принадлежал епархии Йорка, и Том планировал остановиться там, но оказалось, что здание сильно обветшало, и это, к своему стыду, понял Том, являлось свидетельством его длительного отсутствия в диоцезе. Ему пришлось занять соседний с дворцом дом пребендария и отправить бригаду рабочих ремонтировать дворец. В Саутвелле Том провел бо́льшую часть лета. У него снова был достойный двор, и он с радостью принимал многих местных лордов и джентльменов, упиваясь тем, что вновь может быть радушным хозяином, сидеть во главе стола и устраивать для своих гостей самые лучшие развлечения, какие только мог придумать, а они вознаграждали его тысячекратно своей непритворной любовью и уважением. Это так сильно отличалось от жизни при дворе в окружении своекорыстных льстецов! Северянам он нравился сам по себе, понял Том, и они без стеснения выражали свое мнение, что с ним обошлись очень плохо и несправедливо.

Том заботился, чтобы всем посетителям хватало еды и питья, и у его ворот щедро раздавали милостыню. Он проявлял сострадание к беднякам-арендаторам и обездоленным, посещал их лачуги с корзинами продуктов, раздавал монеты нищим, которые собирались у его дома. Наконец он ощутил настоящую радость оттого, что творит добро, и научился просто, без церемоний, общаться со своими подчиненными. Он выступал посредником, улаживая ссоры между членами своей паствы, и многих привел к согласию; иногда ему удавалось даже прекратить вражду, тянувшуюся долгие годы. Как же было приятно устанавливать мир и возрождать дружеские отношения! Не забывал Том ни о своих духовных обязанностях, ни о личном благочестии. Постепенно он завоевывал любовь и дружбу, а про себя не мог удержаться от улыбки, думая, как обозлятся его враги, узнав, каких успехов он добился в том месте, куда они его сослали. Такие новости им не понравятся!

Накануне Праздника Тела Христова Том отправился на покой рано, так как на следующий день планировал служить торжественную мессу в кафедральном соборе Саутвелла. Он стоял на коленях у постели в ночной рубашке и молился, когда в дверях появился Кавендиш.

– Сэр, господин Бреретон и господин Ризли, два джентльмена личных покоев короля, приехали от его высочества поговорить с вами. Они не могут ждать и желают встретиться с вами немедленно. Я оставил их в домике привратника.

– Хорошо, – сказал Том, поднимаясь на ноги, – пусть пройдут в столовую, пока я приготовлюсь к встрече.

Войдя, Том обрадовался, увидев, что оба посетителя вежливо кланяются ему. Он взял их за руки:

– Добрые господа, как поживает король, мой полноправный владыка?

– Хорошо. Здоров и весел, сэр, благодарение Господу, – ответил Бреретон, глядя на Кавендиша, который топтался у двери. – Сэр, мы желали бы поговорить с вами наедине.

Кавендиш скрылся, и Том отвел посетителей в нишу окна, где они поставили на каменное сиденье небольшой сундучок, обтянутый зеленым бархатом и отделанный полосками золоченого серебра. Открыв сундучок, приехавшие извлекли оттуда два листа пергамента, к которым было приложено множество печатей.

– Это, милорд, прошение к папе о том, чтобы его святейшество решил Великое дело в пользу короля, – объяснил Ризли. – Его подписали и скрепили печатями все английские лорды, духовные и мирские. Мы приехали к вам, чтобы вы тоже поставили свою подпись.

– С удовольствием это сделаю.

Том улыбнулся, радуясь, что ему выпал шанс опровергнуть лживые утверждения Анны, будто он работал против короля, хотя про себя он назвал их всех дураками, если они рассчитывают, что Климент прислушается к их просьбе. Мольбы Тома он ни разу не удостоил ответом.

Ему дали воск для печати, и он написал свое имя.

– Надеюсь, это поможет исполнению желания его милости, – сказал Том, необыкновенно обрадованный тем, что его попросили оказать эту услугу Гарри.

Пробили часы.

– Господа, уже за полночь. Вы не останетесь ночевать?

Гости покачали головами:

– Благодарим вас, но нет. Мы должны как можно скорее ехать к графу Шрусбери.

Том вызвал Кавендиша.

– Принесите этим господам холодного мяса и пару кубков вина, – распорядился он, игнорируя их протесты.

Они быстро перекусили, и Том дал каждому по четыре золотых соверена в награду за труды:

– Возьмите. Если бы я был более состоятельным, то вознаградил бы вас щедрее.

У него сложилось впечатление, что они ожидали большего.

Том наблюдал из окна, как посетители уезжали. Мысли о Великом деле все еще занимали его, однако, не получив ответа ни от папы, ни от императора, он давно уже заключил, что те считают его обратившимся в ничто. В любом случае надеялся он напрасно. Если смотреть на дело реалистично и учесть, что ему не удалось добиться развода и в то время, когда он был при власти, то какая может быть надежда на это теперь? В постель Том лег с мыслью, что ради Гарри ему нужно продолжать попытки.

Был один человек, который мог бы помочь, – Юстас Шапюи, новый императорский посол, мнение которого, как говорил Тому Кромвель, император очень ценил. В конце июня Том написал Шапюи – поинтересовался, как продвигается дело королевы.

В июле Том узнал от Кромвеля, что император потребовал от папы, чтобы тот приказал Гарри расстаться с Анной, пока решение по его делу не будет принято, так как их отношения производят скандал. Том тоже написал папе – вставил и свое словцо, будучи уверен: если Анна уберется с дороги, Гарри станет поступать более рационально и не останется препятствий к его, Тома, восстановлению в прежних должностях. Но папа, как обычно, колебался, и ничего не изменилось.

Том сильно сокрушался, узнав, что Гарри приказал закрыть созданный им в Ипсвиче колледж. Он написал протест, но все осталось на своих местах. Услышав о том, что прекрасные здания сносят, он заплакал.

Утешался Том молитвами и любовью северян. До его приезда сюда его здесь ненавидели, и по заслугам, ведь он ни разу не появился в своей епархии и не заботился о духовных нуждах паствы. Но теперь он восполняет упущенное. Удивительно было видеть, как менялось отношение людей к нему, как настроенные враждебно превращались в лучших друзей. Том делал все возможное, чтобы завоевать сердца. В дни праздников он теперь ездил верхом за пять-шесть миль от своего дома – служить мессы в разных приходских церквях или помогать кому-нибудь из священников с проповедью. Ему нравилось сидеть среди людей, выслушивать их проблемы, давать советы. Он занялся восстановлением местных церквей, многие из которых разрушались. Куда бы Том ни поехал, он всегда брал с собой обед и делился с теми, кого посещал. Иногда просто раздавал свою еду. Интересовался у людей, нет ли между ними какого-нибудь спора или распри, и, если таковые обнаруживались, вызывал обе стороны в церковь и заставлял примириться.

В Саутвелле Том прожил до наступления сезона охоты, а затем организовал переезд своего двора на север, в Скроби, еще одну резиденцию архиепископов Йоркских. Столько местных жителей собралось провожать его, сетуя на отъезд пастыря, что он был тронут почти до слез. За день до отъезда к нему съехались многие рыцари и джентльмены, желавшие сопровождать его в пути. Том забеспокоился, как отнесется король к таким почестям, оказываемым ему, и испугался, как бы враги не воспользовались этим предлогом, чтобы настроить против него государя. Однако он не хотел оскорблять этих благонамеренных джентльменов. Ему нужно было придумать, как их отговорить.

