В Маленьком Сайгоне округа Ориндж о проклятии сестер Зыонг знали все.

Поговаривали, якобы их прокляли еще во Вьетнаме, когда Лан Хоанг, бывшая свекровь Оань Зыонг, отправилась на север к ведьме-затворнице, что жила в деревеньке Шапа у подножия горного хребта Хоангльеншон. Путь туда лежал по суровой местности, и только по-настоящему злобные души, готовые наслать проклятье на целые поколения своих врагов, могли пройти его невредимыми. Как и любая уязвленная вьетнамка, Лан Хоанг хотела такого отмщения, чтобы и ее похотливая невестка, и все ее потомки навсегда стали изгоями. Но что это будет за проклятье — она не знала.

Когда к ночи Лан добралась до тихой деревушки, она совсем выбилась из сил. За несколько дней пути на нее обрушились все четыре времени года, и странница оказалась не так хорошо готова к капризам стихии, как рассчитывала. В один день порывы ветра мешали ей идти, на другой — помогали. Повезло, что нанятый ею проводник взял в дорогу достаточно овечьих шкур — ей было во что закутаться на последнем отрезке пути. Она упросила его немедленно отвести ее к ведьме. Нельзя тратить ни минуты, Оань того и гляди забеременеет.

Проводник простился с Лан напротив белоснежного каменного домика у подножия горы и пожелал ей удачи, хотя сам не знал, искренне ли. Много отчаявшихся женщин со всей страны привел сюда этот старик — матери, дочери, сестры, — но сам ни разу не переступил порог ведьминого дома. Лучше не нарушать ход вещей. Только женщинам хватает духа испытывать судьбу.

Как у всех построек во французском стиле, которые стояли вдоль грунтовой дороги, фасад дома украшали колонны, словно атланты, держащие на своих плечах всю тяжесть мира. Дикий плющ обвивал их снизу доверху, точно руки, крепко вцепившиеся в каждую заблудшую душу, что отважится переступить порог. Снаружи дом так и приглашал войти, но свет будто совсем не проникал внутрь, как ни старался.

Лан задрожала; ей стало не по себе впервые за все время пути. Долгие месяцы она мечтала оказаться здесь, а теперь, у самого крыльца, испугалась. Во что она превратится, если осуществит задуманное? Что останется от ее души? Пока она раздумывала, правильно ли поступает, ветхая деревянная дверь со скрипом отворилась, из-за нее пахнуло скверной, и Лан потянуло в дом. Из полумрака появилось лицо хозяйки; колдунья толкнула дверь, распахнув ее настежь, и жестом поманила гостью. Лан представляла себе ведьму иначе — не такой миниатюрной; было в ней что-то необычное, но что? Лицо угловатое, не типично вьетнамское, его красоту подчеркивали непослушные темные волосы, разметавшиеся в разные стороны. Лан не могла понять, сколько ведьме лет, и как ни пыталась угадать, глаза будто постоянно обманывали ее.

— Ты опоздала. — В голосе ведьмы сквозило раздражение, но не оно, а злорадный взгляд особенно встревожил гостью. Лан не могла понять, что этот взгляд говорит ей, но почувствовала чужую жадность и заволновалась сильнее. — Заходи же, не выпускай тепло! — Лан не спросила, откуда ведьма узнала, что она идет. Не хотела задавать лишних вопросов, только те, какие позволено задать, иначе духи и призраки отправятся за ней домой, а этого она боялась. Она и так играла с огнем, осмелившись прийти сюда.

Лан, робея, зашла в дом и проследовала за хозяйкой в дальнюю комнату. Поморщилась, вдохнув висевший там едкий воздух. В углу она заметила мужчину, его лицо скрывали тени и козырек головного убора. Сколько ему лет, она тоже не поняла. Он перетирал желеобразную субстанцию в ступке. Позади него громоздились горы склянок с подозрительными жидкостями и сушеными травами, балансировали в отчаянной попытке подстроиться одна под другую, только бы не упасть. Мужчина встретился глазами с Лан, когда она поравнялась с ним. Вены у него на руке так распухли, что вот-вот бы выдали его возраст. Она сглотнула желчь, внутри снова поднималось сожаление.

— Змеиное сердце. — Ведьма будто бы ответила на мысли Лан. — Для мужской силы. Чтобы зачать больше сыновей.

Хозяйка спешно провела Лан мимо незнакомца в дальнюю комнату без окон и жестом пригласила сесть на подушки на полу. Сама же устроилась напротив, по другую сторону круглого деревянного стола, согрела воды и выставила на стол чашечки. Хлипкий столик — вот и все, что отделяло Лан от разверзнутых врат ада, и она молила Будду, только бы столик выдержал.

— Зачем ты пришла? — спросила ведьма, насыпала чайные листья в чашку и сбрызнула их горячей водой, чтобы сначала раскрылся аромат.

— Из-за невестки, — заговорила Лан. — Она не выполнила свой долг. Ушла от моего старшего сына, ее мужа, к другому. Он камбоджиец, представьте себе! Она говорит, у них любовь! Дура! — Лан неодобрительно поцокала языком.

— Ты хочешь мести?

— Не совсем… — Лан осеклась, не в силах произнести свое желание вслух. — Я не желаю ей смерти…

— Есть вещи пострашнее смерти.

— Какие же? — нервно спросила гостья.

— Несчастье, например, убивает медленно, — ответила ведьма. Она закрыла глаза и позволила потокам заполнить тело и показать ей, что было, что есть и что еще только будет. — Твоя невестка беременна.

— Я так и знала! Потаскуха! Ясно, чего она так быстро ушла, — процедила сквозь зубы Лан. Вдруг волнение схлынуло, и осталось только жгучее желание видеть брызги крови Оань по всей земле. Она посмотрела на собственные руки, увидела, на что способна, и страх отступил. — Я хочу наслать на нее проклятье, тетушка. И на ее ублюдка.

— У нее будет мальчик, — не открывая глаз, сказала ведьма. — Она носит под сердцем сына.

— Это должен быть мой внук! — взвизгнула Лан. — Эта девка не заслуживает и любовь, и сына! Вьетнамкам позволено иметь что-то одно!

— Так чего же ты хочешь? — лукаво спросила ведьма с ядом в голосе. — Ты не поверишь, но читать мысли я не умею.

— Я проклинаю Оань Зыонг на одиночество в загробной жизни. Пусть после смерти она не сможет навещать своих детей. Я проклинаю всех детей ее детей и детей их детей! Пусть они никогда не знают любви, пусть их браки будут несчастны. Тогда их мужья не пригласят Оань на алтарь предков, — не колеблясь, ответила Лан. — Пусть ни она, ни другие женщины ее рода никогда не вернутся домой.

Ведьма открыла глаза и пристально поглядела на Лан, а та погрузилась в свои злые намерения. Плющ на фасаде дома крепче стиснул колонны. Хозяйка и гостья понимали, какое это страшное проклятье и что оно означает: дочери не могут приглашать своих предков в дом без разрешения мужей. Если тебе достался скверный муж, значит, путь на алтарь твоим предкам навсегда заказан.

— Проклинаю Оань Зыонг рожать одних дочерей, — ровным голосом сказала ведьма. — Ее дочери вырастут, и у них родятся свои дети, но только девочки. Пусть каждая несет бремя материнских грехов, и ни одна не избежит своей участи.

— Спасибо, тетушка! — шепнула перепуганная, но нашедшая утешение Лан. Она почувствовала себя могущественнее самого Будды. Ее пугала собственная мстительность, но пути назад не было. — Что будет с сыном у нее во чреве?

— Говорю же, есть вещи пострашнее смерти.

Несколько месяцев спустя у Оань Зыонг случился выкидыш. Она оплакивала утрату возможного будущего, особенно когда узнала, что носила сына. Горе поглотило ее, но желание стать матерью оказалось сильнее, и влюбленные попробовали завести детей снова. Во второй раз ей удалось выносить ребенка. Вложив младенца в руки Оань, повитуха жалостливо поглядела на нее:

— У тебя красавица-дочь. У нее твои глаза.

Оань попыталась скрыть досаду. Нет, не сын… Но стоило ей взглянуть в глаза дочери, как ее охватило новое чувство. На руках молодая мать держала свою маленькую копию. Удивительно! Она глядела в крохотное личико и понимала, какие возможности и какие тяготы ждут девочку в жизни. Десять пальчиков на руках, десять на ногах, хохолок черных волос. А какие глаза! Искренние, неугомонные — девочка с такими глазами пойдет за любовью куда придется, пусть даже и босиком. Однако муж Оань разочарования не скрывал. Он застыл как вкопанный и не сразу решился взять дочь на руки. Оань стала его утешать. Пообещала, что обязательно подарит ему сына, не успокоится, пока не родит ему наследника.

Повитуха подслушивала их разговор, стоя к ним спиной; она знала, что у Оань никогда не будет сына. Но тогда ей не хватило духу сказать об этом новоиспеченной матери. Повитуха видела такое не раз. Сначала выкидыш, потом выясняется, что мать носила мальчика, следом она рожает дочь — без ведьмы тут не обошлось. Никакой шаман, монах или странствующий священник с Филиппин не в силах снять порчу, насланную на Оань и ее род. Ей остается только готовиться к тому горю, которое несут с собой дочери, потому что после смерти она рискует не вернуться домой.

Для вьетнамки дочери не проклятье. Проклятьем они становятся из-за того, как с ними обращаются.

Тридцать лет назад Маи Нгуен узнала о том, что в ослепительно-белом особняке, отделанном мрамором, за шоссе Кухайо на гавайском острове Кауаи живет одна необычная миниатюрная вьетнамка. Узнала от подруги, а ее подруга, миссис Дао, — от Виви Фам, главной сплетницы Маленького Сайгона, на одной из ее легендарных караоке-вечеринок. Виви услышала об этой вьетнамке, конечно, от Энни Лау, а та — от тетки лучшей подруги ее матери.

Остров Кауаи хранил секрет, известный только матриархам вьетнамских семей. Небылицы о хозяйке белого особняка облетели материк быстрее, чем анонсы грандиозных распродаж или слухи о том, чьим детям удалось поступить в вуз своей мечты в первую волну. В небольшой, но пестрой азиатской диаспоре Западного побережья от Сиэтла до самого округа Ориндж котировалась только одна валюта — сплетни, если не считать золотых слитков, нефрита в окантовке из золота в четырнадцать карат и других ювелирных украшений, которые можно быстро зашить в подклад одежды, начнись вдруг война.

Все называли загадочную женщину с Гавайев тетушкой Хюа. Более полувека местные перешептывались о ней у нее же за спиной — мало ли что она может сказать им в лицо? Неужто она умеет предвидеть смерть? И несчастья? И банкротство тоже? С тех пор как в семидесятых тетушка Хюа поселилась на Кауаи, она то и дело огорошивала всех подряд непрошеными замечаниями, повергая людей в страшную панику. Как-то раз в Чайна-тауне она зашла в бистро «У Бьена» и сказала хозяину, Бьену, что скоро ему сделают операцию на сердце. И ведь сделали! Правда, он до сих пор думает, что шумы в сердце появились у него как раз после ее предсказания. Спорить с ней он не стал. Лучше не связываться с ясновидящими.

Правда, бизнесмены, что мерили шагами офисы в самых высоких небоскребах Гонконга и хотели побеседовать с ней прежде, чем примут окончательное решение по какому-нибудь вопросу, стареющие брокеры недвижимости, что каждый год прилетали к ней из Южной Африки, и молодая интернет-знаменитость, путешественница, готовая отправиться по святым местам, знали тетушку Хюа под другим именем.

Линь Хюа, легендарная вьетнамская прорицательница.

От нетерпения Маи Нгуен теребила браслет из темного нефрита на левом запястье, прохладные бусины успокаивали. Мать научила ее отличать настоящий нефрит от поддельного по температуре: настоящий, соприкасаясь с кожей, остается холодным.

В белоснежной, под стать фасаду, приемной Маи Нгуен было не по себе, как в психбольнице. Она отвлеклась на молоденькую администраторшу, тоже одетую во все белое, которая пилила акриловые ногти, придавая им форму гробика. Маи почувствовала укол зависти: администраторша была юна и хороша собой, а некогда толстая, как канат, иссиня-черная коса Маи давно поредела и поседела. Маи Нгуен пригладила выбившиеся серебристые пряди, поерзала, скрестила ноги, сковырнув с пяток лоферы, чтобы липкие стопы немножко подышали — надо же передохнуть от палящего гавайского солнца!

Как только часы пробили десять, все в приемной поглядели на администраторшу в надежде услышать свое имя. Но она пригласила Маи Нгуен. Маи с самодовольным видом обулась и встала. Потом стиснула поддельную сумку от «Луи Вюиттон» и две цветные папки, которые до того держала на коленях, и направилась в дальнее помещение без окон.

Поднялся гул недовольных голосов с акцентами из разных уголков земли. Осунувшиеся лица посетителей были усталыми после длительного перелета и лоснились жиром после завтрака в местном ресторанчике быстрого питания.

— Сколько можно ждать?

— К папе римскому на аудиенцию попасть и то проще!

— Kondo wa itsu Auntie San ni aemasuka?[1]

— Мне всего на пять минут! Я просто спросить! Я доплачу!

— ¡Llevo aquí desde las cinco de la mañana![2]

Маи Нгуен прошла мимо, не скрывая ухмылки. Дилетанты! Все самые влиятельные люди знают: прорицательница открывает запись раз в год, во второй день Нового года по лунному календарю. Маи Нгуен записывается на один и тот же день и час с тех пор, как впервые посетила провидицу десять с лишним лет назад. Она решилась слетать к гадалке после того, как ее сестры и мать перестали общаться между собой. Первое время Маи справлялась с одиночеством, но потом ее покинули и три дочери, разъехались по миру вопреки ее стараниям удержать их возле себя. Чем крепче цеплялась она, тем сильнее отдалялись они.

Маи Нгуен не могла не завидовать, наблюдая, как дочери прокладывают себе дорогу в жизни. Собственного пути она так и не нашла, зато всегда знала, чего от нее ждут: быть хорошей дочерью и матерью. Но призраки веселых вьетнамских сплетниц начали возникать перед ней всякий раз, когда она проходила мимо кухни, и тогда что-то назойливо заныло внутри, и ее охватило лихорадочное желание поговорить с какой-нибудь другой женщиной, просто поболтать о чем угодно. Тогда она и отправилась на прием к тетушке Хюа, приняв это решение под влиянием гремучей смеси из одиночества и любопытства — вдруг слухи о провидице правда? С тех пор как Маи Нгуен побывала у гадалки впервые, она неизменно повторяла свое паломничество на Кауаи каждый год.

— Тяо, ко[3], — сказала Маи, войдя в белую комнату и поскорее закрыв за собой дверь; в присутствии тетушки Хюа от ее самодовольства не осталось и следа. Пусть они и встречались раз в год вот уже более десяти лет, подругами они не были. Маи Нгуен даже не могла понять, помнит ли ее провидица. Десятилетиями день за днем она видела столько лиц, что все они наверняка давно слились в одно пятно. Море безутешных людей в поисках решений и ответов, которые не найти в этом мире.

Тетушка Хюа молча кивнула из-за большого мраморного стола, в свете флуоресцентной лампы были видны трещинки на плотном слое ее макияжа. Она густо напудрила лицо, как девушки на старых гонконгских рекламных плакатах косметики. Можно было подумать, она нарочно так плохо накрасилась — хочет обхитрить всякого, кто посмотрит на нее, и скрыть настоящий возраст.

В знак того, что провидица узнала в Маи свою постоянную клиентку, она достала коробку салфеток. Затем жестом пригласила Маи сесть за стол напротив себя и взяла обычную колоду из пятидесяти двух игральных карт. Карты четырех мастей — эти до смешного заурядные предметы — помогали тетушке Хюа толковать послания вселенной. Изящной рукой она разложила их веером лицом вверх. Специально разыгрывает спектакль, чтобы клиент расслабился. Как будто клиент рассчитывает увидеть у нее какой-нибудь предмет вроде хрустального шара, карт таро или стеблей тысячелистника для гадания по И-цзину. Не глядя на карты, прорицательница по-вьетнамски обратилась к Маи Нгуен из города Гарден-Гров, округ Ориндж, женщине шестидесяти пяти лет, старшей из трех сестер и матери трех дочерей:

— Ты плохо спишь последнее время. Морщины стали глубже, волосы быстро седеют. В твоем возрасте нужно больше спать. Наслаждайся временем, которое тебе отведено. Попробуй регулярно медитировать.

— Чой ой[4], как тут уснешь, тетушка? Демоны каждую ночь стучатся в мою дверь, — по-вьетнамски ответила Маи Нгуен. Она почувствовала, как ее тело готовится выплеснуть все свои тревоги. Она заплатила за сеанс и получит ответы на вопросы, даже если придется выжимать их по капле из каждой поры провидицы, собственными руками взять за грудки ангелов и загнать в угол черта.

— Ты по-прежнему не разговариваешь с сестрами и матерью. Прошло уже больше десяти лет. — Ясновидящая вскинула одну бровь. Она выглядела разочарованной: очередная клиентка пренебрегает ее советами. Уж до чего люди упрямые! А вьетнамки упрямее всех.

Маи Нгуен усмехнулась:

— Пусть сначала попросят прощения.

Провидица поцокала языком, качая головой:

— Будь осторожна, ти[5]. В этом году ты можешь потерять все. Что толку просить прощения, когда все кончено?

Маи Нгуен не придала ее пустым угрозам никакого значения.

— Мои три дочери — вот оно, проклятье. Мне хватает мороки с ними.

— Мы все прокляты, ти, с тех самых пор, как нас вынудили покинуть родину. — Тетушка Хюа бесцельно перевернула пару карт. — Почему бы тебе не открыться навстречу любви? Есть мужчина, готовый войти в твою жизнь в качестве партнера. Хороший мужчина. Ты можешь встретить любовь, если позволишь ей с тобой случиться.

Маи Нгуен смутилась, не понимая ни слова. Кто должен открыться любви? Она? Когда до нее дошло, что сказала тетушка Хюа, она от души расхохоталась и отмахнулась от предсказания, как от надоедливой мухи.

— Если он хороший, значит, бедный. По-вашему, у меня есть время на любовь? Я слишком старая для этого. И потом, один бывший муж у меня уже есть, и он по уши в долгах. Мне ни к чему новая головная боль. И без того страданий в жизни хватает.

Тетушка Хюа открыла было рот, чтобы возразить, но не стала. Ее лицо не выражало ничего.

Тогда Маи Нгуен взяла в руки две папки, которые принесла с собой, и пододвинула нижнюю к прорицательнице. Та открыла папку, и на стол выпали три фотографии девушек. К каждому снимку степлером была приколота фотография мужчины. Портреты девушек были четкие, а фото мужчин больше походили на зернистые снимки экрана, когда открываешь профиль человека в соцсетях, фотографируешь его на планшет, а потом печатаешь.

Типичная азиатская мать: с техникой не дружит, зато следит за ухажерами дочерей в соцсетях.

— Моя личная жизнь кончилась, так и не начавшись. Лучше расскажите, повезет ли в любви моим дочерям.

Тетушка Хюа взяла в руки первую фотографию. Красивая американка вьетнамского происхождения лет тридцати пяти; в глазах пустота, какой прорицательница не видела даже у одиноких путешественников — частых гостей на Гавайских островах. Сразу видно: девушка родилась с печальными глазами.

— Твоя старшая.

— Да. Присцилла.

— Работает с компьютерами. В этой жизни она преуспела, то же ждет ее и в следующей, — проговорила тетушкаХюа. Она почувствовала, как Присцилла печатает на клавиатуре, пишет код поздно ночью. Еще почувствовала у Присциллы преждевременное развитие артрита годам к пятидесяти, но говорить об этом не стала. Она ясновидящая, а не самоубийца.

— Присцилла заработала свой первый миллион в двадцать пять, — с гордостью сообщила Маи Нгуен и добавила погромче, чтобы прорицательница расслышала каждое слово: — Миллион долларов, тетушка!

Она не переставала хвастаться своими дочерями, сколько бы страданий они ни причинили ей за всю жизнь. Такая уж у нее природа: хищник выслеживает добычу в лесу, а она хвастается.

— Присцилла купила дом в Сиэтле по соседству с Маккензи Скотт, это бывшая жена Джеффа Безоса. Знаете, кто это? Лысый такой! Я оплатила ее учебу наличными — всю сумму, представляете? Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе! Уортонская школа бизнеса! Она окончила университет без долгов благодаря мне, и…

Маи Нгуен все щебетала о том, какое безупречное резюме у ее старшей дочери, а провидица, пропуская ее слова мимо ушей, вглядывалась в фотографию, искренне жалея девушку с пустым взглядом. Присцилла Нгуен не знает себя. Тетушка Хюа повидала много хвастливых матерей, но что бы она им ни говорила, клиентки ни в какую не усваивают уроки. Прорицательница закрыла глаза, позволяя духам занять ее тело, точно сосуд. Голос Маи Нгуен вскоре превратился в отдаленный гул, а тетушка вмиг перенеслась в воспоминание. Она увидела молодую Маи Нгуен, судя по всему, беременную третьим ребенком. Три вьетнамские семьи теснятся в убогоньком домишке, как сельди в бочке, в каждой комнате детей столько, что не протолкнуться. В двух других женщинах провидица распознала младших сестер Маи Нгуен, они тоже растили дочерей. В окне второго этажа виднеется пышный куст кумквата, а рядом — усыпанное плодами апельсиновое дерево. Ветви гнутся под тяжестью спелых плодов. Снаружи идиллия, а внутри — полная противоположность американской мечты.

— Не вздумайте выходить замуж за вьетнамцев! — завопила Маи, швырнув пустую стеклянную бутылку в мужа, а потом повернулась к дочерям, которые съежились от страха, не зная, кого из родителей стоит бояться больше. Одной из плачущих девочек была Присцилла. — Выходите за французов. Пусть ваши дети будут наполовину азиатами, вырастут красивыми. А за такого, как ваш отец, не выходите!

Она схватила обеих девочек за руки и притянула к себе, обжигая их личики предостережением:

— Никогда, слышите? Никогда не выходите за бедняков!

Провидицу мгновенно перенесло в настоящее, воспоминание о беременной Маи и двух ее дочерях осталось в прошлом. Пелена в глазах рассеялась, и голос Маи Нгуен прорвался сквозь туман. Она все еще хвасталась детьми:

— …Тхюи, моя средняя, дерматолог самого Джона Чо! Работает на Беверли Хиллз! Вы же знаете, кто такой Джон Чо, тетушка? Интересно, какой у него годовой доход? А моя младшенькая, Тхао, магистр бизнес-администрирования, окончила Гарвард и даже успела запустить собственную линию одежды во Вьетнаме! Правда, я за нее беспокоюсь — уж очень часто она ходит на вечеринки в Сайгоне…

Провидица жестом руки попросила Маи Нгуен замолчать, голову вдруг пронзила острая боль. У нее всегда начинается мигрень, стоит ей перенестись в чьи-нибудь воспоминания, особенно в такие, которые напоминают о многолетних тяготах диаспоры. Пусть за свою жизнь она видела воспоминания гораздо тяжелее, чем у Маи Нгуен, ее положения это не облегчило, потому что ненадолго она стала своей клиенткой, а клиентка — ею. Обе вьетнамки по-прежнему терпели лишения и, пережив одну войну, теперь сражались на другой. Правда, может быть, голова у нее разболелась из-за визгливого голоса Маи Нгуен. Прорицательница легонько потерла левый висок и заговорила:

— Мужчина твоей старшей дочери, — она взглянула на фотографию рыжего конопатого парня, прикрепленную снизу к портрету Присциллы, и покачала головой, — плохой человек, плохая любовь. Ему неважно, что у нее в глазах, он любит только их разрез. Он желает исключительно азиаток. Твоя дочь живет в печали, она принимает решения из своей печали. Как ты в молодости.

Не дав Маи Нгуен возразить, прорицательница взяла фотографии Тхюи, средней дочери, и ее парня вьетнамско-американского происхождения:

— Он любит ее. Может быть, слишком сильно. Не знаю, отвечает ли она ему взаимностью. Из трех твоих дочерей она самая ответственная, но у нее в жизни нет радости. В этом году она попытается найти радость.

Потом прорицательница взяла в руки фотографию третьей дочери, Тхао. К ней прилагался снимок парня, чье тело было сплошь покрыто татуировками. На фото они веселились на вечеринке где-то в Сайгоне.

— Он пустышка. Всегда будет уходить до рассвета. Несерьезный. Она тоже не воспринимает жизнь всерьез, но мечтает остепениться. Вскоре в ее жизни появится мужчина, и благодаря ему она захочет, чтобы все было серьезно. Помни, ти, младшая дочь у тебя самая эгоистичная из всех, очень скрытная. Ее окружают тайны. Но она станет самой богатой из трех.

Маи Нгуен прослезилась.

— По-вашему, все мои дочери несчастны? — прошептала она, боясь услышать ответ.

— Да, ти, — твердо сказала провидица. — У всех в твоей семье грустные глаза. У дочерей, у сестер и у матери. Особенно у матери. Вы слишком долго ругались. Из-за всего подряд: из-за дома и денег, из-за того, кто чего достоин, кто кому что должен, что делать можно, а чего нельзя.

— Я не знаю, как им помочь. И никогда не знала.

— Потому что ты самая несчастная из всех.

Маи Нгуен стянула лоферы и погрузила стопы в бархатистый ворс ковра в надежде на то, что разверзнется черная дыра и поглотит ее навсегда. На нее вдруг навалилась усталость. Усталость и чувство вины. Она плохая мать? Она задумалась о первом муже: это был брак по расчету между двумя иммигрантами, которые не говорили по-английски.

Замужество было для Маи вопросом выживания. Любовь и романтика доставались только привилегированным людям.

— Мои дочери ведь не выйдут замуж за этих мужчин? Не выйдут, тетушка? — Это заговорил материнский инстинкт Маи Нгуен. Даже если все на свете решат, что она плохая мать, она не перестанет заботиться о дочерях. Не позволит им повторить ее судьбу. С плохими мужьями их глаза навсегда останутся печальными. Она постучала пальцем по фотографии средней дочери и ее парня Энди. — Он зарабатывает шестьдесят тысяч в год! Всего шестьдесят! По-вашему, Джон Чо столько зарабатывает? Зачем он учился в Стенфорде, если в итоге помогает детям бесплатно?! Как он собирается платить налог на недвижимость в Калифорнии с такой зарплатой?

Провидица тяжело вздохнула — Маи Нгуен опять паникует, десятый год подряд одно и то же. Клиентка все не унималась: кавалеры дочерей угрожают уничтожить ее империю, как один щелчок по кости домино грозит неизбежно опрокинуть следующую кость, а за ней и все остальные. Маи зудела, что скоро на пенсию, что она справляется с менопаузой не ропща, как и подобает женщинам из южного Вьетнама, что она не собирается переписывать завещание, раз ее дочери не умеют выбирать себе партнеров, по отношению к которым она ласково употребляла слово тё, что по-вьетнамски значит «собаки». Она называла их собаками.

— Ти, по-моему, этот мужчина не так плох, как тебе кажется, — вклинилась было провидица.

— Да вы только посмотрите, кого выбрала Присцилла! — зашипела в ответ Маи Нгуен и вцепилась в коробку салфеток, стоявшую на столе. — Он белый! Вы же знаете, какие они! Ну сколько на свете азиаток? Он будет увиваться за каждой, ни одной не пропустит! А про Тхао я даже говорить не хочу! Она, поди, в Сайгоне спит со всеми подряд. С белыми, черными, британцами, корейцами, австралийцами, немцами — кто ее знает, с кем она проводит время? Говорит всегда только об экспатах да о делах. У нее не постель, а филиал ООН!

Прорицательница терпеливо выжидала, пока Маи Нгуен сделает паузу для вдоха. Наконец она выговорилась, в материнских глазах отразились тревога и страх, и тогда тетушка Хюа спросила:

— Что ты хочешь узнать на самом деле, ти?

Маи Нгуен шмыгнула носом и промокнула глаза.

— Только одно. Если завтра я умру, как будут жить мои дочери? Полюбят ли их такими, какие они есть? Будут ли у них дети? Хватит ли им денег? Смогу ли я обрести покой после смерти, потому что они обретут покой при жизни? Смогу ли взойти на алтарь предков, потому что они удачно вышли замуж?

Провидица смягчилась, протянула руку и взяла изящную ладонь Маи Нгуен в свою.

— Дай жизни идти своим чередом.

— Что это значит? Расслабиться, что ли? И пусть себе выходят за этих скользких жаб?! — Голос Маи Нгуен скакнул на октаву выше, как у ребенка, который выпрашивает сладкое до обеда.

Провидица снова закрыла глаза, позволяя потокам свободно течь сквозь нее. Она забормотала заговоры; она вот-вот увидит, вот-вот примет, вот-вот почувствует. И она увидела. Жизни женщин, о которых говорила Маи, развернулись у нее перед глазами: вот будущий год, вот все последующие. Каждую ниточку, что связывала остальные, переплетая их истории между собой, каждое разочарование, горе, будущих мужей, будущих детей. Она увидела все, и даже будущее Маи Нгуен. Когда она открыла глаза, на губах играла едва уловимая ухмылка.

— Говорю же, ти, в этом году будь осторожна, иначе потеряешь все. В этом году вас ждут одна беременность, одни похороны и одна свадьба. Полный оборот вокруг солнца к следующему лунному году. Но ты должна наладить отношения со всеми членами семьи, ти. Без исключения. В первую очередь с дочерями.

Маи Нгуен чуть не лишилась чувств прямо на месте, но провидица вскочила, подбежала и придержала ее — и проделала все это на удивление живо для своих неясно насколько преклонных лет.

— Чой ой, значит, одна из них выйдет замуж? А другая забеременеет? А умру, похоже, я. От разрыва сердца, когда увижу, как сбудутся первые два предсказания? — прошептала Маи Нгуен, мысли у нее в голове обгоняли одна другую.

Провидица похлопала клиентку по спине, одарив ее мягкой участливой улыбкой.

— По-моему, пришло время поговорить с сестрами и матерью. Со всеми сестрами.

Маи Нгуен мгновенно побелела, как смерть, а ее душа ушла примерно туда, где стояли ее лоферы. Она разинула рот пошире и заревела, принимая из рук ясновидящей салфетку. Не переставая реветь, сверилась с часами — сколько времени у нее осталось? Тетушка Хюа даже не стала заглядывать во вторую папку, которую приготовила Маи, и сразу сказала, что в июне лучше всего инвестировать в золото и в две китайские компании, производителей самоуправляемых автомобилей — конкурентов «Теслы».

— Спасибо вам, тетушка Хюа, — еще громче запричитала Маи по-вьетнамски.

Со слезами на глазах она расцеловала прорицательницу на прощание, а та шепнула ей последнее предсказание:

— У тебя родится внук.

Она стиснула ладонь клиентки, мол, верь мне. Глаза у Маи Нгуен округлились. Тетушке Хюа не пришлось ничего объяснять. Маи всю жизнь ждала, что сбудется именно это пророчество — невозможное для бабки, матери, ее самой и ее сестер. Такие пророчества снимают родовые проклятия, нередко преследующие целые поколения вьетнамок до самой смерти и в следующей жизни. Рождение сына во вьетнамской семье — большая удача и знак того, что духам предков будет позволено вернуться домой.

Духи предков Маи Нгуен покинули свой дом почти сто лет назад. Ее воспоминания о доме меркли год за годом.

Она промокнула глаза салфеткой, сунула обе папки в поддельную сумку «Луи Вюиттон» и снова поблагодарила провидицу. Выходя из кабинета без окон, она еще не знала, что видит тетушку Хюа и приезжает на остров Кауаи в последний раз.

Маи Нгуен отправилась домой. В аэропорту, ожидая посадки, она погрузилась в свои мысли, думала обо всем, что тетушка Хюа сказала ей по поводу примирения. Теребила свой нефритовый браслет. Потом взяла в руки телефон, выбирая, кому позвонить первым делом: средней или младшей? Лучше средней, той, о которой все забыли, которая всегда всех мирила. А звонить той, другой, страшно. Чем хороши средние дети? На них всегда можно положиться. И Маи набрала номер Минь. В девичестве Минь Зыонг. Теперь же она стала Минь Фам из Гарден-Гров, округ Ориндж, Калифорния; ей шестьдесят три, она средняя из трех сестер Зыонг, и у нее одна дочь. Минь ответила на звонок сразу же. Вот что значит — на нее можно положиться. Именно таким и должен быть командир подразделения.

Она услышала голос сестры впервые за десять лет.

Присцилла Нгуен всегда доверяла цифрам, только они никогда не врут. В поисках собственного пути в жизни ее мать обращалась к алтарю предков, к ясновидящим и старым вьетнамским преданиям, а Присцилла — к непреложным истинам, например, ее успокаивало знание о том, что число пи бесконечно, а три точки составляют набор данных.

Присцилла равнодушно смотрела из окна углового кабинета на Саут-Лейк Юнион, когда пиликнуло оповещение на телефоне. На сегодня у них с Марком забронирован столик в тайском ресторане в центре города. Она ненавидит ездить в центр — через мост, на другой берег озера Вашингтон, но Марк очень любит тот район, потому что «ты же знаешь, там лучшая азиатская кухня во всем Сиэтле». Присцилла выдавливала из себя улыбку всякий раз, когда он произносил эти слова. Ту же обезоруживающую улыбку, какой одаривала венчурных капиталистов на заседаниях советов директоров, куда ходила целый год в поисках финансирования для своего стартапа. Это была нейтральная улыбка. Осторожная.

В дверь постучали, вошла ее помощница Грейс.

— Прис, есть минутка?

— Да! Что случилось? — Присцилла все так же смотрела в окно. Яхты скользили по воде. Интересно, куда они направляются?

— Два вопроса. Первый: сегодня заступает практикантка в отдел ИИ, Лили Лыонг, из Университета Вашингтона. Вы с ней не родственники? Что-то такое говорилось на одном из этапов собеседования.

Присцилла с любопытством поглядела на помощницу.

— Вроде того. Мы с ней дальние родственницы, двоюродные сестры по маме, кажется. Ситуация неловкая, конечно. Проследи, пожалуйста, чтобы у нее было все, что нужно. А какой второй вопрос?

— Не стреляй в гонца. Звонила твоя мама, оставила десять сообщений.

— Моя… мама? — безучастно переспросила Присцилла, как будто не поверила своим ушам, развернулась на стуле и посмотрела на Грейс в упор.

Помощница кивнула:

— Это, конечно, не мое дело, но когда вы с ней общались в последний раз? Мне показалось, она сама не своя.

Присцилла открыла рот, но тут же закрыла его, потому что поняла: она не помнит. Числа, даты, события, расписания у нее в голове сменяли друг друга, как ячейки на перекидном табло.

— Может, год назад, — пробормотала она тихонько, чтобы Грейс не услышала. Ее обуревали стыд, потрясение и облегчение. — Что за сообщения?

Грейс помедлила, а потом, волнуясь, зачитала текст, записанный на нескольких стикерах. Одно сообщение было хуже другого:

— Несколько раз спросила, жива ли ты вообще. Назвала тебя неблагодарной дочерью, потому что ты до сих пор ей не перезвонила. Потом оставила еще одно сообщение с просьбой перестать носить вьетнамки, потому что от них развивается рак. Перезвонила и потребовала не рвать с Марком, иначе ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь… Есть еще, я могу прочитать и их тоже… — Она осеклась, помахав стопкой стикеров, как белым флагом. Только бы не попасть между молотом и наковальней.

От последнего сообщения у Присциллы все тело закололо иголками. Она вспомнила, почему не разговаривала с матерью почти год. Ей до смерти надоело выслушивать, почему Марк ей не пара; хотелось даже поскорее выйти за него, и вот тогда-то мать поймет, что не права! Присцилла вздохнула и опять поглядела на воду, представляя, как нежится на пляже где-нибудь на Бали. Они с матерью постоянно ссорятся. Ни разу она не сказала Присцилле, что гордится ею или что любит.

— Ты объяснила ей, что все утро у меня были совещания? — спросила Присцилла механическим, как у робота, голосом. Инстинкты старшей дочери из азиатской семьи одержали над ней верх, хотя всю свою жизнь она подавляла их.

— Она потребовала доказательств, поэтому я отправила ей скриншот твоего календаря, но она стала звонить в перерывах. — Грейс помедлила. — Тон у нее был серьезный. Как будто у нее ЧП.

— Вечно у нее какое-нибудь ЧП, — буркнула Присцилла, а хотелось орать в подушку.

Ее передернуло от детских воспоминаний: мать частенько ругалась с продавцами в продуктовом магазине, потому что они отказывались принимать ее купоны с истекшим сроком годности, и просила Присциллу объяснить им по-английски, что они обязаны принять купоны, потому что у нее ЧП!

Когда они виделись в последний раз дома у матери в округе Ориндж, между ними произошла настоящая словесная пикировка. Кухонный остров единственной линией обороны разделял двух упрямиц с одинаковыми глазами и густыми волосами. Мать яростно кромсала фрукты, а Присцилла мерила комнату шагами, то и дело прихлебывая из третьего по счету бокала красного вина. Из старенького телевизора с антенной, обмотанной фольгой, фоном ревела китайская мыльная опера на исторический сюжет.

Ругались, как обычно, из-за Марка. Присцилла с тремя ступенями высшего образования против матери, еле-еле окончившей школу. Дочь пыталась отвечать по-вьетнамски, который знала на уровне третьего класса, и как будто опять стала маленькой девочкой.

— Почему ты до сих пор живешь с этим белым? — орала мать. — Сама понимаешь, он тебе не пара!

— Ты совсем не знаешь Марка! Не знаешь, что он за человек! Ты всю жизнь указываешь, с кем мне быть. С вьетнамцами встречаться нельзя, с белыми нельзя, с черными — опять нельзя! Тот слишком бедный, этот слишком старый! Да тебя послушать — мне вообще никто не пара! При этом ты ждешь — ждешь! — что я выйду замуж и рожу детей! — голосила в ответ Присцилла. — Марк хороший человек. Мы поддерживаем друг друга. Он понимает, чем я зарабатываю на жизнь, я понимаю, чем занимается он. Мы любим друг друга!

— Глупости! В браке не бывает любви! — отрезала мать. — Наша семья проклята! Глупая дочь — мое проклятие!

— Я не ты, ме[6]. Какое счастье, что я — не ты! — Из Присциллы лезли гадкие слова, и она не могла их удержать. Глотнула еще вина, капли побежали по подбородку, ну вылитая злодейка. Зубы наверняка окрасились, вино ударило в голову, и ею овладело неудержимое желание посильнее задеть мать. — То, что в матери мне досталась ты, — вот настоящее проклятье!

Что-то грохнуло и покатилось. Мать уронила тарелку с фруктами, но лицо не выдало ее чувств. Она не бросилась поднимать фрукты. Присцилла ждала, что мать что-нибудь скажет или сделает. Но та молча повернулась к плите и помешала свинину на сковородке, и стало ясно: мать ни за что не будет извиняться. Присцилла с силой опустила бокал на остров и случайно разбила его, красное вино расплескалось по черным и белым плиткам на полу. Она машинально сделала шаг навстречу, хотела, как всегда, попросить прощения первой. Вдруг что-то страшно хрустнуло, и ногу пронзила острая боль. Она посмотрела вниз. Осколки. Присцилла оглядела кухню. Пятна от фруктов, ее кровь и вино перемешались, где что — не отличить. Как речная вода в устье смешивается с морской. Но они с матерью — не река и не море, им никогда не сойтись.

На экране главные герои китайского сериала целовались под дождем, играл гучжэн; мать так и стояла к ней спиной. Место пореза онемело, сердце тоже. Присцилла проглотила извинения.

Она выбежала из дома, чувствуя, как подступает паника. Расхаживая туда-сюда по дорожке возле дома, она достала телефон и позвонила Марку, он ответил сразу же. В груди стало тесно, и она почувствовала облегчение. Марк — ее опора. Если бы мать только знала, каким он бывает в такие моменты! То и дело всхлипывая в трубку, Присцилла рассказала ему, что произошло. Как хорошо снова заговорить по-английски! Какая в этом свобода! Присцилла почувствовала себя собой, а не материнской проекцией. Она — Присцилла Нгуен, старшая дочь, выпускница Уортонской школы бизнеса Калифорнийского университета, генеральный директор собственной компании. Марк не перебивал, не велел успокоиться, не давал плохих советов и не учил жизни. Он молча купил ей билет на ближайший рейс до Сиэтла. Для него она была Присциллой Нгуен, женщиной, вынужденной прятаться за разными масками в зависимости от того, с кем она говорит, и он любил ее, хоть и успел повидать все ее маски.

Это было год назад.

— Присцилла? — вкрадчиво окликнула ее Грейс, вернув в реальность. — Передать что-нибудь твоей маме?

Присцилла вздохнула. Ей не хотелось ничего знать об очередном ЧП. Она ужасно устала ругаться. Она обязательно перезвонит матери. Когда-нибудь потом.

— Нет.

Марк и Присцилла выехали в ресторан каждый на своей «Тесле». Она ушла с работы пораньше, чтобы не стоять в пробках по пути на восточный берег. Он написал, что опоздает — застрял на работе, аврал, отдали в продакшн плохой код, теперь разгребать.

Полчаса спустя Присцилла в который раз отогнала назойливого официанта и отправила очередное сообщение Марку, чтобы узнать, где он. Марк не ответил, и у нее разыгралось воображение: вот Безос лично увольняет его или Марк попадает в страшную аварию. Она открыла приложение посмотреть, нет ли на дороге аварий, из-за которых могли образоваться пробки. Дороги были свободные.

Марк приехал на час позже. Он не спеша зашел в зал, румяный от холода. На лице ребяческая улыбка. Давно он так не улыбался, наверное, с самого начала их отношений. Он снял пальто и шапку, из-под которой показались рыжие волосы — его изюминка, чмокнул Присциллу в щеку и сел за стол как ни в чем не бывало.

Присцилла держалась, чтобы не повысить голос. Марк даже не извинился.

— Ты приехал на час позже. Почему ты не ответил на сообщение?

— Пришлось задержаться на работе, я же предупредил. — Его тягучий британский акцент, как ириска, обволакивал оправдания. Марк едва взглянул на меню, осмотрелся и подозвал официантку, даже не уточнив, готова ли Присцилла сделать заказ. — Когда ты написала, я был за рулем.

— Ага. Я сижу тут больше часа, — сладким-пресладким голосом ответила Присцилла, одарив его той самой улыбкой. Она не стала спрашивать, почему он не записал голосовое. Сдержалась. Не могла позволить себе ругаться с Марком на этом этапе их отношений — они вместе уже больше трех лет. У размолвки с матерью был неприятный побочный эффект: Присцилла перестала общаться и с младшими сестрами. У нее не осталось никого, кроме Марка. В какой-то момент она начала бояться — вдруг он тоже ее бросит?

— Ты же знаешь, какое движение в Сиэтле, особенно от Саут-Лейк Юнион на восточный берег! На Мерсер-стрит вообще лучше не соваться — все стоит! — Он рассмеялся, и она тоже выдавила из себя смешок, потому что знала — он не попросит прощения, как бы она ни ждала.

К ним подошла официантка, юная тайка, и спросила, готовы ли они заказать.

— Насколько острым вы можете сделать као сой? — спросил Марк, как бы между прочим просканировав официантку взглядом. Присцилла заметила, как блестят его глаза, и поежилась. Сейчас начнется.

— На пять звезд.

— Сделайте на шесть. — Марк подмигнул. — По-олимпийски острым.

— Уверены? — Официантка подняла одну бровь, оглядывая его веснушчатое лицо. Белые мужчины любят повыставляться и обычно заказывают блюда поострее.

— Вы из Таиланда? Там родились? — Марк не уступал ей в подозрительности, как будто официантка сама ничего не понимает в азиатской кухне. — Или здесь?

Присцилла лягнула бы его под столом, да только ее накрыла такая волна испанского стыда, что не пошевелиться. Ноги будто зажало между камнями, и с каждым рывком вода все прибывала. В последнее время Марк вел себя так, что вода уже доходила Присцилле до шеи, и если она продолжит барахтаться, то останется только одно: позволить океану поглотить ее целиком. В глубине души Присцилла была готова навсегда уйти в черную глубину, особенно когда Марк вытворял что-нибудь подобное. Она чувствовала полнейшее одиночество, хотя ее партнер вот он, сидит напротив.

— Я живу здесь с трех лет, — ответила официантка, уперев одну руку в бок и скептически глядя на Марка сверху вниз. — Моя семья из Ратчабури.

— Из Ратчабури! — воскликнул Марк. Подозрительность сменилась облегчением оттого, что у них все же нашлось что-то общее, как будто бы он тоже из Ратчабури. — После окончания университета я жил в Бангкоке. Лучшие годы моей жизни! Кто бы мог подумать, что мальчишка из-под Шеффилда, который вырос среди овец, окажется в Юго-Восточной Азии среди слонов?

Глаза официантки потухли; как же ей надоело выслушивать признания белых мужчин в любви к Юго-Восточной Азии, как будто они доверяют ей свою тайну! Девушка перевела взгляд на Присциллу и спросила, что будет она. Присцилла, превозмогая неловкость, заказала лапшу пад си ю с тофу, две с половиной звезды остроты. Она почувствовала на себе взгляд Марка.

— Иногда мне кажется, я больший азиат, чем моя девушка, честное слово! — шутливо сказал он, протянув меню официантке.

Та многозначительно посмотрела на Присциллу, примирительно улыбнулась Марку и ушла. Присцилла вздрогнула, тревога пробежала по телу с головы до туфель с красной подошвой. Во взгляде официантки отчетливо читалось осуждение. Или жалость, мол, как тебя угораздило связаться с этой посредственностью?

Ответить на это Присцилле нечего. И матери сказать тоже нечего. Ни одна, ни другая не знают, что на самом деле творится в ее жизни. Марк нужен ей.

Больше у нее никого нет.

— Мне нужно в туалет, я мигом. — Марк встал и чмокнул ее в макушку, коснувшись губами густых черных волос. Она улыбнулась ему той же ослепительной улыбкой, какой улыбалась вот уже три года их отношений. Осмотрелась, сосчитала, сколько азиаток пришли в ресторан с белыми парнями, и опять почувствовала ту же неловкость и стыд.

У нее не было ответов ни официантке, ни матери, ни себе.

У Марка несколько раз пиликнул смартфон, экран подсветился. Сначала Присцилла не обратила внимания, но оповещения все приходили и приходили. Она потянулась за телефоном, чтобы отключить звук, и увидела уведомления от одного и того же человека. Она с любопытством взяла телефон в руки, и сердце остановилось при виде азиатской фамилии: Марку писала некая Мэгги Чен. Присцилла читала сообщения на домашнем экране, руки задрожали — семейное проклятье опять повернуло к ней свою уродливую голову. Она похолодела. Вот и железобетонное доказательство того, что цифры, которым Присцилла доверяла даже в отношениях, не бьются. Вообще не бьются.

«Спасибо, что задержался, и за коктейль тоже спасибо!»

«Ты самый классный парень в нашей команде, правда»

«Такое чувство, что ты меня понимаешь»

«Крч, я классно провела время»

«Может, повторим?»

«Или даже поужинаем как-нибудь?;)»

«Чмоки»

Марку нравились азиатки. Присцилла всегда это знала, но не хотела смотреть правде в глаза. Когда они познакомились, Марк рассказал ей о своей личной жизни и любовных победах: китаянки, японки, кореянки, вьетнамки, филиппинки и тайки. Она догадывалась, что ему мало интересны азиатки, выросшие не в Азии — «с ними сложнее». Особенно с американками. Но Присцилла закрывала глаза на все его рассуждения, потому что отчаянно хотела жить жизнь, в которой ей есть место. Ей надоело ставить собеседников в неловкое положение, если ее просили рассказать о семье или о планах на День матери. Хотелось закатывать вечеринки, пить ведра коктейлей за поздним завтраком и уезжать куда-нибудь на выходные. Но чем больше она притворялась, что так и живет с Марком, тем более недосягаемой становилась жизнь ее мечты.

Присцилле не суждено жить нормально.

Вот он, тот самый момент, когда нужно найти в себе силы и выйти из этих отношений. Шансы стать такой же, как мать, очень велики, хотя всю жизнь Присцилла старалась этого избежать. Она всегда поступала правильно и прорабатывала все возможные сценарии, чтобы быть уверенной на сто процентов: она точно не будет сидеть одна в людном ресторане и читать игривые сообщения от молоденькой азиатки в телефоне своего белого парня.

Присцилла натужно засмеялась, не выпуская смартфон Марка из рук. Она продолжала терзать себя, перечитывая сообщения от Мэгги Чен опять и опять; представляла, как выглядит эта Мэгги Чен. Молодая, гибкая, жизнерадостная, красивая, стройная, но главное — с ней легко. Все-таки правду говорят: дуриан от своего дерева недалеко падает. Брак испортил жизнь ее матери, а она испортила жизнь дочерям, сделав им прививку от привязанности к безопасной любви, какую трудно распознать, когда ты проклята. Присцилла быстренько прикинула: с учетом ее возраста, карьерного роста и сильного желания в ближайшем будущем обзавестись семьей, если бросить Марка сейчас, шансы на замужество довольно малы и, вероятнее всего, она опять останется без секса и перспектив в Сиэтле. Она теперь, как говорится, «сложная женщина», и ее лучшие годы позади.

Присцилла положила телефон на прежнее место и натянула на лицо все ту же улыбку, как будто ее ничего не беспокоит. Как когда парни на улице сально пялились на нее и здоровались — «Ни хао!» — а она не морщила нос, не орала, не огрызалась и даже не говорила, что на самом деле о них думает: «Я не китаянка, осел! И вообще, отвали!» Она молчала. Всегда молчала. Потому что все было просто замечательно!

Той ночью у Присциллы с Марком был секс. К большому удивлению и радости Марка, она была сверху. Он кончил, перевернулся на бок, и вскоре Присцилла осталась наедине с его храпом. Она лежала в постели голая и глядела в потолок. Тогда она начала называть про себя все цифры числа пи, какие помнила, в надежде дойти до бесконечности.

Минь Фам всегда приезжала либо заранее, либо вовремя — смотря у кого спросить. Для встречи она забронировала стол у выхода. Она хорошо знала план ресторана, где подавали димсамы, и была дружна с официантами, так что, если дойдет до драки, у нее будет хоть какая-то подмога. Сунув им немного денег сверху, она намекнула: за их столиком могут немного кричать, буквально чуть-чуть, самую малость, и есть вероятность того, что над их столиком будут летать какие-нибудь предметы, немного, буквально чуть-чуть, самую малость. Минь Фам, в девичестве Зыонг, вторая из трех дочерей, всегда знала свое место в семье. Она средний ребенок. Посредник. А у посредника должен быть запасной план на случай, если что-нибудь пойдет не так, а что-нибудь обязательно идет не так, когда женщины рода Зыонг собираются вместе. Вот почему она перестраховалась и припарковала машину прямо возле выхода. Мало ли — придется быстро искать безопасное место? Ну мало ли?

На столе перед ней стоял чайничек свежезаваренного жасминового чая и жареные пельмени. Минь Фам наполнила чашку и, не дожидаясь, пока чай остынет, отхлебнула обжигающего напитка, как зебра на водопое, боязливо озираясь в поисках хищника. Хищника по имени Маи Нгуен. Потом она сунула в рот пельмень, с наслаждением прожевала горячее липкое тесто — м-м-м, вкуснятина! Она взяла другой, потом еще один. О Будда! Как же она любит поесть! Минь осмотрелась в последний раз перед приходом сестер и решила убрать из зоны досягаемости Маи все острые предметы. Она схватила перевернутую вверх дном чайную чашечку, которая стояла напротив, и спрятала с глаз долой. Все знают: Маи любит бросаться чем ни попадя, чуть что не по-ее. Как-то раз, дело было в восьмидесятых на рынке, она выхватила у старика трость и запустила в мужчину, который попытался купить последнюю пачку риса. Ложечку, лежавшую возле чашки, Минь тоже убрала. И палочки. Все равно недостаточно безопасно. Тогда она подозвала официанта и попросила заменить обычные приборы на пластиковые. Минь Фам чувствовала, что встреча с сестрами кончится плохо, тем более что она приготовила старшей сестре сюрприз. Минь прекрасно знала: сюрпризы Маи ненавидит даже больше, чем плохих мужей.

Маи зашла в ресторан, неся в руках коробки с апельсинами. Сестры встретились взглядами, кивнули друг другу; Маи зашаркала к столу в своих фирменных пенни-лоферах. Ее поддельная сумка «Луи Вюиттон» на ходу раздавала подзатыльники посетителям. Маи прошла мимо парчовых бордовых ширм, ловко лавируя между вьетнамками и китаянками, которые развозили димсамы на тележках и кричали, как трейдеры на фондовой бирже, предлагая сиомай, кай-лан, конджи, куриные лапки и роллы из тофу с пылу с жару.

Минь Фам была потрясена: старшая сестра так изменилась! Волосы совсем седые, лицо обрамляют серебристые и белые пряди; она немного горбится — все азиатки начинают сутулиться по достижении определенного возраста, как цветы склоняют головки, увядая с наступлением холодов.

Может, Маи попритихла? Может, она уже не та, какой была десять лет назад, когда винила всех подряд в своих несчастьях? Может, она позвонила, чтобы помириться и провести старость в окружении родных людей? Минь надеялась на это.

— Минь! — поприветствовала ее Маи, подойдя к круглому столу, и опустила коробки с апельсинами. Повисло неловкое молчание, сестры не знали, стоит им обняться или нет, но в итоге решили, что обниматься ни к чему. Вьетнамцам не бывает неловко. И они не обнимаются. Маи выдвинула стул и села, разглядывая сестру, в точности как Минь только что разглядывала ее. Она сглотнула — скорее всего, чтобы не съязвить по поводу того, что Минь набрала в весе, и, указав на апельсины, объяснила:

— Репарации!

— Хорошо выглядишь, — не лукавя сказала Маи и налила сестре жасминового чая в бумажный стаканчик. Она заметила, как Маи теребит нефритовый браслет на руке; значит, волнуется. Этот нервный тик начался у нее в день, когда они поднялись на борт самолета, который следовал из малазийского лагеря для беженцев в Америку, и с тех пор она то и дело теребит свой браслет. Пусть они не виделись последние десять лет, пусть память Минь начала угасать, но все, чего старшая сестра не произносила вслух, до сих пор было понятно ей без переводчика. Даже несмотря на то, что все три всегда были на грани войны — либо с внешним миром, либо друг с другом.

Маи фыркнула.

— Будет тебе врать, Минь. Что, я себя в зеркало не видела? Я знаю, как выгляжу. Смотрю, и тебя время не пощадило.

— В смысле? Ты всегда мне завидовала, потому что у меня с рождения гладкая кожа, — оскорбилась Минь Фам, и ее надежды на мирное воссоединение с сестрой мигом улетучились. Не нужно было рассчитывать на альтруизм Маи, когда та предложила встретиться. Вдруг стало ясно: никакого скорого примирения ждать не приходится.

— Гладкая кожа у тебя только на толстом кошельке, — едко ответила Маи, давая волю своей внутренней задире. Она не могла устоять, даже после стольких лет.

— Начало-ось… Да у тебя одни деньги на уме! Ну хоть что-то с годами не меняется: спесивые мужики как воевали, так и воюют, а ты как была занозой, так и осталась, — огрызнулась Минь. С момента их встречи не прошло и трех минут, а они уже готовы выйти на ринг.

— Десять лет, Минь! Чой ой Минь ой, десять лет прошло! — Маи погрозила ей пальцем. — Тот дом принадлежит мне!

Минь Фам всплеснула руками — опять проиграла. Никогда ей не удавалось переспорить Маи. Удерживать позиции она умела, но всегда сдавалась первой.

— Ме так решила, это была ее воля. Дом был не твой, а…

— Не смей произносить ее имя при мне! Не могу поверить, что ты до сих пор защищаешь ме и ту, другую женщину!

— Она наша мать, а та, другая женщина, — кровная сестра, нравится тебе это или нет. Может, хватит злиться? Она достаточно настрадалась…

Маи вдруг позеленела. Сбоку на шее запульсировал толстый живчик — как луч маяка, предупреждающий об опасности в штормящем море. Минь сразу же все поняла и замолчала. Она пригнулась к столу и приготовилась спрятаться под ним, если стихия, иначе говоря, Маи Нгуен, обрушится на нее. Потом протянула руку и взялась за бумажный стаканчик с горячим чаем, чтобы отодвинуть его от сестры.

— Не смей читать мне нотации. Настрадалась она! — Еще чуть-чуть, и глаза у Маи вылезут из орбит.

Рука Минь дрогнула, и горячий чай выплеснулся на стол. Лужица растеклась до самого края и закапала на ковер, как кровь, выпущенная при кровопускании. Острая боль пронзила грудную клетку Минь Фам. Ей будто вонзили нож в сердце. Она постаралась ничем себя не выдать, но такую сильную боль ей было не скрыть. Дрожащими руками она попыталась прибрать за собой, но сделала только хуже.

— Минь! — вскрикнула Маи. От злости не осталось и следа, живчик разгладился. Она бросилась к сестре и обняла ее. — Что с тобой? Что-то болит?

— Все хорошо, — соврала Минь и постаралась сесть прямо. — Немножко пучит, только и всего.

На самом деле ей было плохо. Она уже давно жила с этой болью в груди. Собиралась наведаться к старому травнику-вьетнамцу, к которому ходила последние двадцать лет, но все было недосуг. Не хотелось знать правду. Что, если она неизлечимо больна? Нет, страх она заперла глубоко внутри. Она жива, она дышит — только это имеет значение, а затевать бумажную волокиту вроде оформления медицинской страховки или ходить по западным врачам незачем.

Минь Фам заметила, что Маи все еще обнимает ее. Последний раз она была такой ласковой в детстве.

— Что на тебя нашло? Я же не умираю! — Минь вывернулась из объятий сестры.

Маи Нгуен сразу же убрала руки, отстранилась, разгладила заломы на льняных брюках, а потом вернулась на свое место, прямая, как жердь.

— Знаю, что не умираешь. Я не видела тебя десять лет. Я же не знаю, что с тобой приключилось за это время! Может, ты раком успела переболеть? — буркнула Маи и пристально посмотрела на сестру. — Хотя, судя по объему твоей талии, ты этот рак съела.

Минь Фам вскочила, превозмогая боль в груди, и схватила собственную поддельную сумку от «Луи Вюиттон» со стола.

— Я ухожу. Я пришла сюда не для того, чтобы терпеть оскорбления. Ты как была жалкой десять лет назад, так жалкой и осталась, и невыносимой вдобавок. Неудивительно, что все тебя бросили. Наверное, только я и отвечаю на твои звонки.

Маи побагровела. Минь Фам никогда ни с кем не пререкалась, тем более со старшей сестрой, — такой она человек.

— Сядь, Минь, — велела она; тон был командный, но она прятала глаза. — Я не ссориться пришла, а… узнать, как ты поживаешь.

Пока сестра не ушла, Маи подозвала официантку с тарелками конджи на тележке и выбрала плошку рисовой каши, сдобренной лепестками сушеной свинины. Потом подозвала другую, которая развозила кай-лан; зеленые листья, обжаренные с чесноком, поблескивали в свете дешевых ламп. А официантку с жареными куриными лапками пришлось останавливать чуть ли не силой, перехватив ее, как профессиональный игрок в американский футбол — мяч.

Минь Фам села на место, подозрительно глядя на сестру.

— Что ты делаешь?

Маи составляла небольшие металлические контейнеры в центре стола. Потом она выложила немного конджи в глубокую тарелку, сбрызнула маслом с чили, сверху положила кай-лан и куриную лапку и поставила перед Минь, придвинув к ней бутылочку темного соевого соуса.

— Дай мне позаботиться о тебе. Или уже нельзя? — бросила Маи.

— Я могу сама о себе позаботиться.

— Конечно, можешь.

И все-таки подозрительно. Минь Фам начала есть, настороженно наблюдая за старшей сестрой. Что ей нужно? Забрать себе дом в Санта-Ане? Попросить об одолжении для одной из дочерей? Она умирает и хочет помириться?

Немного помолчав, Маи тихо спросила:

— У тебя ведь не рак?

Минь Фам хрипло рассмеялась, изо рта во все стороны полетели рисовые зерна.

— Конечно нет! Не говори глупости — я двадцать лет ставлю банки на спину по три раза в неделю, я неубиваемая! Здоровая, как никогда!

Но в глубине души Минь Фам боялась, и страх перед тем, чтó одолевало ее организм, выходил из-под контроля. Может, Будда посылает ей знак и пришло наконец время покинуть этот мир? Тут она подумала о своей единственной дочери, о Джойс, и стало еще страшнее. Тогда она решила в тот же день привести в порядок все дела. Составить завещание. Распорядиться, какую фотографию взять для похорон. Нужно еще вспомнить, куда она задевала все украшения, нефрит, золотые слитки и двадцать тысяч долларов наличными. Обыскать каждый уголок в доме. Она нарочно не показывала свои богатства мужу — вдруг они разведутся и придется делить? Беда в том, что за долгие годы она, как белка по осени, припрятала столько добра, что всего не упомнить. Самое главное — дочь; нужно убедиться, что о ней позаботятся в этой жизни и в следующей.

— Как поживает Джойс? Чой ой, она у тебя одна и так далеко! Скажи ей, чтобы возвращалась в округ Ориндж, хоть приглядит за тобой. Ты ведь не в лучшей форме. — Маи всосала кожицу тушеной куриной лапки. — Нью-Йорк холодный и опасный. Ее там, поди, уже сто раз ограбили! Как ей только удается сводить концы с концами — она же гуманитарий! Давно бы померла на улице.

Минь сощурилась. Даже если она одной ногой в могиле, лучше умереть, чем терпеть подобные пытки от сестры.

— Я говорила Джойс, что в Лос-Анджелесе полно работы для кураторов, но возвращаться она не хочет. Она нужна в Нью-Йорке.

Минь Фам выпрямилась и прокашлялась; зернышки риса, застрявшие между зубами, полетели изо рта. Сейчас начнется. Она приготовилась вывалить сестре все достижения своей дочери, пусть подавится! Надо ее уделать! Минь, конечно, ни за что не признается, как сильно завидует племянницам — они-то успешнее ее дочери. Она достала из чертогов разума свой меч и начала точить его.

— Джойс — специалист очень узкого профиля, знаешь ли. Не всякий умеет то, что делает она. В магистратуре она была лучшей на потоке! Ей сразу предложили работу в Нью-Йорке, а ее одногруппники до сих пор никуда не устроились.

— Чем вообще занимаются антропологи? Работы у них, поди, немного, — с легкой ухмылкой сказала Маи. В своих чертогах разума она нашла снайперскую винтовку, заряженную как раз на такой случай. Десять лет она ждала этой битвы и успела вооружиться до зубов. — Твоей дочери надо уйти в айти или открыть свой бизнес. Дата-инженеры сейчас получают как врачи. У моей Присциллы есть связи в айти, а Тхао может предложить Джойс работу в своей компании. Дела у нее идут в гору, и сейчас любая помощь ей только на руку. В медицину твоей уже поздно, там нужно долго учиться, как моя Тхюи. Она окончила Южно-Калифорнийский университет, он лучший. Ты же знаешь, кто клиент у Тхюи? Джон Чо! Почему, думаешь, он такой красавец? Его награды и премии — это все благодаря ей. Короче, скажи Джойс, пусть созвонится с сестрами. Мы же семья! Наши мелкие ссоры не должны вредить отношениям наших детей.

Минь Фам, не дрогнув, налила себе чаю. Пусть ее побили в первом раунде, зато она умеет наносить точные и частые удары, чтобы оставаться на ринге.

— Джойс работала с самыми редкими предметами искусства со всего мира. С самыми древними и самыми дорогими! Она делает важное дело: ведет архивы, проверяет категоризацию артефактов, следит за их сохранностью на все времена. Для всего человечества! Это редкие навыки. Она почти бог, потому что сохраняет историю для будущих поколений. Нужно много лет учиться тому, что умеет делать она. Может, она не получает столько же, сколько инженер, врач или предприниматель, но от этого ее работа не становится менее значимой.

Маи Нгуен фыркнула, пренебрежительно закатив глаза.

— Джойс подписывает музейные объекты маркером. Разве это…

Маи встала так резко, что ударилась коленом о стол.

Минь Фам обернулась, быстро смекнув, почему сестра подскочила. В другом конце зала стояла женщина. Густые седые волосы собраны в аккуратный пучок на макушке, венчая ее изящный силуэт. На локте непринужденно висит поддельная «Луи Вюиттон», как будто эта дама ждет своей очереди в банке.

Маи Нгуен старалась унять дрожь в коленках, и на глазах у Минь Фам ее лицо из белого делалось багровым.

Перед ними стояла их младшая сестра Хюен. В замужестве Лам. Третья дочь клана Зыонгов. У нее самой было двое детей — Элейн и Кристин Лам.

Минь Фам почувствовала, как Маи метнула в нее острый, точно кинжал, взгляд. Пригласила Хюен, не предупредив! Могла бы сразу примкнуть к Вьетконгу, чего уж там! Минь лишь ухмыльнулась, хотя в глубине души вся тряслась, как собака, почуявшая грозу. Потому что ни меч, ни снайперская винтовка не остановят танк.

Их всех выставили из ресторана. Последняя картина, которую наблюдали хозяева перед тем, как выпроводить сестер Зыонг, и после того, как перевернулась тележка с димсамами, была такой: пожилые работники ресторана удерживают Маи Нгуен, не давая ей метнуть тарелку конджи в лицо младшей сестре. Ее выводили прочь, а она цедила сквозь зубы:

— И хватило же тебе духу заявиться сюда! Как ты могла? Ты оставила меня умирать на улице!

Сестрам ничего не оставалось, кроме как сесть на веранде у гастронома «Бань Ми и Те Кали» на Брукхерст-стрит. Они устроились на улице за столиком под зонтом и пили кофе со льдом. Маи Нгуен хмурилась, держа коробки с апельсинами на коленях, а Хюен Лам агрессивно стучала соломинкой по дну стакана. В Маленьком Сайгоне у Маи Нгуен была слава женщины с самым дурным характером, зато, если нужно было обратиться к кому-то с особенно деликатной просьбой, шли к ее младшей сестре, Хюен. Она знала, как спрятаться от всевидящего ока налоговой и миграционной служб, а еще вместе с дочерями занималась «импортом и экспортом». То есть возила контрабанду во Вьетнам и обратно под самым носом у Администрации транспортной безопасности. Сотрудники гастронома побоялись прогневать Хюен Лам и принесли гостьям по дополнительной порции йогурта. На всякий случай.

— Может, не будем ругаться? Хотя бы сегодня, — попросила Минь Фам, средняя сестра. — Десять лет не общались как-никак.

— Я не буду, если она не будет, — ледяным тоном сказала Хюен Лам, избегая смотреть в глаза старшей сестре.

— Я буду, если она начнет, — парировала Маи Нгуен, тоже не глядя на нее.

— Можно побыстрее? Мне нужно решить кое-какие бизнес-вопросы, — нетерпеливо сказала Хюен Лам. — У меня в кофейне отбоя нет от клиентов! Некогда мне с вами рассиживаться. Ну? Зачем мы тут собрались?

Маи Нгуен фыркнула:

— В кофейне-то у тебя? Кого ты дуришь, Хюен? Мы же семья! Назови уже вещи своими именами; зачем скрывать, чем ты занимаешься на самом деле?

— Чой ой… Это просто кофейня, веришь ты или нет, — зашипела Хюен Лам как можно тише, чтобы ее не услышали за соседними столиками. — Подумаешь, форма у девочек не такая, как в других заведениях. Мы не «Старбакс» вообще-то! Мы лучше, у нас зрелищно!

— Надеюсь, дочери у тебя в заведении напитки не разносят? — с искренним любопытством спросила Минь Фам. — Целый день ходить в одном бикини — не самая престижная работенка.

— Не разносят, конечно! Они отвечают за процессы. Смотрят за девочками, следят за безопасностью, — огрызнулась Хюен Лам. — Элейн, по сути, заведует кофейней, а Кристин — маникюрным салоном.

— У тебя всегда была предпринимательская жилка. Ты идешь на риски, на какие другие женщины не решаются, — восхищенно сказала Минь Фам. — Столько наличных, и все в обход налоговой!

Маи Нгуен фыркнула:

— Конечно, идет на риски. Доходы-то у нее незаконные!

— Можно подумать, ты у нас святоша! Помню я, как ты резала свиней в долине Сан-Фернандо! — отрезала Хюен Лам.

— Я хотя бы не сутенерша!

— Как ты меня назвала? — Хюен Лам повысила голос.

— Не повышай голос! — заорала Маи Нгуен и стала бросать в сестру апельсины из коробки, чтобы та замолчала. — А то весь Маленький Сайгон узнает, что у нас в семье сутенерша!

— Так и знала, что ты считаешь себя лучше меня! — заорала в ответ Хюен, ловя апельсины и запуская их обратно.

— Давайте все успокоимся! Пожалуйста! — завопила Минь Фам, глядя, как мимо нее летают апельсины. Она была самой миролюбивой из трех сестер, посредником в семье, и это для нее было уже чересчур.

— Замолчи! О своей дочери пекись, а нас оставь в покое! Твоя-то зарабатывает меньше моих! — рявкнула Маи Нгуен. — Что ты за мать, раз позволила дочери стать антропологом?!

— Да! Ты ее избаловала! — вмешалась Хюен Лам, нырнув за спинку стула. — Чудаковатая она, твоя Джойс!

Море оранжевого перед глазами Минь Фам вдруг заволоклось красной пеленой. Нет уж, нападки на свою единственную дочь она так не оставит. Раз ей все равно скоро умирать, прежде чем навсегда покинуть земную жизнь, она как следует поколотит эту парочку. Минь рывком открыла коробку с апельсинами и начала метать их в сестер.

— Да, она поздно расцвела! Но она делает важную работу, говорю же! Сохраняет искусство! Для мира!

— Я НЕ СУТЕНЕРША! — вопила в никуда Хюен Лам, бросая апельсины во все стороны и даже не прицеливаясь; в какую-нибудь из сестер они точно попадут, и это главное. — Я предпринимательница!

— Не разбрасывайте апельсины! — заверещала Маи Нгуен и кинулась ловить их на лету. — Они по акции!

— Врешь! Ты купила их в овощном у белых! — заорала Минь Фам. В ее правую руку будто вселился легендарный бейсболист Джеки Робинсон: последний апельсин она метнула в висок Маи Нгуен, наблюдая, как та рванула за угол магазина, чтобы увернуться от снаряда. Апельсины сыпались во все стороны вперемежку с вьетнамскими ругательствами, три женщины вымещали друг на друге сестринскую ярость и гнев, подавленные за прошедшие десять лет. И ни одна не просила прощения.

Три шестидесятилетние вьетнамки, кричащие друг на друга и бросающиеся апельсинами, представляли собой то еще зрелище. Пожилые белые посетители гастронома из Аризоны пораскрывали рты от удивления. Они пришли в одно из старейших вьетнамских заведений округа Ориндж, которое гурманы считают одним из лучших, и теперь с презрением глядели на сестер Зыонг, прижимая к груди свои румяные сэндвичи бань ми. Все думали об одном и том же: вот почему президенту Форду не стоило принимать беженцев из южного Вьетнама! Сами вьетнамцы, нашедшие убежище в Маленьком Сайгоне, не вмешивались — слишком хорошо знали о многолетней драме в семье Зыонг, которая тянулась еще с довоенных времен. В апельсиновой перестрелке они усмотрели нечто терапевтичное, своего рода катарсис, и решили: давно пора. Вьетнамцы не умеют быть рациональными. Уж лучше выражать свои чувства так.

Старики и старухи, мечтавшие еще хоть раз увидеть пляжи Дананга своими глазами, курили, потягивали кофе со льдом и сгущенным молоком и наблюдали за сестрами со стороны. Наблюдали с таким же изумлением, с каким смотрят по телевизору выпуски музыкального телешоу «Ночной Париж». Игра на поле для го замерла, внимание переключилось на действо, которое разворачивалось прямо перед ними; некоторые даже начали делать ставки, кто из сестер Зыонг победит. Большинство ставили на Хюен Лам — недаром у нее репутация ужасно изворотливой дамы. Были и те, кто поставил на Минь Фам — тихоням всегда сопереживаешь. Следующий час они совершенно спокойно просидели на своих красных пластиковых табуреточках, как будто ничего необычного не происходит. За свою жизнь по вине людей с более светлой, чем у них, кожей они успели повидать и не такое.

Когда их попросили из гастронома «Бань Ми и Те Кали», Маи Нгуен, Минь Фам и Хюен Лам перешли в третье место. Они сели рядком на лавку в дальней и безлюдной части парка Майл-Сквер, чтобы перевести дух. У всех на одежде виднелись круглые бледно-оранжевые следы. Козырьки на седых густых волосах съехали набекрень, солнечные очки на носах перекосились, а на земле перед ними валялись поддельные сумки «Луи Вюиттон». Работники вьетнамского гастронома выдали им полотенца — привести себя в порядок после апельсиновой перестрелки, пакеты со льдом — приложить к синякам — и три стаканчика холодного те — утешить уязвленное самолюбие. Они вежливо предложили сестрам найти другое место для ссоры, иначе придется позвать сыновей, которые и выведут их из заведения, если они не уйдут сами. В Маленьком Сайгоне следить за порядком доверяли только первенцам, сыновьям. Сестры поблагодарили сотрудников, извинились за свое поведение и, поедая мармеладные конфеты из личи, которые получили в качестве комплимента от заведения, побрели в ближайший парк.

Хотя сестер и выгнали из гастронома, работники магазина им сочувствовали. Ни для кого не секрет: в Маленьком Сайгоне решительно все знают, что Зыонги прокляты. Чой ой, да вы только посмотрите на родовое древо! Там же ни одного сына!

На ошметки апельсиновых корок, которые женщины стряхнули с одежды, слетелись черные вороны. Минь Фам наблюдала за птицами: вот бы вороны клевали ее вместо корок! Может, тогда смерть придет за ней быстрее?

— В этом году кто-то из нашей семьи умрет. Так сказала известная провидица с острова Кауаи, — объявила Маи Нгуен с полным ртом мармелада. — Еще она сказала, что пришло время мне связаться с вами и помириться, пока не поздно.

— Что за провидица? — в один голос спросили Минь Фам и Хюен Лам, сгорая от любопытства, потому что и у одной, и у другой были свои ясновидящие на Гавайских островах.

— Линь Хюа, — важно ответила Маи Нгуен и драматично прикрыла глаза, ожидая, что сестры удивятся.

Когда официальное имя провидицы не произвело должного эффекта, она добавила:

— Тетушка Хюа!

— Чой ой! — пробормотала Хюен Лам. — Значит, кто-нибудь точно умрет. Кстати, разве тетушка Хюа берет не больше остальных? Ее консультации дорого стоят, да?

— Ты что же, Хюен, думаешь, я стану ходить ко всяким дешевкам? — фыркнула Маи Нгуен.

— Моя, например, недорого берет, у нее кабинет в Гонолулу, недалеко от Вайкики. Можешь съездить к ней. — Хюен примирительно подняла руки. — Она и скидку сделает!

— Похоже на замануху для белых туристов, — буркнула Маи Нгуен.

Минь Фам почувствовала, как на лбу у нее проступает пот. Рассказать сестрам о мучительных болях в груди? Лучше не надо. У них и так полно хлопот. Зачем лишний раз их тревожить? А что, если умереть в этом году суждено именно ей?

— Как думаете, может, умрет… — Минь Фам понадеялась пустить сестер по ложному следу.

— Я же просила не произносить при мне ее имя, — процедила Маи Нгуен сквозь зубы.

— Но…

— Маи, сколько можно? — не выдержала Хюен Лам, переходя на вьетнамский. — Ты уже двадцать лет не называешь ее по имени! Довольно! Ты всем все доказала десять лет назад и расколола нашу семью! Да, Ким Лыонг, нашу кровную сестру, можно назвать по имени! Ты же не думаешь, что умрет она?

Маи Нгуен задрала нос:

— Она мне не семья. Так что нет, не думаю, что умрет она.

— Господи! — прошептала Хюен Лам. — Неужели это…

Три сестры подумали об одном и том же. Они поняли, что наконец пришла пора поговорить с матриархом, Ли Минь Зыонг. Целых десять лет им удавалось избегать собственную мать — обходить стороной храмы, в которые она ходила, ее любимые рестораны и даже парк, где она занималась тай-цзы с группой друзей. Пришло время на коленях просить у нее прощения. Впервые за весь день сестры ощутили единение. Почувствовали общность. Как говорится, враг их врага — это… ну, дракон, только намного больше.

— Что еще сказала тетушка Хюа? — спросила Минь Фам.

Маи Нгуен закряхтела, приложив лед к больному месту на виске, куда угодил апельсин, метко брошенный Минь Фам, и пересказала сестрам все пророчества тетушки Хюа на ближайший год. Беременность, смерть и свадьба. Она помедлила, не стала сразу говорить о внуке — вдруг не сбудется? Зато сообщила, что, со слов тетушки Хюа, в этом году она может лишиться всего, если не будет осмотрительной. Будто камень упал у нее с души, и она обрушила на своих сестер целый поток воспоминаний, накопившихся за прошедшие двадцать лет. Рассказала, как боится стареть, с какими парнями встречаются ее дочери, как испортились ее отношения с ними и как ни одна из девочек ей не перезванивает. Обе сестры Маи Нгуен прекрасно понимали ее страхи. Потому что их дочери тоже с ними не разговаривали. Наконец, она произнесла последнее предсказание, которое тетушка Хюа шепнула ей на ухо на прощание.

— Мальчик? — ахнула Минь Фам. — По-твоему, проклятье наконец снято?

— Не знаю, — пробормотала Маи Нгуен. — Не хочется питать напрасных надежд.

Хюен Лам теребила подбородок, о чем-то раздумывая. Она поглядела на Маи и подалась вперед:

— Я знаю, как сделать так, чтобы предсказание сбылось. Говоришь, ты боишься, что Тхюи спутается с нищим и родит от него детей? Есть у меня на примете идеальный парень для нее. Здоровый, богатый, за все платит наличными. И, готова поспорить, семя у него заряжено сыновьями!

— Даже не знаю, Хюен, — Маи Нгуен колебалась. — Твоя сфера деятельности не внушает мне доверия…

— Доверься мне, — твердо сказала Хюен Лам. — Мы все-таки семья.

Тхюи Нгуен встала в шесть утра; она пила кофе, устроившись на полу в ванной.