Вечером Том тайно вызвал к себе Кавендиша и приказал к рассвету оседлать его мула и шесть лошадей. Ранним утром, сразу после мессы, он уехал в Уэлбекское аббатство, расположенное в шестнадцати милях от Саутвелла, взяв с собой только Кавендиша и еще нескольких джентльменов. Его доброжелатели все еще спали в своих постелях в Саутвелле, не подозревая о его отъезде.

Как и предполагал Том, проснувшись и поняв, что его нет, они поскакали за ним. А когда добрались до аббатства, Том был уже в постели, оставив распоряжение, чтобы их хорошо накормили. Когда Том присоединился к ним за столом, то пошутил по поводу своей эскапады, чем вызвал много смеха, и все уладилось.

По прибытии в Скроби Том сильно расчувствовался, обнаружив, что его встречает радостная, ликующая толпа. Он скромно слез с мула, опустился на колени посреди дороги и поблагодарил людей, а во время пребывания в Скроби продолжил вершить дела милосердия.

В Михайлов день Том снова тронулся в путь. Его ждал последний отрезок, который завершится в замке Кавуд, его епископской резиденции, расположенной в семи милях от Йорка. По дороге он остановился в аббатстве Святого Освальда, где простоял в церкви с восьми утра до полудня, совершая конфирмацию[34] детей. Урвав немного времени для быстрого обеда, он вернулся и продолжил то же занятие до четырех часов вечера, когда, чрезвычайно утомленный, был вынужден сесть в кресло. Однако быстро оправился и присутствовал на вечерне, после чего, довольный и радостный, пошел ужинать с братией в трапезную.

На следующее утро Том приготовился ехать в Кавуд, но вдруг явилась толпа родителей с детьми, и ему пришлось провести конфирмацию почти сотни малышей, прежде чем он смог покинуть аббатство Святого Освальда. Слава о его деяниях летела впереди него, и у каменного креста, стоявшего на лугу около Феррибриджа, Тома ждало множество людей. Он спешился и, поднимая руку в благословении, совершил конфирмацию еще двухсот детей. Потом он снова сел на мула и поскакал в Кавуд, где тоже собрался народ. Тома очень тронули любовь и почет, какими он пользовался здесь у богачей и бедняков. Перед гейтхаусом замка он встал на колени в пыли и возблагодарил Господа за благополучное завершение пути.

Управляющий провел его по замку, и Том с удовольствием отметил, что в доме чисто, тепло и уютно, однако зданию явно требовался ремонт, так как за пятнадцать лет своего архиепископства он ни разу здесь не был.

– Я тут все обновлю, – пообещал он, глядя на ведро, подставленное в часовне в том месте, где протекала крыша.

От желающих помочь ему в этом не было отбоя. Свои услуги поспешили предложить по крайней мере триста мастеров и работников, которым Том с благодарностью платил ежедневный заработок. Вскоре он уже мог в приличных условиях, с почетом и щедрым радушием принимать всех, кто заходил к нему.

Йоркское духовенство часто посещало его как своего духовного отца и покровителя. Церковники все до одного радовались его приезду.

– Очень приятно видеть вас здесь, милорд, – от лица всех гостей заявил декан, когда Том принимал их за прекрасным обедом, а октябрьский ветер дребезжал ромбовидными стеклами окон столовой. – Это большое утешение – лицезреть нашего архиепископа, который так долго не посещал нас, а теперь отправляет службы, творит благие дела, улаживает разногласия. Мы были как безутешные сироты, лишенные отца, и ждали, когда же увидим вас в вашей церкви.

Это был мягкий и благонамеренный упрек. Том склонил голову:

– Потому я и приехал в эти края с намерением побыть среди вас не временно, а провести с вами свою жизнь, как истинный отец и отзывчивый брат.

Он начинал свыкаться с мыслью, что вернуться на юг ему, вероятно, не суждено.

Они немного поговорили о том, как устроено управление архидиоцезом, обсудили, чем могут помочь Тому каноники, чтобы направить его в исполнении служб, и он ясно дал им понять, что со временем готов взять на себя все обязанности.

– Сэр, позвольте ознакомить вас с древними обычаями Йоркского собора, – продолжил декан. – По традиции архиепископ не должен занимать ни одну ложу на хорах, пока его не введут в должность официально. Если вам случится умереть прежде этой церемонии, вас похоронят не на хорах, а в нефе храма. Поэтому мы просим вашу милость дать обещание, что вы будете поступать так же, как ваши почтенные предшественники, и не посягнете нарушить ни одно из наших установлений.

Они показали Тому документ, подтверждающий этот обычай, он со всем согласился и назначил день своего поставления на епархию в качестве архиепископа. Начались приготовления, однако Том распорядился, чтобы церемония не была такой роскошной, как при его предшественниках. Он не хотел давать повод для злословия клеветникам и навлекать на себя обвинения в расточительности.

В День Всех Святых декан снова пришел в Кавуд – пообедать с Томом и обсудить последние приготовления к интронизации.

– Ваша милость пройдет по тканой дорожке от часовни Святого Иакова, которая стоит за городскими воротами, до кафедрального собора. Потом эту ткань нарежут на куски и раздадут беднякам.

Том вспомнил рассказ о том, как однажды новоизбранный папа, перед тем как войти в Рим, снял чулки и туфли и вступил в священный город босиком. В таком виде он с полным смирением прошел по улицам к своему дворцу, отчего люди прониклись к нему уважением.

– Хотя мои предшественники шли по ткани, причем в роскоши, я не намерен, да будет это угодно Господу, идти в чулках, а пойду босиком, так как не осмелюсь вступить в собор с торжеством или тщеславием, но сделаю это лишь для того, чтобы исполнить свой долг перед Церковью. Поэтому довольствуйтесь моей простотой.

Декан одобрительно кивнул:

– Пусть будет так, как вы хотите, милорд.

– Я намерен приехать в Йорк накануне вечером и остановиться в вашем доме, если возможно. После поставления на епархию я устрою обед для вас и всего духовенства собора. На следующий день пообедаю с мэром и в тот же вечер вернусь в Кавуд.

После завершения трапезы Том распрощался с деканом и остался со своими священниками и служителями, пребывая в гармонии с собой и окружающим миром. Грядущая интронизация, которая будет сопровождаться простой церемонией, станет единственным прославлением для него, большего ему теперь и не нужно.

Наступило 4 ноября, вечером Тому предстояло отправиться в Йорк. Когда убрали со стола после обеда и его сотрапезники готовы были разойтись, в зал влетел доктор Агостини. Вид его – вытаращенные глаза и очевидное крайнее смятение – вызвал у Тома страх, и он в ужасе глядел, как врач, скинув с себя черную бархатную мантию, набросил ее на большой серебряный крест архиепископа, который всегда несли впереди Тома, когда он шел куда-нибудь с процессией. Теперь крест стоял в углу столовой, прислоненный к настенному гобелену.

Крест с грохотом упал на пол, ударив по голове одним концом перекладины доктора Боннера, главу духовных юрисдикций Тома, который нагнулся, чтобы поддержать его. К ужасу всех присутствующих, изо лба Боннера потекла кровь, доктор прижал к ране салфетку. В этот момент Агостини выбежал из комнаты.

Том никак не мог оправиться от потрясения.

– Как вы, Эдмунд? – спросил он Боннера.

– Ничего, ваша милость. Это всего лишь царапина.

Том повернулся к Кавендишу:

– Что случилось с доктором Агостини?

Кавендиш выглядел не менее изумленным:

– Понятия не имею, милорд.

Некоторое время Том очень серьезно смотрел на него.