В ванной она всегда чувствовала себя в безопасности, это был ее островок личного пространства, тем более что в трудные времена детства именно там, на холодном полу, она отсиживалась по ночам, когда все остальные засыпали. Шесть вьетнамских девочек и три другие семьи кучно жили под одной крышей тесного дома в Санта-Ане. Только в ванной Тхюи могла побыть собой и вспомнить, какая она. Туда она носила книжки, там читала о волшебных мирах и белых принцессах с их белыми прекрасными принцами. Сидя на краю ванны, пыталась учить французский, потому что стеснялась говорить по-вьетнамски. По ночам красила ногти в те цвета, в какие хотела сама, а не в кричащие оттенки, которые тетя Хюен тестировала на ней для своего маникюрного салона.

В дверь тихонько постучали, Энди сунулся в ванную. Густые черные волосы торчат во все стороны, на плоском носу сидят непомерно большие очки в тонкой металлической оправе.

— Доброе утро! Прости, что отвлекаю. Знаю, как важны для тебя утренние ритуалы, но звонила твоя мама. Просила кое-что сделать для нее сегодня.

Тхюи вздохнула и жестом пригласила Энди войти.

— Заходи. Стоит маме почувствовать, что я в благостном расположении духа, и она тут как тут.

Энди открыл дверь пошире, занес еще одну чашку свежесваренного кофе для Тхюи и сел на пол рядом с ней. Солнце едва забрезжило на горизонте и лилось через световой фонарь, рассыпая крошки желтой пыли. Тхюи любила такие утра у себя дома на востоке Лос-Анджелеса. Она положила голову на плечо Энди и стала искать то самое местечко, углубление над ключицей, где ее голова умещалась, как в гамаке. Энди — это покой, как большая тарелка горячего фо. Он надежный, теплый и милый. Как золотистый ретривер. Такой он, Энди Чан.

— Что угодно одиозной маме Нгуен сегодня? — спросила Тхюи.

— Чтобы ты съездила в Пасадену и забрала что-то для храма.

Тхюи вздохнула:

— Как, опять? Когда я забирала «что-то» для нее в прошлый раз, это оказалась золотая статуя Будды в полный рост. Я чуть не надорвалась!

— Ты хочешь сказать, я чуть не надорвался, — шутливо возразил Энди и слегка ущипнул ее за нос. — Еще мама попросила одеться поприличнее, что странно. Цитирую: «Скажи ей, чтобы оделась не как пугало».

Тхюи очень постаралась не закатывать глаза.

— Ну почему она постоянно мне об этом говорит? — Она посильнее уткнулась носом в шею Энди и издала приглушенный стон. Он ничего не ответил. Он терпеливо ждал, пока Тхюи даст волю своим чувствам. Как делал всегда.

— Полегчало? — спросил он.

— Да.

Тхюи улыбнулась, не поднимая головы. Они были вместе два года, и в такие моменты их связь только крепла, напоминая ей о том, как прекрасна стабильность, какой она не знала в детстве. Когда ты средняя дочь Маи Нгуен, невозможно считать себя нормальной.

— Хочешь, съездим в Пасадену вместе? — спросил Энди.

Тхюи задумалась и замерла в напряжении. Такой, казалось бы, простой вопрос, а она закрылась. Слова, которые мать не раз повторяла ей в детстве, отпечатались в памяти, как клеймо: не доверять мужчинам, потому что брак в итоге сломает ее, как сломал всех женщин в их семье.

— Я справлюсь. — Она попробовала свести все в шутку. — Сама виновата. Нужно было уезжать из Калифорнии, как сделали обе мои сестры. А так я у мамы секретарь, телохранитель и психолог. Три в одном. А благодарности ноль. Обычная судьба среднего ребенка.

— Давай я помогу. У тебя была непростая неделя на работе. — Энди снова ущипнул ее за нос. В этот момент как будто ее злое альтер-эго взяло верх, и Тхюи в ужасе наблюдала, как сама же шлепает его по руке и отодвигается. У нее сердце сжалось от того, как он изменился в лице. Ну почему? Почему она не может быть нормальной?

— Говорю же, я справлюсь. — Голос Тхюи стал ледяной, а глаза просили прощения. Вот и еще одно обычное утро испорчено. Она сделала очередную мысленную засечку: вела подсчет, сколько раз уже обидела его.

Энди глядел на нее; замешательство и бесконечные вопросы в его больших карих глазах сменились печалью.

— Ты когда-нибудь подпустишь меня ближе, Тхюи?

Она сделала вид, что не понимает:

— В смысле? Ты и так почти переехал ко мне.

Он вздохнул:

— Я хочу быть с тобой. Ты же знаешь. Только позволь мне быть ближе. Прошу тебя! Я хочу однажды стать идеальным зятем и мужем, но как только я собираюсь показать делом, что готов к следующему шагу, ты закрываешься и отталкиваешь меня.

Тхюи отвела взгляд.

— Прости. Я не пытаюсь увильнуть от разговора, но ты же знаешь, мне тяжело говорить о браке. И о «следующем шаге» тоже.

Энди не ответил. Только гладил ее коленку по кругу, опять и опять, как будто тер лампу Алладина, загадав последнее отчаянное желание. Ей было тяжело от его взгляда. Они сидели молча, залитые солнцем, лившимся в окна, и думали: осталось ли хоть что-то в их отношениях, что можно спасти? Ведь он хочет идти дальше, к большим моментам, а ей достаточно вместе переживать маленькие.

— Я не твой отец, Тхюи, — смиренно сказал Энди. — У нас все будет по-другому, не как у твоих родителей. Я другой человек.

— Я знаю.

— Почему у меня такое чувство, что ты мне не веришь?

Тхюи прикрыла глаза. Нахлынули воспоминания — тесный дом, Санта-Ана, шесть девочек жмутся друг к другу под апельсиновым деревом, потому что дома все взрослые орут друг на друга по-вьетнамски, выплескивая взаимную ненависть. В соседних домах, и справа, и слева, точно так же орут по-испански. Тхюи не знала испанского, но ей было ясно: их с соседями роднит сожаление, на каком языке о нем ни кричи. Все, что объединяет семьи в их районе, — сожаление. Пусть они были единственные буддисты в преимущественно католическом квартале, всем было одинаково плохо: все чувствовали себя запертыми там, где никогда не должны были оказаться.

Тхюи не хотела жить взаперти, как они. Там, под деревом, маленькая Тхюи пообещала себе, что у нее все-все будет по-другому. Только Энди она ничего о своих планах не рассказала. Он все равно не поймет. Он вырос в крепкой семье у образованных родителей-вьетнамцев в благополучном районе города. Его отец и мать не скопидомы, им не приходилось постоянно выживать. Он ассимилировался легче, чем она, и потому у нее в душе кипела обида на него.

Тогда Тхюи сделала то, что умела лучше всего: закрылась. Она прикусила язык и понадеялась, что Энди сменит тему.

— Ты когда-нибудь согласишься стать моей женой?

— Хватит, Энди, — ласково попросила она.

Он молчал, и она с неохотой заметила, как в его больших карих глазах загорается надежда. Он убежденный романтик, верит, что его огромной любви им хватит на двоих, и чем крепче он верит в это, тем прагматичнее становится она. Она ждала и ждала, когда же он расстанется с ней, когда же наконец поймет, что заслуживает кого-то получше. Но Энди не сдавался.

— Дай мне шанс.

Тхюи не ответила и отвернулась, поймав собственное отражение в зеркале. Оттуда на нее глядела маленькая Тхюи, та, что пережидает ссору под апельсиновым деревом у дома в Санта-Ане.

Тхюи заехала на парковку возле старого вьетнамского ресторана, который, сколько она себя помнила, всегда был в этом укромном уголке Пасадены, и сразу поняла, чтó должна забрать для маминого храма. Она ударила по тормозам, вцепилась в руль и смачно выругалась. Из колонок звучала запись медитации, но что толку? Мантры превратились в набор звуков, потому что важнее было ответить себе на вопрос: как жить с вьетнамской матерью, которая должна обязательно проконтролировать вообще все?

На парковке не было ничего для маминого храма. И не должно было быть.

Там был парень — черные волосы зачесаны назад, очки от солнца, отглаженная белоснежная рубашка. Он помахал ей. Яркое южнокалифорнийское солнце отскочило от его золотых «Ролексов» и едва не ослепило Тхюи. Когда в глазах прояснилось, она стала ругать себя за то, что попалась в мамину ловушку. Опять.

Мать в очередной раз пытается ее с кем-нибудь свести. После одного такого вмешательства в личную жизнь Тхюи до сих пор не могла избавиться от симптомов ПТСР. По наводке матери потенциальный жених бежал за Тхюи по пятам, когда она вышла на пробежку поздно вечером: хотел «случайно» столкнуться с ней. Тхюи стала объяснять матери: не нужно подговаривать незнакомцев, чтобы они преследовали ее по вечерам, а мать переложила всю вину на нее — нечего заниматься спортом по ночам! Это плохо для пищеварения. Бег Тхюи забросила.

Она уже собиралась развернуться и уехать, но тут парень медленно опустил очки, и она увидела его лицо. Он улыбнулся ей — ямочки на щеках, мужественный подбородок, янтарно-карие глаза, золотистая кожа. Тхюи не просто потеряла дар речи, она забыла даже номер своего страхового полиса.

Мозг отключился. Вот она уже паркует машину и ставит ее на ручник, как будто альтер-эго опять управляет ее телом. Она вышла из машины и пошла к незнакомцу, любопытство победило. Почему ее потянуло к нему? Он был как что-то блестящее на обочине — невозможно пройти мимо, не подобрав. Она знала: нужно разворачиваться и ехать домой, в объятия к Энди. Они собирались испечь банановый хлеб и запоем смотреть дорамы. Это привычно. Стабильно. Комфортно. Полная противоположность отцу. Всю свою взрослую жизнь она стремилась к таким отношениям. Энди — все, что ей нужно. Машина закрылась, просигналив, и Тхюи почувствовала, как на воображаемой стене с зарубками, по одной на каждый ее промах, появилась еще одна царапина.

— Ты Тхюи Нгуен, да? — спросил незнакомец. — Я узнал тебя по фотографии, которую прислала моя мать.

Тхюи едва заметно кивнула; она не была готова ни с кем знакомиться и ругала себя за то, что не готова. Вот она стоит — в леггинсах, с растрепанной гулькой на голове, ну точно карикатура на белую девушку из Лос-Анджелеса, и чувствует себя как пещерный тролль по сравнению с ним. Она быстренько распустила волосы и выпрямила спину. Она знала, что нанесла жирный солнцезащитный крем кое-как — забавно, но мать права, она в самом деле выглядит как пугало. Впервые она подумала о том, что стоило послушаться и принарядиться.

Тхюи оглядела парня с головы до ног — он вообще настоящий? На первый взгляд само совершенство. Мать не раз пыталась знакомить ее с мужчинами, чтобы разлучить с Энди, и эта попытка была самой многообещающей. Мать вынула предохранитель из атомной бомбы, у нее на руках последняя раздача. Она ни перед чем не остановится, только бы Энди никогда не стал ее зятем. Он же так мало зарабатывает, по сравнению с Тхюи! Судя по тому, какого кандидата мать выбрала на этот раз, зарплата Энди ее все еще не устраивает. И вообще, этот парень во всем — полная противоположность Энди. Неотразимо обаятельный, какими бывают только выросшие в Лос-Анджелесе азиаты. Тхюи всю свою жизнь старалась избегать таких мужчин. Они нервировали ее своей поразительной уверенностью, свойственной только сыновьям, первенцам из богатых, хорошо образованных азиатских семей. А Тхюи всю жизнь говорили, что она проклята, раз родилась девочкой, и она несла на себе пятно проклятья, как алую букву, вырезанную на груди.

— Слушай, извини. Моя мать… — выдавила из себя Тхюи. — Твоя тоже вечно везде сует свой нос и ходит в один храм с моей?

Он засмеялся.

— Все верно. Зайдем в ресторан? Поедим, поболтаем.

— Давай не будем. Я не знаю, что моя мать наговорила твоей, но у меня есть парень, — ответила Тхюи, хотя в этот момент не могла даже вспомнить имя Энди. — Скажи своей, что мы встретились, я тебе не понравилась, и все.

— Так и у меня есть девушка. Просто моя мать не хочет, чтобы я женился на ней. Скажем так, она не тянет на жену мечты. — Он обнажил идеальные зубы. — Мать не в первый раз пытается меня с кем-нибудь свести. А еще она всегда понимает, если я вру. Она, может, и детектива наняла, чтобы следить, хожу я на свидания или нет.

Тхюи сразу же огляделась и просканировала парковку. Вдруг откуда-нибудь выглянет частный детектив? Или обе их матери в тренчах сидят в какой-нибудь машине и следят за ними в бинокли?

— Шучу. Никто за мной не следит. За тобой тоже, надеюсь? — Он рассмеялся, наблюдая за тем, как она озирается по сторонам, румяная от волнения. — Моя мать не настолько сумасшедшая. Хотя с нее станется. Я, кстати, Дэниел.

Он протянул руку, и Тхюи осторожно пожала ее. У него даже рукопожатие идеальное. С прикосновением его мозолистой ладони что-то в ней щелкнуло. Его касание не обещало ни спокойствия, ни предсказуемости, и все равно ее потянуло к нему, как мотылька к пламени.

— У меня есть парень.

— А у меня — девушка. Но ты приехала, я приехал, так что, может, закажем лапши и просто поговорим? Все будут довольны — и наши матери, и животы. Что скажешь? — Он улыбнулся ей загадочно и игриво, и в этот миг земля ушла у нее из-под ног, как никогда не было с Энди. — Сама знаешь, они нам не простят, если мы не попробуем хотя бы здешнее коронное блюдо.

До чего предупредительный! Ну точно как эти азиатские мальчики в трениках и с золотой цепью на шее, которые гуляют по Кориа-тауну со стаканчиком бабл-ти. Такой предупредительности она всегда избегала, потому что думала, что с такими парнями ей не по пути, она недостаточно хороша и потому не достойна их.

Тхюи сделала в уме еще одну зарубку на стене плохого поведения, потому что, пытаясь скрыть улыбку, вошла в ресторан следом за новым знакомым.

Рядом со спонтанным человеком чувствуешь себя странно. Тхюи не знала, что и думать. Дэниел очаровал даже официантку, и она принесла им по десерту за счет заведения. Куда бы Тхюи ни ходила, ей никогда ничего не предлагали бесплатно. Они с Энди всегда ждут своей очереди и пропускают других, даже если эти другие того не заслуживают.

Они вышли из ресторана, изо рта у Дэниела небрежно торчала зубочистка. Он надел солнечные очки и, чего Тхюи никак не ожидала, обнял ее пониже талии, направляя к своей машине.

— Поехали на пляж!

Тхюи будто парализовало, чувство вины захлестнуло ее. «Езжай домой, к Энди!» — требовал внутренний голос. Чем чаще он повторял эти слова, тем быстрее ей отказывал здравый смысл.

— В Калифорнии никто не ездит на пляж, — сконфузилась она. Как будто ей снова шестнадцать, как будто она застенчивая девочка-подросток. Он открыл ей дверь старого кабриолета.

— Круто быть не таким, как все, правда? — Он ухмыльнулся, зубочистка словно намертво приклеилась к его сочным губам.

Тхюи как будто разучилась управлять своим телом и медленно взобралась на пассажирское сиденье.

— А как же моя машина?

— Давай ключи. Попрошу кого-нибудь забрать их в ресторане и отвезти машину к тебе.

Это вообще законно — быть таким славным? Дэниел засмеялся, увидев удивление у нее на лице, и наклонился совсем близко. Тхюи сжала кулаки и зажмурилась — сейчас поцелует! Но он сунул руку в карман ее куртки и достал оттуда ключи.

— Не бойся, я не буду делать ничего такого, к чему ты не готова.

Тхюи не ответила. Дэниел вернулся в ресторан оставить ключи. Она не знала, что сказать, и все еще крепко сжимала кулаки. Ногти вонзились в кожу почти до крови. Расслабиться было страшно — боль отвлекала. Тхюи знала: как только она разожмет кулаки, она уже не сможет вернуться в реальность.

Вечер близился к концу. Дэниел остановил машину возле скамейки на пригорке с видом на парк у озера Эко. Альтер-эго Тхюи успело полностью подчинить ее себе. Она почувствовала себя девушкой, чье место на пассажирском сиденье кабриолета. Казалось, что утро с Энди на полу в ванной было в прошлой жизни. Эпизоды их отношений возникали как давно забытые воспоминания, вытесненные далеко за пределы той реальности, в которой она находилась сейчас.

Дэниел открыл ей дверцу машины и подал руку, она покраснела, вкладывая свою ладонь в его. Он не выпустил ее руку, и они пошли вокруг озера.

— Любимый цвет?

— Предпочитаю нейтральные оттенки. Я недостаточно смелая, чтобы носить яркое.

— Любимый кофе?

— Американо со льдом. И с тоником.

— Да ты не из простых!

— Сказал человек с «Ролексами».

— Ладно. Любимое воспоминание из детства?

Он застал Тхюи врасплох. Почему-то говорить с Дэниелом оказалось проще, чем открыться Энди. Может, потому что он пока новый знакомый и, скорее всего, таким и останется. Если она поговорит по душам с Энди, он точно обнимет ее, предложит поплакать, выговориться, а этого она хочет меньше всего. Энди всегда повторял, что понимает, каково ей, но она не верила. Откуда он может знать, каково ей?

— Такого нет, — тихо ответила она. — У меня было паршивое детство. Лучше спрятать эти воспоминания куда подальше.

Дэниел помолчал и крепче сжал ее ладонь, а потом сказал:

— Понятно. У меня тоже было не лучшее детство. Может, поэтому я и стал тем, кем стал. Не будем об этом.

Они шли дальше, Дэниел перестал засыпать ее вопросами. Но Тхюи понимала, почему он молчит — она сама не раз точно так же уходила в себя. Она знала: у них было похожее детство, поэтому они отличаются от остальных, и ей было на удивление спокойно от этой мысли.

— Что теперь? — прошептала она.

— Решать тебе.

Солнце давно село за пустынные холмы, когда Дэниел отвез Тхюи домой и высадил за углом, потому что Энди уже вернулся с работы. Она ходила вокруг дома еще час, боясь подниматься. Даже в ванной ей теперь не будет покоя: страшно смотреть на себя в зеркало. Она подняла взгляд: свет в спальне не горит. Она знала, что сейчас делает Энди. Лежит с очками набекрень, придерживая книжку на груди; работает увлажнитель, на прикроватном столике со стороны Тхюи стоит стакан воды. Энди положил ровно столько льда, сколько нужно.

Рутина. Стабильность. Комфорт. А Тхюи вот-вот все испортит.

Она проспала впервые за много лет. Когда она проснулась, оказалось, что мать уже звонила ей раз десять, чтобы узнать, как прошла встреча с Дэниелом. Увидев уведомление о пропущенных, Тхюи сразу почувствовала себя ужасно одинокой, потому что ей не с кем было поговорить об этом. Старшая сестра Присцилла уехала в Сиэтл и перестала общаться с родственниками в прошлом году, а младшая Тхао живет в Сайгоне.

Тхюи, что ты вытворяешь? Разве можно так обходиться с милым добрым золотистым ретривером Энди? С твоим Энди! Он умеет готовить кимчи. Прочитал всю сагу о Гарри Поттере на французском. Не снимает носки, когда занимается сексом. Его подопечные, дети, над которыми он взял шефство в социальной службе, называют его «мистер Энди». Он не пьет больше одной чашки кофе в день, а если и пьет, то что-нибудь классическое, чтобы потом не мучиться животом.

Ей вдруг стало тошно. Дэниел написал, как только она вернулась домой, предложил встретиться снова, сказал, что постоянно думает о ней, вспоминает их разговоры, спонтанную поездку на пляж и вечернюю прогулку по парку. Немного погодя прислал следующее сообщение: может быть, ну а вдруг, его мать в кои-то веки оказалась права. Между ними как будто что-то есть, и он почувствовал, что она тоже так думает. Тхюи не отвечала, и он прислал еще одно сообщение: им совсем не обязательно торопиться. Спешить некуда. Они могут просто дружить. Дружить — не значит изменять. Так Тхюи успокаивала свою совесть, но отвечать не спешила.

Она побежала в ванную, открыла кран на полную мощность, струя зашумела, как Ниагарский водопад, и Тхюи опустилась на холодный пол. Чувство вины просочилось даже в ее безопасное место. Она хотела спрятаться. Энди на кухне, слушает подкаст, смеется, делает ее любимые безглютеновые вафли. Тхюи взяла телефон, перечитала сообщения от Дэниела, зачитала их до ряби в глазах, представила, как он обнимает ее, как его руки гладят изгибы ее тела. Она ничего не могла с собой поделать. Швырнула телефон в другой угол комнаты и тут же бросилась за ним, как помешанная. Схватила и, не медля больше ни минуты, ответила: «Где и когда?»

Тхюи превратилась в свой самый страшный кошмар. Она выросла и стала в точности как ее отец. Изменщица, лгунья, обманщица. Нет, она даже хуже отца: несмотря на все свои недостатки, он-то делал все ради семьи и выживания. У Тхюи не было никакого оправдания тому, что собиралась сделать она. Одно она знала точно: лучше всего она умеет убегать.

Ли Минь Зыонг сожалела лишь об одном. Она простила себе все ошибки, потому что знала: она не похожа на свою мать, и на мать своей матери, и тем более на мать матери своей матери. Она приняла свою судьбу — рожать дочерей. У вьетнамок достаточно горя в жизни, и она не позволит, чтобы жизни ее детей зависели от каких-то предрассудков. Когда умер ее первый муж, Ли Зыонг подумала, что теперь знает, что такое боль, но лишь потеряв первую дочь, Ким, поняла, каково это, когда хочется умереть.

А потом Ким воскресла из мертвых. Двадцать пять лет назад она появилась у дверей дома в Санта-Ане с двумя дочерями. Ее появление раскололо семью, как молния раскалывает гниющее дерево. Если ударит в ствол, ветки точно погибнут.

В последний раз Ли Зыонг говорила с дочерями — Маи, Минь и Хюен — десять лет назад. Маи назвала Ли бессовестной злодейкой, раз выставила ее с тремя детьми из дома в Санта-Ане через пять лет после возвращения Ким. Старшая дочь перестала общаться с ней первой, не простила обиду. Средняя, Минь, которая часто всех мирила, встала на сторону Маи, чтобы не оставлять ее одну. Младшая, Хюен, сначала заняла сторону матери, а потом решила соблюсти нейтралитет, потому что устала ругаться и захотела посмотреть мир на своих условиях.

Каково же было удивление Ли Зыонг, когда она вышла из дома и с порога увидела, как Маи, Минь и Хюен громко препираются в сторонке, решая, кто из них должен позвонить в дверь. Мать и три ее дочери впервые за десять лет стояли так близко друг к другу, и, глядя, как спорят ее дети, Ли поняла, что время так же беспощадно, как ветра в Санта-Ане. Густые, некогда черные волосы дочерей поседели, а у нее побелели. Пусть все они постарели на десять лет и морщины вокруг глаз стали глубже, у каждой за плечами была уже тысяча жизней. Потому что с теми, кто пережил катастрофу, так всегда и бывает: жизнь продолжается. Ли Зыонг увидела, как прошлое проходит у нее перед глазами, словно видеофильм; вспомнила тяжелые удары, за которыми наступили десять лет тишины, вспомнила то единственное, о чем сожалеет…

Сначала были лагеря беженцев в Малайзии, потом Ли Зыонг с тремя дочерями — Маи, Минь и Хюен — приземлилась в Америке, а потом они поселились в однушке за перекрестком Больса-авеню и Уорд-стрит. В квартире воняло, и сколько бы они ни чистили ковер, избавиться от вони не могли. Питались брикетами сыра, положенного всем, кто получал пособие, перепродавали талоны на еду. И ужасно тосковали по дому. По Южно-Китайскому морю, по старым тамариндам вдоль дорог, по плавучим рынкам в дельте Меконга, где они торговались с продавцами свежих фруктов, где ложились на спину и дрейфовали, доверяя реке. Удивительно, как юные Маи, Минь и Хюен не унывали, откладывали каждый свободный цент, работали день и ночь — жарили рисовые блинчики бань сео на ночном рынке. По выходным они убирались в домах у богатых белых христиан, потому что только те жалели вновь прибывших вьетнамцев. Вьетнамонов. Ли Зыонг рассовывала по закромам каждую стопку наличных денег, приходивших в семью, а как-то раз даже попытала счастья в подпольном казино Маленького Сайгона, чтобы удвоить, а то и утроить сбережения. Ей сказали, это местный «фондовый рынок».

Однажды ночью Ли Зыонг увидела, как по руке спящей Маи ползет таракан, и поняла: так больше нельзя. Даже дома в Кантхо они не жили как уличные крысы. Это оскорбляло их чувство собственного достоинства. Ли Зыонг была готова к такому повороту, она давно спланировала, как вытащить дочерей и себя из нищеты.

Ли Зыонг наняла парня из местного храма, чтобы возил ее на машине по округу Ориндж. Тхань Нгуен был из тех иммигрантов-смельчаков, кто отважился сдать на права, арендовал автомобиль и подвозил жителей Маленького Сайгона по их делам. Он был молод, довольно приятен и отчаянно хотел денег. А значит, можно было помыкать им сколько вздумается.

— Куда едем, ко[7]? — спросил Тхань после того, как помог ей сесть в машину.

— Прокатимся по районам, где можно купить дом не дороже семидесяти тысяч наличными плюс золотые слитки.

— Здесь? В округе Ориндж? — Тхань не поверил своим ушам, глядя на нее в зеркало заднего вида, как будто она забыла, где они живут и кто они такие. Два вьетнамских иммигранта в видавшем виды седане, у которого кузов и капот разных цветов. Одно дело — мечтать об участке земли в этой стране, и совсем другое — иметь землю. Людям с их разрезом глаз уготовано первое.

— Я тебе плачу не за то, чтобы ты вопросы задавал, — отбрила его Ли. — Езжай. Америка — страна большая, всем места хватит. Торопись, нужно успеть дотемна.

— Еще только семь утра, — буркнул он, заводя машину.

Они катались семь дней подряд с утра и до вечера: находили подходящие объявления в газетах, а потом колесили по улицам в поисках домов с табличками «Продается». Смотрели в основном в восточном районе — в белые кварталы можно даже не соваться. Большой приток вьетнамских мигрантов в округ Ориндж и так вызывал много неприятия и критики, и Ли Зыонг очень старалась избежать агрессии в свой адрес или новых конфликтов. Что такое война, она узнала на собственной шкуре и не собиралась выслушивать нотации какой-нибудь американки о том, как бородатый белый парень по имени Иисус непременно спасет ее, Ли Зыонг, душу. Она видела, что белые делали у нее на родине — и нет, они там не чужие души спасали.

В один из тех дней Тхань случайно заехал в какой-то из белых районов. Он пропустил нужный поворот где-то на дороге Ай-5 Юг, плохо понимал по-английски, а просить Ли Зыонг читать ему указатели постеснялся. Он съехал с трассы, повернул раз, потом другой, а потом еще раз в надежде найти обратный путь, пока его пассажирка не спохватилась.

— Где это мы? — спросила Ли Зыонг.

— Прошу прощения, ко. Сейчас вернемся на прежний маршрут. Просто тут дороги широкие. Все в Америке такое большое, да? — Он натужно усмехнулся в надежде, что она не заметит его растерянности, и сел попрямее.

Ли Зыонг промолчала. Она смотрела на улицы, безупречно чистые по сравнению с Маленьким Сайгоном. Смотрела, как мужчины несут доски для серфинга, а мимо в кабриолетах проезжают женщины в дорогих шелковых платках. Одна дама помахала кому-то, и Ли обратила внимание на ее гладкие ладони. Это были не руки работницы, как у Ли Зыонг, которая знала на своих руках каждый шрам, каждый след от ожога раскаленным маслом после целого дня у плиты за жаркой яичных рулетов для ночного рынка. Но поразило Ли Зыонг вовсе не неприкрытое богатство. А то, что все выглядели расслабленно. Никто не волновался и не хмурился. Услышав крики чаек, она подняла взгляд; все направлялись куда-то на запад, невольно следуя в ту же сторону, что и птицы. Это был добрый знак, она сразу поняла, что там, за поворотом, и ее сердце екнуло. С тех пор как Ли Зыонг оказалась в Калифорнии, она мечтала снова увидеть большую воду. Фантомные звуки дельты Меконга не давали ей уснуть по ночам с тех пор, как она покинула Вьетнам. Тихий океан звал ее, протягивая оливковую ветвь в надежде, что она примет ее.

— За ними, — скомандовала она Тханю, хоть и сама не поняла, за кем: за птицами или за красавицами.

— Ко, мы едем совсем в другую сторону, — заволновался водитель. — Мне некомфортно в этом районе.

— Ну что они сделают? Пристрелят нас? Здесь? У этих людей нет мозолей на ладонях. Они только финансируют войны, а воюют другие. Давай-ка, посмелее! Мы имеем такое же право быть здесь, как и они, — рявкнула она. — Езжай по этой дороге!

Напуганный Тхань поехал дальше по извилистой улице, а суровая Ли Зыонг, матриарх на заднем сиденье, открыла окно, втягивая соленый воздух. Она дышала жадно, полной грудью. Кто знает, когда она снова попадет в эту часть города?

Взгляд Ли Зыонг перепрыгивал с дома на дом, зрачки у нее расширялись. Она любовалась белыми штакетниками, ухоженными лужайками и большими окнами, через которые можно было подглядеть за тем, как здесь живут. Краем глаза она заметила табличку «Продается» в конце квартала и завизжала, требуя, чтобы Тхань остановился. Он осторожно перестроился и припарковал машину под раскидистым платаном, который заслонял их от любопытных соседей.

Они сидели в машине, не говоря ни слова, смотрели на самый маленький дом во всем квартале, и каждый думал о чем-то своем. Тхань — о матери, которая осталась во Вьетнаме; о том, как бы ей понравилось жить в этом домике с видом на пляж. Ли Зыонг рассеянно теребила нефритовый кулон в виде Будды, знакомое и приятное чувство. Подвеска была необычного цвета: она переливалась одновременно фиолетовым и зеленым. Хотя нефрит и помогал заземлиться, Ли Зыонг все еще витала в облаках, мечтая о воссоединении с дочерями, представляла себе, как сегодня вернется с ключами от этого дома. Самый маленький дом во всем квартале не был претенциозным, как остальные. Да и в глаза не бросался. В нем не было ничего выдающегося, разве что дверь выгоревшего зеленого цвета, потрепанная океанским бризом. Но этот дом обратил на себя ее внимание, потому что такие дома хочется оставить своей семье, будущим поколениям. У него есть четыре стены и крыша, и ты передаешь его своим детям, они — своим, а те — своим, чтобы им было тепло. Ли Зыонг нечего было оставить дочерям, потому что ей пришлось начинать все сначала. А в ее возрасте никто не начинает жить с чистого листа.

— Поехали, — тихо сказала Ли Зыонг, понемногу возвращаясь в реальность. Может, когда-нибудь она поселится в таком районе. Но до этого было еще так далеко, что ей стало физически больно. Чем дольше они торчат здесь, тем труднее ей будет вернуться к своей обычной жизни. Тхань развернулся и поехал прочь, не говоря ни слова. Ли Зыонг заставляла себя не оглядываться, она не смогла принять протянутую оливковую ветвь.

Поездка в Истсайд была спокойной, а потом Тхань свернул в еще один пока незнакомый район. Ехали не спеша, и вдруг Ли Зыонг услышала странную, пронзительно громкую музыку из колонок какой-то машины и напрягла слух, силясь разобрать, что это за язык. Дети танцевали, играли в футбол и бегали по улице. Взрослые сидели на крыльце, пили чай со льдом, громко сплетничали и чистили фрукты. Как во Вьетнаме. Вокруг царила такая суета и хаос, что Ли Зыонг не знала, куда смотреть. Ей стало не по себе — она так далеко от своего обособленного пузыря, от округа Ориндж; она не белая и не темнокожая, и в этой стране она чужая.

— Что это за музыка?! — спросила Ли Зыонг.

— По-моему, мексиканцы зовут это «мариачи», ко, — с ухмылкой сказал Тхань. — Веселая, да?

— Где мы? — Ли Зыонг озиралась по сторонам, как будто они телепортировались в другую страну.

— В Санта-Ане, — ответил Тхань, останавливая машину в конце тупика возле покосившегося синего дома. — Приехали! Я увидел это объявление на днях. Шестьдесят семь тысяч пятьсот долларов. Кажется, столько за него хотят.

Ли Зыонг уставилась на дом, который, похоже, построили слепые поросята; дунешь на него разок, и он развалится.

— Это не дом, а дерьмо собачье, — сказала она водителю. — По-твоему, я похожа на собаку?

Тхань пожал плечами.

— Вы же только цену обозначили, а про состояние ничего не сказали. — Он помог Ли Зыонг выйти из машины. Она почувствовала, как все соседи уставились на них: двое вьетнамцев в их обособленном пузыре, в их округе Ориндж.

— Мы далеко от Маленького Сайгона, — буркнула Ли Зыонг.

— Ко, мы и от обыкновенного Сайгона далеко, — деликатно напомнил ей Тхань, поддерживая ее на лестнице. — Ну как вам?

Он гордо стоял перед домом, будто совершил невозможное. Единственной целью его жизни со дня переезда в Америку стало радовать пожилых соотечественниц, заменивших ему семью. В машине он долго рассказывал Ли о своей матери, которая осталась в павшем Сайгоне; о том, что мечтает однажды вернуться к ней с мешками американских денег.

Ли Зыонг оглядела ветхий домишко с синим козырьком и чахлыми розами вдоль ограды. Она все глядела и глядела на него, воображая, какие возможности откроются ей с этой покупкой. Вдруг она почувствовала на себе еще больше взглядов, обернулась и увидела, что все соседи собрались поглазеть на двух буддистов, заехавших в католический квартал. Она часто задышала — сейчас начнется скандал. Ей сразу захотелось извиниться за вторжение в их пространство, на их территорию, к ним домой. Ей так и не удалось до конца вылечить посттравматическое расстройство, и она очень старалась избавиться от плохих воспоминаний традиционной медициной, но иногда по-прежнему видела огонь. Соседи вальяжно помахали ей. Никто не кричал: «Проваливай к себе в Китай!» или «Понаехали!» На нее глядели с таким же любопытством, с каким и она на них. Как ни странно, она почувствовала себя в безопасности. Здесь ей было намного спокойнее, чем у того, другого дома на берегу. Она внимательнее оглядела район и поняла — вот она, настоящая Америка.

— Беру, — сказала Ли Зыонг, ни к кому конкретно не обращаясь.

По пути домой они с водителем понемногу разговорились. Ли Зыонг засыпала его вопросами: из какого он региона Вьетнама, какое у него образование, а планы на будущее? За душой у него, конечно, ни гроша, заметила Ли Зыонг, но уж лучше такой, чем никакой. Под конец поездки, недолгой, всего минут двадцать, они обо всем договорились. Он отвез ее домой, в однушку в Больсе, и она велела ему ждать снаружи. Сама зашла в квартиру и вывела на улицу старшую дочь, Маи. Чтобы выжить, ее дочерям нужны мужья, хотят девочки того или нет. Муж — это полезно. Он дает защиту, в любом доме нужен муж. Пусть в глубине души она с такими доводами и не согласна.

Ли Зыонг обняла Маи, представила ее водителю и слегка подтолкнула к нему.

— Ну, не робей, Маи. Это теперь твой муж. Его зовут Тхань. Тхань Нгуен.

— Что?! — Маи глядела на него как на паразита. Она попятилась к дому, случайно оттолкнув мать. — Я за него не пойду! Я впервые его вижу!

На крики сбежались Минь и Хюен, решили, что сестра в беде.

— Пойдешь. Пора тебе остепениться. Я купила тебе дом в Санта-Ане. Оформим его на Тханя и на тебя. Это будет твой капитал в новой жизни в Америке. Чтобы твоим детям было где жить и копить семейное состояние.

Маи истерически разрыдалась:

— Что ты за мать? Может, я вообще не хочу детей?

Ли Зыонг ударила ее наотмашь по лицу.

— Распустила нюни. Иметь детей — твой долг, ты же вьетнамка. — За эту пощечину Ли Зыонг стало стыдно, но ей было очень нужно поскорее урезонить Маи, чтобы та увидела: другого пути у нее нет.

Маи в ужасе потрогала щеку и перестала плакать. Она решительно поглядела на мать взглядом, полным яда:

— Я никогда не стану такой, как ты, если у меня будут дети.

Ли Зыонг совладала с собой и не заплакала, глядя в полные ненависти глаза дочери. Каждую ночь перед сном она мечтала, чтобы жизнь Маи сложилась иначе, чем ее собственная. Может, однажды она найдет хорошо оплачиваемую работу, займет влиятельное положение в обществе, ее будут уважать. Увы, Ли знала правду: ни одной женщине из семьи Зыонг не выпадет такой шанс.

Тогда, может, повезет их детям? На меньшее Ли Зыонг не согласна.

— У тебя обязательно будут дети, и однажды, Маи, твой ребенок посмотрит на тебя точно так же, как ты сейчас на меня. Может, тогда ты поймешь, что значит жертвовать.

— Как можно быть такой жестокой?! Я его не люблю! Как же я за него выйду? Да ты посмотри на него — он похож на мусорный бачок!

— Эй! — возмутился Тхань. — Я нормальный!

— При чем тут любовь, Маи? Главное — выжить, — ответила непоколебимая Ли Зыонг. — Ты беженка в Америке без высшего образования. Какие, по-твоему, у тебя шансы закрепиться здесь без мужа и собственной семьи?

Все на лужайке перед домом понимали, что Ли Зыонг не передумает. Ни сегодня, ни потом. Люди ее поколения выбирали всегда следовать социальным нормам, даже если эти нормы давно устарели. В тот день Маи Зыонг дала себе слово никогда не заставлять дочерей делать то, чего они не хотят. Она пообещала себе никогда не становиться такой, как мать. В следующий раз все будет по-другому. У ее поколения все будет по-другому.

Неделю спустя в буддистском храме неподалеку от городка Фаунтин-Вэлли состоялась скромная церемония. Ли Зыонг горевала, отпуская Маи Зыонг в семью Нгуен. Горе ее было необычное: вроде жизнь продолжается, но это уже совсем другая жизнь. Ли Зыонг знала это чувство болезненной печали; она трижды переживала его после родов — ведь как только плод покидал ее тело, в животе оставалась зияющая пустота. Ли Зыонг навечно застряла в прошлом, хотя своих дочерей всегда подталкивала вперед. Она испытала такую же боль еще дважды: когда Минь взяла фамилию Фам, а Хюен — Лам.

Ли Зыонг никогда не жаловалась. Потому что вьетнамцы жаловаться не привыкли. В день, когда Маи отправилась к алтарю в аозае не по размеру, который мать сшила ей за неделю до свадьбы, Ли Зыонг в первый и последний раз пожалела о чем-то как мать.

Маи Нгуен, Минь Фам и Хюен Лам стояли за воротами белого дома в Анахайме. Вход стерегли два каменных изваяния собак Фу — они скалились, отгоняя злых духов, надумавших переступить порог. Сестры знали: прежде чем навестить мать, им предстоит пройти несколько уровней защиты от темных сил. Мало ли какие еще проклятия наложили на семью Зыонг за все их перерождения? Их недолюбливали, и на то были причины.

Первый уровень — собаки Фу. Второй — шестиугольный талисман, зеркало багуа над железной дверью. Оберег отгонял злых духов: увидев свое отражение, злые силы не смогут войти в дом. За свою жизнь Ли Зыонг повидала немало зла как из плоти и крови, так и бестелесного, и всегда предостерегала дочерей от того, что принимает человеческий облик. Зеркало над дверью было повернуто в сторону шумных соседей-китайцев из дома напротив, чтобы злые духи отправлялись к ним.

Вроде самую малость повернуто, но все понятно без слов.

Сестры простояли у ворот, кажется, целую вечность и все это время едва слышно спорили, кто из них должен позвонить в дверь. Минь и Хюен сказали, чтобы звонила Маи, потому что технически родственницы не общались столько лет из-за нее. Это ведь она заставила их выбирать, на чьей они стороне! Маи сказала, что в дверь должна позвонить Хюен, потому что она младшая, а младших не принято ни в чем обвинять. Хюен сказала, пусть звонит Минь: она средняя, посредник, и на нее мать точно не рассердится.

Спор разгорался, железная дверь скрипнула, и на крыльцо вышел старик. Неровной походкой он спустился в сад с железной корзинкой и садовыми ножницами в руке, что-то мурлыкая себе под нос. Сестры зашикали друг на дружку, подозрительно наблюдая, как старик срезает базилик, мяту, петрушку и зеленый лук и складывает в корзинку свежесобранные лимоны.

— Это еще кто такой? — шепнула Маи Нгуен.

— Может, соцработник? — предположила Хюен. — Или друг пришел ее проведать.

— Может, она все-таки родила сына? — с легкой горечью в голосе пошутила Маи Нгуен.

— Станет ли кто-то на старости лет по доброй воле заботиться о старухе-вьетнамке? Тем более вьетнамец, — бросила Минь Фам. — Дружить сейчас никто не умеет. Мне вон даже собственная дочь не перезванивает, а я того и гляди помру. Уже в могилу сойду, месяца три пройдет, и тогда она, может, перезвонит, если у нее будет время…

— А нечего было баловать ее с самого рождения, — злорадствовала Маи Нгуен.

— Ой, кто бы говорил! Сколько вы с Присциллой не разговариваете? Год, не меньше! Видать, ей до смерти надоело, что из нее лепят идеальную дочь. Одними ярлыками сыт не будешь, — зашипела в ответ Минь Фам. — Веришь ты или нет, но не в деньгах счастье.

— Джойс и правда чудаковатая, да? — буркнула Хюен Лам.

— Так только бедные говорят, — сказала Маи Нгуен, задрав голову. — И выпускники государственных вузов. Ты хочешь, чтобы твои дочери плакали в «тойоте» или в «лексусе»?

— Джойс училась в одном из лучших государственных вузов мира! — Минь Фам приготовилась достать меч из чертогов разума.

— Замолчите, вы обе! — рявкнула Хюен Лам, сердитая на сестер за то, что их попытка помириться с матерью так бездарно провалилась. — Кто-то должен позвонить.

Все трое, как завороженные, наблюдали за стариком: он зашаркал к дому и беззвучно закрыл за собой дверь.

— Думаете, они… пара? Не может быть, правда же? Не слишком ли скоро она забыла отца? — прошептала Минь Фам. Тут ее вдруг будто сбило с ног, она схватилась за колено, чтобы устоять, и поморщилась от боли.

Маи Нгуен подозрительно поглядела на Минь Фам.

— Что это с тобой? Корчишься, как сегодня в ресторане…

— Она овдовела лет пятьдесят назад. Может, и правда вышла замуж второй раз? — шепнула Хюен Лам. — Сколько, по-твоему, она должна была ждать? Пока в гроб не ляжет? Хотя в другой-то жизни могла бы и получше вариант найти…

И опять они так увлеклись перепалкой, что не заметили, как дверь дома снова открылась, но на этот раз на порог вышла их мать, матриарх Ли Зыонг, львица. Опершись на трость, она глядела, как ее львята ругаются. Белые волосы были собраны в тугой пучок на макушке. Родинка на правой щеке, ее изюминка, была хорошо видна на солнце, как будто это третий глаз, который много чего повидал в жизни.

Дома у матери Маи Нгуен, Минь Фам и Хюен Лам сели рядком на диван с таким виноватым видом, как будто их застукали за воровством конфет. Маи разглядывала мать, отмечая, что за последние пару десятков лет та позволила времени взять над собой верх. Маи узнала фамильную подвеску в форме Будды из темного нефрита у матери на шее. Это был необыкновенный нефрит — с переходами от темно-пурпурного к темно-зеленому. Она ни разу не видела мать без этой подвески. Женщины семьи Зыонг передавали ее по наследству из поколения в поколение, и никто не знал, откуда она взялась.

Появился тот старик, которого они видели на улице, принес набор для чайной церемонии и чайник кипятка. Он поставил поднос перед гостьями, расставил чашечки полукругом и полил, чтобы очистить. Вода просочилась в прорези на деревянном подносе, как дождевые потоки в ливневку. Сестры, с почтением склонив головы, наблюдали, как он кладет листья в чайник, заливает кипятком и сливает первый пролив, потом повторяет все то же самое, пока вода не станет прозрачной. Затем он раздал чашечки гостьям и хозяйке. Каждая осторожно приняла чашечку у него из рук, он улыбнулся и поднял свою. У него во рту недоставало зубов, и Маи невольно подумала об отце — живым она его не помнила. Остались только обрывочные воспоминания, например, как он улыбается ей точно таким же щербатым ртом. Как бы сложилась их жизнь, будь отец жив? Может, они бы не рассорились?

— Кам он, тю, — поблагодарила старика Маи, глотнув чаю.

— Не трудись, — ответила Ли Зыонг. — Он не говорит по-вьетнамски. Он китаец.

— Ну дела! — охнула Хюен. — И зачем он пришел?

— Бао — мой жених, — невозмутимо ответила мать. — В нашем возрасте важно, чтобы кто-то был рядом. Скоро вы это поймете. Тем более что наши неблагодарные дети нас бросили. Мы с ним играем в китайские шашки и смотрим телевизор. А большего нам и не надо. — Старик улыбнулся еще шире и помахал сестрам, разинувшим рты от удивления.

— Как же вы… разговариваете? — осторожно спросила Маи, глядя то на мать, то на Бао.

— Нам ни к чему общаться, а чтобы переключить канал или сказать, что проголодался, большого ума не надо.

— Как вы познакомились? — робко спросила Минь, как будто не хотела знать ответ.

— В храме. У нас общие друзья. — Ли Зыонг безмятежно потягивала чай, хотя ее голос приобрел предостерегающий тон, чтобы дочери не задавали слишком много вопросов.

— У вас… все серьезно? — с искренним любопытством спросила Хюен. Она поставила чашечку и глядела на Бао, как будто он животное из зоопарка, переодетое в белую футболку, шелковые пижамные брюки и тапочки.

— Посерьезнее, чем тот факт, что вы слетелись ко мне, как стая стервятников, м-м? Приехали забрать, что осталось от вашего наследства? — спросила Ли Зыонг, буравя глазами каждую из дочерей.

Они поерзали на диване. Пусть они давно не девочки, а все равно в присутствии матери чувствовали себя маленькими. Как будто снова оказались в своем домишке на юге Вьетнама, как будто они опять дети и спорят о том, чей черед ехать в город на велосипеде.

— Мы к тебе не за деньгами пришли, ме. — Маи прокашлялась. — Мы пришли помириться. Хотим провести с тобой отведенное тебе время, понимаешь? Пока не поздно.

Ли Зыонг вздохнула и поглядела на дочерей, их теперь не узнать. Маи мнительная. Минь тихоня. Хюен упрямица.

— Я здорова, если вас это интересует.

— Ты была у врача? Когда ты последний раз проходила полный осмотр? — выпалила Минь, стараясь унять подступающую боль в груди. Она сглотнула.

— Чтобы я еще и врачам платила? Не говори ерунды! Все со мной хорошо.

— Ме, я была на Гавайях, у тетушки Хюа. Линь Хюа, — дрожащим голосом заговорила Маи. — Она… она сказала, в этом году нас, нашу семью, ждет одна смерть. Она посоветовала мне помириться с сестрами и с матерью, пока не поздно.

Повисло молчание, все взгляды устремились на Ли Зыонг, как будто ждали, что ее вот-вот убьет ударом молнии. Все, кроме взгляда Бао — он задремал в кресле и посапывал, запрокинув голову и разинув рот. Ли Зыонг и глазом не моргнула, услышав предсказание. Она даже нисколечко не удивилась.

— Может, умрет одна из вас? — спросила она как ни в чем не бывало. Маи и Хюен принялись возражать, мол, кому еще помирать, как не ей. Логично же! Возраст все-таки. Минь сидела тихо, опустив глаза.

— Что насчет твоей другой сестры, Ким? Тебе гавайская женщина и с ней помириться велела? — поинтересовалась Ли Зыонг, словно они разговорились в очереди в магазине, а не решали, кто первым сыграет в ящик, как будто это какая-то зловещая салонная игра. Ли Зыонг ничего не забывала и не прощала обиды. Она, как сейчас, помнила день, когда ее старшая дочь Ким Зыонг воскресла из мертвых и вернулась к ней, а три другие дочери приняли сестру так, будто она чума, от которой нужно поскорее избавиться.

— Ты с ней тоже помиришься? И с двумя ее дочерями? Они ведь твои племянницы.

— Технически они дальние родственники, — заговорила Минь, но тут же осеклась, поймав угрожающий взгляд Хюен.

Младшая дочь резко встала с дивана, опустилась на колени перед матерью и низко ей поклонилась.

— Ме, мы пришли помириться с тобой. Если для этого придется помириться с Ким и ее дочерями, мы готовы.

Маи загоготала и всплеснула руками.

— Ну ты даешь, Хюен! Встань! Нас всех турнули из дома в Санта-Ане из-за этой женщины. Дом был на мое имя, а перешел Ким и ее дочерям. Мне пришлось выйти за Тханя ради этого дома! И мои же дочери оказались на улице…

— ДОВОЛЬНО! — закричала Ли Зыонг, ударив тростью в пол. — Опять вы за старое! Я еще тогда вам все объяснила и от своих слов не откажусь. Я не знала, что Ким выжила, и потому поклялась сделать все, что смогу, только бы искупить свою вину перед ней за то, что оставила ее. Я не такая, как моя мать, — я не брошу дочерей. И вы называете себя матерями?

Она вдруг пошатнулась, ноги подкосились. Бао тут же проснулся, подскочил к ней и подхватил, чтобы она не упала. Слова им были ни к чему — их нужда друг в друге стала для них тем общим языком, которым они владели в совершенстве.

— Ме, тебе плохо? — вскрикнула Хюен и кинулась к матери. Минь встрепенулась, схватила подушку и подложила ей под спину. Бао и две сестры забегали и засуетились вокруг Ли Зыонг: удобно ли ей? Не принести ли воды? Голова не кружится? Минь огляделась в поисках Маи. Старшая сестра не сдвинулась с места. По выражению ее лица было не понять, о чем она думает, но та самая толстая вена сбоку на шее проступила опять, и Минь побелела как смерть, когда вена запульсировала.

— Чой ой, — прошептала Минь. — Только не это!

Ли Зыонг быстро оправилась от дурноты и оттолкнула руку Бао. Он неистово обмахивал ее пальмовым листом. Она подняла глаза и поглядела на старшую дочь, та сидела без движения и вся дымилась от упрямства, как поле боя после бомбардировки.

— Ты ради этого приехала? Проверить, не ошиблась ли твоя гадалка? — едко спросила мать. — Хотела своими глазами увидеть, что в этом году умру я, да?

Маи сложила руки на коленях и уставилась на мать — мать, которая стала чужой. Их взгляды встретились, и у обеих возник один и тот же вопрос: кто эта женщина? Знают ли они друг друга вообще? Может, их нарочно свела судьба, поместив на орбиту друг дружки?

— Ты всегда любила Ким больше меня, да, ме? Она твоя старшая, а не я, — спокойно сказала Маи.

Хюен и Минь притихли, не поднимая глаз. Они молчали, как в тот день, когда мать насильно выдала Маи замуж. Молчали, как в тот день, когда она отняла дом у Маи и отдала его Ким.

— Не драматизируй. Что ты за размазня? — сказала Ли Зыонг. — При чем тут любовь? Есть вещи поважнее. Я научила всех своих дочерей выживать. Никого из вас не бросила. В отличие от моей матери. Это вы меня бросили.

— Как нам все вернуть, ме? — тихо спросила Минь.

Маи встала, закинула поддельную «Луи Вюиттон» на плечо и набросила на голову шелковый платок:

— Даже не думай, Минь. Возвращать нечего. Не понимаю, чего я так старалась? Наша мать никогда не изменится. Камень не согнуть, и она не согнется.

Сестры упрашивали не говорить ерунды и сесть, но Маи прошла мимо матери, не сказав больше ни слова. Она знала: мать не будет ее останавливать.

— Не уходи, — взмолилась Минь. — Давай не будем горячиться. Ты же сама сказала, пока не поздно.

— Вернись! — упрашивала Хюен. — Я хочу, чтобы мы все опять стали семьей.

— Пусть идет, — без единой эмоции сказала Ли Зыонг. — Она всегда делала только то, что хотела. Родилась упрямой и глупой, упрямой и умрет.

— Ме! — отчаявшись, воскликнула Минь. — Вы обе хороши!

Маи промолчала и не остановилась. Она миновала семейный алтарь, где одна на другую накладывались черно-белые фотографии их предков — одни женщины, так много женщин! Женщины с такими же густыми черными волосами, как у нее в молодости. Женщины, чья кровь текла в жилах у Маи и трех ее дочерей, проклятая кровь, с грехами их матерей и матерей их матерей. И все потому, что давным-давно одна вьетнамка влюбилась и сбежала в Камбоджу, чтобы хоть немного пожить для себя.

Второй раз в жизни на глазах у Ли Зыонг Маи повернулась к ней спиной, и мать не знала, вернется ли она. Как и в прошлый раз, Ли Зыонг не стала ее догонять и упрашивать — что толку? Упрямство Маи унаследовала от матери. Ли Зыонг услышала, как старшая дочь хлопнула дверью, потом дверь хлопнула еще дважды — Минь и Хюен ушли следом за сестрой.

В доме опять стало тихо, в точности как было до появления дочерей. За последние десять лет Ли Зыонг наслушалась тишины. По правде говоря, тишина была ее главной спутницей.

Солнце село за дом, Бао, шаркая, ушел к себе в комнату готовиться ко сну, и Ли Зыонг осталась одна в полутемной гостиной. Она сидела там, пока темнота не поглотила все вокруг. Она думала обо всем, что выяснилось за время короткой встречи с дочерями. Может, она опять напрасно погорячилась? Но в итоге она решила, что все произошло так, как и должно было. Все всегда происходит как должно. Она твердо это знала, потому что ее гадалка никогда не ошибается.

На алтаре предков догорали благовония, их огарки гасли, и она позволила затхлому запаху задержаться в трещинках ее дома. Она поднесла руку к груди и привычным движением потрогала нефритового Будду в ожидании знака; камень был не прохладный, как всегда, а едва теплый, и она поняла — время почти пришло. Почти.

Минь Фам теребила нефритовую подвеску и мялась перед дверью лавки знахаря. Чтобы отвлечься, она стала считать холщовые мешочки с травами и склянки с подозрительными ферментированными жидкостями, опасно громоздившиеся одна на другой. Она быстро сбилась со счета. Из старенького магнитофона в углу на горе из пожелтевших вьетнамских газет доносились однообразные буддистские песнопения. Ветерок из открытого окна гонял знакомый запах сандаловых благовоний то туда, то сюда у нее под носом.

Минь Фам нередко заглядывала именно в эту лавку в Гарден-Гров, спрятавшуюся чуть поодаль от рынка под открытым небом. Ее фасад был забытым отголоском того Маленького Сайгона, каким его помнили только иммигранты первой волны. Теперь лавка стояла в тени новых соседей: модных кафе под неоновыми вывесками, где продают бабл-ти и блюда современной вьетнамской кухни, столь популярные среди инфлюенсеров из округа Ориндж. Минь Фам всегда ходила к одному знахарю; она презирала современную медицину. Ненавидела все, связанное с ней: запах больницы, вид больницы, саму идею больницы. В больнице ее всегда мутило, особенно если нахлынут воспоминания, как раненного отца на каталке завозят в госпиталь. Он так и не вышел оттуда.

За последние два десятка лет внезапные налеты Минь Фам порядком надоели всем работникам лавки. Они жили в постоянном страхе перед ней: она могла нагрянуть в любой день и час и потребовать травы или снадобья для дочери, Джойс. А в канун Лунного нового года и того хуже! Стоило им перевернуть табличку с «Закрыто» на «Открыто», она уже тут как тут, колотит в стекло. Уж каких только трав они ей ни продавали, сколько ни заверяли ее, что Джойс совершенно здорова, Минь Фам раз за разом повторяла одно и то же: ее дочь дак бьет, особенная. Минь Фам искала особое средство, потому что знала: у особенных людей свои тяготы и горести. Она не хотела, чтобы Джойс страдала от одиночества. Для Минь Фам одиночество было настоящим проклятием. Она родила дочь, но так и не смогла сблизиться с ней и была связана законными узами с мужем, с которым тоже так и не сблизилась. Что может быть хуже, чем жить под одной крышей с совершенно чужими людьми?

Но теперь Минь Фам пришла в лавку не ради дочери, а ради себя. Пришла за традиционными вьетнамскими снадобьями от болей в груди. За последний месяц, с той злополучной встречи дома у матери, боли только усилились.

С того дня ей не позвонили ни мать, ни сестры. Все стало так же, как было во время их разлада: никто не появлялся на овощном рынке по воскресеньям, на службы ходили в разные храмы, поддельные дизайнерские сумки покупали каждая у своего продавца на толкучке.

Из-за стресса у Минь Фам началась бессонница, и по ночам она просыпалась каждые три часа. Она, как сжатая пружина, вздрагивала, очнувшись от странного сна, в котором видела Оань Зыонг. В кошмарах ей снилось, будто ведьма без лица снова и снова проклинает их род, вредит одному поколению за другим. Минь Фам, как была, в шелковой пижаме, шаркая, пробиралась мимо храпящего мужа на кухню и подъедала все, что найдет в холодильнике. Иногда жарила яичницу, а сверху поливала соусом «Магги», а иногда кромсала колбаски лап сыонг и добавляла в рис, присыпав молотой свиной кожицей би. В эти часы растерянности и глубокой задумчивости — и углеводов — она позволяла себе всплакнуть.

Помощник знахаря показался из-за занавески из бус и сказал, что ее ждут. Минь Фам встала, ноги задрожали, но она выпятила грудь и прошествовала в дальнюю комнату, как если бы собиралась выпить пива с самой смертью.

— Ти, как поживаешь? — Старик поднялся из-за рабочего стола, щелкнули колени. Он опустил половник, которым переливал черную, как деготь, жижу в сосуды поменьше, и протянул руку Минь Фам. Из-под кепи выглядывали редкие белые волосы, а глаза приветливо щурились. — Давно не виделись.

— Ясно же, что неважно, — ответила она, искоса глядя на знахаря и пожимая его руку. — Раз опять пришла к вам.

Он рассмеялся:

— Ну что ты, ти! Сама знаешь, ко мне приходят по разным причинам, и не всегда по плохим. Даже что-нибудь хорошее иногда нужно подтолкнуть, иначе некоторые так и будут стесняться и никогда не пригласят симпатичную девушку на танец. Садись, садись. Как Джойс? Она еще в Нью-Йорке?

Он указал ей на дубовое кресло-качалку, куда она садилась все эти двадцать лет при каждом визите в лавку.

Минь Фам погрузилась в кресло, давая коленям отдых. Все напряжение, копившееся внутри — из-за того, что скрывала проблемы со здоровьем, из-за семейных дрязг, из-за предсказаний гавайской колдуньи, из-за тревог за дочь, — все вдруг отступило, и она вздохнула:

— Да. Она еще в Нью-Йорке, занимается там не пойми чем. Так и не перезвонила мне. Может, уже и померла.

— Ты же знаешь, какие они — взрослые дети! — Он махнул рукой: не о чем, мол, беспокоиться. — Ничего общего с нами, стариками, иметь не хотят. Живи своей жизнью! Отправляйся в путешествие, посмотри мир!

Минь Фам возразила:

— Вы же знаете, я не люблю самолеты! У меня слабые легкие, а в салоне один и тот же воздух гоняют туда-сюда.

— А если поехать недалеко? Может, на машине? Посмотришь уголки Калифорнии, где раньше не была.

— Вы же знаете, я дольше часа в машине не просижу — поясница!

— Может… Ну ладно. — Голос растаял, улыбка померкла. — Что привело тебя ко мне, ти? Снова Джойс?

Он надел очки и достал пузатую папку, что-то вроде медицинской карты: свидетельство того, как прочно ипохондрия Минь Фам переплелась с особенностями ее натуры. Корешок вот-вот треснет, замусоленные уголки страниц изо всех сил стараются удержать рассыпающиеся отношения матери с дочерью.

— У меня болит в груди, — сказала она. — Боль накатывает волнами, обрушивается на меня опять и опять.

— Где болит?

Минь Фам ткнула себя в грудь, рассказала, когда боль дает о себе знать и как долго длится приступ. Старик почесал затылок и посерьезнел:

— Ти, симптомы тревожные. Если ты не будешь себя беречь, заработаешь проблемы с сердцем на долгие годы. Всякий раз, когда болит в области сердца, нужно защищать свой самый важный орган любой ценой. Боль подбирается ближе, вторгается в него, карабкается по стене.

Он достал чистый лист, положил его поверх толстой папки и начал писать быстрым крупным почерком.

Минь Фам охнула, прижимая к груди поддельную «Луи Вюиттон».

— Чой ой! Я что, умираю? — застонала она. — Мне еще рано умирать! Будь проклята эта гадалка!

Минь сразу же подумала о Джойс, как всегда. Нужно жить, чего бы ей это ни стоило. У Джойс нет никого, кроме нее, пусть даже их отношения висят на волоске. Неужели тетушка Хюа предсказала ее, Минь Фам, смерть?

— Похоже, у тебя нарушен баланс инь и ян. Много тревог, напряжение в семье, отсюда и боли. Если ты не уладишь семейные дела, боли тебя раньше срока в могилу сведут.

— Как же мне их уладить? — воскликнула она. — Я заплачу сколько скажете! Вдвое больше! Втрое! Только вылечите меня, тхаи!

— Идем.

Они вернулись в лавку. С мешочком в руках знахарь подходил то к одной бочке, то к другой, зачерпывал оттуда ложкой, ссыпал ингредиенты и шел дальше. Минь Фам топталась позади него, и стонала, и сетовала, и опять стонала и сетовала, изливая ему душу: сестры, мол, заставили ее поволноваться. Больше всего она жаловалась на старшую, потому что Маи стала очень желчная.

Сделав полный круг, они вернулись за стойку, старик достал ступку с пестиком и взялся толочь травы. Потом он ударился в лирику о том, как тело, подобно всему на свете, с возрастом ломается. Минь Фам слушала его вполуха, поглощенная обидой на Маи. Она говорила одновременно с ним, как всегда.

Серые глаза старика поблескивали, пока он медленно перетирал травы в мелкий порошок.

— Сначала ломаются кости…

— Она всегда была самая упрямая из нас…

— …потом сухожилия…

— …думает, ее дочери лучше моей…

— …потом дух…

— …а теперь и меня до срока в могилу свести решила…

— …а когда твоя душа перерождается…

— …все винят Маи в распаде семьи. Могла бы и принять Ким с ее дочерями…

— Готово, ти! — перебил ее знахарь, пересыпал мелкую пудру в стеклянную банку, а потом крепко закрыл. — Одну ложку средства вскипяти утром, как проснешься, другую перед сном, принимай каждый день в течение месяца. Должно помочь.

Минь Фам поблагодарила его и быстро достала пачки денег, перетянутые красной резинкой, не переставая жаловаться на Маи, как та все испортила, а могла бы и принять сводную сестру и племянниц, когда Ким Лыонг появилась у них на пороге двадцать с лишним лет тому назад. Старик очень старался не выдать своего раздражения. Как и всем в Маленьком Сайгоне, ему тоже надоело слушать рассказы о скандалах в семье Зыонг. Разве не пора им оставить свои дрязги в прошлом? Он развернулся и направился в северо-западную часть лавки. Там было темнее и грязнее, а в воздухе мерцала дымка, какую легко не заметить, если слишком быстро моргать.

Минь Фам замолчала, провожая старого травника любопытным взглядом. Странно все это. Она бывала в лавке столько раз, что знала это место как свои пять пальцев — каждый закуток, уголок, сантиметр и каждый ценник на каждой бочке. А тут вдруг откуда ни возьмись — этот угол, и паутина еще.

Там, как и в остальных отделах лавки, на каждой полке, от пола до потолка, одна на другой громоздились банки и прочие предметы. Даже в зазорах между банками было что-нибудь втиснуто. Старик выкатил деревянную лестницу и взобрался на самый верх центрального стеллажа, стал раздвигать склянки, что-то щупал пальцами. Рука исчезла внутри полки сначала по запястье, потом по локоть, потом и вся целиком. Минь Фам подумала, он того и гляди весь туда провалится. Тут знахарь победоносно крякнул и извлек деревянную шкатулку с резными узорами темно-красного цвета. Все предметы в этом углу покрывал толстый слой пыли, а над шкатулкой время будто было не властно. Знахарь осторожно спустился по лестнице и поставил шкатулку на прилавок перед Минь Фам. Открыл ее и достал стеклянный флакончик с какой-то жидкостью.

— Это для твоей сестры Маи. Должно помочь.

Минь Фам склонила голову набок, с подозрением глядя на флакон.

— Что это? — Она понизила голос, чтобы никто в лавке не услышал. Ей стало страшно: вдруг травник решил, что она хочет избавиться от сестры, потому и жалуется на нее без остановки? — Тхаи, я не хочу ее травить. Я только выговориться хотела. Сами знаете, какими иногда бывают сестры. Я не хочу… избавляться от нее, понимаете?

— Настоящая любовь не знает гордости, — по-вьетнамски ответил знахарь. — Это сказал Тит Нат Хан.

Разглядывая стеклянный флакончик, Минь Фам повертела его, подставила солнцу и посмотрела на просвет.

— Как это поможет Маи? Что это?

Старик подмигнул:

— Древняя китайская тайна.

— Да ладно? — поморщилась Минь Фам.

— Шучу. Вылей это ей в кофе, когда увидишь ее в следующий раз, и дождись, пока подействует. Ты исцелишься от своей боли, лишь когда пройдет ее внутренняя боль и боль всей вашей семьи.

— Сколько с меня?

— Денег не надо.

— Как это? Сколько вас знаю, вы никогда ничего не давали мне бесплатно.

— Скажем так: мы все давно держим кулаки за семью Зыонг. Считай это подарком от духов. Есть всего одно средство, способное снять проклятье. Я долго берег этот флакончик. Теперь-то он послужит. Побольше бы таких этому миру!

Минь Фам вытаращилась на старика, словно он говорит с ней по-китайски. Но она была не из тех, кто отказывается от чего-нибудь бесплатного, от скидок и распродаж, так что спорить не стала. Минь убрала флакон и мешочек с травами в поддельную «Луи Вюиттон» и резким движением закрыла сумку.

— Еще кое-что, ти, — сказал травник. — Оставь одну каплю. Буквально одну.

Она навострила уши.

— Для кого?

Он чуть заметно улыбнулся.

— Придет время, и ты поймешь. Одной капли хватит.

Она попятилась к выходу, глядя на старого знахаря, и подумала: он такой странный, потому что все эти годы тайно влюблен в нее. А как в нее не влюбиться?

Тхао Нгуен нарочно опоздала на самолет в Лос-Анджелес.

Она сразу же написала своим инвесторам, что присоединится к совещанию удаленно. Сослалась на непредвиденные обстоятельства на производстве, которые требуют ее участия и вынуждают задержаться в Сайгоне. На самом деле она не была готова к тому, что ждет ее дома в Калифорнии: ко встрече с семьей. Мать разрыдалась, когда Тхао позвонила ей и сказала, что все-таки не приедет. Она ревела белугой, снова и снова спрашивая, мол, как это так — опоздала на самолет? Она разве не знает, какое в Сайгоне движение? В аэропорт «Таншоннят» надо выезжать за несколько часов до вылета, тем более если рейс международный!

Тхао вздохнула и положила телефон на раковину в ванной, включив громкую связь. Голос звенел из динамика, читал ей нотации одна за другой. Тхао уже привыкла — как-никак младшая из трех дочерей. Она все это уже слышала. Она обвела губы карандашом, а потом аккуратно нанесла соблазнительный вишневый тинт. В зеркале отражался пустой чемодан как напоминание о ее тщательно просчитанном ходе. Слово за слово, мать все больше свирепела. Что за головотяпство? В ответ дочь ровным тоном попросила ее не волноваться и начала рисовать изящную черную стрелку.

— И сдался тебе этот Вьетнам? Мы бежали оттуда, от войны спасались, а ты мало того, что второй дом там купила, так еще и свой бизнес туда перевезла. Совсем с ума сошла! — Мать перешла на ультразвук. — Что ты там вообще делаешь?

— Я должна быть рядом с производством, платить швеям достойную зарплату, следить за делами лично, — в миллионный раз объяснила Тхао. Она знала, что пройдет пара дней, мать позвонит опять и будет с тем же скептицизмом задавать те же вопросы, но ждать других ответов. Тхао посмотрелась в зеркало — подходит ли помада к ее образу? Она надела темно-красное облегающее платье с открытыми плечами, обнажив такие ключицы, от которых мужчины теряют голову.

— Лицо у тебя, может, и вьетнамское, как у них, но ты не одна из них.

— Да, ме, — ответила Тхао.

— У тебя американские мозги!

— Да, ме.

— Никаких наркотиков! Остерегайся карманников!

— Да, ме.

— И не задерживайся допоздна!

— Да, ме.

— Много не пей — морщины будут.

— Да, ме.

— Ты никогда не станешь для них своей!

— Да, ме.

Тхао подкрасила брови и как смогла успокоила мать. Она знала правильные слова, которые действовали подобно заклинанию; главное — говорить что угодно, кроме правды. Мать не была в Сайгоне больше тридцати лет, она бы не поверила дочери, расскажи ей Тхао о том, что жизнь в столице кипит. Молодежь сделала город более современным, сохранив некоторые традиции. Сайгон превратился в мировой технологический, литературный, музыкальный и деловой центр. Город наводнили экспаты, желающие заработать на его возрождении. Излишество и декаданс были доступны только тем, кто умел находить нужные места во всех двадцати четырех районах города, а вот белые мужчины отправлялись прямиком на улицу Буй Вьен в надежде провести время с женщинами за бокальчиком разбавленного алкоголя.

— Ме, мне пора, — сказала Тхао. — Нужно успеть на совещание.

— Ступай, кон, — сдалась мать. Обе понимали, что это ложь, разница во времени слишком большая. — Ты не была дома целый год. Ты скоро вернешься?

Тхао посмотрела на часы — опаздывает. Она дала матери тот же самый ответ на этот вопрос, что и всегда:

— Да, ме.

Мать понимала, она опять врет, но рушить иллюзию не хотелось — вдруг Тхао и правда скоро вернется?

— Береги себя, кон.

Перед выходом Тхао подправила макияж, взяла сумочку, надела босоножки на низком каблуке и, оглядев себя в зеркало, выпустила пару розовых прядей у лица. Посильнее оголила плечи, чтобы выглядывала татуировка на левой руке. Потом взяла телефон, открыла приложение и вызвала мототакси до Района 1.

Вышла из дома, вот-вот подъедет водитель — парень с зачесанными назад волосами. На улице было жарко, как в печке, и влажно, но она уже привыкла к погоде на юге страны. По правде говоря, тело отлично адаптировалось: волосы блестели, кожа засияла сама по себе. Как будто генетика решила, что ее вьетнамское тело, рожденное на американской земле, должно жить именно в этом климате. Подъехало мототакси, водитель протянул ей шлем, она вежливо отказалась — не хотела портить прическу, да и к наряду не подходит. Решила рискнуть, будь что будет.

Она обняла водителя за пояс, и он умело заскользил в организованном хаосе. Тысячи мотоциклов прижимали их со всех сторон — столько лет она приезжает в Сайгон, а это волнение каждый раз как впервые. Некоторые мотоциклисты подъезжали так близко, что она видела морщинки в уголках их глаз. Мужчины игриво улыбались ей, модно одетые женщины разглядывали ее, про себя называя вьет кьеу, иностранкой. Пусть Тхао выглядела в точности как местная, все равно сразу бросалось в глаза, что она другая и выросла не здесь. В точности как предупреждала мать.

Водитель поддал газу, ветер разметал волосы, и Тхао, выгнув спину, рассмеялась. Вокруг мелькают лица, все мчат кто куда, а она чувствует себя на своем месте. Чувствует себя живой. До переезда сюда так не было.

Мотоцикл остановился у оживленного бара в Районе 1, перед входом толпились нарядные посетители из разных стран. Потные пьяные туристы вываливались на улицы, а за ними — скучающие местные работники, которые устали обхаживать гостей, но никуда не уходили и допоздна таскали ведра с пивом — вдруг иностранцам захочется еще? Экспаты беззаботно перешагивали через пьяных туристов, глядя на них сверху вниз и не обращая никакого внимания на работников бара, прокладывавших себе путь через толпу обратно в заведение. Молодые офисные работники сидели на ступеньках, курили, ослабив галстуки на всю ночь, чтобы утром затянуть их и опять идти горбатиться, и так день за днем до самой смерти.

Тхао поблагодарила водителя, разгладила платье-мини и поднялась по лестнице. Она чувствовала на себе взгляды, пробираясь сквозь толпу. Вокруг говорили на разных языках, слышались разные акценты. Британский, немецкий, французский, американский, австралийский, китайский, японский… Здесь были и туристы, и те, кто в Сайгоне не первый раз, и те, кто приехал сюда на выходные, но в основном этот бар посещали экспаты. Тхао прекрасно знала его, поэтому сразу отправилась на потайную лестницу на кухне — о том, что в баре есть узкая металлическая винтовая лестница, знали только местные и искатели приключений.

Перед ней открылась крыша.

— Смотрите! Тхао пришла! — Этот голос она узнает из тысячи. Тхао оглянулась и увидела, как ей навстречу бежит ее коллега Александрия, австралийка вьетнамского происхождения. Уже немного пьяная, Александрия обняла Тхао. — Я так и знала, что ты не успеешь на самолет! Чтобы ты уехала в Америку сейчас? Ради какого-то совещания? Ну уж нет! Тем более с такой погодой! — Она подозвала официанта и попросила еще два шота. — И потом, неужели ты сама, по доброй воле, вернулась бы туда?

Тхао засмеялась:

— Мать взбесилась. Мы не виделись год. Еще чуть-чуть, и у нее бы случился сердечный приступ прямо во время телефонного разговора. Когда-нибудь мне все-таки придется поехать домой. Как любой азиатской дочери, мне стыдно за то, что я так долго не была дома.

— Ключевое слово — «когда-нибудь», — сказала Александрия, передавая Тхао стопку, которую принес официант. — Думаешь, я себя не виню за все подряд, как любая азиатская дочь? Нельзя постоянно скакать вокруг наших матерей. Пора разорвать этот поколенческий цикл, перестать оправдывать их ожидания и пожить уже для себя. Делать то, чего от нас хотят родители, — значит напрасно тратить молодость и красоту, да? Думай как вьетнамская дочь, а поступай как западная.

Тхао расхохоталась в ответ на пьяный монолог Александрии, они чокнулись и опрокинули по стопке, не поморщившись.

Позади Тхао шумные девчонки сбились в стайку и махали, подзывая к себе. Это ее самые близкие подруги в Сайгоне. Они все живут в центре города, либо в Районе 1, либо в Районе 2. Ее подруги — вьетнамки из США, Австралии, канадского Монреаля и даже из Парижа. Что у них общего? Все они — представительницы первого поколения диаспоры, все младшие дочери в семье, и все тянутся в Сайгон, чтобы исследовать свои корни. Но самое главное — все хотят быть как можно дальше от своих семей.

— Мы поспорили, опоздаешь ты на самолет сегодня или нет, — сказала Эвелин.

— Раскошеливайся! — потребовала Сара, протянув руку. Эвелин простонала и угрюмо сунула подруге смятую купюру.

— Я думала, у тебя какое-то важное совещание в Лос-Анджелесе и тебе нужно быть там лично, разве нет? Встреча с инвесторами? По поводу склада или что-то вроде того? — спросила Эвелин.

Тхао с усмешкой отмахнулась:

— Двадцать первый век на дворе! Физически я могу быть во Вьетнаме, а по видеосвязи говорить с кем угодно в любой точке мира.

— Вот она, моя девочка! — cказала Александрия. — Точнее, моя начальница, да?

— Ты была бы моей сотрудницей, если бы появлялась в офисе.

За подружками возник мужчина, прокашлялся и позвал Тхао по имени грудным, как у диктора, голосом с легким южноафриканским акцентом. Девушки закатили глаза и неохотно расступились, давая Тхао пройти к нему. Улыбка на губах у Тхао становилась все шире и шире, а на лицах подруг все отчетливее вырисовывалось отвращение. Сара скорчила гримасу, как будто ее вот-вот стошнит. Эвелин так сильно закатила глаза, что почти увидела собственный затылок изнутри. Александрия скривилась и сразу заказала еще напитков:

— Ну конечно! Ты не ради нас осталась, а ради своего душнилы.

— Ты всегда такая приветливая со мной, Александрия! Сразу видно — я тебе нравлюсь. — Парень подхватил Тхао и закружил. — Привет! Это правда? Ты не полетела из-за меня?

Тхао покачала головой, но глаза выдавали ее.

— Конечно нет, Джефф. Появились кое-какие дела здесь. Так совпало, что мы смогли пересечься перед твоим отъездом в Сингапур на несколько месяцев. Совпадение!

Джефф улыбнулся ей так, словно только что выиграл в лотерею, и она растаяла. Он улыбался в точности как на фотографиях в дейтинговом приложении: искренне, заразительно и чуточку лукаво. Посмотрев его профиль, Александрия сказала, мол, по улыбке сразу видно сплошные красные флаги, ЗППП и признаки серийного газлайтера. Тхао не стала ее слушать; она не слушала никого, кто говорил, будто она не разбирается в мужчинах. Потому что ничего такого слушать не хотела.

Тхао начала привязываться к Джеффу, а она ни к кому не привязывается. Только не в этом климате, где симпатичные иностранцы, туристы и экспаты сменяют друг друга каждый вечер, как если бы они жили во времена Римской империи; бесконечный хоровод красавчиков в непостоянном городе. Познакомиться не проблема. Главное — не влюбляться.

Джефф покрепче обхватил ее мускулистыми руками, и она прижалась к нему всем телом. Он бросил взгляд на ее платье, и она прильнула к нему еще сильнее, чтобы он увидел все. Она хотела отдать ему всю себя, особенно скрытые от его взгляда части своего тела. Тхао могла запросто раздеться перед парнем, но настоящей близости избегала. Она врала всем: матери, изображая из себя правильную азиатскую дочь, Джеффу, притворяясь классной девчонкой, и себе, убеждая себя, что готова к отношениям и настоящей любви. Она боялась признаться, что ей страшно. Она боится Джеффа, боится мужчин в принципе, потому что они видят в ней девушку, которой можно позвонить, когда ты «проездом в Сайгоне». Ей надоело, что о ней вспоминают во вторую очередь. Хотелось быть у кого-нибудь на первом месте.