– Дурной знак, – пробормотал он, чувствуя, что поведение врача предвещает недоброе.

Кавендиш с любопытством взглянул на него.

Том покачал головой, произнес благодарственную молитву, встал из-за стола и ушел в свою спальню помолиться.

Агостини сошел с ума? Или пытался что-то сообщить ему? Крест мог представлять самого Тома, а опрокинувший его Агостини – хулителей Тома, которые станут причиной его падения. Пролитая кровь Боннера символизировала смерть.

Том не мог отделаться от тревожного ощущения, что он правильно интерпретировал это происшествие и его крах неминуем. Может быть, таким образом Господь передал ему тайное знание и предупредил о наступлении для него последних дней?

Том вернулся в столовую, где его священники продолжали пережевывать случившееся. Ему подали фрукты, но он лишь повертел их в руках. Услышав шум снаружи, Том отправил ашера искать доктора Агостини, думая, что врач пытается сбежать. Посланец вернулся ни с чем, сказал, что доктора нигде нет, а внизу, в главном зале, находится граф Нортумберленд.

– Вы шутите, – сказал Том.

Ашер подошел к краю лестницы и посмотрел вниз.

– Нет, это граф собственной персоной, – подтвердил он.

Это мог быть просто визит вежливости – многие люди теперь заглядывали в Кавуд.

– Накройте на стол, – велел Том слугам. – Я спущусь, поприветствую его и приведу сюда, пусть он присоединится к нам за столом. Я уверен, мяса осталось достаточно.

Том встал и пошел к лестнице, а тем временем Перси поднимался наверх. Он постарел, выглядел усталым и несчастным, тень того молодого человека, которому Том много лет назад не позволил жениться на Анне Болейн.

– Милорд, добро пожаловать, – произнес Том и, обнимая гостя, заметил, что тот дрожит. – Тысяча извинений. Мы уже пообедали, и, боюсь, рыбы для оказания вам почетного приема не осталось, но я могу с добрыми пожеланиями и любящим сердцем предложить вам мясо.

Тут Том заметил, что за графом поднимаются сэр Уолтер Уолш, член Тайного совета, и большая группа других джентльменов, некоторые из них при оружии, а граф держит в руках ключи от замка.

– Желаю вам доброго дня, милорд, – сдавленным голосом произнес Перси.

И в этот момент Том понял: его ждет что-то ужасное.

Он совершил тщетную попытку и дальше изображать, что это просто визит вежливости одного соседа к другому, как будто таким образом мог отвратить от себя любое зло, и заговорил с напускной беспечностью:

– Я часто желал видеть вас в Кавуде, но надеялся, вы предупредите меня о своем приезде, чтобы я смог оказать вам почетный прием. Тем не менее вы получите такое угощение, какое я могу вам дать, и надеюсь, примете его от своего пожилого и любящего друга. Я и правда надеюсь видеть вас чаще, когда буду лучше обеспечен и смогу попотчевать вас изысканными блюдами. – Том впустую молол языком и сам понимал это.

Он взял Перси за руку и повел его в столовую; свита графа двинулась за ними.

– Милорд, вы должны занять мою спальню, там горит жаркий огонь, вы сможете снять плащ и сапоги. Прошу вас, позвольте мне поздороваться за руку с этими джентльменами, вашими слугами.

Том обошел комнату и поприветствовал всех, а Перси так ничего и не сказал. Он молча стоял у очага. Том вернулся к нему:

– Ах, милорд, вижу, вы не забыли наставление, которое я дал вам, когда вы жили у меня в юности, а именно: ценить и беречь слуг вашего отца, из числа которых я вижу здесь многих. Вы поступили благородно, как мудрый джентльмен. Так как они будут не только служить вам и любить вас, но и посвятят вам жизнь и умрут за вас, останутся верными и преданными вам и с радостью будут заботиться о вашем процветании и о вашей чести, о чем я и прошу Господа, да пошлет он вам это вместе с долгой жизнью.

Он снова взял графа за руку и проводил в свою спальню, оставив Кавендиша у дверей, в пределах слышимости. Перси повернулся к Тому и положил ладонь на его плечо.

– Милорд, я беру вас под арест за государственную измену, – произнес он так тихо, что Том едва расслышал.

У Тома все поплыло перед глазами. Он не мог говорить. Настал тот кошмар, о котором он получил предостережение. Несмотря на тяжелое потрясение, Том нашел в своем сердце место для сочувствия Перси, которому эта миссия явно была крайне неприятна, и он находил ее тошнотворной. Тому пришло в голову: не заставила ли ночная вещунья Гарри нарочно прислать к нему именно Перси в отместку за разрыв той давней помолвки? Но кого еще мог выбрать для такого поручения король, если не самого важного аристократа в графстве?

Том обрел голос:

– Милорд, чьей властью вы арестовываете меня?

– Мне выдан ордер, – ответил ему Перси.

– Где он? Позвольте мне взглянуть.

На этот раз граф ответил ему твердо:

– Нет, сэр, это вам не позволено.

– Ну… тогда я не подчинюсь вашему приказу, – с вызовом заявил Том.

Тут из-за двери донеслись громкие голоса.

– Сэр Уолтер Уолш задерживает доктора Агостини, – пояснил Перси.

Том про себя подивился: «Чем же его врач заслужил это?»

Кавендиш открыл дверь, Уолш с силой толкнул Агостини на колени перед Томом и сорвал с него капюшон.

– Он пытался скрыть под ним свое лицо! – процедил сквозь зубы Уолш. – Сопротивлялся аресту!

Том глянул вниз на креатуру Болейнов и смущенно спросил:

– Что он сделал?

– Соучаствовал в вашей измене, – ответил Уолш.

– Но как?

– Я не имею права сказать вам.

– Похоже, тут никто не имеет права ничего говорить! – рявкнул Том. – Милорд Нортумберленд арестовал меня за измену, но по чьему поручению, не говорит и не показывает ордер, хотя утверждает, что он у него есть. Если вы его видели, прошу вас, покажите мне.

– Ваша милость, это правда, ордер у него есть, – подтвердил Уолш.

– Что ж, тогда предъявите его мне.

– Сэр, я прошу вас извинить нас, – взмолился Уолш. – К нему прилагаются особые инструкции, которые мы не должны разглашать. Вы не можете с ними ознакомиться.

– Почему? – не сдавался Том, силясь подавить в себе злость и панику; он подозревал, что этот ордер выдан его врагами и король ничего о нем не узнает, пока с ним не покончат. – Если бы я ознакомился с этими инструкциями, то, вероятно, смог бы помочь вам их выполнить. Вам обоим известно, что я был причастен к решению многих важных дел вроде этого, и не сомневаюсь, что смогу оправдаться и вопреки ожиданиям моих заклятых врагов доказать свою верность. Если я не увижу ордер, то готов сдаться вам, господин Уолш, как джентльмену личных покоев короля, но не милорду Нортумберленду. Потому что для ареста самого злостного преступника в этом королевстве требуется ордер, как и для ареста главнейшего пэра, причем выданный королем. Если он у вас есть, я готов подчиниться. Исполните поручение короля. Во имя Господа, я покорюсь его воле и желанию. Бог мне свидетель, я никогда не грешил против короля ни словом, ни делом и поклянусь в этом перед лицом любого из живущих.

Граф не отвечал, но сделал знак Кавендишу покинуть комнату. Тот, казалось, не хотел оставлять Тома без помощи, но Перси был тверд:

– Вы должны уйти.

Ашер глянул на Тома, будто спрашивая, должен ли он подчиниться? И Том дал ему знак удалиться. Тогда Перси позвал в комнату свою свиту, забрал у Тома ключи от денежных сундуков и отдал его под охрану своих джентльменов.

– Мы уедем завтра, – сказал он, – после того как приведем здесь все в порядок.

Том подошел к окну и встал спиной к ним. Внизу, во дворе, он увидел, как увозят доктора Агостини, ноги ему связали под брюхом лошади. Том стоял и едва мог пошевелиться, не зная, чему верить. В какой измене его обвиняли?

Перси поручил двум грумам Тома прислуживать ему в спальне. Своих людей он оставил в наружном покое нести стражу до утра. После бессонной ночи Том поднялся усталый, чувствуя себя разбитым. Когда они поедут и куда? Никто не приходил к нему и ничего не сообщал, оставалось сидеть в спальне под надзором.

К счастью, пришел Кавендиш, которого Перси послал находиться при Томе. Но вскоре Кавендиша позвали, и Том увидел, как тот разговаривает с Уолшем во дворе. К тому времени как Кавендиш вернулся, Том был в слезах: его сильно расстроило, что теперь, когда у него забрали все деньги, он не может вознаградить самого верного из своих слуг.

Кавендиш, разинув рот, глядел на него:

– О милорд…

– Нет, Джордж, я плачу о вас. У меня ничего нет, чтобы отплатить вам за все, что вы для меня сделали. Видя вас, я вспоминаю и других своих верных слуг, которых надеялся продвинуть на лучшие места. Но теперь у меня ничего не осталось, чтобы отблагодарить вас, ведь у меня отняли все.

Кавендиш встал на колени у его кресла:

– Милорд, не падайте духом. Злоба и клевета ваших врагов никогда не смогут возобладать над вашей правдой, и я не сомневаюсь, с вас снимут эти ложные обвинения и вернут вам прежнее достоинство.

– Надеюсь, вы правы, друг мой, – сказал Том, собирая всю свою стойкость. – У меня нет причин бояться кого бы то ни было. Ни один человек, который взглянет мне в лицо, не сможет обвинить меня ни в каком преступлении, и это очень хорошо известно моим врагам. Но я все равно опасаюсь их. Или я не получу беспристрастного правосудия, или они отыщут какой-нибудь подлый способ уничтожить меня.

– Сэр, не сомневайтесь, – мягко произнес Кавендиш, – король будет для вас милостивым господином, каким показывал себя всегда, когда у вас возникали трудности.

В этот момент в столовой подали обед. Некоторые джентльмены Перси присоединились к ним за столом. Но Том ел мало и беспрестанно лил слезы, думая об ожидающей его участи. Отправят ли его в Тауэр? Эта перспектива ужасала Тома: мало кто выходил оттуда живым. Неужели Гарри потребует его голову – Тома передернуло – или даже подвергнет ужасной казни, полагающейся изменникам? Он был человеком духовного сана, одно это должно служить ему защитой. Можно сослаться на привилегии церковников, что избавит его от высшей меры наказания, какой подвергались миряне. Но потом Том вспомнил, что привилегии духовенства перестают действовать в случае государственной измены. От осознания этого холод пробрал его до мозга костей, и он так тяжко вздохнул, что все окружающие уставились на него; некоторые даже молча обронили слезу. Том заставил себя собраться и пробормотал слова гимна, восхваляющего стойкость мучеников.

После обеда ему наконец сообщили, что они все-таки не отправятся в путь нынче вечером. Утром, проведя еще одну ночь без сна, Том оделся для поездки верхом, но только ближе к сумеркам Перси определил пятерых слуг, которые будут прислуживать ему: его капеллана, его брадобрея, двух грумов и Кавендиша, за что Том был особенно признателен Перси.

Пока граф сопровождал его вниз по лестнице, Том поинтересовался, где остальные его слуги.

– Здесь, – ответил граф.

– Сэр, прошу вас, позвольте мне увидеться с ними перед отъездом.

– Увы, милорд, они расстроены, и вам эта встреча не доставит радости, потому вам лучше не видеться с ними.

Том разозлился на него и заявил:

– Я не покину этот дом, если не попрощаюсь с ними!

– Как вам будет угодно, – согласился граф.

Слуг собрали – Том подозревал, что они сидели под замком в часовне, – и поставили перед ним на колени в главном зале. У всех глаза были на мокром месте. Том попытался утешить их, похвалил за неизменную верность. Потом, обливаясь слезами, потряс руку каждого и вышел во двор.

Там его ждал мул под седлом и лошади сопровождающих Уолша. Привратник открыл ворота, и они отправились в путь бог знает куда. Перси с ними не было, он остался закрывать Кавуд и, без сомнения, обыскивать его на предмет обнаружения обличительных свидетельств.

Проехав под аркой гейтхауса, Том увидел собравшуюся снаружи огромную толпу людей, громко сокрушавшихся по поводу его ареста и отъезда. Там было, наверное, около трех тысяч человек. Когда Том показался на виду, кто-то крикнул:

– Пусть дьявол заберет тех, кто забирает у нас вас! Мы молим Господа, чтобы их постигла кара за это!

Остальные хором заголосили:

– Спаси, Господи, вашу милость!

Люди бежали за ним по всему городку Кавуду, посылая благословения. Том был тронут, поняв, как сильно его здесь полюбили.

Том повернулся к Кавендишу, который скакал рысцой рядом с ним, и спросил, не знает ли он, куда они направляются?

– В Понтефракт, – ответил Кавендиш.

У Тома по спине поползли мурашки. В этом замке заморили голодом короля Ричарда II. Все считали это место очень мрачным. Том стал перебирать в голове варианты развития событий, один ужаснее другого.

– Увы, – произнес он, – неужели я проведу эту ночь в замке и умру как загнанный зверь?

Кавендиш потянулся к нему и положил свою руку в перчатке на его плечо:

– Сэр, вас разместят в аббатстве.

– Благословенна будь, Святая Дева! Как я рад слышать это! – воскликнул Том.

На следующий день вся партия двинулась дальше, к Донкастеру. Отъезд откладывали, с тем чтобы прибыть на место поздно вечером, – слишком много народу следовало за Томом со слезами, причитаниями и выкриками: «Боже, спаси вашу милость! Боже, спаси вашу милость, нашего доброго кардинала!» Одни бежали впереди него с зажженными свечами в руках, другие кляли его врагов. И так Том, при свете факелов, прибыл в отведенный ему дом доминиканцев, где должен был провести ночь.

Назавтра его перевезли в Шеффилд-парк, в охотничий домик графа Шрусбери. Всю дорогу туда люди стенали и сокрушались, выражая сочувствие Тому. Шрусбери и его супруга-графиня, в окружении всего своего двора, ждали приезда Тома, как в былые времена.

Граф обнял его, когда он неловко слез с мула, усталый и разбитый от долгой тряски в седле.

– Милорд, мы сердечно рады приветствовать вашу светлость в моем скромном жилище, хотя я радовался бы гораздо сильнее, если бы вы приехали при более благоприятных обстоятельствах.

От такой почетной встречи у Тома едва не разорвалось сердце.

– Я благодарю вас, милорд Шрусбери, – ответил он, – и, если бы скорбящее сердце могло испытывать радость, меня обрадовало бы то, что я здесь, в руках и на попечении такого благородного человека. И вот что, сэр, какие бы обвинения ни выдвинули против меня, уверяю вас и весь мир, что я всегда был честен перед своим государем и предан ему.