Тхао почувствовала, как завибрировал телефон, и отстранилась от Джеффа — звонила ее двоюродная сестра Элейн Лам. На домашнем экране появилось сообщение; она прочитала его, не открывая: «Привет. Ты, говорят, возвращаешься из Вьетнама? Пока ты там, сделай одолжение…» Тхао подняла бровь; бесит, что Элейн отвлекает. Она не хотела, чтобы Джефф увидел сообщение, и смахнула его. Настроение испортилось. Почему ей достались такие родственники? Обращаются с ней как с наркокурьером, то одно им привези, то другое. В последний раз во Вьетнам она везла наличные доллары для друзей и родственников, а назад в Америку — сушеные продукты и запрещенные растения. Бесит, что они такие… Деревенщина!

— Что-то случилось? — спросил Джефф.

Тхао поглядела на него и непринужденно улыбнулась:

— Ерунда, это по работе. — Опять соврала, но это была ложь во спасение, чтобы жизнь дома казалась хоть чуточку более сносной.

Из-за постоянных одолжений родственникам она и старалась держаться от них подальше. Разве Присцилла и Тхюи не могут взять эти обязанности на себя? Они же старшие. Они, конечно, друг с другом не общаются, но это не повод перекладывать чужие проблемы на нее. Тхао перевела телефон в беззвучный режим, схватила Джеффа за руку и повела его на карниз, чтобы смотреть на людей с высоты. Ей нужно отвлечься. Немедленно.

Джефф подозвал официанта и заказал напитки. Она поглядела на его суровый профиль и игриво ущипнула его за зад.

— Однажды ты разобьешь мне сердце, да? — спросила она.

Он посмотрел на нее и усмехнулся:

— Да ну! Так бывает, только если люди любят друг друга. Мы ведь просто общаемся, да? — Он подмигнул ей.

Тхао похолодела. Она было открыла рот, чтобы возразить, но телефон опять завибрировал — наверняка это Элейн, или мать, или еще кто-нибудь из родственников. Она не стала ничего говорить Джеффу, одарила его ослепительной улыбкой классной девчонки и усмехнулась:

— Да!

На этот раз он ущипнул ее за попу и поцеловал в лоб. Ее подружки стояли позади и всячески подавали ей знаки, чтобы избавилась от него. Александрия резала пальцами воздух, как ножницами, мол, порви с ним. Тхао отмахнулась от них и одними губами велела заткнуться. Рядом с ней милый парень, с которым они хотят разного, но она убеждает себя, что он изменится ради нее. Когда-нибудь. Еще одна ложь, но теперь Тхао врет себе, потому что только так и может отвлечься от собственного одиночества в девятимиллионном городе.

Хюен Лам пришла в храм на час раньше обычного, чтобы не толкаться.

Она любила приезжать до того, как придут Элейн и Кристин. Они всегда сильно красятся в храм: ресницы тяжелее кирпичей, стрелки острее мачете. Хюен Лам, конечно, любит своих дочерей, но сегодня ей хочется тишины. Она пришла поклониться предкам и попросить их о помощи. Потому что загадочная напасть, поразившая женщин в ее роду, вот-вот перекинется и на ее девочек.

Хюен Лам была в храме совсем одна, что обычно говорило об отчаянии. Она разулась перед золотой аркой, взяла подушку из стопки в углу и вошла. Остановилась перед пятнадцатиметровым золотым изваянием Будды, которое возвышалось над ее миниатюрной фигурой. Она запрокинула голову поглядеть на абхая-мудру, раскрытую ладонь, символ бесстрашия после достижения просветления.

Хюен Лам опустилась на колени, заглянула глубже в свою душу и стала молиться, чтобы Будда направил ее. Пусть он подскажет, как научить ее семью прощению. Настанет ли день, когда все смогут простить друг друга, или им враждовать еще десять лет? Можно ли искупить все до единой ошибки, что привели их в эту точку? Хюен Лам никогда никого ни о чем не просила и впускать просителей обратно в свою жизнь не собиралась, однако теперь она молила Будду дать ей ответ на вопрос, как залечить ее разбитое сердце — разбитое, кажется, за тысячу лет до того, как рассыпалась ее семья.

После утренней службы Хюен Лам с дочерями отправились в свой флагманский маникюрный салон. Мать велела Элейн и Кристин перенести из машины огромные коробки с покупками, а сама уселась в массажное кресло, включила режим максимального давления и скинула туфли, измотанная семейной драмой.

— Господи, тяжесть-то какая! — закричала Кристин. — Я маникюр испорчу! Парни что, не могут сами это занести? Я думала, буду сегодня бумагами заниматься, а не коробки таскать!

— Где ты тут парней увидела? Покажи, а то у меня секса несколько месяцев не было, — ответила Элейн, закатив глаза на слова младшей сестры. — Хватит ныть. Ты в маникюрном салоне, тут делают ногти, так что, если испортишь маникюр, не умрешь.

Хюен Лам прикрикнула, не вставая с места:

— Вы обе, кончайте болтать и поторопитесь! Мне нужно, чтобы вы съездили за расходниками для кофейни, когда закончите здесь.

Даже Элейн выругалась в ответ на бесконечные поручения матери. Хюен Лам отправила дочерей работать в салоне и кофейне, как только им перерезали пуповину. Она привыкла командовать — как-никак мать и начальница в одном лице. Хюен Лам не пускала соцработников на порог, потому что, когда девочки были маленькие, эти соцработники ходили и ходили к ней, что-то вынюхивали, говорили, что детям запрещено работать, ссылались на какой-то закон «о детском труде», мол, она его нарушает. Американцы, как мякоть жареных булочек бань кам, такие неженки!

Ничего удивительного, что войну они проиграли, думала Хюен Лам всякий раз, когда соцработники уходили восвояси.

Она закрыла глаза и окинула мысленным взором свои владения; одну руку закинула за голову, а другая машинально потянулась к нефритовому кольцу в ухе — Хюен Лам всегда теребила его в задумчивости. Два ее успешных бизнеса — островки спокойствия, максимально далекие от семейных скандалов, за исключением тех, что устраивают ей дочери. Она ничего не могла с собой поделать: вспомнилось, как Маи оставила их и ушла с горечью во взгляде. Столько раз Хюен видела этот полный боли взгляд и всегда молчала. В день, когда мать выдала Маи замуж. В день, когда вынудила Маи уступить дом в Санта-Ане. В день, когда выбрала не их, а свою старшую дочь Ким. Хюен Лам ни разу не поддержала сестру. Чувство вины стало просачиваться в душу. Она в самом деле ни разу не вступилась за Маи. Хюен Лам попыталась оправдаться. Ну что она могла сделать тогда? Ничего! В их семье женщины рождаются упертыми, упертыми и умирают. Нужно сосредоточиться на том, чтобы вести бизнес чисто, чтобы он процветал ради выживания ее же дочерей.

В маникюрном салоне было полно клиентов, помещение наводняли английские и вьетнамские слова, Хюен Лам навострила уши, вслушиваясь в гул, — вдруг услышит какие-нибудь сплетни на любом из двух языков? Рядышком сидели две подружки — в одной руке бокал шампанского, над другой работает маникюрша-вьетнамка.

— Дэвид до сих пор смотрит мои сторис в Инстаграме. Все. До. Одной. От начала и до конца.

— С ума по тебе сходит. Ну, держись!

— Просто он Близнецы.

— Серьезно?! Ты встречалась с Близнецами?

— Ты же меня знаешь, обожаю токсиков.

Скоро Хюен Лам надоело слушать нытье о проблемах белых клиенток, и она настроилась на волну маникюрш — вот где отличные сплетни.

— На прошлой неделе была на рынке, там старушке плохо стало, она упала, — прокричала Вэн из-за первого стола, обращаясь к Нгок за вторым. — Глянь, какие у этой цацки! Ожерелье одно стоит, поди… Сколько, думаешь? И откуда оно у нее, по-твоему?

Нгок бросила быстрый взгляд на гостью — молодую красавицу блондинку, чьи шея и уши были все в бриллиантах, и звучно хохотнула.

— Ожерелье? — по-вьетнамски отозвалась она. — Минимум пару тысяч. Минимум! Гляди, она без кольца. Значит, какой-то богатей ей эти цацки покупает. Ну, в обмен на это самое. И грудь ей оплатил наверняка, ты глянь, какие у нее. Сережки — подделка; глянь, как свет преломляют. Под-дел-ка! Видать, не так уж она и старается, если ты понимаешь, о чем я.

Теперь хохотнула Вэн.

— Злая ты. Будь ты на ее месте, справилась бы не лучше. Сама-то когда последний раз была с мужиком? Во Вьетнаме, поди? Самое большее — тебя мужик по спине похлопает, и то, если повезет. Ты вообще любила когда-нибудь?

Нгок огрызнулась:

— У меня здесь было много мужчин. Разных! Им очень повезло, что такая женщина, как я, оказалась в их объятиях. А любят только дураки. Мне хватает ума и красоты, чтобы не влюбляться. Клиентка твоя, блондинка эта, тоже не дура. Берет бриллианты, и все. Забирай, что выгодно, и двигайся дальше.

— Если такая, как ты, оказалась у них в объятиях, то пора проверить кошельки и карманы. Наверняка обчистила. Потому что иначе ты от них ничего не получишь, — съязвила Вэн. Все маникюрши за столиками с третьего по десятый закатились. Каждая по очереди стала поддевать Нгок, а их белые клиентки, стараясь перекричать смех, продолжали болтать со своими белыми подружками, делая вид, что маникюрш, массирующих им ладони, просто не существует. Как будто они — всего лишь функция.

Хюен Лам усмехнулась из своего массажного кресла, не открывая глаз. Она любила своих сотрудниц. Когда сестры Зыонг рассорились десять лет назад, она, как любая отбившаяся от стаи волчица, начала искать сестринскую поддержку в других местах. Ее работницы стали ей ближе родни, хотя все они, как говорится, ньеу тюен — горстка сплетниц.

— …у старухи была родинка на правой щеке, здоровая такая. Я заметила, потому что разглядывала нефритового Будду у нее на шее. Никогда такой нефрит не видела — необычный, пурпурный переходит в темно-зеленый. Смотрю на нее и думаю, как этот необыкновенный нефрит подходит к ее необыкновенному лицу… — донеслись до Хюен Лам слова Вэн о старушке, которая упала на рынке.

Она тут же открыла глаза и вскочила как ошпаренная. Кинулась к столику Вэн и по пути чуть не повалила блондинку с поддельными сережками.

— Как, говоришь, она выглядела? Повтори-ка, да со всеми подробностями, даже незначительными. Мне нужны все детали! Все! От волос до обуви! Ну? — приказала она Вэн, как прапорщик новобранцу, выбивая из нее информацию.

Ошарашенная Вэн чуть не испортила аппликацию из кристаллов Сваровски, которую делала клиентке. Заикаясь, она пожаловалась, что так и переделывать придется. Хюен Лам вытаращилась на нее и рявкнула, чтобы отвечала сейчас же. Вэн раздраженно повторила: старушка с родинкой на щеке. Нефритовый Будда на шее. Пурпурные разводы по диагонали переходят в темно-зеленые. Очки на кончике носа. Фиолетовый шелковый костюм, поверх блузки — белый вязаный жилет. Ну и, конечно, поддельная сумка «Луи Вюиттон» на локте — визитная карточка женщин клана Зыонг.

Хюен Лам чуть в обморок не упала и, чтобы удержаться на ногах, схватилась за Вэн.

— Она была одна? Что было дальше? Скорую вызвали? Отвечай, Вэн! Во имя Будды!

— Чой ой, остынь! Откуда я знаю? — взвыла Вэн, стараясь высвободить руку из хватки Хюен Лам. Но хозяйкины ногти были острее любого ножа и только глубже вонзались ей в кожу. — Ей все бросились помогать! С ней был мужчина, он говорил только по-китайски, я не знаю, что с ней стало после того, как ее увезли на скорой.

Хюен Лам выпустила Вэн и рухнула на стул рядом.

— Женщина, которую ты видела на рынке, моя мать. — Она разрыдалась, вспомнив их встречу месяц тому назад. Уходя от матери, Хюен подумала: что, если она не увидит ее еще десять лет? Чувство вины было тут как тут. Она никогда не заступалась за старшую сестру, а теперь винила себя еще и за то, что не заступилась за мать при последней встрече. Неужели это конец?

Вэн охнула:

— Так это была твоя мать?

Хюен Лам едва заметно кивнула, а потом дрожащими руками достала телефон — позвонить сестрам. Их мать успела овдоветь дважды. Горе черным вороном преследовало ее всю жизнь, помнило все долги, за которые нужно спросить, и по лицу определяло, друг перед ним или враг. Мать такой человек. Либо да, либо нет. Либо простит сразу, либо будет держать на тебя обиду вечно. Сплошные крайности. Ли Минь Зыонг из Кантхо на юге Вьетнама, проживающая в Гарден-Гров, округ Ориндж, всего-навсего восьмидесяти восьми лет от роду, принимала решения не колеблясь и никогда от них не отступалась. Теперь Хюен Лам предстояло поступить так же. Она немедленно простила Маи.

Хюен Лам сидела и ждала, пока кто-нибудь из сестер снимет трубку. Может, это ответ на ее утренние молитвы? Может, Будда, пока не поздно, ниспослал им исцеление? Или уже поздно? Того, что мать уйдет из жизни с горой сожалений, Хюен Лам не боялась, потому что сожаления остаются живым, а не мертвым.

Она посмотрела на Элейн и Кристин. Дочери до сих пор таскали тяжелые коробки с парковки в салон, и чувство вины еще сильнее навалилось на нее. Может, она слишком строга с ними? А вдруг они ее ненавидят? Она не дала им уехать из округа Ориндж, из их пузыря, потому что они нужны ей здесь. У сестер все наоборот: их дочерей разбросало по миру, и Хюен Лам решила не отпускать своих далеко. В глубине души она боялась, что однажды ей тоже станет плохо где-нибудь в супермаркете и никто не придет на помощь, даже дочери.

Ли Минь Зыонг предвидела скорую смерть.

Даже так: она видела все. Тысячу прошлых жизней и еще тысячу тех, что ждут ее в новых перерождениях. В последние мгновения на земле Ли Зыонг поднесла руку к шее, где семьдесят лет носила своего нефритового Будду. Почувствовав прохладу камня, она вспомнила день, когда мать отдала ей эту подвеску, и поняла: время пришло.

Мать лежала на подстилке, укутанная в одеяла, несмотря на то, что на улице царило настоящее пекло. Молодая Ли ухаживала за ней, прикладывала ко лбу тряпочку, смоченную холодной водой, делала все, чтобы ей не стало хуже. Ли храбрилась, зная, что мать умирает, и никак не могла подобрать правильные слова утешения, потому что они не общались несколько месяцев.

Когда Ли отклонила предложение руки и сердца от жениха, которого нашла ей мать, в их отношениях появилась первая трещинка. Протирая шею матери, Ли случайно задела нефритового Будду и вздрогнула — ледяной. Она всегда относилась к маминому кулону настороженно, потому что он был необычный; ни у кого из женщин в их деревне она такого не видела. Камень насыщенного пурпурного оттенка, переходящего в темно-зеленый. Обычно бывает наоборот.

Ли отжала лишнюю воду и осторожно приложила тряпочку к груди матери, стараясь не задеть кулон. Ей не хватало сил посмотреть в глаза под нависшими веками. Она не хотела отпускать мать, каких бы гадостей они ни наговорили друг другу за последние месяцы.

— Это кулон твоей прапрапрабабки, Оань Зыонг, — нарушив тишину, прохрипела мать.

— Из-за которой нашу семью прокляли? — спросила Ли. — Почему ты носишь проклятый кулон? Мало нам горя родиться женщинами в этой семье.

Их взгляды встретились. Мать пристально глядела на Ли, но не так, как раньше; будто впервые видела дочь такой, как есть. До сих пор они смотрели друг на друга угрюмо и с разочарованием.

Мать не ответила. Она попыталась сесть, в легких захрипело даже от такого простого движения. Ли упрашивала ее полежать, но она все-таки села. Потом сняла кулон и вложила его в ладонь дочери. Мать тяжело дышала — у них оставалось совсем мало времени.

— Я разочаровала тебя, ме? — тихо спросила Ли, не зная, что делать с кулоном. Он так и лежал у нее на ладони и ждал, пока она примет его и он перейдет в новую жизнь, к новому поколению.

Веки матери задрожали, как пламя на ветру. Она боролась с собой, чтобы задержаться еще немного. Она сомкнула пальцы дочери вокруг кулона и, не отнимая руки, ответила:

— Нет, Ли, это я тебя разочаровала. Нужно было делать для тебя больше, а не винить за то, что не в твоей власти. Однажды у тебя появятся дети, и ты поймешь, что значит жертвовать. Я знаю, ты будешь лучшей матерью, чем я.

Ли забыла, что было потом. Она помнила только ветер, который обдувал ее опухшее лицо, когда она плакала рядом с безжизненным телом матери. Та ушла душным летним вечером; ветер редко забредал на самый юг Вьетнама: обычно он уставал где-то на полпути. Но в тот вечер он проделал утомительный путь, сражаясь с влажностью, ради Ли. Он пришел, чтобы высушить ее слезы.

Война между севером и югом только началась, ходили слухи о возможном вмешательстве США, отец пропал. Она не знала, на чьей он стороне и жив ли вообще, потому что не могла вспомнить, кто коммунисты — южане или северяне, и кто из двух противников прав, а кто нет. Она знала одно: империализм — это плохо, но разве не против него сражались обе стороны? Теперь-то уже какая разница? Она только что осиротела. Выбирать сторону ей не придется, потому что ей не за кого сражаться.

Она оплакивала мать возле дельты Меконга. Ветви деревьев не шевелились, когда она проходила мимо, но ее новый друг, ласковый ветерок, кажется, ходил за ней по пятам, окутывал ее коконом, помогал успокоиться. Она вспомнила, как мать давала ей перец чили — погрызть в самые жаркие дни, и он остужал ее изнутри. Она надела кулон и почувствовала другую прохладу — холодный камень на горячей коже.

Кулон ее больше не пугал, пусть он и был необычного цвета. Солнце скользнуло за горизонт, исчезая в ночи; Ли чувствовала, как кулон привыкает к ней, как ему становится хорошо на шее у новой хозяйки.

Вечером после похорон матери Ли схватилась за кулон и поняла, чего боится больше всего. Не наступившего одиночества и не того, что придется самой зарабатывать на жизнь. Даже не войны. Больше всего она боится, что мать ошиблась на ее счет. Разве можно подготовиться к жертвам, которых потребует материнство?

За всю свою жизнь она так и не нашла ответа на этот вопрос и только в шаге от смерти все поняла. Ли Минь Зыонг тоже ходила к ясновидящей — к старухе-вьетнамке, некогда знаменитой в храмах Хойана, — и та предрекла, что в этом году Ли Минь Зыонг уже не сможет как следует переваривать пищу. Она понемногу откажется от еды, и вскоре ее тело совсем ослабеет. Через сорок девять дней ее дух вознесется, и в следующем воплощении она опять станет матерью, а значит, ее ждут те же самые тяготы.

Когда Ли Зыонг услышала предсказание, она испытала глубокое удовлетворение, потому что только такой судьбы и желала для себя. Если в другой жизни ей не быть матерью, то такая жизнь ей не нужна. Ее мать оказалась права — Ли стала лучшей матерью своим детям. Материнская жертва мучительна, но Ли все равно была готова отдавать свою жизнь снова и снова, потому что оно того стоило.

Ли Зыонг умерла в одиночестве в больнице соседнего города Фаунтин-Вэлли.

В той же больнице родились шесть ее внучек. В отличие от их рождения, ее смерть прошла незамеченной, только кардиомонитор пищал в палате. Дочерей рядом с ней не оказалось, а Бао ушел домой, чтобы немного поспать. Она не хотела дольше ждать и не собиралась никого задерживать. Ее путь завершился. Ли знала: идеальной матерью она не была, но старалась как могла. Она готова отпустить все, за что так долго держалась.

Перед тем как покинуть этот мир, Ли Зыонг забрала с собой последнее воспоминание о том, как ее старшая дочь Ким появилась на пороге старого синего домишки в Санта-Ане, таща за собой два чемодана и держа за руки двух маленьких девочек. Ким воскресла из мертвых. До того как дочери разругались, поглощенные злобой и враждой, в их семье ненадолго воцарился мир, всем было любопытно, что ждет их дальше. Момент был радостный, как будто отныне несколько проклятых настрадавшихся женщин наконец заживут счастливо.

Для Ли Зыонг это было светлое воспоминание, потому что тогда единственный раз четыре ее дочери и восемь внучек укрылись от остального мира под одной крышей. Дом выполнил свое предназначение, и Ли Зыонг тоже.

Со всех концов мира хлынули оправдания.

Присцилла Нгуен прислала цветы из Сиэтла и попросила Грейс, свою помощницу, написать в записке, что не сможет приехать на похороны — нужно готовиться к переговорам по поводу финансирования серии В, и потом, бабушку она не то чтобы хорошо знала, поэтому ее отсутствия никто не заметит. Они не общались десять лет. Тхюи Нгуен не сможет приехать, потому что у ее звездной клиентки высыпания на лице, которые нужно убрать до начала съемок фильма — другого шанса получить номинацию на «Оскар» у этой актрисы не будет. Но Тхюи обязательно зайдет в храм на выходных. Тхао Нгуен прислала цветы из Сайгона, а в сообщении написала, что не может сорваться вот так вдруг — слишком дорого выходит, но она обо всех помнит, и добавила множество грустных эмодзи. Джойс Фам прислала цветы из Нью-Йорка; она израсходовала все свои отгулы, но она соболезнует и сожалеет о том, что так плохо знала бабушку. Элейн и Кристин Лам привезли в храм продукты, но не стали задерживаться, потому что тоже плохо знали бабушку, и потом — нужно спешить в салон и в кофейню, раз их мать занята приготовлениями к похоронам. Лили Лыонг тоже прислала цветы — она училась в магистратуре в Сиэтле и стажировалась в компании у Присциллы. Ей искренне жаль, потому что бабушка помогала растить ее, но стажировка только началась, и взять больничный у Лили нет возможности, но, может, когда-нибудь она познакомится со своими двоюродными сестрами и тетушками. В другой раз. Младшая сестра Лили, Рози, как обычно, где-то пропадает, курит травку и ни о чем не тревожится, потому что, по ее мнению, смерть — это всего лишь часть пути, понимаете?

Никто из восьми внучек не приедет на похороны, хотя последние мысли Ли Зыонг были именно о них. Но она и так знала, что они не приедут.

Ли Минь Зыонг оставила предельно четкие инструкции о том, какими должны быть ее похороны, и, если родственники нарушат хотя бы один пункт, ее дух узнает. Она составила список блюд, выбрала фотографию для алтаря, одежду, в которой хочет быть похороненной, выбрала даже монаха из любимого монастыря для церемонии прощания. Потом она нарисовала карту дома с указанием мест, куда спрятала все золотые слитки, украшения и наличные деньги, и завещание с требованием, чтобы при чтении последней воли присутствовали все ее дочери. Все четыре, и пожирнее обвела слово «все».

Без исключений.

Маи Нгуен, Минь Фам и Хюен Лам прибыли в храм порознь. Заметив друг друга, сестры отвели глаза и сделали вид, что не знакомы. Каждая дала себе слово не уступать первой.

«Она думает, я первая должна извиняться?» — Хюен Лам подняла бровь, проходя мимо Маи.

«Маи всегда получает свое, в каждой ссоре! — ворчала себе под нос Минь Фам. — Но только не в этот раз!»

«Мне надоело вечно всем жертвовать ради семьи. — Маи Нгуен бросила на сестер злобный взгляд. — Они меня ни во что не ставят. Я старшая, я страдала больше них!»

«Во всем виновата Маи. — Хюен Лам прикрыла глаза, с сожалением вспомнив их последнюю встречу. — Мать умерла в одиночестве, ей было страшно».

«Виновата Маи, — с горечью подумала Минь Фам. — Как всегда».

В храме собралось множество людей. Ли Зыонг была не последним человеком в Маленьком Сайгоне, и ее смерть не осталась незамеченной. Необыкновенная женщина, бесстрашная до последней минуты. Она помогала тем, кому могла, и щедро перераспределяла свое состояние. Когда церемония началась, к микрофону подошла женщина шестидесяти лет. У нее на щеке была родинка, в точности как у Ли Зыонг.

Маи ахнула и вцепилась в сиденье.

— Дорогие родственники и друзья. — Женщина заговорила по-вьетнамски и попросила всех занять свои места, а потом продолжала: — Меня зовут Ким, Ким Лыонг. Я старшая дочь Ли Минь Зыонг. Спасибо, что пришли. Моя мать была невероятной женщиной, тихой и скромной, но храброй. Она всем сердцем любила свою семью и место, где живет, до самого конца.

Последний раз Маи видела свою единоутробную сестру Ким десять лет назад. Именно с ней она соревновалась последние двадцать лет, с тех пор как та воскресла из мертвых. И отняла у нее дом в Санта-Ане. Но пока Маи слушала, что Ким говорит об их матери, что вспоминает о последних десяти годах их жизней, злость сменилась горем. Прошлых лет и воспоминаний уже не вернуть. Она поглядела на собственные морщинистые руки и подумала: вдруг и ее отношения с дочерями уже не вернуть? Дочери не звонят ей и даже не приехали поддержать в трудный момент. Она не знала, можно ли что-то исправить. Все эти годы Маи думала не о том, не на то тратила силы. «Похороны, беременность, свадьба, внук». Она сосредоточилась не на тех предсказаниях. Что, если только в одном тетушка Хюа оказалась права?

Что, если в этом году Маи в самом деле потеряет все?

Во время погребения на крышку гроба поставили плошку с рисом, положили бумажные деньги, очки Ли Зыонг для чтения и несколько газет, чтобы ей было чем себя занять во время недельного перехода в другую жизнь.

После похорон родственники снова собрались в храме — подготовить алтарь усопшей на ближайшие сорок девять дней. Маи зажгла благовония, Минь поставила тарелку свежесваренного риса с овощами, Хюен принесла фрукты и закуски. Ким тоже присоединилась к ним и поставила черно-белую фотографию матери в центр алтаря. На снимке молодая Ли Зыонг с тем самым нефритовым Буддой на шее. Вокруг глаз меньше морщин, аозай облегает стройное тело, подчеркивая его изящные изгибы. С фотографии, сделанной давным-давно, смотрела не вьетнамка, пережившая войну, и не порядочная жена и мать. Просто женщина.

Четыре сестры споро убирали материнский алтарь, не говоря ни слова. Они суетились, расставляли предметы, двигали алтарь, чтобы все точно было по фэншую. Их горе нашло выход в труде. Сестры хотели удостовериться в том, что матери хватит денег и еды на неделю, а потом, через неделю, кто-нибудь принесет еще еды, а потом еще через неделю, и так до тех пор, пока дух матери не завершит переход к следующему перерождению через сорок девять дней. Хюен решила переставить предметы на алтаре, а Маи шлепнула ее по руке. В ответ Хюен оттолкнула Маи и случайно сбила с ног Минь. Ким хотела помочь Минь подняться, но Маи и ее шлепнула по руке. Минь — сестра Маи, а не Ким. Тут Хюен ткнула пальцем в лицо Маи, и прямо перед алтарем матери разразился скандал — ни одна из старших сестер не хотела заговорить с другой первой, и ни одна при этом не скупилась на самые гротескные способы сообщить всем о своих чувствах. И опять все жители Маленького Сайгона заспорили, кто же победит.

Потому что все знали: сестры Зыонг прокляты.

Тем временем Ли Зыонг смотрела со своей черно-белой фотографии, как четыре дочери пытаются совладать со своими чувствами. Она вздохнула в нетерпении, ожидая, пока они закончат и кто-нибудь пригласит ее дух в дом. Пусть у нее было четыре дочери, а по традиции только сыновьям дозволено приглашать духи предков в дом, Ли Зыонг надеялась, что дочери хоть чему-то у нее научились и им хватит предусмотрительности и вьетнамской изворотливости, чтобы найти способ обмануть дурацкое проклятье.

Адвокат по недвижимости, мистер Буи, прокашлялся и посадил очки повыше на плоской переносице. На лбу у него появились такие же заломы, как на костюме, когда он поднес завещание поближе к лицу, стараясь разобрать выцветшие и более свежие каракули Ли Зыонг. Глаза и память подводили его чаще обычного, и в последнее время пугали мысли о смерти, особенно когда его пожилые клиенты вдруг начали умирать один за другим. Не пора ли и ему составить завещание? По иронии судьбы юрист постоянно откладывал это дело, потому что был суеверный.

Ли Зыонг не меняла завещание много лет. Она вносила крохотные поправки то там, то сям. Только если младшие, внучки, вытворяли что-нибудь эдакое, она связывалась с мистером Буи и что-нибудь исправляла.

Золотые слитки она завещала Лили, когда та поступит в докторантуру; украшения — Присцилле, когда та получит степень магистра по управлению предприятиями; сборник любимых цитат из философии буддизма — Джойс, потому что не лишним будет наставить ее на путь истины. Свои меха она завещала Элейн — той они будут к лицу. Тхюи получила библиотеку, а Тхао — набор золотых слитков, книг и украшений, потому что для бабушки она так и осталась загадкой. Рози и Кристин получили по пачке денег и оплаченные занятия с репетитором — их вьетнамский оставлял желать лучшего.

Конечно, у Ли Зыонг были свои любимицы в зависимости от настроения, и она устраивала что-то вроде забегов, где внучки соревновались между собой — кто больше общался с бабушкой, тот и победит. Но когда в семье произошел разлад, эти соревнования потеряли всякий смысл, внучки перестали с ней общаться. Почему — она не знала; может, из солидарности с матерями, может, им запретили. Завещание оставили в покое, и оно пылилось десять лет, но месяц тому назад Ли Зыонг ни с того ни с сего позвонила своему юристу и попросила его заехать к ней, чтобы внести несколько поправок.

Ли Зыонг объявила, что ее последнюю волю и завещание нужно зачитать в синем домике в Санта-Ане, где по сей день живет ее старшая дочь, Ким Лыонг. Мать поставила условие: дочери получат то, что им причитается, только в одном случае: если соберутся в доме вместе, все четыре. В противном случае состояние Ли Зыонг будет распределено между благотворительными организациями Маленького Сайгона.

После похорон четыре сестры неохотно собрались в доме, побитые и покалеченные в драке, которую затеяли в храме. На журнальном столике в гостиной рядком стояли поддельные сумки «Луи Вюиттон». Хюен Лам и Ким Лыонг сидели, подавшись вперед, на разных концах дивана, едва с него не падая. Минь Фам хлопотала на кухне, по дому разносился звон стеклянных бокалов.

Маи Нгуен бродила по комнатам. На нее нахлынули воспоминания, которые она столько лет пыталась стереть из памяти. Этот дом когда-то принадлежал ей, здесь выросли ее дочери, а теперь тут жила Ким, и дом изменился до неузнаваемости. Ким была ей чужая, и дом теперь тоже стал чужим. Обходя гостиную, Маи почувствовала, как возраст давит ей на колени: в этом углу Присцилла сделала свои первые шаги, а вот ванная, где Тхюи пряталась от остальных и читала свои книжки, и гараж, где Тхао играла со своими игрушками в шпионов. Маи завернула за угол, увидела спальню первого этажа рядом с лестницей, и на глаза у нее навернулись слезы: она вспомнила, как в этой самой комнате одну постель делили она с мужем и три их дочери. Чаще всего Маи и Тхань спали на полу, а девочки в кровати. Проходя мимо кухни, она увидела, как в окно из двора заглядывает раскидистое апельсиновое дерево. Оно прошло проверку временем, в отличие от их семьи. Маи не решалась пойти дальше, испугалась воспоминаний, навеянных обычным для округа Ориндж апельсиновым деревом. Призраки ее дочерей и племянниц укрылись под ним, закрыв уши, чтобы не слышать, как кричат в доме. Маи сглотнула и отвернулась. Вдруг она осознала, что они наделали. Тогда у них была простая, хоть и неустроенная жизнь, зато они были вместе. А сейчас она даже не знает, счастливы ли они, как были счастливы тогда.

Из кухни вышла Минь с кумкватным чаем на подносе, она выглядела взволнованной. Никто не видел, как она сунула в сумку почти пустой флакончик — на дне осталась всего лишь капля. Она обошла комнату, предложила холодный чай юристу, потом сестрам. Остановившись перед Маи, она протянула ей самый большой стакан, уставилась на нее и стояла на одном месте, пока Маи не рассердилась.

— Ну чего ты нависла надо мной, Минь? — зашипела она. — Сядь уже.

— Пекло-то какое на улице, — сказала Минь. — Попей. Только все выпей, до дна. Разом. Будет не так жарко.

— С чего вдруг такая забота? — буркнула Маи. — Что тебе надо? Письменную благодарность за то, что приготовила напитки? Денег? Мужа нового?

— Я никуда не уйду, пока ты не выпьешь чай.

— Ради всего святого! Выпей ты уже этот чай! — простонала Хюен, заговорив впервые с тех пор, как они приехали домой. — Иначе мы проведем тут больше времени, чем длилась американская оккупация.

— Не хочу я пить! Какая муха тебя укусила?

Три сестры опять начали ругаться, к вящему ужасу Ким и юриста, мистера Буи. Ким вся сжалась, пока ее единоутробные сестры норовили выцарапать друг другу глаза. Она краснела все гуще и гуще, вокруг поднялся вой, и наконец обычно спокойная женщина не выдержала и завопила:

— Выпей ты этот чай! Неудивительно, что вы свели маму в могилу раньше времени! Она хоть на том свете от вас отдохнет!

В комнате вдруг повисла тишина. Маи разинула рот, чтобы ответить, но не смогла выдавить ни слова. Что тут скажешь? Минь с удивлением смотрела, как Маи глотает собственные возражения, берет стакан и начинает пить. Минь приподняла донышко, чтобы сестра точно выпила все до капли. Маи раздраженно поглядела на нее поверх стакана, но чай выпила.

Маи поморщила нос, заглядывая в пустой стакан. Может, Минь стала хуже готовить? Минь с облегчением вздохнула и наконец села на диван рядом с сестрами.

— Спасибо, что пришли, — осторожно заговорил юрист. Он крепко стиснул стакан и дрожащими руками поднес его к губам — только бы сестры больше не ругались! — Я приехал, чтобы зачитать последнюю волю и завещание Ли Минь Зыонг.

Он открыл жестяной сундучок, который держал на коленях, и достал пачку писем, горстку безделушек, золотые слитки и украшения.

— «Каждой из моих дочерей я написала по письму, в котором объясняю, как много они для меня значат. Даже когда вы думали, что я вас не вижу, я видела — помните об этом. Мать видит все, — читал он, и его устами говорил дух Ли Зыонг. Адвокат прокашлялся, сощурился и стал читать дальше. — Еще одно письмо я написала ребенку, который, как мне известно, родится в этом году у одной из моих внучек. Я знаю, что не доживу до его рождения, но уже чувствую его присутствие. Он ждет; скоро он откроет глаза и увидит мир, а мои глаза тем временем закрываются…»

Минь, Хюен и Маи переглянулись и охнули.

— Откуда она узнала? — шепнула Минь.

— Чой ой, только ленивый не ходит к этой гадалке на Кауаи, что ли, — посетовала Хюен.

— «…Я так и не смогла выразить свою любовь к вам ни делами, ни словами так, как вы того заслуживали, — продолжал юрист. — Но это не значит, что я не любила вас всем сердцем. Даже когда вы отвернулись от меня, я все равно продолжала любить вас».

Мистер Буи поднялся и вручил каждой из дочерей по письму. Вернувшись на свое место, он возобновил чтение завещания:

— «Пора решить судьбу нефритового Будды Оань Зыонг, которого в нашей семье передают из поколения в поколение. По традиции он должен достаться моей первой дочери, но я слишком часто делала неправильный выбор между Маи и Ким и считаю их обеих моими первыми. Та, что получит кулон, узнает об этом из письма. Прочтите свое».

Четыре дочери развернули письма, глотая слезы.

— «Говорят, первого ребенка растить труднее всего. Мне повезло — у меня два первых ребенка. Последние двадцать лет я старалась искупить свою вину перед Ким за то, что бросила ее во Вьетнаме, а в следующие двадцать я могу исправить свои ошибки перед Маи за то, что заставила ее уступить дом, в котором все вы сейчас находитесь».

Юрист перестал читать, поискал что-то в шкатулке и достал оттуда комплект ключей. Он подошел к Маи и протянул их ей. Маи в замешательстве поглядела на ключи, потом на сестер.

— Сейчас я должен приостановить чтение, — объявил он. — Вторую часть я дочитаю не здесь — ваша мать попросила переехать в другое место. Я отвезу вас. Пожалуйста, собирайтесь.

Сбитые с толку сестры взяли свои поддельные «Луи Вюиттон» и спросили у юриста, куда они поедут. Все думали, что в мамин любимый храм, но адрес, который он назвал, был на другом конце города. Сестры запричитали насчет пробок.

— Далеко-то как! — простонала Хюен. — В тот район только белые ездят!

— Я никогда не бываю в той части города, — смутилась Минь. — Откуда ме вообще узнала про те районы?

Маи ничего не сказала, все еще держа ключи в руке. Она подняла глаза и посмотрела на Ким — и теперь между ними не было ни вражды, ни соперничества, ни зависти. Обе знали, чтó мать сделала для них, потому что только старшие дочери могут понять, какая это ответственность — быть второй мамой для младших.

В последние дни своей жизни Ли Зыонг позаботилась и о прошлом, и о будущем. Она посмотрела в глаза собственным сожалениям и успела накопить богатства для дочерей и внучек, чтобы им больше никогда и ни в чем не пришлось зависеть от мужчин.

Скрипучая «тойота» юриста катилась по извилистой мощенной булыжником дороге, подкидывая на камешках четырех его пассажирок, качая их из стороны в сторону; одной рукой они вцепились в свои сумки, а другой — хватались за что попало, даже друг за дружку, только бы усидеть. Сестры жаловались без конца:

— …тут живут одни богачи…

— …не могут улицу нормально заасфальтировать…

— …на что только идут наши налоги?

— …богачи такие деньжищи отдают, чтобы выглядеть бедными!

— …и на что только идут наши налоги?

— …вот почему за все нужно платить наличными!

Мистер Буи покрепче сжал руль, умоляя Будду, чтобы можно было поскорее вернуться домой и пообедать со своей престарелой супругой. Он давил на газ, улица взбиралась на крутой холм. Машина лихо вошла в поворот, понемногу начал открываться вид. Сестры ахнули — перед ними во всем своем великолепии предстал Тихий океан. Давно они не видели большой воды. Они прожили в Калифорнии почти сорок лет, но на пляже бывали редко. На этом берегу им было некомфортно. Вода слишком сильно напоминала им о том, какой могла бы быть их жизнь дома, на побережье Южно-Китайского моря.

Они проезжали мимо особняков, бунгало, типичных домов в американском стиле и современных отремонтированных коттеджей. Все эти дома объединяло одно: вид на огромный таинственный океан. Пусть женщины и не понимали, какая связь между этим океаном и тем, на берегу которого выросли они, пришлось признать: даже волны с другого края света в конце концов оказались здесь. Как и они сами.

Юрист припарковал машину под старым платаном и поторопил пассажирок. Потом он проводил их к дверям самого маленького дома во всем квартале. Время, кажется, было не властно над ним, только зеленая входная дверь выцвела с годами. Мистер Буи прокашлялся и жестом велел Маи открыть дверь. Ключи же у нее.

— «Добро пожаловать домой, доченька, — зачитал он. — Я всегда хотела только одного: чтобы ты была в безопасности. Когда-то давно безопасным было выйти замуж и иметь свой очаг. Чтобы выжить, женщине нужно защищаться от общества и от ветра. Когда Ким снова появилась в нашей жизни, мне нечего было дать ей, и пришлось защитить ее и двух ее дочерей хотя бы от ветра. Надеюсь, ты обретешь покой, когда поселишься в домике у воды, у которого есть четыре стены и крыша. И однажды ты передашь этот дом своим дочерям, чтобы они тоже были в безопасности».

Юрист поднял взгляд и увидел содрогающуюся Маи. Сестры всхлипывали позади нее, понемногу подходя ближе друг к другу. Он неловко помялся, не глядя им в глаза, и продолжал читать. Нечасто увидишь, чтобы вьетнамские женщины показывали свою слабость. Тревожное зрелище.

— «По поводу дома в Санта-Ане. Я надеюсь, вы понимаете, почему я отдала его Ким. Я думала, что потеряла ее на войне, но, когда она появилась у нас на пороге двадцать лет назад, я поняла, что даже духам и призракам нужен дом, куда они смогут вернуться. Я надеюсь, однажды вы сможете меня простить и будете хоть иногда приглашать мой дух к себе домой. Последние десять лет мы провели порознь. Может, в будущем мне удастся наверстать упущенное. Всегда ваша мама, даже когда вам того не хотелось».

Юрист замолчал. К своему изумлению, он увидел, как четыре сестры держатся за руки. Он поморгал — вдруг это обман зрения? Расскажи он кому-нибудь из Маленького Сайгона о том, что увидел, ему бы не поверили. Тем более расскажи он, что сестры Зыонг наконец помирились, и все соседи могут вздохнуть спокойно — столько лет они против своей воли наблюдали за их семейными распрями.

Маи смахнула слезы. Она вставила ключ в замок, открыла вечнозеленую дверь и сделала шаг в возможное будущее.

Через несколько дней Маи почувствовала себя очень странно.

Сначала она думала, что не голодна. Потом — что слишком голодна. Таких перепадов у нее не было со времен менопаузы. Настроение и тело никак не хотели дружить. Она обмахивалась бамбуковым веером, реликвией из прошлого, сидя перед телевизором по вечерам за просмотром мыльных опер, и надеялась как-то уравновесить инь и ян.

Внутри у Маи была пустота. Она везде носила с собой ключи от дома с выцветшей зеленой дверью, брала их с собой даже в постель. Больше не хотелось ничего спрашивать у провидицы с острова Кауаи. Что там, после смерти? Разве тетушка Хюа скажет что-то такое, что поможет ей пережить эти волны горя? Никакие предсказания не смогли подготовить Маи к тому, какая боль поглотила ее целиком.

Мать ушла с миром, зато у Маи сожалений было хоть отбавляй. Она сожалела о том, что случилось за последние десять лет, двадцать лет, и о том, как растила дочерей.

Неужели уже поздно и она так и не помирится с ними?

Сорок девять дней Маи провела на парковке у храма, сидела в машине с шести утра до восьми вечера, все рабочие часы, иногда прерываясь на молитву у материнского алтаря, а питалась тем, что подносили ей монахи.

Она не знала, кому позвонить. Дочерям не могла, и бывшему мужу не могла — на него никогда нельзя было положиться. Все отвернулись от нее или просто были слишком заняты. Чтобы отвлечься, она ходила в храм каждый день и прибирала алтарь матери. Ее компаньонкой стала рутина. Удивительная штука — горе. Маи просыпалась ровно в пять утра и час молилась. Потом ехала в храм, парковалась под высокими эвкалиптами и еще немного плакала. Все-таки лить слезы в пустом доме и на пустой парковке не одно и то же. У нее было множество вопросов, ответить на которые могла только мать, и она мечтала поговорить с духом, который больше не принадлежал этому миру. Она чувствовала себя маленькой — всего лишь забытая душа на бледно-голубой точке. Две недели после похорон и со дня, когда зачитали завещание, она была совсем одна.

Но однажды младшая сестра, Хюен Лам, открыла дверцу ее машины, молча села на пассажирское сиденье и взяла ее за руку, пока она плакала. На другой день Хюен Лам сделала это снова. И на следующий день тоже. Вскоре на заднее сиденье села Минь Фам. Они сидели в машине и давали Маи поплакать. А потом откуда ни возьмись пришла Ким Лыонг и села на свободное заднее сиденье. Впервые никто не ссорился, не хвастался и не преувеличивал. Не ругались ни из-за денег, ни из-за домов, ни из-за того, чья дочь успешнее, и тем более — кто виноват в семейном раздоре.

Маи Нгуен выплакала целое море слез за сорок девять дней, пока ее мать переходила в новое тело, и ей больше не было одиноко.

Элейн Лам немного с похмелья зашла в тускло освещенную кофейню. Прошла мимо вьетнамок в бикини и на высоченных каблуках, они разносили подносы с подносами, а на них кофе и бабл-ти. В перерывах девочки сплетничали, облокотившись на стойку, жаловались на своих парней и на ужасы онлайн-дейтинга. Элейн невозмутимо прошла мимо столиков, за которыми мальчишки бросали на девочек сальные взгляды, как взрослые, а мужчины заигрывали с официантками, как мальчишки; за дальний столик набились туристы и спорили: если не смотреть официанткам в глаза — это будет слишком оскорбительно? Все так же невозмутимо она прошла мимо полуголых девушек-бариста, как будто они карикатуры из романа Буковски или любого другого романа, написанного белым мужчиной, который решил выяснить, что делает женщин женщинами. Над барной стойкой вьетнамской кофейни, которой управляла Элейн, призывно мигала розовая вывеска «Девочки!». Но все это уже не производило на нее никакого впечатления, потому что для нее это был очередной понедельник в Маленьком Сайгоне.

— Где тебя носит? — захныкала ее младшая сестра Кристин, как только Элейн влетела в служебное помещение, на ходу снимая очки. Сегодня голос сестры бесил особенно сильно. — Я торчу тут с семи утра! Этот дед, Ман Тю, буквально слюней напускал в углу! Опять! Я не нанималась за ним убирать — я ему не сиделка! Его надо отправить в дом престарелых, чтобы там телек смотрел, а он сюда ходит, как на работу, и сидит с открытия до закрытия, цедит одну чашку кофе, как нищеброд. Да еще девочек глазами раздевает! А чаевых не оставляет! Разве после сорока у мужиков вообще стоит? Куда ему в его-то годы?

Мигрень Элейн пульсировала с каждой новой октавой, на которую взбирался голос Кристин. Старшая сестра закатила глаза, сняла меховой жилет под кролика, отстегнула поддельную поясную сумку «Гуччи» и повесила на вешалку. Ее черные волосы спадали до пояса, как водопад, а крепкие бедра ощущались ватными после шести шотов текилы, которые она выпила вчера. И зачем было столько пить за воскресной игрой в покер? Ей скоро тридцать, и она одна из всей компании подруг не замужем, хотя ей до сих пор хотелось верить, что ее тело всегда будет таким, как в двадцать один.

— Да уймись ты уже! Я пришла, можешь где-нибудь сныкаться. Только проверь все в основном зале перед уходом. Ме сегодня будет?

Кристин пожала плечами, уткнувшись в телефон.

— Понятия не имею. По-моему, она все еще занята похоронами, погребением или типа того. Все время торчит в храме, проводит эти их буддистские ритуалы. — Ее наращенные ногти застучали по экрану телефона, она листала ленту, расставляя сердечки направо и налево. Потом в недоумении подняла голову. — Блин, получается, когда наша мать умрет, нам придется все это делать?

Элейн бросила полотенце ей в лицо.

— Не каркай. — Она ругала младшую так, как может отругать только старшая сестра.

— Может, хватит уже? — Кристин запустила полотенце обратно и пригладила осветленную челку. — Я только что накрасилась!

— Чем вчера вечером занималась? Ты поздно вернулась, — подозрительно спросила Элейн, прислонившись к стойке. — Ты много тусуешься; смотри, не превратись в жалкую азиатку, которая сосет только парням вроде Кевина Нгуена.

— В такую, как ты, что ли? Да ты даже Кевина Нгуена закадрить не сможешь. Какое тебе дело вообще? Мы с Рози и ее компанией просто собрались покурить траву, — ответила Кристин скучающим тоном, в котором прорезался типичный акцент округа Ориндж. — Ничего такого.

— Странно, что ты куришь траву с нашей сводной двоюродной сестрой, а с кровными родственниками даже не разговариваешь. Я думала, тетки терпеть не могут ту семью. Нам разве можно общаться с Ким?

Кристин пожала плечами:

— Семейные ссоры для бумеров. От культуры рейвов это все очень далеко. И потом, по-моему, после похорон ме помирилась с тетками. Наши родные кузины такие выпендрежницы! Зачем вообще мне с ними общаться?

— Знаешь что? А ты права! Постоянно делают вид, что они не вьетнамки, — согласилась Элейн, которая всегда была рада перемыть кости кузинам. — Эта овца Тхао даже не ответила на мое сообщение, я попросила ее помочь мне найти женщину для договорного…

Вдруг дверь в служебное помещение распахнулась и влетела разъяренная Жаклин Хо. Каблуки злобно стучали по бетонному полу. Одно неверное движение, и бикини, держащиеся на честном слове, лопнут. В свете жужжащих флуоресцентных ламп татуировки у нее на руках расплывались, она сердито ткнула пальцем в сторону Элейн и заявила:

— Либо уходит дед Ман Тю, либо уйду я! — На груди у нее были пятна от кофе. — Он вылил на меня кофе со льдом, чтобы мои соски затвердели! Сколько это будет продолжаться? Пока он не грохнется замертво в луже собственной мочи? Или пока не поперхнется шариком из бабл-ти? Почему ты пускаешь его сюда? Сколько можно?!

Кристин оторвалась от своего телефона и посмотрела на сестру, мол, я же тебе говорила! Он вообще не уважает девочек. Надеется опять перенестись в воюющий Вьетнам, ждет, что девочки станут делать все, что он прикажет. Это гадко!

— Господибожетымой! — буркнула Элейн. Голова раскалывалась. Жаклин визжала так, что Элейн чуть не оглохла. — Извини, я решу вопрос. Понедельник — день тяжелый, да?

— Ты говорила то же самое в прошлый понедельник, Элейн. Это не стриптиз-бар, и мы не у кулера в офисе поболтать собрались. Я тут не просто так прохлаждаюсь — я за универ плачу. Так что сделай что-нибудь с ним уже! — Жаклин топнула.

— Знаю, что здесь не стриптиз-бар. Я с ним поговорю.

— Мне сегодня причитается доля чаевых побольше…

Элейн раздраженно вздохнула, всплеснула руками в знак поражения и вышла, задев Жаклин. За ее спиной сестра с официанткой воскликнули: «Наконец-то!» В основном зале Элейн подошла к деду Ман Тю. Она поклонилась и поприветствовала его по-вьетнамски — к старшим всегда обращаешься почтительно, даже если они страшнее темного переулка среди ночи.

Она взяла салфетку, чтобы вытереть слюни с его губ.

— Вам пора домой. Давайте позвоню вашей сиделке.

Он отмахнулся от нее и оттолкнул салфетку. Стал ворчать, чтобы Элейн позвала Жаклин, потому что в стакане у него пусто. Он попросил бокал пива, и Элейн улыбнулась ему той самой улыбкой, какой с шести лет улыбалась клиенткам в маникюрном салоне у матери.

— Прошу прощения, — по-вьетнамски извинилась она и опять улыбнулась ему, как будто рот с обеих сторон ей растягивали рыболовными крючками. Чем больше чаевых выбьешь, тем лучше, особенно когда твой клиент одной ногой в могиле. — Вы наш постоянный клиент вот уже шесть лет, вы знаете наши правила. Мы не подаем алкоголь, только кофе. Давайте я принесу вам кофе со льдом и молоком? Но вы должны пообещать мне, что не станете обижать Жаклин. И, прошу вас, не скупитесь на чаевые в этот раз.

Старик еще немного поныл, сердито посмотрел на Элейн и наконец достал бумажник. Довольная Элейн подозвала бариста в бикини, чтобы старику заменили пустой стакан на новый кофе.

Элейн со вздохом опустилась в кресло. Она слишком стара для всего этого. Долго еще ей быть гламурной азиатской девчонкой в округе Ориндж? Если бы она закончила универ и побольше читала, ее жизнь сложилась бы совсем иначе. Могла бы стать такой, как ее кузины-зазнайки, работать в айти, быть врачом или предпринимательницей. Может, ей бы удалось подняться повыше. Элейн позавидовала тем, кто живет иначе, оглядывая темную кофейню, где тоскующие девицы покачивали бедрами над столиками или курили, развалившись в креслах и уткнувшись в телефоны.

Может, это ее потолок?

В углу кто-то хохотнул, и она обернулась: еще один постоянный клиент сверлит ее взглядом. Встретившись с ним глазами, она подавила смешок, но на лице сразу же появилась улыбка. Она встала и направилась к угловому столику. По именам своих клиентов она не знала, зато знала их в лицо. Это лицо было ей хорошо знакомо. Приглаженные иссиня-черные волосы, отутюженная белая рубашка, золотые «Ролексы» — смотришь на него, и на душе становится спокойнее, особенно утром в понедельник. Этот хотя бы постоянный, а те парни, за которыми обычно охотилась Элейн, постоянством не отличались. Она влюбилась в него, и крепко влюбилась. Правда, Кристин она об этом ни за что не расскажет, иначе сестра будет потешаться над ней до смерти, смеяться ей в лицо, потому что этот парень — типичный азиатский кобель, вылитый Кевин Нгуен.

— Быстро ты вернулся, Чоу Мо-ван, — сказала она, садясь в кабинку рядом с ним. Она решила называть его как героя фильма «Любовное настроение», потому что парень очень напоминал молодого Тони Люнга. А молодой Тони Люнг — это все.

Парень чуть не подавился кофе и рассмеялся:

— Хватит меня так называть.

— Ну ты не говоришь мне свое настоящее имя…

— Не говорю.

— Кого пригласить? Жаклин? Сильвию? Тэмми? Какое из зол выберешь сегодня? Ты уже изучил их график.

Он пожал плечами.

— Вообще все равно. Я за кофе прихожу.

— Все-таки тебе стоит обратиться к психологу. Похоже, мама тебя не долюбила.

Парень усмехнулся:

— Я и без психолога знаю, что серьезные отношения не для меня.

— Тогда ходи в «Старбакс».

Он поднял кофейную чашку, как поднимают винный бокал:

— Предпочитаю поддерживать местный малый бизнес.

— Ну и дурак.

Элейн цокнула языком, но все-таки слегка улыбнулась. Ну почему она всегда влюбляется в недоступных мужчин? Любит охотиться за ними. Завибрировал телефон, она достала его и увидела сообщение от Тхао, которая сейчас в Сайгоне. С ней практически невозможно связаться. Соцсетями она не пользуется, ни с кем из родственников не общается, даже с родными сестрами. На сообщения отвечает между тусовками, когда есть минутка.

«Извини, помочь не могу»

«И потом, я таким не занимаюсь»

«Это вроде как незаконно?»

Элейн зарычала. Как же она ненавидит семейство Нгуен! Всех трех — Присциллу, Тхюи и Тхао. Якшаются с белыми, о корнях забыли. В детстве, когда все жили под одной крышей, как сельди в бочке, они были совсем другими. Элейн закатила глаза и буркнула себе под нос: «Вот дрянь!» Но парень услышал.

Ну конечно, это незаконно! Тхао вечно думает, что она лучше них, выше их вороха азиатских проблем просто потому, что училась в Бостоне. В глубине души Элейн лелеяла хрупкую надежду на то, что кузина вспомнит, как они прятались под апельсиновым деревом во дворе дома в Санта-Ане и мечтали о лучшей жизни. Они пообещали друг другу не становиться как их матери, когда вырастут. Дали слово, что их поколение будет другим.

А теперь все бросили ее. Она одна работает на семью и устраивает подпольные сделки в Маленьком Сайгоне.

— Что-то случилось? — спросил у нее парень. Он вглядывался в ее лицо: наращенные ресницы, темный оттенок красной помады из линейки какой-то знаменитости. Элейн почувствовала, как едва заметно краснеет, но вида не подала. Как всегда делала в компании привлекательных недоступных парней.

— Извини, это вьетнамские семейные разборки — сам понимаешь. Моя заносчивая вредная кузина думает, что сделать маленькое одолжение — ниже ее достоинства.

— А в чем вопрос? Может, я могу помочь?

Элейн рассмеялась.

— Не могу рассказать. Это глупая просьба моей матери.

— Я кое-что понимаю в глупых просьбах азиатских матерей.

— Тогда слушай. Мне нужна женщина…

— А кому она не нужна? — перебил ее парень.

— Мне нужна такая, чтобы согласилась выйти замуж за человека, который приезжает из Вьетнама. Он будет здесь через месяц. Это дядя близкого друга семьи. По линии другого маминого бизнеса, неофициального. Я подумала, что кузина могла бы поговорить с кем-то из знакомых во Вьетнаме, у кого есть одинокие тетушки, нуждающиеся в наличных деньгах, — объяснила Элейн, подняв одну бровь и как бы ожидая, что он поймет, к чему она клонит. — Женщина нужна, понимаешь?

— Понимаю, — сказал парень, откинувшись на спинку диванчика. Он замолчал, и Элейн готова была поклясться: он листает список контактов в уме. Это даже возбуждало — смотреть, как он пытается помочь. Она давно не видела парней, от которых может быть польза, тем более парней типажа Кевина Нгуена из Сан-Хосе. Такие проходимцы напоминали ей ровесников отца и всех остальных взрослых мужчин, за которыми она наблюдала, пока росла: все проблемы они перекладывали на женщин, пусть жены обо всем «позаботятся», а сами пили пиво, курили и расхаживали по точно таким же кофейням, как эта.

— Сколько ему лет? — спросил парень.

— Около семидесяти. Может, чуть за семьдесят.

— Сколько денег готовы заплатить и на какой срок?

— Пятьдесят тысяч за законный брак на пять лет.

— Маловато для пяти лет.

— У них больше нет. Десять тысяч за год. Они давно пытаются перевезти его в Штаты. У них последний шанс.

— Китаянка? Кореянка? Вьетнамка? Может, камбоджийка? Какие у них пожелания?

Элейн покачала головой.

— Хотят вьетнамку, чтобы пройти собеседование. Если они будут говорить на разных языках, кто ж поверит, что у них любовь?

Он почесал затылок и засмеялся.

— Волею случая я, кажется, знаю подходящую женщину. Я встречаюсь с девушкой, у нее мать, по рассказам, чокнутая разведенка. Ей, похоже, и деньги пригодятся, и развеяться не повредит. Деньги, наверное, ее заинтересуют больше.

Элейн попыталась не гримасничать, когда услышала, что он с кем-то встречается.

— Так и не скажешь, что у тебя есть девушка. Она знает о твоих предпочтениях… по части кофе?

Он пожал плечами.

— Она не то чтобы моя девушка. Ничего серьезного. Ты же меня знаешь, отношения не для меня. Она милая, помогает отвлечься от всего. От взрослой жизни. — Он сунул руку в карман, достал визитку и придвинул ее к Элейн. — Теперь ты знаешь, как меня зовут. Нет, не Чоу Мо-ван, уж извини. Позвони мне, познакомим наших молодых. Мне что-нибудь причитается с этой сделки?

— Разве что бесплатный кофе, — рассмеялась Элейн. Она взяла карточку и несколько раз провела пальцем по имени в приглушенном свете ламп. — Приятно познакомиться, Дэниел Лэ.

Кристин Лам мечтала загрузить все свои вещи в старенькую «тойоту» и поехать по прибрежной дороге на север. Обычно она заезжала на эстакаду по направлению к трассе Ай-5 Север, но, доехав до границы округа Лос-Анджелес, разворачивалась: мать ни за что не даст ей уехать из округа Ориндж.

Она не меняла машину вот уже лет десять, с тех пор как мать заставила ее купить практичный автомобиль — все, что делают японцы, служит долго. Зато вьетнамцы, частенько говорила она, ничего толкового произвести не могут. Кристин глядела на свои вьетнамские руки с наращенными ногтями, покрытыми черным лаком: интересно, она сама хоть на что-нибудь годится? Быть дочерью владелицы нескольких маникюрных салонов и сомнительных бикини-кофеен не в счет.

Уехав из заведения, где заправляла ее сестра Элейн, Кристин написала своей кузине Рози Лыонг, чтобы узнать, чем она занята и не хочет ли выкурить по косячку у реки Санта-Ана. Кристин нежно любила реки. Какое утешение — знать, что не ты решаешь, куда тебя понесет течением, что есть вещи, на которые ты не в состоянии повлиять. Она понимала, каково это — погрязнуть в собственном мире и не иметь возможности ничего изменить в своей жизни. Экран телефона подсветился, Рози ответила: «Даааа, нужно отвлечься. Мать опять достает».

Кристин развернулась и поехала обратно в Санта-Ану. Несмотря на холодные отношения, даже вражду между их матерями, двоюродные сестры подружились. Девушки были младшими детьми в семье, никто не обращал на них внимания и не спрашивал их мнения — вот почему им удавалось улизнуть от всестороннего контроля.

Кристин ехала по Больса-авеню, в зеркало заднего вида мелькали знакомые атрибуты вьетнамских жилищ; день за днем одно и то же — надоело! Традиционные собаки Фу, драконы и каменные Будды таращились на прохожих из кустов базилика и густых лаймовых деревьев на каждом углу. На первый взгляд все дома вьетнамцев, поселившихся в этом районе после войны, выглядели одинаково, но не заметить четкое разделение на горечь и гордость было невозможно.

Она проехала мимо дома, где рядом с американским флагом на ветру громко хлопал старый вьетнамский. В детстве Кристин часто видела его то там, то сям в Маленьком Сайгоне — на сентиментальных граффити, которые рисовали пылкие юнцы, или на стенах старомодных ресторанов, что сохранились еще с семидесятых, где подавали фо. Желтый фон с тремя горизонтальными красными полосами по центру — символ северной, центральной и южной частей Вьетнама, — постоянное напоминание о том, почему она родилась не там, а здесь.

На фасаде дома напротив, из противоположного лагеря, ему в ответ яростно развевался новый флаг Вьетнама. Желтая звезда на красном фоне как символ социалистической республики. Проезжая мимо этих домов, Кристин не чувствовала ровным счетом ничего, потому что знала: вообще неважно, что она думает. Когда какой-нибудь белый журналист в авторской колонке какой-нибудь высоколобой газеты разглагольствует о том, почему США проиграли войну во Вьетнаме, тогда да, его мнение важно. Журналисты, родители, старики со своим мнением — как же они все надоели! Она хотела просто курить траву и строить свою жизнь.

Кристин свернула в тупик, доехала до конца улицы и, остановившись перед стареньким синим домишком, отправила сообщение Рози. Кузина выбежала из дома, села на пассажирское сиденье, отогнула козырек с зеркалом и подкрасила губы. Потом взбила прическу и высвободила фиолетовые волоски, приставшие к губам.

— Ну что? Как оно? — спросила Рози сквозь зубы, потому что наносила блеск для губ поверх помады. — Что на работе?

— Все те же на манеже, — ответила Кристин. — Очередной день сурка в этой дыре.

— Блин, прости, что спросила. Ты сегодня сама не своя.

— Есть такое. Округ Ориндж надоел до смерти.

— А кому не надоел? Я иногда ужасно завидую Лили. Живет в Сиэтле, по миру катается, пишет докторскую. И я — тупица, так и не уехала, — ответила Рози, несколько раз причмокнув губами, чтобы блеск распределился ровнее. — Потом я вспоминаю, что она, как робот, только и делает, что клацает по клавиатуре, и думаю: да ну на фиг!

— Твоя мать хотя бы подталкивает тебя уехать. Моя вцепится намертво, стоит мне отодвинуться от нее хотя бы на метр, — пожаловалась Кристин, протягивая Рози косяк. — Я даже в Лос-Анджелес уехать не могу. В Лос-Анджелес! Всего час езды, а для меня он недосягаем, как Париж!

— Дерьмо всегда зеленее на другом берегу. — Рози затянулась поглубже, пару раз кашлянула, выпуская струйку дыма. — Поверь мне: то, что наши родственники из кожи вон лезут, диссертации пишут, стартапы открывают, на врачей учатся, универы экстерном заканчивают, или эта, которая мнит себя человеком мира, потому что живет в Сайгоне, — это все вранье для соцсетей, чтобы отвлечься от реальных проблем. По-твоему, хоть кто-нибудь в нашей семье счастлив по-настоящему? Да у нас все ненавидят друг друга! Никто ни с кем не общается, во всем винят мою мать, а моя обвиняет их, и, будем честны, никто в конечном итоге не получает, чего хочет. Якобы родовое проклятье всему причина, а по-моему, единственное наше проклятье в том, какие мы люди. Все совершают одну и ту же ошибку раз за разом.

— Ну ты даешь. — Кристин присвистнула. — Вот это задвинула! Давно ты стала азиатской Опрой Уинфри?

Рози пожала плечами.

— Нужен здоровый пофигизм. Все равно ничего не изменится, тогда зачем себя изводить?

Кристин промолчала, только подкрутила громкость у стереосистемы, открыла окна в машине и врубила музыку на полную катушку. Они ехали к реке Санта-Ана. Два болванчика — фигурки Будды, которые мать подарила ей как оберег, когда она купила машину, — качали золотыми головами из стороны в сторону, вверх и вниз, как будто смеялись ей в лицо. Кристин не обращала на них внимания и делала вид, что она главная героиня своей истории, потому что только так и умела переживать паршивые дни.

Рози высунулась в окно, Кристин вела машину по трассе 405. Рози, как собака, которой ужасно хочется подставить ветру морду, высунулась еще дальше назло сердитым клаксонам других машин. Она любила сделать что-нибудь кому-нибудь наперекор — потому что бунтарка. Мать ей была не закон, да и не понимала ее.

Солнце осветило ее лицо, и она, сколько могла, подставляла его свету, а потом неохотно уселась на место. Кристин передала ей косяк; «тойота» дернулась в сторону — девушка выбирала, какую бы песню поставить. Рози затянулась, стараясь стереть из памяти ссору с матерью: они поругались как раз до того, как Кристин заехала за ней. В голове звучал язвительный голос матери, и Рози закрыла глаза, про себя повторяя обидные слова.

— Бегаешь за парнями, которым ты не нужна! Только время зря тратишь. — Мать ходила за ней хвостом и читала нотации, а Рози торопливо собиралась и примеряла разные наряды. — Почему ты не можешь вести себя как Лили?

— А зачем мне быть как Лили? Она же ни черта не замечает вокруг себя и не чувствует! — закричала в ответ Рози. — О чем ее ни спроси, она вообще ничего не понимает!

— Она хотя бы к чему-то стремится! А ты? Ну чего ты добьешься, если будешь постоянно тусоваться со своими бестолковыми друзьями?

— Не надо проецировать на меня свои проблемы. У тебя, как я понимаю, свои семейные драмы какие-то. Я не виновата, что о тебе больше других сплетничают в Маленьком Сайгоне и тетки тебя все эти годы на дух не переносят. Не надо корчить из себя святошу только потому, что бабушка умерла! Ты прикидываешься мученицей и только делаешь вид, что помирилась с тетками!

Мать всплеснула руками и по-вьетнамски назвала дочь проституткой из-за того, как та нарядилась и накрасилась.

— Не рви мне сердце, Рози, — взмолилась она, суетливо указывая то на все подряд предметы в комнате, то на наряд дочери. — Оглянись! Все, что есть в этом доме, все, что согревало тебя двадцать один год, все наши ссоры и скандалы, это все — ради тебя. Чтобы дать вам с сестрой крышу над головой. У нас ведь сначала ничего не было. Мы приехали сюда с пустыми руками. Мне пришлось согласиться на этот дом, я бы и сейчас согласилась. Я терпела столько лишений, так мучилась, чтобы вы жили нормально в будущем!

— Нормально я живу! — заорала Рози. — Ты, может, иначе представляешь себе нормальную жизнь, но это не значит, что моя плохая!

— Как ты собираешься зарабатывать? Проституткой станешь? Наркотиками будешь торговать?

Рози вытаращилась на мать как на безумную. Она ничего не ответила. Завибрировал телефон. Кристин приехала.

— С меня хватит. И ты будешь говорить мне, что я вечно драматизирую? На себя посмотри! По-твоему, любой сарай из дерева, гвоздей и бетона может быть домом? Нет, ме, это — не дом, а тюрьма!

Она развернулась и выбежала вон, хлопнув дверью.

А вот и приход. Рози распахнула глаза. Слова матери рассеялись, и она улыбнулась:

— А давай переедем в Лос-Анджелес!

Кристин засмеялась.

— Ага. Мамаши нас прикончат.

— Ну правда! Накопления у нас есть. Снимем миленькую квартирку, разберемся, чего хотим от жизни. Купим комнатные растения, винтажную мебель, может, даже кота заведем, а? Ну как все белые девчонки.

Кристин притихла.

— Ты серьезно?

— Ну да! Будем как две рыбки в большом-пребольшом пруду. Поехали отсюда. Ну его, этот Маленький Сайгон!

От этой мысли губы Кристин растянулись в улыбке, хотя она понимала, что на самом деле никто никуда не уедет. Но лелеять такие фантазии все равно было приятно.

— А поехали! Я в деле.

Она несколько раз ударила по клаксону, и сестры заверещали. Они остановились на светофоре, в соседнем автомобиле опустилось стекло, и белый парень крикнул:

— Ни хао, девчонки!

Кристин и Рози поглядели на него и одновременно показали средний палец.

— Чао, придурок!

Загорелся зеленый, и Кристин утопила педаль газа. Сестры захохотали, Рози опять высунулась в окно, выпуская струйку дыма изо рта.

Разрыв в отношениях наступает не сразу, а постепенно; его последствия ощущаешь намного позже, когда виновника уже нет рядом. Хороший разрыв неожиданный, как взлом системы, когда у тебя крадут прямо из-под носа. Ничего не предвещало, а потом раз — и разлучница уже смеется тебе в лицо.

Мэгги Чен — хорошая разлучница. Подкралась незаметно, знала, что делает, отравила мысли Присциллы, исподволь поломала ее изнутри. Присцилла, насколько хватало сил, делала вид, что ничего такого не происходит. С тех пор как она обнаружила переписку Марка с Мэгги Чен, прошло несколько месяцев. Это смешно, но каждый день она в ужасе ждала, что он узнает об этом. Она меньше огрызалась и чаще просила прощения в надежде, что в один прекрасный день он вспомнит, как смотрел на нее когда-то. И может быть — может быть — она спасет их отношения.

Присцилла устроила Марку сюрприз и привела его в свою любимую вьетнамскую забегаловку на Джексон-стрит. Она натянула беззаботную улыбку — вдруг Марк поверит, что она все та же классная, спонтанная и жизнерадостная девчонка? На входе ей улыбнулась хостес, и, к большому удивлению Марка, Присцилла по-вьетнамски попросила столик на двоих.

— Ты почти никогда не говоришь по-вьетнамски. — Он поднял бровь. — Хочешь произвести на меня впечатление?

Присцилла натужно засмеялась и решила прозондировать почву между ними. Начала издалека:

— Чтобы язык не забывать. Ты бы хотел, чтобы наши дети говорили по-вьетнамски?

Марк не сказал, что хочет, а сразу заказал себе вьетнамского пива, Присцилла тоже попросила пива, хотя терпеть его не могла. Марк скрестил руки на груди, навалился на стол и уставился в телеэкран в углу зала — там показывали вьетнамские музыкальные клипы, музыка ревела.

— Обожаю Вьетнам! Какая свобода — ехать на мотике! Хочешь — на север, хочешь — на юг по прибрежному шоссе. Помнишь, как я чуть не погиб?

Присцилла кивнула. Марк закатал рукав и показал ей шрам, который она видела уже сто раз, и историю эту тоже слышала сто раз: как он чуть было не перевернулся на мотоцикле в центральном Вьетнаме.

— И чего всем так нравится юг? Я север больше люблю, — продолжал он. — Эти потайные улочки вокруг старого квартала в Ханое… Ты же не бывала на севере?

Присцилла стиснула зубы.

— Только на юге. Ты же знаешь, дорогой.

— И зря, Прис. Тебе нужно туда вернуться и увидеть все моими глазами.

Вот и еще один удачный момент, чтобы прозондировать почву.

— Ты же скоро опять в Китай, да? По работе?

Глаза у Марка загорелись.

— Ага! Жду не дождусь. Может, по пути сделаю остановку где-нибудь еще. Я давно не был в Юго-Восточной Азии. Ты знаешь, как много для меня значит этот регион. Там я нашел себя.

Присцилла прислушалась к своим ощущениям. Почва зыбкая, но идти можно. Можно даже сделать еще один шаг пошире.

— Я подумала… Может, я составила бы тебе компанию в этой поездке? Ты в Пекин по работе, а я в Гонконг развлечься. Встретимся во Вьетнаме! Я там язык вспомню, а ты покажешь мне север.

Марк открыл рот и сразу закрыл. У него над головой как будто появилось облачко, как у героев комиксов. Он начал что-то отвечать, но подошла официантка и поставила перед ними два пива. Марк спросил у нее, из какой она части Вьетнама. Присцилла приготовилась к очередному долгому разговору с очередной официанткой.

Девушка, к огромной радости Марка, оказалась с севера. Он посмотрел на Присциллу, мол, «я же тебе говорил», и пустился в рассуждения о том, какой север все-таки замечательный. Завел длинный монолог о бухте Халонг: она поражает воображение, когда видишь ее впервые; ветви баньяна низко висят над землей в переулках вокруг кофеен, люди сидят на пластиковых красных стульях, и Марк обожает их разглядывать. Присцилла стала вся пунцовая, чувствуя, как ее отодвигают все дальше и дальше, не вовлекают в разговор. Она пожалела, что заговорила по-вьетнамски в начале вечера. В те редкие разы, когда она говорила на родном языке, это всегда выходило ей боком.

Официантка придвинула стул, потому что Марк пригласил ее сесть рядом, и смеялась над его рассказом о том, как он прятался в барах во время комендантского часа. Потом они заговорили о политике — о том, как много коррупции в некоторых северных регионах, как местные бизнесмены дают взятки полиции, и потому даже в час ночи на «улице куриных лапок» все стоят на ушах. Присцилла молча цедила пиво. Может, рассказать им, каково это — вернуться во Вьетнам, будучи американкой вьетнамского происхождения? Но ее никто не спросил, и она ушла в себя. Присцилла ждала.

Ждала и ждала. Как хорошая собака.

Ждала, пока Марк вспомнит. Вспомнит, почему на работе они указали номера друг друга на случай экстренной ситуации. Почему провели прошлое Рождество вдвоем, а не каждый со своими родственниками. Почему она не отходила от него, когда его сестра попала в больницу после автомобильной аварии. И почему он был рядом с ней, когда она рыдала после скандалов с матерью.

Причина расставаний — человеческий фактор. Их с Марком расставание случилось в два часа ночи. Присциллу разбудила вибрация его телефона прямо возле ее уха. Они лежали в постели, голые и липкие после секса. Марк уснул, положив руку ей на талию, телефон выглядывал из-под подушки. Она что-то сердито буркнула и потянулась к трубке, чтобы отключить вибрацию. Тут она увидела сообщения от Мэгги.

«Остановимся в одном отеле в Китае?»

«Блин, все уже разбились по парочкам»

«Это что, акция „Возьми свою девушку в командировку“? Хорошо, что ты не такой зануда и к тому же свободный»

«Давай напьемся? И поедем потом в Сингапур:)»

«Или во Вьетнам?)))»

Мэгги не имела ни малейшего понятия о том, кто такая Присцилла, и от этого Присцилле стало противно, тошно, мерзко. Мэгги даже не в курсе, что у Марка есть девушка! Зато Присцилла знает о существовании Мэгги уже несколько месяцев. И даже успела нафантазировать себе, что ее соперница — идеальная азиатская женщина. Молодая, ничем не обремененная, свободная. Присцилла из кожи вон лезла, только бы стать для Марка лучшей версией Мэгги, а Мэгги и не догадывается, кто она такая!

И тут ее терпение лопнуло.

Все, что Присцилла запомнила о той ночи, были ее душераздирающие вопли. Азиатские нотки в голосе с южнокалифорнийским акцентом. Так мать орала на отца много лет, пока Присцилла была маленькая. Так мать орала на дочерей, предостерегая их «никогда не выходить замуж за вьетнамцев», потому что они нгу дот, идиоты. Из-за этих воплей десятилетняя Присцилла закрывала уши и ужасно хотела быть японкой или китаянкой, только не вьетнамкой. Хотела быть нормальной азиаткой.

— Ты любишь Мэгги?! — Голая Присцилла расхаживала взад и вперед по комнате, схватившись за голову. По лицу катились слезы.

— Нет, конечно! Почему ты такая ревнивая и неуверенная в себе? — Марк посмотрел на часы. Четыре утра. Он простонал и ударил себя подушкой по лицу, его сморщенный после секса пенис задрожал в лунном свете. — Утром мне готовить большую презентацию для китайской командировки. Зачем ты так со мной сейчас?

— Покажи телефон. Я хочу посмотреть все твои переписки.

— Не покажу. Ты должна мне доверять.

— Я тебе доверяю. Телефон покажи. Можешь мой посмотреть.

— Знаешь что, Присцилла? Моя бывшая, тайка, никогда со мной так не разговаривала.

— И чего ты на ней не женился тогда, а?!

— Потому что не хотел платить за нее син сод! Это прошлый век!

— Какой еще син сод?! — вопила сбитая с толку Присцилла. — Я не тайка! Откуда мне знать, что это такое?

— Это выкуп, который в Таиланде платишь за невесту! Больше я ничего не знаю! — заорал в ответ Марк, запуская пальцы в волосы. — Жених должен передать семье невесты деньги или типа того. Я не узнавал!

Присцилла резко остановилась и посмотрела на Марка, словно перед ней незнакомец. С кем она провела последние три года? Ее голос задрожал:

— То есть ты встречался с девушкой три года и не захотел жениться на ней из-за выкупа?

— Почему мы вообще обсуждаем это сейчас? Какая разница?! — Марк всплеснул руками. — Это было сто лет назад! Я был молодой! Все уже давно все забыли!

— Ты совсем не понимаешь, что ты сделал? Морочил девочке голову несколько лет. И мне сейчас морочишь голову. — Присцилла не верила своим ушам, она старалась не расплакаться и сохранить каменное выражение лица. Трещина в их отношениях дошла до ее сердца, и Присцилла с трудом держала себя в руках. — Что стало с тем мужчиной, в которого я влюбилась и который полюбил меня? Я думала, мы знаем друг друга. Ты единственный человек, к которому я могу обратиться за помощью. Ты моя семья, Марк, у меня нет никого, кроме тебя.

Марк тяжело задышал.

— Я думал, что смогу быть таким человеком для тебя, Прис, но я ошибся. Для тебя я и парень, и лучший друг, и мать, и отец, и все твои сестры — я, блин, все на свете! Кто вообще способен оправдать такие высокие ожидания? Я не заменю тебе остальных людей, Присцилла. Никто не заменит.