– Я в этом не сомневаюсь, – заверил его Шрусбери. – А теперь успокойтесь. Я получил письмо от короля, написанное его собственной рукой, в вашу поддержку. Вам нужно его увидеть. И знайте, я принимаю вас не как узника, а как моего доброго господина и верного подданного короля. Вот и моя супруга пришла поприветствовать вас.

Когда-то давно ходили слухи, что до замужества Анна Гастингс была любовницей короля. Том снял шапку и поцеловал графиню, а также всех ее дам, потом пожал руки слугам Шрусбери. Думать он мог только о том, что король в письме заступился за него. Может быть, Гарри устроил этот арест лишь для того, чтобы утихомирить ночную вещунью, а сам не намерен затевать судебный процесс против него?

Рука об руку с Шрусбери Том вошел в дом, где ему отвели просторную комнату в конце галереи. В душе Тома замерцал огонек надежды.

Каждый день граф Шрусбери приходил к Тому посидеть вместе с ним на мягкой скамье под большим окном галереи, увешанной гобеленами с изображением – весьма уместно, думал Том, – грехопадения человека. Однажды после обеда, спустя неделю с момента прибытия Тома в Шеффилд-парк, он не мог скрыть своего уныния, и хозяин дома, положив руку ему на плечо, сказал:

– Сэр, я ежедневно получаю письма от короля с распоряжениями принимать вас как человека, которого он любит и высоко ценит, так что причин печалиться нет. И хотя против вашей милости выдвинуты обвинения – по моему мнению, несправедливые, – и король не может не подвергнуть вас суду, я так понимаю, делается это больше для удовлетворения известных персон, чем из недоверия к вам.

Том знал это. Вся эта ужасная история затеяна ночной вещуньей, главной из этих «известных персон».

– Увы! – выпалил Том. – Разве справедливо, что меня так бесчестно очерняют в глазах короля и не дают возможности оправдаться перед его величеством? О, как же меня огорчают подозрения короля! Неужели он думает, будто я мог обманывать его или замышлять дурное против его королевской персоны?

Том снова заплакал от мысли о том, как сильно он любил и до сих пор любит Гарри, как легко и хорошо им было вместе. Он думал, их дружба будет длиться вечно, не рассчитывал, что Гарри влюбится без памяти.

Том заглянул в проницательные глаза графа:

– Милорд, у меня все устроилось, я жил тихо и был всем доволен. Но мой враг не дремлет, а выискивает возможности и строит планы во сне и наяву, как бы меня уничтожить. Мой добрый лорд, вы проявите ко мне истинную дружбу и попросите короля, чтобы он позволил мне встретиться с моими хулителями в его присутствии? Тогда, не сомневаюсь, я смог бы снять с себя все их злостные обвинения и разрушить планы, так они никогда не смогут доказать, что я хотя бы раз в жизни совершил преступление против короля. Иначе, боюсь, эти люди намерены избавиться от меня прежде, чем я смогу предстать перед его величеством.

Шрусбери кивнул:

– Я напишу его милости от вашего имени, сообщу, как горько вы сожалеете о его неудовольствии и возмущении вами, и передам вашу просьбу.

Том в нетерпении ждал ответа. Хозяин дома пытался отвлечь его, устраивая разные забавы и приглашая поохотиться в парке, но Том всякий раз отказывался, предпочитая оставаться в своих молитвах. Однако ему удавалось получать удовольствие от изысканных яств, которые приносили в его покои, где к нему часто присоединялись джентльмены и капелланы графа.

Однажды вечером Тому подали на десерт печеные груши. Кавендиш, который прислуживал у стола, полил их соусом из красного вина, и Том с удовольствием съел угощение. Вдруг он почувствовал ужасный болезненный спазм в желудке. «Просто газы скопились, – заверил он себя, – скоро пройдет». Но боль начала распространяться к груди.

Кавендиш встревоженно наблюдал за ним, нагнулся над столом:

– Сэр, кажется, вашей милости нехорошо. Вы побледнели.

Том молился, чтобы боль отпустила его.

– Мне и правда нехорошо. – Тяжело дыша, он описал симптомы. – Это всего лишь газы, поэтому, прошу вас, уберите скатерть, и закончим здесь.

Его сотрапезники сочувственно повздыхали, пожелали ему скорейшего выздоровления и разошлись. Кавендиш отправился обедать.

Том остался сидеть за столом, чувствуя, что ему становится хуже. В таком виде и застал его вернувшийся Кавендиш.

– Сходите к аптекарю и спросите, есть ли у него какое-нибудь средство от газов, – велел Том.

Кавендиш быстро ушел и вернулся с каким-то завернутым в бумажку белым порошком, который смешал с вином. Том жадно выпил лекарство. Через несколько минут его вырвало.

– Видите, это были газы. Благодаря порошку мне стало легче, слава всемогущему Господу.

Том встал и подошел к своему молитвенному столику, как делал всегда после обеда. Преклонив колени, он ощутил бурление в кишках и едва успел добежать до кресла-клозета. Из него потоком полилась отвратительно пахнущая жижа. Когда извержение закончилось, Том почувствовал себя истощенным. Дотащившись до галереи, он опустился на сундук и начал перебирать четки, повторяя молитвы.

Через некоторое время появился Кавендиш.

– Какие новости? – спросил Том.

Кавендиш улыбнулся:

– Самые лучшие, какие вы только получали, если ваша милость сможет воспринять их хорошо.

– Господи, пусть так и будет! – взмолился Том. – Ну?

Кавендиш как будто занервничал.

– Милорд Шрусбери в своем письме к королю был так убедителен, что его милость отправил господина Кингстона и две дюжины йоменов гвардии, дабы препроводить вас к нему.

Том снова почувствовал, что из его кишок сейчас польется вода, на этот раз от страха. Едва ли это была добрая весть.

Кавендиш почувствовал его испуг.

– Разве вы, ваша милость, не желаете оправдаться перед королем? Господь и ваши друзья сумели добиться этого, и вы не примете такой исход с благодарностью? Король послал к вам доброго господина Кингстона с вашими старыми слугами. Они приехали лишь для того, чтобы обслуживать вас, так как у вас самого нет помощников. Его величество приказал господину Кингстону сопровождать вас на юг со всеми почестями, какие подобают вашему высокому статусу, и обеспечить вам столь легкую поездку, какой вы только могли бы желать. Сэр, я покорнейше прошу вас ободриться.

Том не совсем успокоился:

– Хорошо, но я предвижу в этом то, что вы не можете ни представить себе, ни знать. Предыдущий опыт научил меня.

Он встал и снова поспешил к креслу-клозету, там понос пробрал его с новой силой. На этот раз кровавый. Когда он вернулся в галерею, то чувствовал, будто кишки у него вывернулись наизнанку. Он сидел весь мокрый от пота. К нему присоединился Шрусбери.

– Как вы себя чувствуете, ваша милость?

– Надеюсь, скоро мне станет лучше. Милорд, я благодарен вам за оказанный прием и за то, что вы написали королю.

– Вы должны укрепиться сердцем и не бояться своих врагов, которые, поверьте, больше боятся вас, понимая, что король намерен сам разобрать ваше дело. И я не сомневаюсь, эта поездка для встречи с его высочеством даст вам преимущества и поможет одолеть врагов.

– И все же, сэр, – медленно проговорил Том, – господин Кингстон, помимо прочего, еще и констебль Тауэра.

– Ну и что с того? – спросил Шрусбери. – Уверяю вас, король назначил его лишь потому, что Кингстон – один из ваших друзей и достоин того, чтобы взять на себя ответственность за вашу безопасность в дороге. Король, без сомнения, втайне питает к вам особую милость.

Тому было все труднее поверить в это. Однако в противном случае разве стал бы Шрусбери выказывать такую любезность и доброту к нему?

– Что ж, – произнес Том, – да исполнится воля Господня. Отдаюсь на милость судьбе и готов принять то, что уготовано мне Богом. Сэр, скажите, где господин Кингстон?

– Я пошлю за ним. Он будет рад увидеться с вами.

Завидев идущего по галерее Кингстона, Том поднялся на нетвердые ноги, чтобы поздороваться с ним. Кингстон почтительно приблизился к нему, встал на колени и приветствовал его от имени короля. Том попросил его подняться, но тот не сделал этого.

– Господин Кингстон, прошу вас, встаньте, или мне придется преклонить колени рядом с вами.

Кингстон поднялся:

– Сэр, его величество король просил меня передать вам поклон от него.

– Я благодарю его величество, – приободрившись, ответил Том. – Надеюсь, он здоров и счастлив.

– Да, без сомнения, и он велел мне прежде всего заверить вас, что благоволит к вам, как в былые времена, и желает вам хорошего настроения. И хотя он слышал, что вы совершили некие гнусные преступления против него, но думает, что это неправда. Однако для свершения правосудия и во избежание любых подозрений в пристрастности он не может поступить иначе, кроме как предать вас суду, надеясь, что вы сможете снять с себя все выдвинутые против вас обвинения. Вы поедете к нему по собственному желанию, а я буду сопровождать вас и следить за тем, чтобы вы не испытывали никаких неудобств.

Том поблагодарил его, желая, чтобы в животе у него перестало бурлить. Кроме того, ему хотелось верить, что Кингстон говорит правду. Вот он, обвиненный в измене, находится под арестом и ждет суда. Враги жаждут его крови. Церковные привилегии его не спасут. Месяцами король слал ему утешительные слова. Разве Гарри когда-нибудь перечил ночной вещунье? Никогда. Теперь за ним приехал констебль Тауэра. Собственная участь ясно вырисовывалась перед Томом, как разверзшаяся пропасть. Это было все равно что стоять перед вратами ада.

Они, верно, принимают его за дурака.

Том выдавил из себя улыбку:

– Господин Кингстон, если бы я был таким же здоровым и сильным, как до недавнего времени, то непременно поехал бы с вами уже завтра. Но у меня диарея, отчего я очень слаб. – Он помолчал. – Спасибо за ваши утешительные слова, хотя я опасаюсь, что они имеют целью ввести меня в самообман. Я знаю, что меня ждет. Тем не менее я благодарю вас за доброжелательность и за те труды, которые вы предпринимаете ради меня. Я постараюсь приготовиться к отъезду с вами завтра.

Его сердце сжалось, когда он понял, что Кингстон даже не попытался ему возразить.

Вечером, когда настало время ложиться спать, Тому стало совсем плохо. Ему приходилось то и дело бегать на горшок. К утру он совершил пятьдесят пробежек и так ослабел, что едва мог пошевелить пальцем. Из него вытекало нечто черное.

– Если я не получу какое-нибудь лекарство в ближайшее время, то, боюсь, умру, – сказал он Кавендишу.

Тот помчался за врачом Шрусбери, доктором Николасом, привел его. Врач посмотрел на испражнения Тома и пощупал его живот.

– Сегодня вы никуда не поедете, – заявил он. – А если сделаете это, то не проживете и пяти дней.

– Но я должен ехать с господином Кингстоном, – возразил Том.

– Нет, милорд, вы должны задержаться здесь по крайней мере до завтра.

Том лежал, все тело болело, будто разбитое на куски. У него в жизни не было такого поноса. В голову лезли ужасные мысли. Неужели его отравили? Может ли яд вызывать такие симптомы? Или он что-то съел? Те груши?

Едва ли. Другие тоже их ели, и с ними ничего не случилось. Так в чем же причина его болезни?

Кое-кому было бы очень удобно, если бы он умер до того, как сможет опровергнуть выдвинутые против него обвинения в присутствии короля, до того, как в Гарри воскреснет любовь к нему, и до того, как вскроется, что все эти наветы лживы, а цель их – избавиться от него. Да, его смерть пришлась бы весьма кстати. Но яд? Как это сделали? Подкупили повара графа или кухонных работников? Или кого-то из его слуг склонили к совершению убийства? В это Том не хотел верить.

Он настроился попасть в Лондон как можно скорее, пока на него не обрушились новые несчастья. На следующий день, не испытав за ночь новых атак болезни, он вытащил себя из постели и приготовился ехать с Кингстоном и стражей.

Когда Тома увидел Кавендиш и другие его слуги, они ужаснулись.

– Милорд, вы не в том состоянии, чтобы отправляться в путь! – заявил Кавендиш. – Вы выглядите больным.

Том и чувствовал себя больным. Ему казалось, что он умирает. Судя по слезам, застывшим на глазах у его слуг, они считали его находящимся на последнем издыхании. Однако Том брал их за руки и уверял, что в силах продолжать путь.

Не успели они отъехать далеко, как он понял, что это совсем не так. Спазматическая боль в животе не отпускала, несколько раз он был вынужден, к своему стыду и унижению, слезать с мула и бежать за живую изгородь, чтобы облегчиться. В тот вечер, когда он устроился на ночлег в Хардвик-холле, тоже принадлежавшем Шрусбери, то, лежа в постели, никак не мог найти удобной позы, так ему было больно.

На следующий день они переехали в Ноттингем, где Том был вынужден признать тот факт, что ему не становится лучше. На самом деле он чувствовал себя хуже, не мог есть из страха, что это вызовет новый приступ диареи. По дороге в Лестер следующим утром Том так ослаб, что едва мог держаться на муле, и упал бы с него много раз, если бы не крепкая рука Кавендиша, скакавшего рядом с ним.

Вечером того дня, когда они прибыли в Лестерское аббатство, Тома встречали у ворот настоятель и вся братия, их лица освещал свет множества факелов.

Том едва слышал почтительные слова приветствия.

– Отец-аббат, – дрожащим голосом произнес он, думая, что в любой момент может отойти, – я прибыл сюда, чтобы оставить свои кости среди вас.

Тома прямо на муле проводили в дом, довезли до лестницы, которая вела в приготовленные для него покои, помогли спешиться, а потом Кингстон, поддерживая под руку, отвел его наверх. Как только Том оказался в своей комнате, он упал на постель, чувствуя себя так плохо, как никогда в жизни. Он погрузился в глубокий сон, а когда проснулся, ему пришлось принести ночной горшок, потому что от слабости он не мог подняться.

Том заснул, и ему снилось, что он умирает. Появился ангел и сказал, что он будет мертв к восьми часам. Его наполнил лучезарный свет. Он подумал, что это и есть слава Божья. Если такова смерть, как ей не радоваться!

Но он очнулся от сна и почти испытал разочарование. Было еще темно. На буфете горели свечи в оловянных плошках-подсвечниках, шторы задернуты. Том почувствовал чье-то присутствие рядом с постелью и, неспособный полностью пробудиться, слабым голосом спросил:

– Кто здесь? – думая, что к нему подкрался убийца.

– Сэр, это я, – отозвался Кавендиш.

– Как вы? – прохрипел Том.

– Все было бы хорошо, если бы я видел вашу милость в лучшем состоянии.

– Который час?

– Уже больше восьми часов.