Она пошатнулась. Как будто Марк наотмашь ударил ее по лицу. Сейчас, конечно, можно сделать шаг назад, передохнуть, выйти на улицу, остыть, но ей это надоело. Она всю жизнь первая делала шаг назад.

— Отлично. Убирайся. Найди себе очередную азиатку, тебе не впервой! Азиаток в мире миллиард, а я просто одна из них.

Она швырнула подушку ему в лицо.

— Господи, ну почему ты вечно все усложняешь?! Да никто в здравом уме не захочет с тобой связываться! С твоей скандальной семейкой, с безумной мамашей! Кто по доброй воле захочет на тебе жениться вообще?

Марк схватил подушку, которую она бросила в него, и свой телефон, задел Присциллу, проходя мимо, и хлопнул дверью спальни, что-то бросив ей на ходу, но за грохотом двери слов было не разобрать. Из гостиной доносился его приглушенный голос:

— С меня хватит, Присцилла! Я на такое не подписывался! Вещи заберу завтра, перед отъездом в Азию. Все кончено.

Она не могла ни пошевелиться, ни вдохнуть. Зря она так сорвалась. С тех пор как она узнала о Мэгги, она очень старалась не выводить Марка из себя, а теперь осталась одна в спальне в четыре утра, и Марк больше не вернется, не обнимет, не поцелует, не извинится, не скажет самые нужные в этот момент слова: «Я люблю тебя. Я сделаю все, чтобы быть с тобой». Рыдая, Присцилла опустилась на пол. И кто ее только тянул за язык? Подумаешь, сообщения от какой-то девицы? Когда мать орала на отца, у Присциллы внутри все переворачивалось и она обещала себе не становиться такой, как мать, и вот — стала.

Проблема вовсе не в Мэгги Чен. Проблема в Присцилле.

Вот бы она могла любить себя так же, как Марк любит азиаток!

Может, тогда ее не бросили бы среди ночи и не пришлось бы заново устанавливать «Тиндер», бездумно листать профили незнакомцев и думать: почему она прыгает с одного профиля на другой и смахивает влево, как только увидит фото белого парня? Потому что ей грустно и она устала или потому что ей просто слишком одиноко? И тогда она начала смахивать вправо все профили подряд, без разбора. В конечном итоге это ведь просто лотерея! Вправо улетали инженеры из «Амазона», сотрудники биотехнологических компаний, парни, недавно переехавшие из Сан-Франциско, потому что устроились в какой-нибудь стартап или возглавили компанию из Большой пятерки, скалолазы-любители и будущие доктора наук, наводнившие город. Все — вправо. Она смахивала, телефон тренькал не умолкая: «У вас новая пара!» — и Присцилла хваталась за эту соломинку. Оповещения приходили один за другим, счетчик входящих сообщений рос, и она все больше заводилась. Отвечала на все сообщения, не пропускала ни одного в надежде найти хоть кого-нибудь, кто поможет снять проклятье.

У Присциллы была хорошо развита лобная доля мозга, поэтому слишком долго прохлаждаться она себе не дала. После разрыва нужно поскорее оптимизировать поиски нового спутника жизни. Она ходила на свидания каждый день, а иногда даже на несколько — одно за другим. Если сомневалась по поводу кого-нибудь из кандидатов, то сначала созванивалась с ним по видео пару раз, присматривалась. Чтобы извлечь максимальную выгоду при минимуме вложений. Если придерживаться четкого метода перебора, с высоким коэффициентом оборачиваемости, она подрастит свои шансы найти любовь.

Несколько свиданий спустя она стала замечать кое-какую закономерность у одиноких парней в Сиэтле. Ее было видно невооруженным глазом. Одни сомневаются в профессионализме Присциллы. Другие чувствуют себя ущербными из-за ее успешной карьеры. Третьи дают надежду на свадьбу и детей когда-нибудь потом, но это пустые слова. Четвертые просто одержимы своим большим… соцпакетом. То есть зарплатой и акциями компании. Пятые гарцуют перед ней в образе классных парней, а в душе — инцелы. Мрачные мысли закрались в голову Присцилле, она то и дело вспоминала Марка, Мэгги Чен и все, что привело ее в эту точку. Она попала в какой-то водоворот и не знала, как из него выбраться. Но на свидания ходила все равно и каждое утро просыпалась с новым парнем, потому что слишком боялась возвращаться в пустую квартиру.

— Ты не заболела? — как-то утром осторожно спросила Присциллу Лили Лыонг, увидев, как та, спотыкаясь, заходит в офисную кухню в солнечных очках и мятой рубашке. Глядя на Лили, можно было подумать, что она только что пришла из спортзала: кожа сияет, волосы собраны в высокий хвост.

Присцилла оглянулась. Кто здесь? Узнав кузину и по совместительству стажерку в ее компании, она поморщилась — Лили такая свежая по сравнению с ней. Как себя вести? Смутиться? Заговорить о работе?

— Привет, Лили, — сказала она, прокашлявшись, и сменила тон на более серьезный. — Как ты устроилась? Довольна стажировкой? Как идет исследование?

Лили тоже подобралась под стать Присцилле.

— Все отлично! На этой неделе тестирую новую модель данных. Надеюсь, результаты будут хорошие.

— Здорово. — Она запнулась, стараясь найти что-нибудь общее с кузиной. — Ты в итоге ездила на похороны бабушки?

Лили покачала головой.

— Была слишком занята здесь, поэтому не смогла поехать, а жаль. Честно говоря, мы с бабушкой перестали общаться, когда я переехала сюда на учебу. Мать ужасно расстроилась, что я не приехала. А ты? Ты хорошо ее знала?

Присцилла вспомнила, как бабушка закрывала ей уши, когда родители ругались на кухне. Качала ее, чтобы отвлечь.

— Нет. — Сожаление стерло с ее лица улыбку. — Я не поехала на похороны. Было много дел здесь.

Видимо, общее у них только одно: они обе ужасные старшие дочери.

— Твоя мать тоже расстроилась, раз ты не приехала?

Присцилла быстренько схватила со стола пончик и поднесла к губам.

— Извини, сегодня куча совещаний! Потом поговорим, ладно? Ты молодец, продолжай в том же духе! Здорово, что ты с нами!

Она поскорее удалилась в свой кабинет. Правильное было решение отказаться от опенспейса, когда она проектировала офис для компании.

Она рассталась с парнем, бросила все силы на то, чтобы вырвать пятнадцать миллионов долларов у венчурных капиталистов на последнем этапе переговоров, регулярно следила за Мэгги Чен в соцсетях, ввязалась в изнурительный марафон свиданий, поэтому не надо до кучи напоминать ей о том, что за несколько месяцев она не нашла и минуты перезвонить матери.

Как-то утром Присцилла поняла, что у нее задержка. И не на пару дней.

Она отшвырнула одеяло, выбежала из квартиры прямо в домашних тапочках и рванула в ближайшую аптеку. Схватила тест на беременность с прилавка, как безумная, и поспешила домой. Сразу кинулась в ванную, сделала тест, а пока ждала результат, медленно сползла на пол, раскачиваясь вперед и назад, и впервые с тех пор, как в детстве ее заставили поехать в детский лагерь для буддистов, молилась. Бога, Будды или еще кого-то там, конечно, нет, но поверить в него хотя бы немножечко не повредит, особенно сейчас.

Набравшись смелости, она взглянула на тест, увидела две полоски и разрыдалась. Взяла телефон, стала листать контакты — кому теперь звонить в случае чего? Долистала до номера Марка, в телефонной книге он был рядом с номером матери. В нерешительности двинулась дальше, вернулась к его контакту, потом пролистала до номера Тхюи, но что-то ее удержало. Тогда она дошла до номера Тхао, а потом все равно вернулась к контакту Марка.

Она все смотрела и смотрела на его номер, хотелось набрать. Взгляд то и дело перескакивал на номер матери. Присцилла и подумать не могла, что когда-нибудь ей снова захочется поговорить с матерью, особенно после их ссоры в прошлом году. Но теперь ей нужен не бывший, а мать. Дрожащий палец замер над кнопкой вызова. Что страшнее — беременность, материнство или разговор с собственной матерью?

Присцилла погладила себя по животу. Готова ли она к тем жертвам, которые от нее потребуются? Будет ли она такой же, как ее мать? Она посмотрела на тест и решила: хватит бегать от той женщины, какой она мечтала стать всю жизнь, потому что теперь ей придется быть лучшей версией себя ради ребенка у нее в животе. Она нажала на кнопку вызова.

Еще не отзвучал первый гудок, а мать уже сняла трубку. У Присциллы слезы навернулись на глаза, и как ни старалась она говорить спокойно, все равно заплакала, услышав голос матери впервые за год тишины.

— Ме, это ты? — Главное не показывать матери, что она плачет.

— Кон, что с тобой? — Маи Нгуен не на шутку разволновалась, как будто никакой размолвки между ними никогда и не было. — Что стряслось? Я могу тебе помочь? Поговори со мной.

«Мне плохо. Можно я приеду домой? Ты нужна мне!»

Присцилла хотела сказать эти слова. Вот они, прямо на кончике языка. Слова кружили над ней, как самолет в ожидании разрешения на посадку. Со всех концов мира, через время и пространство призраки, духи, колдуньи и предки Присциллы Нгуен, затаив дыхание, ждали, что она наконец откроется матери. Ждали, пока мать и дочь помирятся, потому что и сами сожалели о том, что когда-то испортили отношения со своими матерями. Но, как и в последний раз, Присцилла ничего не сказала. Не смогла сломать стену. Не сейчас. Она не знала, что ее останавливает — гордость или страх. Как недавно в разговоре с Лили, так и теперь она спряталась за своей профессиональной стороной.

Присцилла прокашлялась, смахнула слезы и ровным тоном сказала:

— Со мной все хорошо, ме. Я по поводу документов.

Всю свою жизнь Лили Лыонг верила: в третий раз все обязательно получится.

В отличие от матери, Ким Лыонг, для которой все исправить мог только второй шанс — кармическая награда за то хорошее, что ты сделал в прошлом воплощении. Мать часто вспоминала переломный момент своей жизни: подписание судьбоносной сделки на дом в Санта-Ане. Как только опубликовали сведения о собственнике, выяснилось, что подпись на купчей принадлежит Ли Минь Зыонг, и частный детектив, нанятый Ким Лыонг, ухватился за зацепку. Вот он, второй шанс. Мать ждала его много лет, откладывала все свободные деньги на билет в один конец в Америку, а потом добралась до Калифорнии и приехала по адресу, к покосившемуся синему домишке, в объятия своей матери, которую никогда больше не рассчитывала увидеть.

Лили знала: второй шанс нужен, чтобы исправить ошибки, которые ты совершил в первый раз. Это недальновидно. Настоящее волшебство — третья попытка, иначе говоря, третья система проектирования. Возможность учесть опыт и первого, и второго раза. Такая система обречена на успех.

Лили предложили поехать в Гонконг — в последний момент освободилось место в исследовательской поездке, и она сразу согласилась. Присцилла вдруг взяла больничный, главный инженер ушла в декрет, и понадобился человек для командировки. Запрос спустился по основным ступенькам иерархии и приземлился на столе у Лили. Присцилла — раз, главный инженер — два, и вот теперь она — три! Звезды сошлись!

Лили знала, что ее первый парень по имени Питер все еще в Гонконге.

Вот уже несколько лет она билась над решением математической задачки об их отношениях. Первая попытка не удалась, вторая провалилась, и вот ей дается третий шанс. На этот раз у них может получиться. Все может быть по-другому. Лили надеялась.

Лили погуглила, в каком районе лучше всего остановиться, и арендовала квартиру в самой верхней части улицы 100 Квинс Роуд Сентрал, в конце эскалатора, который пересекает бурлящий центр Гонконга, прячась между живописными переулками, где из-за стен на улицу вываливаются виноградные лозы.

Центральный эскалатор Гонконга — самый длинный в мире. Встаешь на него и попадаешь в какую-то другую реальность, в антиутопию, где полно местных и экспатов: финансисты в костюмах от «Армани» орут в телефоны, филиппинские нянечки куда-то спешат по делам своих зажиточных гонконгских работодателей, туристы держат в руках зеркалки с большими объективами. Неважно, сколько ты зарабатываешь, — тут все поднимаются и спускаются бок о бок мимо современных магазинов, угнездившихся рядом с более традиционными семейными лавчонками. Здесь старое смешивается с новым, молодость — со старостью, богатство — с бедностью. В одной лавке продают новомодные кофейные напитки с шариками конжака, а за соседним прилавком — травяные чаи в бумажных стаканчиках. Самые бюджетные рестораны из красного гида «Мишлен» стоят по соседству с самыми дорогими. Едешь на эскалаторе и будто смотришь оживший документальный фильм о культуре Гонконга. Вот это колорит! Доказательство живучести города! Ей не терпелось увидеть все это вместе с Питером.

Лили, романтичная душа, представляла себе их встречу такой же грандиозной, как кинопремьера, как красная ковровая дорожка, как поцелуи под дождем, как бег навстречу любимому через весь аэропорт. Третий шанс этого достоин.

Стоило ей спуститься по трапу, как в нос сразу же ударил горячий сырой воздух. Она отвыкла от такой погоды — уехала из Вьетнама в раннем детстве. Но привыкать пришлось не к погоде, а к тому, что во время полета никто не обращал на нее ни малейшего внимания. Никто не оглядывался, не засматривался, не спрашивал, откуда она. Не из Японии ли? Никто не здоровался с ней по-китайски. Она стала невидимкой. Впервые в жизни Лили не выделялась. Какое поразительно глубокое умиротворение!

Она вышла из терминала, кто-то позвал ее по имени, Лили взволнованно огляделась и увидела, как Питер бежит ей навстречу — волосы аккуратно уложены, карие глаза сияют. Впервые она видела его таким расслабленным в Гонконге. К тому же она знала: его китайская идентичность часто борется с белой. Питер… Какой же он симпатичный! Лили буквально растаяла, когда он подхватил ее на руки и закружил. Сколько раз он разбивал ей сердце! Все ее комплексы разом нахлынули на нее, как и тревога, потому что он столько всего повидал, а она — ограниченная, невежда по сравнению с ним.

— Как я рад тебя видеть! — сказал он, зарывшись лицом в ее волосы. Он обнял ее так по-домашнему, как умеют только люди, много чего пережившие вместе.

— Прости, от меня пахнет как от старых носков. — Лили вздохнула и, усмехнувшись, стала разглаживать заломы на одежде. — Перелет был ужасный. Не могу поверить, что я вернулась в Азию. И тем более не могу поверить, что снова вижу тебя!

— Ну ты миленький такой носочек, — рассмеялся он. — Не терпится показать тебе Гонконг.

Питер взял у нее чемоданы и покатил их одной рукой в сторону метро, в шутку заметив, что на неделю Лили запаковала с собой целый универмаг. Другой рукой он теребил концы ее волос, как раньше, и Лили вздрагивала от его прикосновений. Потом он взял ее за руку и долго не отпускал. Она старалась не подавать вида, хоть внутри себя визжала от радости.

Это не просто ее третий шанс. Это их третий шанс.

Лили была в восторге. Когда прошел первый культурный шок от аэропорта, не влюбиться в то, что она увидела вокруг, оказалось невозможно. Вот он какой, Гонконг! Вот что так запало в душу Питеру, вот почему их второй шанс провалился. Питер выбрал Гонконг, а не ее. Удивительный, таинственный, сумбурный — бьет по всем органам чувств сразу. Лили начала фотографироваться прямо в метро, а оно походило на подземную Атлантиду. Интересно, какой была бы ее жизнь, если бы вместо аспирантуры она переехала к Питеру в Гонконг?

По дороге в метро она размышляла о матери. Мать никогда не рассказывала о том, как жила во Вьетнаме сиротой, как думала, что ее нарочно бросили одну, как боялась жить свою жизнь и каждый день повторяла себе, что не достойна материнской любви.

— Никто не сделает тебя счастливой, Лили, — повторяла мать. — Кроме тебя самой. Никто не будет с тобой вечно; даже люди, от которых не ждешь подвоха, рано или поздно уйдут.

Лили мельком поглядела на Питера. Вдруг он опять бросит ее? В сердце закрались сомнения, но она отмахнулась от них.

Гонконг оказался городом контрастов. Приглушенные старомодные цвета и современные яркие. Женщины — элегантные и красивые, мужчины — суровые и болезненно привлекательные. Ее восхищали многолюдные магазины, рестораны и бары в метро. Питера веселила непосредственность Лили, ее блестящие широко распахнутые глаза, которыми она глядит на новый город на другом конце света, о чем он несколько раз сказал ей.

Спустя час езды в сторону центрального эскалатора восторг Лили нисколько не угас, зато воодушевление Питера таяло.

— Что тебя гложет? — спросила она. — Странно, что я здесь? И правда, странно. По-моему, странно, да. Я тебя раздражаю?

Питер ласково погладил ее по коленке и успокоил:

— Не говори ерунды. Все хорошо, я просто устал. Вчера поздно лег, потому что заканчивал рабочие дела. Я рад тебя видеть, Лил, честно. Какое совпадение, что тебя отправили в командировку именно сюда!

— По-моему, это знак.

Их остановка. Питер слегка похлопал Лили по коленке — пора выходить — и взялся за ее багаж. Пошутил, мол, берет назад свои слова о том, как это мило, что у нее два чемодана. Лили поморщилась, припомнив, что шутки у Питера всегда приправлены толикой осуждения и однажды они перестали казаться ей смешными и начали ранить. Она отогнала эти мысли и потянулась к чемодану, но Питер не дал ей его взять и повез обе сумки сам. Они вышли со станции, и глаза у Лили заблестели при виде окружающих пейзажей. Она выхватила телефон, готовая фотографировать все подряд, пусть потом эти снимки и будут занимать память, а она сама на них даже не взглянет.

Они прошли по надземному переходу, завернули за угол, и Лили ахнула, но не от видов города, а от неразберихи, которая предстала перед ней. Множество людей одновременно говорили на тагальском, как если бы каждый голос требовал услышать именно его версию истории, его сторону, его сплетни. До конца перехода на несколько десятков метров растянулась толпа филиппинок — пожилые и молодые женщины небольшими группками, подстелив под себя картонные коробки, расселись вдоль перил, чтобы не мешать прохожим. Они смеялись, спали, вязали, болтали, пили чай и ели из старых пластиковых контейнеров. Местные не обращали на них никакого внимания, проходя мимо. Только туристы вроде Лили глазели на них и недоумевали, почему эти женщины тут сидят.

— Кто это? Они бездомные? — спросила она. — На бездомных непохожи.

Питер пожал плечами.

— Не знаю. Обычно они вот так собираются по воскресеньям и просто сидят тут.

— Тебе разве совсем не интересно, почему они средь бела дня перегородили проход? Они как будто чего-то ждут. Но чего? — Это подключилась ее исследовательская часть.

Питер не ответил. Он молча прокладывал им путь к эскалатору. Лили не умолкала, все рассуждала о филиппинках в переходе, а он так и не сказал ни слова. У эскалатора Лили поглядела на Питера с выражением детской радости на лице и перевела тему.

— Сюрприз! Я забронировала квартиру на самом верху эскалатора. Очень долго искала и подумала, что будет здорово кататься на нем все выходные. Это же один из самых длинных уличных эскалаторов в мире! Больше восьмисот метров, представляешь? Знаю, ты живешь в Цзюлуне, но разве не классно пару дней побыть туристом в собственном городе?

Лили осеклась, потому что понять по выражению лица Питера, о чем он думает, было невозможно. Мысли забурлили у нее в голове. Она ведет себя как дурочка? Питер не хотел сюда ехать? Он приехал, потому что воспитание не дает ему отказать? Это слишком туристическое место?

Но тут Питер рассмеялся, и Лили позволила себе расслабиться. Она узнала этот смех и вгляделась в его лицо, вспомнила каждую ямочку и веснушку на скулах. Она могла бы составить карту мира из его веснушек.

Вдруг Питер перестал смеяться. Только что был веселый, а теперь надулся. Лили научилась распознавать, когда он пытается не сказать лишнего. Питер ткнул пальцем куда-то вверх. Она проследила за его рукой и задрала голову, прикрывая глаза от палящего солнца.

— Лилс, похоже, эскалатор не работает. Тут сказано, идет ремонт, он закрыт на неделю. — Питер поднял бровь. — То есть на все время твоей командировки.

В толпе туристов рядом с ними тоже поняли, в чем дело, послышалось ворчание. Все заныли и застонали: как же они будут карабкаться на самый верх по такой жаре? Какая-то дама начала обмахиваться гигантской картой города и стенать, де, надо же было притащиться в свой медовый месяц именно в Азию? На Земле, что, других мест нет? И только гонконгцы невозмутимо поднимались по неподвижному эскалатору пешком или шли наверх по бетонной лестнице справа.

— Тебе все еще смешно, что я взяла много вещей? — нервно усмехнулась Лили.

Питер ухмыльнулся, поджав губы, молча взял оба ее чемодана и поставил ногу на первую ступеньку эскалатора. Лили почувствовала, что настроение изменилось, и промолчала, как тогда, в метро. На вершину центрального эскалатора они поднялись мокрые, как мыши. Белая рубашка Питера насквозь пропотела, вены на руках вздулись, как горные цепи на равнине кожи. Безупречный наряд Лили, который она так тщательно подбирала для встречи с ним, тоже пропотел. Показалось, что они обнимались в аэропорту десять лет назад, да и за руки держаться не хотелось.

Питер поставил чемоданы на тротуар, выдвинул наконец ручки и покатил их по улице, чуть опережая Лили; колесики громко дребезжали на старой мостовой. Они проходили мимо буйной зелени, которую Лили видела на фотографиях на сайте, где бронировала жилье. Она выбрала этот район из-за его романтичного флера и думала, что лучше места для признания в любви Питеру не найти. Теперь шпалеры больше напоминали тюремные решетки, как в Диснейленде, за которыми позируют туристы.

Восстановив силы после перелета и хорошенько выспавшись, Лили проснулась в обнимку с Питером, напряжения между ними как не бывало. Может, эта первая неловкость возникла из-за того, что они не виделись два года? Нужно просто вспомнить, каково им быть вдвоем.

— Ну, много ты себе напланировала? — поддразнил ее Питер. — Я тебя знаю. У тебя сто процентов есть длиннющий список мест, которые ты наметила посетить, пока не приступила к тому, зачем, собственно, приехала, то есть к работе.

Лили засмеялась и с ликующим выражением достала телефон — показать Питеру карту, на которой отметила все, что собиралась посмотреть.

— Я думала, ты никогда не спросишь!

— Ты же знаешь, как я ненавижу расписания, списки и всякое планирование.

— Знаю, а ты знаешь, как сильно я все это люблю!

Он рассмеялся:

— Ладно. Показывай, что там у тебя первое по списку?

Лили взяла его за руку.

— Я понимаю, это супертуристическое место, но я хочу увидеть Большого Будду.

Питер втянул воздух, стиснув зубы, и закусил кулак.

— Лилс, только не это. Извини. Что угодно, только не это. Знаешь, сколько раз я видел этого Будду? Ездил туда со всеми друзьями и родственниками, которые у меня гостили…

— Но у меня важный повод! Моя бабушка умерла пару месяцев назад, я не смогла приехать на похороны. Я надеялась зажечь благовония и помолиться.

Питер взял Лили за руку и стал теребить ее пальцы, а она уговаривала его поехать с ней. Он вздохнул.

— Прости меня, Лилс. Я, по-моему, просто очень устал от работы и не хочу, чтобы ты унывала из-за меня. Давай пересечемся вечером? Поужинаем где-нибудь. У тебя там, в твоем списке, наверняка и ресторан какой-нибудь есть.

Лили выглядела растерянной.

— Я сделала что-то не то?

— Нет! Ты чего? Конечно нет! Просто я не люблю все эти туристические места. Даже эскалатор меня сегодня вымотал. Может, мы пока разойдемся каждый по своим делам? Ты сходишь к Будде, почтишь память бабушки, я посижу в кофейне где-нибудь поблизости, сделаю кое-что по работе и дождусь тебя.

Лили ничего не ответила. А что тут скажешь? Лицо у нее было все красное, а мысли — совсем мрачные. Она не могла не думать о том, почему они расстались в последний раз. Будет ли она хоть когда-нибудь достаточно хороша для Питера?

Она согласилась и пообещала написать, когда закончит у Большого Будды.

Лили отправилась по своим делам одна. Стоя наверху эскалатора, она поглядела на каскад ступеней, отделявших ее от нижней площадки. Сделав шаг, она ощутила сожаление. Всего несколько часов назад она поднялась по этой лестнице, а теперь придется проделывать тот же самый путь каждый день. Надо было отреагировать иначе, не как терпила. Лили боялась, что Питер воспринимает ее так же, как два года назад. Что для него она просто милая, тихая азиатская девушка.

Вниз вело семьсот восемьдесят две ступеньки, и на каждой Лили думала о парне, который остался наверху. Она не знала, каким путем ей пойти, чтобы прийти к цели. Она спускалась и надеялась, что как-нибудь окажется наверху.

Впервые за несколько месяцев Маи Нгуен проснулась такой голодной, что съела бы целую порцию завтрака. Горе то накрывало ее, то отступало, однако каждый новый день ей становилось легче, чем было накануне. Рутина спасала, но выдерживать горе стало намного проще, когда ей позвонила Присцилла — они не общались год. Пусть ни о чем серьезном они не говорили, у Маи все равно появились силы вставать по утрам. Звонок дочери напомнил ей, что жизнь продолжается, потому что у нее еще остались кое-какие дела на этом свете. Для начала нужно наладить отношения с девочками.

Она сварила рис для конджи на скорую руку и сбрызнула соусом «Магги», сдобрив рис сушеной свининой юк сун и зеленым луком. В точности как готовила мать.

После завтрака Маи Нгуен посмотрела на себя в зеркало, разглядывая каждую новую морщинку. Она натянула кожу, вспоминая, каково это — иметь гладкое лицо. Покопалась в видавшей виды косметичке. Накраситься или нет? Она тысячу лет не красилась.

«Да какая разница? Это просто знакомство».

Недавно ей предложили кое-что необычное, и она согласилась. Удивительно, что обратились именно к ней, но в Маленьком Сайгоне подобные предложения встречались частенько. Обещали хорошие деньги. Может, хватит на мелкий ремонт пляжного домика. Она не была там с тех пор, как им зачитали мамино завещание, и никак не могла придумать, что с ним делать.

Маи решила нанести немного румян и накрасить губы — на всякий случай. Приколола брошь на свитер, в точности как ей велели. Из отражения на нее смотрела женщина, которую она не видела много лет. Сила тяжести, конечно, успела взять свое за долгие годы, и все же в зеркале отражалась не Маи Нгуен, а Маи Зыонг. И она обрадовалась, как будто встретила старую подругу после долгой разлуки.

Маи получила письменные инструкции ждать в местечке под названием «Фыок Лок Тхо», в фуд-корте на третьем этаже торгового центра «Эйжн Гарден Молл», что за Больса-авеню. Она не знала, от кого пришли инструкции, да и не хотела знать. Мало ли, миграционная служба станет вынюхивать, тогда Маи и на детекторе лжи никого не выдаст.

Поднимаясь по лестнице в торговом центре, она проходила мимо огромных бумажных фонариков красного цвета, низко свисавших с потолка, мимо рядов безлюдных ювелирных магазинов, где толпились, подперев руками головы, скучающие старухи-вьетнамки; мимо детей, которые то требовали, то упрашивали родителей зайти в магазинчики, забитые японскими мягкими игрушками и играми. Она прошла мимо и направилась к крохотному киоску с едой, где села за самый удаленный от входа столик. Точно по инструкции.

Перед ней появился целый поднос с пельменями из тапиоки, бань бот лок, блюдечко с рыбным соусом и стакан кофе по-вьетнамски. Маи поглядела на часы, потом на стакан с кофе, напиток медленно капал из металлического фильтра. Визави опаздывал уже на десять минут. Мужчины — что с них возьмешь? Она почувствовала раздражение. Ее бывший муж тоже вечно опаздывал. Вообще-то, это деловая встреча, оттого его опоздание выглядело совсем невежливо. За шестьдесят с лишним лет ничегошеньки не поменялось. Мужчины все такие же.

Маи окунула клейкий пельмень в рыбный соус, отправила его в рот и стала медленно жевать. Сама того не замечая, она теребила нефритовый браслет и вдруг подумала: может, зря она в это ввязалась? С другой стороны, пятьдесят тысяч — сумма огромная. Маи бережливая, этих денег ей хватит надолго. Может, махнуть на Гавайи с дочерями? Устроить семейную поездку, провести время вместе, попробовать спасти их отношения. Если девочки захотят.

Но опять вступать в брак, даже если он фиктивный…

— Тяо ко[8], — раздался приятный голос. Мужчина обошел ее, выдвинул стул и сел напротив. Первое, на что обратила внимание Маи, — его глаза, светло-карие, с сиянием вокруг радужки. Она даже растерялась: никогда не видела таких глаз. Второе: мужчина сразу же снял кепку и положил ее на стол. Хочет выразить ей свое уважение — она неохотно хмыкнула в знак одобрения. Хорошие манеры — это прекрасно, но не о них обычно просишь у Будды или духов предков в первую очередь, если хочется жениха. Он подозвал официантку и заказал кофе по-вьетнамски, а потом пристально поглядел Маи в глаза, чем сильно ее взволновал, непринужденно и уверенно выдерживая ее взгляд. Маи стало не по себе от того, как он смотрит на нее, ничего не упускает. Как будто и вправду видит ее.

— Спасибо, что согласились на встречу, — по-вьетнамски поблагодарил он и протянул ей руку. — Меня зовут Ань Лэ. А вас?

Он улыбнулся. Улыбка у него будто лучилась из всего тела, и Маи буквально почувствовала, как ее окутывает сияние его гало, как манит этот свет. Она теребила браслет все быстрее и быстрее. И чего она так разволновалась? Маи не узнавала это новое чувство. За всю свою жизнь она не испытывала ничего подобного. Внутри разливалось тепло, как будто она вот-вот зайдет в уютный безопасный домик после долгой-долгой прогулки в одиночестве, изрядно устав и проголодавшись. Что-то изменилось в ней, и она поняла, что, как бы это сказать… он ей нравится.

Тут Маи подавилась пельменем — расчувствовалась и подавилась. Она застеснялась, начала кашлять, чтобы выплюнуть застрявший в горле кусок. Ань тут же вскочил с места и взялся за дело. Подозвал официантку, попросил стакан воды, обхватил Маи сзади и применил прием Геймлиха.

— Жива? — Она выплюнула пельмень, а следом креветочный панцирь. Ань терпеливо погладил ее по спине, давая ей время прийти в себя, и то и дело спрашивал, не нужно ли ей чего-нибудь еще. Его нежность одновременно растрогала и смутила Маи. Никто так о ней не заботился с самого детства.

Официантка протянула Маи стакан воды, и она сделала большой глоток. Потом поглядела на Аня и вдруг забыла обо всем на свете. О том, зачем они встретились. О предсказаниях тетушки Хюа, о матери, о сестрах, о дочерях, о смерти матери, о похоронах. «Одни похороны, одна свадьба и одна беременность. Один внук». Ей больше не было больно оттого, что три ее эгоистичные, неблагодарные дочери почти не звонят, даже когда у нее горе. Она забыла обо всем, все превратилось в белый шум. Все потеряло всякий смысл, кроме мужчины напротив.

— Меня зовут Маи. Маи Зыонг, — тихо сказала она, пожимая его руку. Когда их ладони соприкоснулись, она увидела себя босоногой девочкой: она бежит через парк у себя дома, в Кантхо, и смеется, они с сестрами несут корзины со свежими фруктами, креветками и мясом домой, родителям. Мать приготовит ее любимые рисовые блинчики бань сео ко дню рождения.

Маи никак не могла отпустить его ладонь, а нефритовый браслет мерцал, соприкоснувшись с его запястьем. Так они и застыли, потому что она боялась больше никогда не вернуться в те воспоминания, потерять из вида ту, кем когда-то была, если отпустит его. Столько времени прошло с тех пор, как она видела эту девочку в последний раз. Странно, что и Ань не отнимает руку.

Там, на третьем этаже в фуд-корте торгового центра «Эйжн Гарден Молл» в Маленьком Сайгоне, округ Ориндж, две вьетнамские души, долго скитавшиеся по миру в одиночестве, смогли найти друг друга при самых подозрительных обстоятельствах. Видимо, даже пережившие катастрофу могут все-таки встретить любовь.

Что-то происходит, когда вспыхивает искра. Она запускает цепную реакцию, призывает вселенную не останавливаться, что бы ни случилось. Потому что так устроена жизнь: она разворачивается органично. Особенно когда вселенная вступает в сговор с другими силами, сталкивается с ними.

В тот самый миг, когда Маи Зыонг влюбилась в Аня Лэ, проклятие начало понемногу отступать. Где-то на острове Кауаи, за шоссе Кухайо, загадочная старушка-вьетнамка навострила уши, услышав фейерверк. Она ухмыльнулась: время пошло, скоро и в жизни дочерей Маи все наладится. Одновременно где-то в Маленьком Сайгоне с носа старого травника упали очки — так его тряхнуло от звуков того же фейерверка. На его лице расцвела улыбка: снадобье, которое он дал Минь Фам, вырвалось назад, в мир. Он десятилетиями хранил его и ждал именно ту женщину, которой очень нужно будет снова поверить. Если бы кто-нибудь был дома у Маи, то он мог бы поклясться, что на черно-белых фотографиях улыбнулись все женщины семьи Зыонг до единой.

Маи и Ань проговорили несколько часов подряд. Он даже купил ей мягкую игрушку в одном из тех магазинчиков, мимо которых она так сердито прошла до того. Маи разрумянилась, снова почувствовав себя молодой, даже в теле появилась бодрость. Вот и сбылись ее юношеские мечты: она гуляет по торговому центру за руку с симпатичным парнем. Проходя мимо магазинчика, где продавали бабл-ти, они увидели влюбленные парочки: парни и девушки так и льнули друг к другу, делали селфи. Ань посмотрел на Маи и ткнул ее локтем:

— Может, у нас получится лучше?

Она зарделась.

— Ты о чем?

— Давай сфотографируемся. Хочу отправить наше фото дочерям.

— Им захочется на меня посмотреть? На меня с тобой?

Он рассмеялся и робко обнял Маи.

— Мои дочери хотят только одного: чтобы я был счастлив. Так что, если я счастлив, они тоже будут счастливы. Они давно уговаривали меня переехать к ним в Америку, еще когда моя жена умерла много лет назад, но переехать сюда на законных основаниях можно было только через брак. Судьба распорядилась так, что я нежданно-негаданно еще и любовь встретил.

Он достал телефон и развернул его тыльной стороной, чтобы камера смотрела на них. Он не знал, под каким углом обычно делают селфи, и Маи тоже не знала, поэтому они решили просто жать на кнопку до тех пор, пока не получится.

— Раз, два, три! — по-вьетнамски посчитал Ань. Маи показала на камеру свою игрушку, а он — знак мира. После пары неудачных попыток Ань наконец сделал селфи, правда, они едва поместились в кадре. Он посмотрел на Маи и взял ее лицо в свои ладони, в уголках полных любви глаз появились морщинки.

— Давно я не чувствовал ничего подобного. Как будто наконец исцелился от своего горя.

Потом Ань взял ее за руку, и они пошли дальше по торговому центру, останавливаясь у каждого киоска с едой. Маи была счастлива, особенно когда они взяли один слоеный пирожок бань пате со на двоих. Ей всегда хотелось разделить с кем-нибудь это пикантное лакомство, потому что целый ей одной не съесть. Так они гуляли, пока не дошли до ряда безлюдных ювелирных магазинов.

— У меня три дочери. Одна в Сиэтле, другая в Лос-Анджелесе, а третья в Сайгоне. — Маи вдруг напрочь забыла о том, как злится на девочек за то, что они бросили ее. Вот она уже опять лукаво улыбается, сейчас начнет хвастаться ими. — Одна генеральный директор, другая дерматолог у самого Джона Чо! А у третьей своя линия одежды.

— Красавицы и умницы? Все в мать!

— Да ну тебя, Ань! — Она хохотнула, ласково шлепнув его по руке, и потерлась носом о его нос. Детям и подросткам, которые ни о чем, кроме игровых автоматов, не думали, было противно смотреть на двух влюбленных стариков. Зато другие посетители торгового центра, пенсионеры, что сидели на лавках и ждали, пока забывшие о них внуки наиграются, не могли сдержать улыбки, вспомнив, как давным-давно влюблялись сами.

Маи не заметила Виви Фам, главную сплетницу Маленького Сайгона. Она стояла по другую сторону пассажа, несколько минут таращилась на них и не верила своим глазам. Даже все свои сумки с покупками уронила. Невероятно! Это что, Маи? Ага, Маи Нгуен, она самая. На свидании? С мужчиной? Виви поскорее достала телефон и позвонила Энни Лау, а та — миссис Дао. Подружки попросили прислать фото, иначе никто не поверит. Виви крадучись следовала за Маи и Анем по торговому центру в поисках подходящего ракурса. Разумеется, невыгодного для Маи.

Маи с Анем шли по длинному пассажу мимо пустых магазинов, время от времени разглядывая кольца, выставленные напоказ в заляпанных витринах. Пожилые вьетнамки сидели, закинув босые ноги на прилавок. Одни вязали, другие дремали, третьи жевали яичные рулеты тёгио, четвертые чистили фрукты и смотрели китайские сериалы на большом телеэкране, который свисал с потолка на хлипком шнуре. Ань остановился у витрины и поглядел на ряды помолвочных колец; кольца подмигивали ему, мол, решайся, ну же! На его лице проступила лукавая ухмылка.

— Давай зайдем, — предложил он. — Забавы ради.

Маи почувствовала себя звездой и крепче сжала его руку. Бывший муж ни разу не ходил с ней в ювелирный, даже посмотреть на кольца не ходил. Она не могла вспомнить, держались ли они за руки на людях. Закинув поддельную «Луи Вюиттон» повыше на плечо, она уверенно зашла в магазин. Если бы вы увидели этих голубков, вы бы ни за что не догадались, что они познакомились всего пару часов назад. Можно было подумать, что они вместе уже целую вечность.

Прятавшаяся за углом Виви Фам чуть не спятила. Она немедленно написала Энни и миссис Дао и обо всем отчиталась. Сообщения посыпались одно за другим.

«Они зашли в ювелирный!!!»

«Ну не за кольцом же, в самом деле!»

«Маи ни в жизни больше замуж не выйдет. Она в это все не верит».

«Думаете, он богатый?»

«Нет, кепку носит».

«Что это значит?»

«Что у него ни гроша за душой».

«Везет ей. Мне мой уже сто лет никакие украшения не дарил».

«А мой пристрастился к азартным играм. Махнемся?»

Виви Фам кружила над ними коршуном, ходила взад и вперед мимо витрины, все высматривала, что там делает Маи, но влюбленные стояли к ней спиной. Кольца примеряет? Ожерелья? Браслеты из нефрита? Что же?!

В магазине крепла любовь.