– Больше восьми часов? – эхом повторил Том. – Не может быть, нет, нет, ведь к восьми часам вы должны были потерять своего господина. Время близится к моменту, когда я должен покинуть этот мир.

Он услышал голос доктора Палмса, своего духовника, который что-то тихо говорил Кавендишу.

– Вы исповедуетесь? – спросил Кавендиш.

Том вдруг испугался. Испугался смерти и того, что за ней. Как рассудит его Господь? Ждет его Небо или вечный ад?

Он резко бросил Кавендишу, даже отчасти как будто с прежней энергией:

– Почему вы меня об этом спрашиваете? Хотите знать тайны моей души?

– Сэр, господин Кавендиш всего лишь исполнил мою просьбу, – урезонил его Палмс.

Мигом исполнившись раскаяния, Том махнул рукой Кавендишу:

– Простите меня, дружище.

– Тут нечего прощать, – мягко ответил тот и всхлипнул.

Во второй половине дня Тома навестил сэр Уильям Кингстон.

– Как чувствует себя ваша милость?

– Бывало и получше, – ответил Том.

Он полулежал, откинувшись на подушки, умытый и переодетый в чистую ночную рубашку из голландского полотна. С утра его не мучил понос, и он думал, что ему немного полегчало. Тому представлялось, что его болезнь может быть недугом не только тела, но и ума тоже, а вернуть ему здоровье способно лишь присутствие рядом любимого Гарри или доброе письмо от него. Без любви Гарри и жить не стоило.

Том вздохнул и посмотрел на своего гостя.

– Боюсь, я должен потревожить вас одним делом, которое требует решения, – сказал Кингстон. – Милорд Нортумберленд обнаружил в Кавуде счетную книгу, в которой указано, что недавно у вас было полторы тысячи фунтов наличными, однако ни пенни из них не найдено. Естественно, он сообщил об этом королю, и король в письме поручил мне спросить вас, не знаете ли вы, где эти деньги, так как будет жаль, если их кто-то присвоил и этой суммы лишитесь вы оба. Я обязан просить вас от имени короля, чтобы вы честно ответили, и тогда я доложил бы об этом его величеству.

На несколько мгновений Том прикрыл глаза.

– Боже правый, как же это прискорбно! Король считает меня обманщиком, когда я не отказал ему ни в одном пенни! – Том говорил горячо, несмотря на слабость. – Господь да будет мне судьей, все, чем я владел, принадлежало королю, и я знал, что пользуюсь этим только при жизни. И я намерен после смерти оставить все его милости. А деньги, которые вы требуете от меня, они не мои, я взял их взаймы у нескольких друзей, чтобы заплатить за мои похороны и выдать небольшие вознаграждения моим слугам. Если его милости угодно забрать эти деньги, я соглашусь, но буду покорнейше просить его, чтобы он расплатился с моими займодавцами для облегчения моей совести.

Он назвал Кингстону имена.

– Король вас не подведет, – заверил его Кингстон. – Он поступит с вами правильно.

Кингстон ушел ужинать, а Том почувствовал себя оскорбленным тем, что его травили – да, вот самое подходящее слово – подобными расспросами, когда он так болен. Разве нельзя было подождать, пока, даст Бог, ему не станет лучше? Казалось, враги никогда не прекратят терзать его. Они велели Нортумберленду собирать любые, даже самые мелкие, обличительные свидетельства? Похоже на то. И все же графу явно не по душе то, чем он вынужден заниматься. Возможно ли, что ночная вещунья и теперь еще имеет какую-то власть над ним? Питает ли он по-прежнему некие чувства к ней, раз ради нее взялся за такое неблаговидное дело?

В тот вечер есть за ужином Том не мог. С приближением ночи он опять был ни жив ни мертв. За обедом он немного перекусил, и это вызвало возвращение поноса с убийственной силой. От нестерпимой боли в животе он лишился чувств и думал, что умирает. Ничто не приносило ему облегчения.

Всю ночь Кавендиш сидел рядом с ним, помогая ему с самыми интимными, часто весьма неприятными делами, поддерживал его в чистоте, избавляя от дурных запахов, но вся эта возня вокруг него была почти невыносима.

Часы пробили четыре утра. Кавендиш, видя, что Том не спит, спросил, как он себя чувствует.

Прошел час с того момента, как Том в последний раз воспользовался ночным горшком, и боль спала. Вдруг он ощутил голод.

– Вот что, – сказал Том, – если в доме есть мясо, прошу вас, принесите мне немного.

– Сэр, готового нет, но я позову повара, он приготовит для вас, и еще господина Палмса, чтобы вы могли поговорить с ним.

Том беседовал со священником, когда вернулся Кавендиш с миской куриного бульона. Том отхлебнул две ложки и больше не стал.

– Знаю, я сам просил мяса, – сказал он, – но только сейчас сообразил, что сегодня ведь канун Дня святого Андрея, постный день.

– Сэр, вам нарушение поста простительно по болезни, – заверил его доктор Палмс.

– Да, но я больше есть не буду, – отозвался Том; аппетит у него внезапно пропал. – Я исповедуюсь.

Доктор Палмс надел столу[35] и встал на колени у постели:

– Я слушаю вас, сын мой.

– Благословите меня, отец, ибо я согрешил, – пробормотал Том. – Я повинен в грехах гордыни, зависти, обжорства… Боюсь, я повинен во всех семи смертных грехах.

– Неужели и в лености?

Том слабо улыбнулся:

– Вероятно, в этом одном – нет. Но в любострастии – да. Последние двадцать лет я провел, вожделея… нет, любя одну женщину. Если бы я не принял обеты священника, то женился бы на ней. Но я жил с ней во грехе, хотя даже сейчас, перед лицом Божьего суда, не могу по-настоящему считать это грехом и никогда не раскаюсь в нем, потому как боюсь, что совершил бы его вновь, если бы мне было дано заново прожить мою жизнь.

Милое лицо Джоан неизгладимо врезалось в его память.

Доктор Палмс немного помолчал.

– Если вы не считаете это грехом, тогда зачем исповедались в нем?

– Потому что мир признает это грехом. Я нарушил обеты.

– И вы полагаете, Господь считает это грехом?

– Если бы было так, зачем Он вложил в нас эту любовь и эти природные инстинкты? Это не ощущается как грех. И если Бог хотел наказать нас, то сделал это при нашей жизни. Моя иногда казалась мне Божьей карой.

Доктор Палмс положил ладонь на руку Тома:

– Покайтесь в своем грехе, сын мой. Я отпущу его вам. Господь отпустит.

Том проснулся, когда часы пробили семь. Вошел Кингстон, пожелал ему доброго утра.

– Как чувствует себя сегодня ваша милость? – тихо спросил он.

Том едва мог найти слова.

– Сэр, я ожидаю, когда свершится воля Господня, чтобы передать свою душу в Его руки.

– Нет-нет, сэр, не теперь! – отозвался Кингстон с фальшивой сердечностью, как обычно разговаривают с больными. – Милостью Божьей вы поправитесь и еще поживете. Не падайте духом!

– Господин Кингстон, болезнь моя такова, что мне не выжить, – возразил Том. – У меня диарея и продолжительная лихорадка. Насколько я могу судить, при таком заболевании, если улучшение не наступает в течение восьми дней, исходом становится смерть. И так как сегодня уже восьмой день, а никаких изменений не видно, значит и избавления нет, хотя я могу протянуть еще день или два.

– Нет, сэр, вы в таком взвинченном состоянии, что ожидаете самого худшего и от этого чувствуете себя хуже, чем могли бы, вам не нужно переживать.

– Да-да, господин Кингстон, – устало и с горечью в голосе произнес Том, – я прекрасно вижу, хотя вы, вероятно, нет, как обставлено дело против меня. Это одна из причин моей болезни. Но если бы я служил Господу так же усердно, как королю, Он не оставил бы меня в сединах голым и беззащитным перед моими врагами. Тем не менее вот награда, которую я получаю за труды и заботы, принятые мной на себя ради него, и мой грех состоял в том, что я делал все лишь для удовлетворения его желаний, пренебрегая своим религиозным долгом. – Том замолчал.

Эта речь отняла у него много сил. Глядя на потрясенное лицо Кингстона, Том понимал, что наговорил лишнего. Ему не следовало критиковать Гарри. Нужно пребывать в мире со всеми людьми, когда близится твой конец.

Глубоко вдохнув, Том сказал:

– Господин Кингстон, прошу вас от всего сердца: отрекомендуйте меня покорнейше его величеству и попросите его ради меня милостиво вспомнить все, что было между нами, с самого начала до сего дня, особенно его распрю с королевой Екатериной. Тогда совесть подскажет ему, действовал я против него или нет. Он отважен по-королевски, и у него королевское сердце. Я знаю, он скорее потеряет половину своих владений, чем допустит, чтобы в этом деле не исполнились его воля и его желание. Уверяю вас, я часто по часу и даже по два простаивал на коленях перед ним в его личных покоях, пытаясь отговорить его от этой затеи, но так и не смог. Поэтому, господин Кингстон, если вам когда-нибудь выпадет честь сделаться членом Тайного совета, предупреждаю вас: хорошенько подумайте, прежде чем вкладывать что-либо в его голову, потому что вытащить это оттуда вам уже не удастся.

Он продолжал говорить, ловя себя на том, что теряет нить разговора, перескакивает с ересей на нерадивых королей и разрушение общего благосостояния, сам не вполне понимая, к чему он ведет свою речь, пока не заметил, что Кингстон глядит на него в тревоге. И почувствовал, что погружается туда, откуда нет возврата.

Здесь кончались гордость и высокомерие. Счастливая судьба вознесла его к почестям, высокому статусу, власти и славе, он был главнейшим человеком в Англии и больше ценил свое положение в миру, чем духовное призвание, когда ему полагалось быть воплощенным смирением, кротостью и милосердием. Однако в последние трудные месяцы он искренне старался все исправить и стать тем, кем он должен был быть всегда.

И вот она. Смерть. Жизнь его угасала. Судьба – и его враги – обманутся, какую бы участь они ему ни готовили. Единственный суд, на который его вызовут, – это суд Божий. Камера в Тауэре не для него, и топор палача не опустится на его шею.

– Господин Кингстон, прощайте, – прошептал Том. – Больше я не могу говорить, но желаю, чтобы все дела короля завершились успешно. Мое время истекает. Я не могу задерживаться с вами. Прошу вас, не забудьте, что я сказал.

Его голос затих. Он в последний раз закрыл глаза, с радостью предавая свою душу Господу, вызвал в памяти любимые лица Джоан, Томаса и своих младших детей, подумал, поймут ли они когда-нибудь, как сильно он их любил. А потом к нему пришел Гарри – более молодой, еще не обозленный своим Великим делом, не трепещущий перед ночной вещуньей, его любимый Гарри – и обнял своего доброго друга за плечи.

Он услышал, как доктор Палмс говорит о Страстях Христовых, а Кавендиш отправляет аббата помазать его елеем, пока он совершает переход. Он чувствовал, что ускользает… а потом все стихло.

Часы пробили восемь.

1471 год Рождение Томаса Уолси.

1482 год Уолси учится в школе при колледже Магдалины, затем в самом колледже.

1485 год Битва при Босворте. Генрих Тюдор побеждает Ричарда III, последнего короля из династии Плантагенетов, и становится Генрихом VII, первым правителем из королевского дома Тюдоров.

1486 год Уолси получает степень и начинает карьеру в Оксфорде.

1491 год Рождение Генриха VIII.

1496 год Смерть отца Уолси.

1498 год Посвящение Уолси в сан.

1501 год Уолси назначен учителем к сыновьям маркиза Дорсета.

Уолси назначен приходским священником Лимингтона.

Брак Артура Тюдора, принца Уэльского, и Екатерины Арагонской.

1502 год Уолси назначен капелланом Генри Дина, архиепископа Кентерберийского.

Смерть принца Артура.

1503 год Уолси едет в Кале в качестве капеллана Ричарда Нанфана.

1507 год Смерть сэра Ричарда Нанфана.

Уолси назначен капелланом Генриха VII.

1508 год Уолси назначен деканом Линкольна и королевским олмонером.

1509 год Восшествие на престол Генриха VIII.

Смерть матери Уолси.

Брак и коронация Генриха VIII и Екатерины Арагонской.

Джоан Ларк становится любовницей Уолси.

1510 год Уосли становится рыцарем ордена Подвязки.

Уолси поселяется в приюте Святой Бригитты, на территории монастыря Блэкфрайерс.

Рождение Томаса Винтера, сына Уолси и Джоан Ларк.

1511 год Смерть во младенчестве Генриха, принца Уэльского, сына Генриха VIII.

1512 год Рождение Дороти, дочери Уолси и Джоан Ларк.

1513 год Генрих VIII вторгается во Францию.

Битва шпор; Теруан взят Генрихом VIII.

Яков IV Шотландский погибает в битве при Флоддене.

Турне взят Генрихом VIII.

1514 год Генрих VIII разрывает союз с Испанией, заключает мир с Францией и выдает свою сестру Марию замуж за Людовика XII Французского.

Уолси начинает строительство Хэмптон-корта.

Уолси назначен епископом Линкольнским.

Уолси назначен архиепископом Йоркским.

1515 год Смерть Людовика XII Французского, восшествие на престол Франциска I.

Уолси становится кардиналом.

Уолси назначен лорд-канцлером.

1516 год Смерть Фердинанда Арагонского.

Рождение принцессы Марии, дочери Генриха VIII и Екатерины Арагонской.

1517 год Мартин Лютер публикует в Германии свои девяносто пять тезисов и вдохновляет протестантскую Реформацию.

1518 год Уолси назначен папским легатом.

1519 год Смерть Максимилиана I, императора Священной Римской империи.

Избрание императором Священной Римской империи Карла V.

Рождение Генри Фицроя, внебрачного сына Генриха VIII и Элизабет Блаунт.

1520 год Генрих VIII встречается с Франциском I на Поле золотой парчи.

1521 год Папа наделяет Генриха VIII титулом Защитник веры.

1525 год Уолси основывает Кардинальский колледж в Оксфорде.

Генри Фицрой становится герцогом Ричмондом и Сомерсетом.

Уолси не удается собрать средства на войну с Францией посредством «Дружественного гранта».

Принцесса Мария отправлена на два года в Ладлоу.

1526 год Генрих VIII ухаживает за Анной Болейн.

1527 год Генрих VIII ставит под сомнение законность своего брака с Екатериной Арагонской и просит папу аннулировать его.

1528 год Кардинал Кампеджо, папский легат, приезжает в Англию, чтобы разбирать вместе с Уолси дело короля.

1529 год Суд легатов заседает в лондонском монастыре Блэкфрайерс; Екатерина Арагонская взывает к Генриху VIII о справедливости; дело возвращают в Рим.

Уолси попадает в опалу.

Сэр Томас Мор назначен лорд-канцлером.

1530 год Смерть Уолси.