Старухи-продавщицы повскакивали с мест при виде долгожданных покупателей, даже они заметили: это правда любовь. Они так долго продавали и оценивали ювелирные украшения, что научились отличать настоящее чувство от ненастоящего. Их новые клиенты уже и не мечтали встретить любовь в свои-то годы, в этой жизни, в этой вселенной. Им всегда внушали, что любовь, которая расцветала здесь и сейчас, для них недостижима. Это нерационально; им нужно бояться людей с оружием, выбирать, на чьей они стороне в войне, добывать пропитание, искать работу, растить детей и учиться выживать на чужбине. Это главное. А теперь они стали живым подтверждением тому, что их матери, отцы, бабки и деды ошибались, особенно когда Ань надел Маи на палец кольцо и попросил ее стать его женой в присутствии старушек-продавщиц, у которых на глазах разворачивалась история поинтереснее китайских сериалов.

Джойс Фам, как одержимая, искала идеального мужа-корейца.

Когда ей было чуть за двадцать, она не смотрела ничего, кроме корейских дорам, и отводила душу, влюбляясь в романтичных неземных героев, у которых токсичной маскулинности ни на грамм. Чем больше она смотрела сериалы и любовалась идеальными, но исключительно вымышленными героями, тем сильнее становилось ее разочарование реальностью. Сериалы отвлекали ее от поводов для грусти и работали лучше любых таблеток. Вскоре Джойс выучила разговорный корейский лучше, чем вьетнамский, что одновременно бесило и тревожило ее мать. Та постоянно наседала на нее и спрашивала, почему она такая, какая она есть.

Минь Фам частенько называла дочь дак бьет. То есть особенной.

Джойс потратила последние пять лет жизни в Нью-Йорке на поиски мужа-корейца, что оказалось гораздо более утомительным, чем она ожидала. Город буквально кишел несерьезными парнями, которым вызвать проститутку в четыре утра было так же просто, как заказать пельмени. Джойс было одиноко. Не в том смысле, в каком одиноко незамужним девушкам. Она испытывала глубокую тоску, и ее ничего не радовало. Джойс испробовала все доступные дейтинговые приложения, даже специальное для корейцев-христиан, а потом ее забанили, потому что узнали, что она не та, за кого себя выдает.

Джойс ходила на свидания, каждый раз волновалась и надеялась, а к концу вечера и она, и ее спутник в равной степени теряли друг к другу интерес. Парней всегда отталкивало то, что она знает о корейской культуре больше них. Джойс воплощала собой ту самую азиатку. Парни отшучивались и искали предлог поскорее уйти, то и дело проверяли телефоны, надеясь, что с минуты на минуту что-нибудь случится, им позвонят и вызволят с кошмарного свидания.

«Да в тебе корейского больше, чем во мне!»

«По-корейски я знаю всего пару слов».

«Вообще-то, я веган».

«Меня усыновили, я мало что знаю о Корее».

«Я был в Корее пару раз. Ага, круто, наверное. К родственникам ездил».

«Мне не нравится, слишком остро. Странно, да?»

«Я встречаюсь в основном с белыми девушками».

Как-то вечером Джойс собиралась на очередное свидание. Настроение у нее было подавленное, хуже обычного. Она подкрасила ресницы; повоевав с густыми волосами, собрала их в низкий хвост и оделась во все черное — лень было наряжаться. Заправила за ухо выбившуюся прядь и посмотрела на себя в зеркало, стараясь взбодриться перед очередным свиданием. В голове роились дурные мысли. Да что же с ней не так?

Зазвонил телефон. Мать. Джойс не ответила. Она была не в настроении говорить, потому что устала врать. Она систематически выбрасывала травки, которые мать передавала ей, и на автопилоте выдавала очередную ложь. Спасибо, мам, я все выпила, мне уже лучше. Дальше она опять врала, мол, сейчас устает намного меньше, не спала днем и плакала намного реже, чем раньше. Но больше всего ее утомляли советы матери жить реальную жизнь, ведь реальность никогда не была добра к ней.

У Лиама был грудной голос и среднезападный акцент.

Такой голос мог бы литься из радиоприемника, под него легко засыпать. Руки у Лиама были огрубевшие, потому что он вырос в семье иммигрантов-работяг в лесах штата Мичиган. Зимой он учился колоть дрова, а в одиннадцать выкурил свою первую сигарету. Они были единственные корейцы на всю округу, и в какой-то момент Лиам задумался, а кореец ли он вообще. Его семья оказалась за девять с половиной тысяч километров от Кореи, до ближайшего азиатского супермаркета было два часа пути, а их белые соседи не знали, что им говорить — «нихао» или «аригато».

Первое, что Джойс сказала Лиаму, увидев его у входа в ресторан, было:

— Ты не похож на корейца.

Одет в обычную рубашку и объемную зимнюю куртку черного цвета. Волосы с проседью влажные, как будто он провел по ним мокрой рукой, чтобы уложить, как сбрызгиваешь мертвый комнатный цветок в надежде, что он оживет.

Джойс тут же стала себя ругать за такие слова.

— Дай угадаю. Ты из Калифорнии. Это там думают, что в Америке все азиаты живут только на западном побережье. — Он закатил глаза. Достал сигарету и закурил. Зима в Нью-Йорке была в самом разгаре, и Джойс не могла не заметить его озябшие руки, но он терпел холод, пока курил. Он пристально оглядел ее с головы до ног.

— Ну да, по-моему, ты из Южной Калифорнии.

Он подмигнул, а то она подумает еще, что он сердится на нее всерьез.

Джойс опешила от такой наглости. Может, закончить это свидание, пока оно еще не началось? Но в животе урчало от голода, а дома в холодильнике только полбутылки вина, так что лучше поесть, разделить счет, а потом досмотреть фильм про династию Чосон, от которого она с таким трудом оторвалась. Вдруг она почувствовала себя старой: сейчас бы в теплую кроватку, к себе домой в Бушвик.

— Курение убивает, слышал такое? — спросила Джойс, глядя, как Лиам тушит окурок о пепельницу. Она сощурилась в знак осуждения. Лиам ужасно равнодушный и в то же время не такой, как все, — это ее не то бесило, не то занимало. Бесило больше. — Разве мода на курение не осталась в нулевых?

— Я и рассчитываю на то, что оно меня убьет. Курить не модно только в Америке, в остальном мире не так. — Он открыл перед ней дверь. — Идем?

Проходя мимо Лиама, Джойс почувствовала запах табака, и ее чуть не вырвало. А о том, чтобы поцеловать курильщика, и говорить нечего. Да ну их, эти отношения! Скорее бы домой, сериалы смотреть. Не успели они сесть за стол, как уже начали пререкаться. Сначала ссора едва заметно тлела, как любой лесной пожар.

— Возьмем что-то на двоих? — спросил Лиам, не поднимая глаз от меню. — Овощи я, правда, не люблю, вообще их не ем, но ты заказывай. Главное, чтобы моя вилка их не касалась.

— Ты не ешь овощи? — медленно повторила сбитая с толку Джойс.

Лиам пожал плечами.

— Могу поклевать, если они стоят передо мной.

— Как это? Чем же ты тогда питаешься? Никотином? — Отвращение Джойс крепло с каждой секундой.

Лиам рассмеялся. Искренне, от души, грудным таким смехом.

— А тебе палец в рот не клади! — Он подозвал официантку и жестами попросил пива и соджу на двоих.

Джойс сразу почувствовала раздражение и посмотрела на дисплей телефона. Который час? Сколько еще она продержится? Она пользовалась правилом пяти минут: этого времени ей всегда хватало на свиданиях, чтобы понять, получится у них что-нибудь или нет. Обычно ничего не получалось.

— Чем ты занимаешься? — спросил Лиам, листая меню.

— Сохранностью произведений искусства, — не мешкая ответила Джойс; надо бы поскорее все обсудить и пойти домой. — Давай закажем чапчхэ, сундубу, ребрышки и блинчики с морепродуктами? Не волнуйся, салат я закажу только себе. Не позволю ни одному овощу коснуться твоей драгоценной тарелки. Если этого много, я заплачу и остатки заберу домой.

Четко и по делу.

Лиам вскинул брови, на губах появилась ухмылочка:

— Думаешь, мы все это осилим? Значит, ужин будет долгий.

Джойс опешила.

— А ты что здесь собирался делать? Весь вечер табак жевать?

Лиам пожал плечами.

— Думал, выпьем чего-нибудь для начала. Если понравимся друг другу, закажем поесть.

— Ты же сам предложил заказать на двоих! — Джойс стала обороняться, лицо у нее пылало.

— Я думал, что-то маленькое. Закуски к соджу, например, а не шведский стол!

Джойс густо покраснела и зашипела:

— Я в курсе, что маленькие порции закусок лучше подходят к выпивке. Я хорошо знакома с корейской питейной культурой.

— Воу-воу! Не знал, что говорю с лидером фанклуба группы BTS.

Он рассмеялся своей глупой шутке, а Джойс только больше рассердилась.

Напряжение разрядила официантка, поставив перед ними две бутылки пива, бутылку соджу и два стакана.

— Готовы заказать что-то из еды?

Лиам перечислил несколько вариантов закусок на двоих.

— Оставьте одно меню. Может, закажем что-нибудь еще позже.

Джойс поглядела на официантку и на беглом корейском добавила:

— Если лакмусовая бумажка покажет, что я достойна второго раунда.

Официантка рассмеялась и так же по-корейски ответила:

— Первое свидание… Понимаю.

Лиам вскинул брови:

— Ты говоришь по-корейски?

— На уровне третьеклассницы.

— Ты же не из этих, одержимых корейской культурой и корейцами?

— К-кто, я?! Нет, конечно! Да они просто чокнутые! Ненормальные какие-то.

Джойс отвела взгляд.

Лиам налил по стопке соджу.

— За знакомство, получается?

Стаканы звякнули, соприкоснувшись, и Джойс выпила свой залпом. Краем глаза она поглядела на телефон. Который час?

— А ты чем занимаешься? — спросила она, в горле горел соджу, захотелось сменить тему.

— Я графический дизайнер. — Лиам налил еще по стопке. — Но после того, что было сегодня, наверное, стану пожарным.

— Пожарным?

— Ну да. Кто-то же должен тушить пожары, которые ты разжигаешь, когда метаешь молнии из глаз, — хохотнул Лиам. Джойс вытаращилась на него. Это что, шутка? Она уже было собралась отпарировать, но вдруг поймала себя на том, что смеется.

— Вот, смеешься. Видишь? Все хорошо. — Лиам улыбнулся ей. — Кореец со Среднего Запада и вьетнамка из Южной Калифорнии пустились во все тяжкие. Так и до мира во всем мире недалеко.

Джойс опять засмеялась и подумала: какой абсурд. Голос у Лиама и правда приятный, обволакивает. С другой стороны, может это в ней говорит соджу.

Прошел час, вскоре перед ними появились тарелки с едой. Блюда взяли на двоих, а Лиам даже угостился ее салатом. Джойс это заметила. Он был уступчивый, расслабленный, а его колкий юмор, очевидно, возник на стыке среднезападного происхождения и воспитания на восточном побережье. Они говорили обо всем: о своих отношениях с родителями, о жизни в Нью-Йорке, о любимых местах, о хобби и странностях. Джойс все больше расслаблялась, смягчаясь под воздействием жидкой смелости. Они взяли третью бутылку соджу, и Джойс заметила, что в кои-то веки ей настолько хорошо, что она даже готова побыть собой.

— Почему у тебя нет девушки? — спросила она у Лиама, румяная от соджу.

— А вот и «тот самый» вопрос. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас. — Лиам промокнул губы салфеткой. — Честно говоря, я слишком прямолинейный, и многие девушки, с которыми я встречался, говорили, что не этого ждут от корейца.

— Ты и правда достаточно прямолинейный, — согласилась Джойс. — Сначала это как холодный душ.

— Я серьезно, я не парень из дорам, который живет и умирает ради своей любимой. Понимаешь, о чем я? — Лиам положил в рот немного чапчхэ и зачавкал.

Джойс вдруг подозрительно поглядела на него и положила палочки на стол.

— Что не так с дорамами? Ты хоть одну смотрел вообще?

— Видел парочку, в детстве. По-моему, они ничем не лучше диснеевских мультфильмов. Продают вранье, задирают планку притязаний, а жизнь, романтика и отношения ничего общего с дорамами не имеют.

— Значит, ты недостаточно кореец, — отрезала Джойс. Внутри закипал соджу. Она поерзала в кресле и сразу пожалела о сказанном. Настроение резко изменилось.

Джойс буквально увидела, как с обеих сторон выросло по стене; они оба заползли каждый в свой панцирь. Она ругала себя: все так хорошо начиналось, а она взяла и все испортила. Давно она ни с кем не налаживала такой хороший контакт. У нее даже появилась надежда. Два незнакомца пришли сюда, думая, что им повезет, и тогда — кто его знает? — они станут на шаг ближе к тому, чтобы просыпаться по утрам не в одиночестве. Теперь эти два незнакомца готовились к войне.

Лиам пристально смотрел на Джойс. Пальцами он начал сдирать бумажную этикетку с пивной бутылки, пока на столе не появилось мокрое бумажное месиво.

— Угораздило, — сказал он. Взял бутылку пива и жадно глотнул. Потом тихо заговорил, чеканя каждое слово, как будто готовил эту речь всю свою жизнь. — Вижу, ты ищешь определенный тип корейского парня. Таких в природе не существует, а если они и есть, то, по-моему, это заурядные люди. Нравится жить в фантазиях — смотри дорамы. Позвони, если захочешь чего-то настоящего. И кстати. Никакая ты не особенная.

Лиам допил пиво, встал из-за стола и надел куртку. Он посмотрел на нее в последний раз, развернулся и ушел, не заплатив за себя. Джойс ошарашенно глядела на недоеденную еду и думала, почему свидание закончилось так ужасно.

Вернувшись домой в Бушвик, она все еще слышала голос Лиама. Всю дорогу в метро она была словно в каком-то мороке, его слова звучали в голове как на повторе. Джойс налила себе бокал вина и включила «Нетфликс», последний эпизод корейской дорамы, которую смотрела запоем. Слова Лиама крепко прилипли к ней. «Никакая ты не особенная». Мать всегда повторяла другое: «Моя Джойс дак бьет», особенная.

Кому верить? Она знала одно: сколько она себя помнит, у нее всегда было что-то внутри. Какая-то болезнь, которая стала ее соседкой, проникла в мысли.

После третьего бокала вина Джойс рассердилась и выключила телевизор. Бесит! Почему она позволила ему залезть к себе в голову? И все равно, когда легла спать, думала о Лиаме и о его успокаивающем голосе.

Следующие несколько дней Джойс не выпускала из рук телефон и, как одержимая, проверяла, не заходил ли Лиам в приложение для знакомств. Чем больше Джойс убеждала себя в том, что Лиам просто кретин, тем сильнее бередила душу. Курильщик, не спортивный, одевается как попало, а еще наверняка алкоголик, судя по тому, сколько он выпил за один присест. Целый лес красных флагов! Но все это были не те красные флаги, какие она видела в парнях раньше. Они с Лиамом не сошлись во мнениях ни по одному вопросу: меню, политическая повестка, погода. Эти ссоры и в теории-то казались нелепыми, а в реальности и вовсе доходили до абсурда. Но впервые за долгое время чей-то голос пробуждал в ней желание задержаться подольше и послушать.

Лиам вызывал у нее любопытство. Он был полной противоположностью того, чего, как ей казалось, она хотела. Особенно любопытно было узнать, каково это — пожить в реальном мире, хоть чуть-чуть. Джойс вспомнила о матери: та всегда боялась жить на полную катушку, зато уговаривала Джойс спуститься с небес на землю, как иронично! Просто ее фантазии гораздо безопаснее реального мира. Джойс подумала: может, Лиам, как и она, просто устал, и теперь ему захотелось отгородиться ото всех? Она взяла телефон, собралась позвонить ему чисто из любопытства, как вдруг пришло сообщение от матери с просьбой немедленно приехать домой по срочному делу.

Минь Фам заканчивала подготовку завещания. Она старалась не паниковать, но запаниковала и написала дочери с просьбой немедленно приехать домой. В груди время от времени болело; не постоянно, но боль никогда не проходила совсем, отчего ей делалось только страшнее. Что бы ни было у нее внутри, оно превратилось в паразита и рано или поздно сожрет ее.

Со дня похорон матери Минь Фам твердо знала: она следующая. Провидица с острова Кауаи ошиблась. Смертей в этом году будет две. Увидев неподвижное лицо матери в гробу, такое пугающе спокойное, ни кровиночки, Минь Фам отключилась. Оплакивая мать, она не хотела признавать собственную смертность. Ей стали являться духи, говорили, скоро она присоединится к ним.

Минь Фам ворвалась в лавку травника и сразу пошла в дальнюю комнату, по пути сбивая доисторические сосуды с подозрительными снадобьями. Пожилые работники зашипели на нее, мол, дверь кто закрывать будет? Кондиционер работает, а она холод выпускает! Минь Фам разметала занавески из бусин и направилась прямиком к своему травнику, грохнула о стол мешочек, полученный от него на прошлом приеме, и начала жаловаться, что средство, которое он состряпал, не действует.

— Как болело, так и болит! — воскликнула она. — Даже сильнее, чем раньше!

Травник сделал вид, что весьма озадачен, потому что лучше ей не знать правду. Все в Маленьком Сайгоне ощутили, как проклятье семейства Зыонг начало слабеть, во Вселенной произошли сдвиги — это чувствовалось под ногами. Травник знал, от чего на самом деле мучается Минь Фам. Горе наводнило ее реальность, и она оказалась в совершенно другом мире. Ни одно лекарство из физического мира не избавило бы Минь от ее горя и печали.

— Болит там же, в груди? — ласково спросил он, глядя на нее поверх очков.

— Чой ой, да, — простонала Минь Фам, меряя его кабинет шагами. — Такое чувство, что вот-вот умру.

Старый травник кивнул и продолжал свой спектакль. Взял наугад какие-то ингредиенты, бросил их в ступку и начал толочь на глазах у клиентки. Сказал, приготовит ей кое-что посильнее. Сам же замешивал средство для успокоения сердца. Это вряд ли исцелит ее, но, авось, поможет. Травник велел ей пить новый отвар перед сном в течение месяца. Минь Фам поспешила забрать у него кожаный мешочек и поблагодарила.

— Только помни: в этом мире нет средства от твоей боли, — сказал он. — Ты можешь лишь со временем научиться справляться с ней.

Минь Фам кивнула, но поняла его слова буквально: она неизлечимо больна. Это знак: пора приводить дела в порядок. Она уже собралась уходить, когда услышала за спиной голос травника:

— Ти, ты сохранила тот флакончик, что я дал тебе? Там осталась одна капля?

Она развернулась и кивнула:

— Да, я оставила одну каплю, как вы велели. Только не знаю, кому она предназначается и когда придет ее время.

Старый травник чуть улыбнулся и надвинул очки на переносицу.

— Как я тебе и сказал, ты все поймешь.

Вернувшись домой, Минь Фам сбросила туфли у двери, сунула ноги в удобные шелковые тапочки и прошаркала мимо мужа — он отключился в кресле и раскатисто храпел из-под вьетнамских газет. Она косо посмотрела на него, направилась прямиком к холодильнику, достала оттуда тарелку с остатками ми сяо га и поставила в микроволновку. Потом сходила в чулан, отломила ломоть свежего багета и сунула его в печь-тостер. Как только микроволновка и тостер пропищали, она взяла горячие тарелки, шлепнула их на стол в своем углу и приправила соусом «Магги». Отправила ложку лапши в рот, и ей сразу стало хорошо. Так хорошо ей никогда не бывало ни с кем. Ни с мужем, ни с сестрами, ни с дочерью; даже чаи с травами такого эффекта не дают. Она понюхала тарелку, машинально придвигая все больше и больше закусок к себе и заедая ими лапшу.

Минь Фам знала: ей плохо. И внутри, и снаружи. Потому что никому нет дела до среднего ребенка. Она заедала свои печали, как делала все последние десять лет. Сидя в одиночестве в своем углу на кухне, где ее никто не беспокоил, она хотела только одного: чтобы муж спросил, может ли что-нибудь сделать для нее; чтобы дочь звонила время от времени; чтобы горе, поселившееся в ее сердце со смертью матери, ушло. Она ела и ела, пока не почувствовала насыщение, хоть и временное.

Тем вечером Минь Фам начала собирать все золотые слитки, наличные деньги и украшения, которые успела рассовать по подкладкам одежды, щелям и углам дома за долгие годы — чтобы пройдоха-муж не увидел, чтобы противные американские банки не дотянулись, чтобы вездесущая треклятая миграционная служба не узнала. Она собрала все свое состояние и заперла на замок в жестяной коробке, а коробку спрятала под кровать.

Наведя порядок в ценностях, Минь Фам написала письмо дочери, Джойс Фам, приложив к нему ключ от жестяной коробки и инструкции по организации похорон. В письме она указала, какую фотографию взять, во что одеть ее тело и какие нефритовые и золотые украшения она хочет носить после смерти. Сделала все в точности, как ее мать. И ради всего святого, эти слова она подчеркнула пожирнее, пусть день похорон будет только ее днем; нельзя, чтобы Маи даже на минуту оказалась в центре внимания. И последнее: обязательно проследить, чтобы Хюен не напилась.

Написать четкие инструкции оказалось просто, труднее было рассказать, что у нее на душе. Кон гаи ме, начала она. Другой возможности выразить наконец свои чувства к единственной дочери у нее не будет. На английском она напишет или на вьетнамском, не важно, раз за всю жизнь так и не смогла сказать, как гордится дочерью. Она знала, как тяжело Джойс каждый день вставать с постели, но она держится. Знала, что свою болезнь дочь унаследовала от нее, но у Джойс недуг проявляется иначе. Минь Фам сидела за деревянным столом и теребила нефритовый кулон, раздумывая, о чем написать. Постепенно она нашла нужные вьетнамские слова.

«Годы идут, а мы с тобой не становимся ближе. Мои волосы седеют, твоя коса делается крепче и гуще. Я не смогла иметь больше детей, поэтому тебе пришлось нести груз всех моих тревог, любви, хлопот, злости, сожалений и особенно моей печали — самое тяжелое бремя, что легло на твои плечи. За это пришлось дорого заплатить. Ты ушла в себя. Я видела, как ты все больше смиряешься, как позволяешь жизни нести тебя куда вздумается, вместо того чтобы потребовать свое. Я никогда не верила в семейное проклятье, потому что у меня была ты. Кон, я знаю, что каждое утро ты просыпаешься печальная. Мне тоже очень тоскливо…»

Минь Фам откинулась на спинку стула, ручка зависла над последним словом. Что-то мешало ей закончить предложение. Они никогда не говорили о тьме, которая была внутри у каждой. Минь Фам знала, как это называется по-английски, но слишком боялась произносить вслух.

Взгляд упал на сумку в углу. Там, в заднем кармане, флакон, а в нем — последняя капля снадобья, которое дал ей травник. Что же такое в этой склянке? Мысли роились в голове. Она положила ручку на стол и сложила неоконченное письмо. Прежде чем покинуть эту землю, она в последний раз поможет Джойс.

Хюен Лам несколько месяцев обходила продовольственный рынок «Ти энд Кей» стороной. Каждую ночь ей снились кошмары, в которых мать опять и опять падает без чувств в азиатском супермаркете, а рядом никого, и помочь ей некому. Со временем лицо матери во сне превратилось в лица сестер, а вскоре и в ее собственное.

От горя она стала только сильнее все контролировать. Ее железная хватка — в салонах, в кофейнях, дома с дочерями — становилась крепче обычного. Она заставила Элейн и Кристин покупать ей продукты и везде ее сопровождать; у обеих был строгий график, чтобы мать не оставалась одна надолго. Как только Маи и Минь справляются? Их дети далеко в такое непростое время.

— Куда это ты собралась? — спросила Хюен у Элейн, увидев, как дочь подводит глаза и подкручивает ресницы. — В четверг, в десять вечера.

Элейн отвернулась от зеркала, выгнула идеально выщипанную бровь и поглядела на мать в некотором недоумении.

— Мне скоро тридцать, а я все еще живу с матерью. Дай мне пожить, женщина!

— Дать тебе пожить?! Да я тебе эту жизнь и подарила! Кто останется со мной сегодня? — простонала Хюен Лам. — Ты никуда не пойдешь!

Элейн шумно втянула воздух, стараясь не терять самообладание.

— Кристин скоро вернется. Не беспокойся, ме.

— Сейчас-то ее нет, а ты вот-вот уйдешь! — Внутри у Хюен Лам разрасталась тревога. — А если со мной что-нибудь случится? — Она начала машинально теребить нефритовую сережку, расхаживая по коридору из угла в угол.

Элейн положила тушь для ресниц на стол. Вышла из ванной, взяла мать за плечи и встряхнула:

— Ме! Все будет хорошо! Расслабься! Отвлекись, сделай что-нибудь приятное — весь дом в твоем распоряжении! Посмотри сериал какой-нибудь, выпей вина.

Хюен Лам стряхнула руки дочери.

— Это мой самый страшный сон! Что значит «расслабься»? Зачем было рожать дочерей, если они не хотят позаботиться обо мне в старости!

— Никакая ты не старая, ме, хватит воображать! Мы заслужили отдых! Столько месяцев с тобой провели, как сиделки. У нас вообще-то тоже есть жизнь. — Элейн вздохнула. — Может, съезди куда-нибудь отдохнуть? На Гавайи не хочешь?

Хюен Лам волком поглядела на дочь:

— Даже не заикайся о Гавайях!

Вспомнились пророчества гадалки, и Хюен Лам против своей воли оробела перед силой тетушки Хюа. Что дальше? Беременность? Свадьба? Она оглядела старшую дочь с головы до ног, оценила макияж и наряд, и в голосе сразу засквозило осуждение. Может, это ее дочь скоро выйдет замуж?

— Для кого это ты намарафетилась?

— Я одеваюсь для себя, а не для парней!

— Может, начнешь одеваться так, как будто ты хочешь замуж? — бросила Хюен Лам. — Дополнительная защита нам не повредит!

Элейн всплеснула руками, отчаяние заполняло пространство между ней и матерью.

— Я ухожу. Буду поздно, не жди.

Она взяла сумку и направилась к выходу, где стояли ее босоножки на каблуках. Хюен Лам никак не унималась и ни на шаг не отставала от дочери, отчаянно цепляясь за живого и теплого человека. Упрашивала Элейн никуда не ходить, говорила, что ее нельзя оставлять одну в такой непростой период. И уговаривала, и умоляла, но Элейн сунула ноги в босоножки, накинула кожаную куртку, устало поглядела на мать и вышла. Хюен Лам осталась одна впервые за несколько месяцев. Стук каблуков по асфальту все удалялся и удалялся, и вот она уже не слышит Элейн.

Хюен Лам застыла у двери, окруженная тишиной. Она начала заламывать руки, дыша быстро и часто, и опять машинально потеребила нефритовые сережки. Она посмотрела на часы и решила не сидеть дома в одиночестве — мало ли что? Нехотя сняла ключи от машины с крючка и вышла. Села за руль. К кому поехать? К кровным сестрам или к новым, которые появились у нее за последние десять лет их семейного конфликта? Решила поехать к тем, которых ее будущее интересует куда больше, чем ее прошлое.

Хюен Лам выключила зажигание и зашла в салон. В нос сразу ударил знакомый запах ацетона. Рабочий день кончился, но вонь будет стоять в душном помещении всю ночь. К запаху она давно привыкла, потому что прошла весь путь от маникюрши до владелицы нескольких салонов. Если бы кто-нибудь задумал отравить ее ацетоном, у него бы ничего не получилось. Было темно, хоть глаз коли, и почти тихо, только из подсобки доносился приглушенный гул. Она знала: девочки не спят, пытаются починить телевизор, чтобы показывал без помех. Она поплелась по коридору, в который из окон лился лунный свет.

Хюен Лам не постучала и никак не заявила о своем приходе. Она просто ввалилась в подсобку и чуть не сбила телевизор, качнувшийся на сломанной тумбе.

— Хюен! — завопила орда сердитых женщин. — Осторожнее!

— Наш единственный источник развлечения!

— Думает, что может просто взять и вломиться…

— Ни минуты покоя!

Ван жестом велела Хюен Лам подвинуться — загораживает экран. Нгок попросила отойти в другую сторону, иначе не видно ей. Хюен Лам обошла каждую из пяти женщин в пижамах, сгрудившихся на ковриках, и наконец нашла, где бы ей приткнуться. Кто-то сунул ей корзинку с рамбутанами, она взяла один и начала чистить, щурясь и глядя в телевизор.

— Почему вы смотрите новости? — спросила она с набитым ртом, зубами отделяя мякоть от косточки. На нее зашикали со всех сторон, а Нгок сделала погромче. Все притихли, глядя на кадры протестов и волнений.

— Страшная страна — Америка, правда? — сказала Ван, не отрывая глаз от телеэкрана и водя рукой вокруг себя в поисках корзинки с фруктами. Все женщины согласились. — Почему американцы такие пассивные? Сместили бы президента, и дело с концом. Протащили бы его по улицам, чтоб другим неповадно было. Ну как в старые времена.

— Проку было бы больше, — согласилась Нгок.

— Проку?! — усмехнулась Куен. — Да его сразу заменят другим диктатором! Их тут как собак нерезаных!

— Черным в Америке быть нельзя. Желтым тоже. Кем тогда можно?

— Свободным.

Все женщины захохотали — свободным, как же! — а кто-то даже бросил рамбутан в ту, которая такое сморозила.

— И зачем я только уехала из Вьетнама? Там намного безопаснее. — Куен тяжело вздохнула, глотнув пива. — Сплю на полу в маникюрном салоне. Не так я себе представляла свободу.

— Чой ой, по-твоему, полицейские во Вьетнаме лучше здешних? Ты бредишь. Там у тебя полиция деньги бы вымогала, — громко усмехнулась Нгок.

— А здесь, думаешь, копы тебя не убьют? — засмеялась Куен, ткнув в экран.

— Во Вьетнаме хотя бы есть свои, и родной язык мы знаем, не то, что здесь. Тут каждый за себя! Не надо романтизировать империализм!

— Наслаждайся капитализмом, пока дают. Думаешь, во Вьетнаме у тебя был бы маникюрный салон? А хочешь мучиться при коммунизме, так возвращайся! Мне в Калифорнии нравится намного больше.

— Замолчи, Ван! Тебе пропаганда мозги промыла!

— А ты меня не затыкай, Нгок! — Куен встала и швырнула пустую банку из-под пива на пол. — Моя семья прошла через ужасы войны…

— Ты думаешь, ты одна такая?

Завязалась очередная перепалка, женщины старались перекричать друг друга. Хюен Лам не встревала, она молча сидела на месте и благодарила высшие силы за то, что сейчас у нее целых два дома, а ведь так долго не было ни одного.

Тхюи винила всех, кроме себя. Особенно мать. С их последней встречи прошло уже несколько месяцев. Она отвозила матери еду и оставляла пакеты на пороге, а еще никак не могла прекратить свою двойную жизнь. С каждым днем Энди становился все более подозрительным, особенно когда она непонятно почему отказалась ехать на похороны бабушки. Но он не давил на нее и не задавал вопросов — такой он человек.

Тхюи не поехала на похороны, потому что ей было очень стыдно. Она с трудом узнавала себя в зеркале. Вся ее жизнь перевернулась с ног на голову с тех пор, как она познакомилась с Дэниелом по наводке матери. Ночи напролет она искала себе оправдание. Тхюи ведь не делает ничего такого, правда? Они просто разговаривают.

Тхюи улизнула на встречу с Дэниелом, на их обычное место. Раз в неделю они виделись на скамейке с видом на парк у озера Эко, там же, где сидели в день знакомства. Тхюи ждала, сердце тяжелело от чувства вины. Она стала хуже спать, при каждом мытье головы волосы лезли клочьями. Энди теперь заботился о ней с удвоенной силой, безропотно ухаживал, приносил чай или вино, когда считал нужным. От этого ей становилось только хуже. Он списывал ее состояние то на бабушкину смерть, то на размолвку с матерью, то на бойкот с сестрами и этим объяснял ее замкнутость. Тхюи с ним не спорила. Можно прикрыть свое неблагоразумное поведение безумной семейной историей.

Тхюи вдруг ослепла — теплые знакомые руки закрыли ее глаза. Она подняла голову и увидела лицо Дэниела. Он щелкнул ее по носу, и она улыбнулась ему. Вспомнила, как по носу ее щелкнул Энди, и вздрогнула — надо же было так отреагировать? Но пути назад нет.

— Привет. — Ее голос смягчился, и она сразу стала совсем другим человеком. Более игривой, уверенной Тхюи, без тех сложностей, которые были у нее прошлой.

— И тебе привет, — ответил он, сел рядом и взял ее за руку. Они не делали ничего предосудительного — только держались за руки. Такая невинная измена могла произойти только на «Улице Сезам». Тхюи никак не могла заставить себя перейти на другой уровень, потому что в мыслях всегда был Энди. — Готова?

— Куда мы идем? — спросила Тхюи. — У нас что ни свидание, то тайна, покрытая мраком.

Дэниел пожал плечами.

— Не стану же я вот так сразу раскрывать все карты. — Он заправил выбившуюся прядь ей за ухо, и она окаменела. Он раздраженно поглядел на нее, но быстро оттаял.

— Извини, извини! Просто я чувствую себя ужасно виноватой. Я до сих пор не понимаю, что между нами, и это все нечестно по отношению к тебе и к Энди.

Дэниел отвернулся от нее и поглядел вниз на центр Лос-Анджелеса. Солнце озаряло его лицо, выбиваясь из-за силуэтов зданий, и Тхюи растаяла, залюбовавшись его профилем в лучах заката. Дэниел молчал. Он встал, взял ее за руку и жестом велел идти за ним.

— Не волнуйся. В этой истории решаешь ты, а не я. Спешки нет. Никто из нас в церковь не торопится, правда? — Он ослепительно улыбнулся, чтобы разрядить обстановку. — А пока не хочешь развлечься?

Тхюи побелела от его слов о свадьбе. Что это значит? Что-то хорошее или плохое? Все равно она замуж не собирается. Не собирается же? Свое смятение она спрятала под маской новой Тхюи.

— Еще как!

Они подошли к его машине, и Дэниел открыл дверь со стороны пассажирского сиденья. Садясь на кожаное кресло, Тхюи не могла не заметить все те мелочи, которые отличали Дэниела от Энди. Раньше ей было все равно, сколько зарабатывает Энди, но чем старше она становилась, тем чаще банальности, не раз говоренные матерью, поднимали свои уродливые морды и заглушали любые другие голоса. Ее преследовали детские воспоминания, дом в Санта-Ане, где, кроме них, в тесноте жили еще две вьетнамские семьи с пятью вьетнамскими дочерями. Столько лет мать, срываясь на крик, повторяла: «Не выходи замуж за бедного!» Тхюи не хотела становиться такой, как мать, и ее мать не хотела такого будущего для дочери.

— Все хорошо? — спросил Дэниел, сев за руль.

— Более чем.

Он завел машину и поехал по бульвару Сансет. Тхюи расслабилась и почувствовала: о ней заботятся. Дэниел потянулся на заднее сиденье, достал оттуда букет пионов и вручил Тхюи.

— Чуть не забыл. Ты говорила, это твои любимые, да?

Она взяла букет и нервно улыбнулась. Если признается, что не любит пионы, испортит момент. Энди бы ни за что не купил ей пионы — он обычно дарит полевые цветы с фермерского рынка и делает это последние три года по утрам в воскресенье. С Дэниелом они точно не обсуждали ее любимые цветы, так что она не знала, почему он решил, что ей нравятся пионы.

— Ты запомнил! — воскликнула она, может, слишком громко, проигнорировав занудный внутренний голос. — Очень красивые! Спасибо.

Дэниел улыбнулся ей и посмотрел в другую сторону. Ах, эта улыбка! Будь она проклята! По бульвару Сансет он доехал до съезда на Вермонт. Тхюи сразу поняла, куда они едут.

— Разве там еще открыто? Уже одиннадцатый час.

— Не бойся, у меня есть связи.

У Тхюи в животе снова запорхали бабочки, и она смирилась: будь что будет. Прижала к себе букет, поднесла его к лицу и вдохнула. У цветов был совершенно определенный аромат: так пахнет в идеальных комнатах из журналов по дизайну, которые частенько выкладывают в приемной у нее в клинике. Может, она могла бы стать девушкой, которая любит пионы? Женственные и сексуальные пионы. Полевые цветы для простушек. Тхюи поудобнее устроилась в кресле, позволив себе побыть настоящей женщиной рядом с Дэниелом. Не цветной, тихой азиаткой, хорошей дочерью или типичной представительницей меньшинств. А желанной женщиной, которая просто хочет, чтобы мужчина смотрел на нее вот так, как смотрит Дэниел.

На вершине обсерватории Гриффита Дэниел обнял Тхюи со спины и прижался к ней. Они любовались видами города, смотрели, как его целиком укрывает покрывало из огней.

— Это твой приемчик такой, да? — дразнила его Тхюи. — Любишь показывать девушкам красивые виды по ночам.

— Рабочий, между прочим, прием! — ответил Дэниел. — Если работает, зачем ломать?

— Сколько девушек ты привозил сюда?

— Ни одна из них не значила для меня так много, как ты.

Тхюи закатила глаза и легонько ударила его по руке.

— Я не шучу. С тобой мне хочется перестать быть эгоистом, — шепнул он ей на ухо.

Тхюи так смеялась, что чуть было не задохнулась.

— Дэниел, можешь не отрабатывать на мне все свои коронные выражения. Я не вчера родилась.

— Извини, просто… — Он покраснел. — Это трудно объяснить. Я не хочу ничего серьезного. Это не мое. Провести всю жизнь с одним человеком — это как-то слишком, не думаешь?

Тхюи умолкла и повернулась к нему лицом.

— Кажется, я тоже боюсь серьезных отношений.

— Ага. — Дэниел засмеялся чуть громче, чем стоило бы. — Я тебя сразу раскусил. У тебя фобия побольше моей будет.

Тхюи слегка склонила голову набок.

— В смысле?

Дэниел медлил. Он отстранился от нее и неловко сунул руки в карманы.

— Ты правда хочешь, чтобы я это сказал? Раз в неделю ты сбегаешь из дома, мы катаемся по городу, занимаемся всякой фигней. Даже за руки толком не держимся. Ты как будто ищешь способ, как бы так поаккуратнее разрушить свою жизнь до основания, чтобы не задеть того парня. Очевидно же: ты избегаешь серьезных отношений! Не мне тебя упрекать, но кто-то должен это сделать, потому что даже я начинаю жалеть этого парня, как его там.

Тхюи поджала губы при упоминании Энди. Ее затянуло в воронку стыда и чувства вины, а потом с силой вытолкнуло в реальность. «Зачем я здесь?» Она отвернулась от Дэниела и сделала вид, что любуется городом. По телу пробежала дрожь. Тхюи забыла, как холодно бывает в Лос-Анджелесе по ночам, когда на закате город медленно превращается в рукотворную пустыню. Сегодня было особенно зябко, океанический воздух проникал все дальше на материк. Сколько всего она позабыла за последние месяцы! Забыла, какой была раньше, забыла, как быть хорошей подругой и дочерью, и тем более забыла обещание, данное себе в юности.

— Его зовут Энди, — сказала она еле слышно.

Около двух часов ночи Дэниел остановил машину возле их скамейки в Истсайде. В машине стояло неловкое молчание, но он все равно держал ее за руку всю дорогу. Найдя глазами ее автомобиль, он подъехал и поднес ее руку к своим губам.

— Увидимся на следующей неделе? В то же время?

Тхюи кивнула, не зная, на что соглашается. Она вышла из машины, проводила удаляющееся авто Дэниела взглядом. В голове роились миллионы мыслей: что конкретно он имел в виду? От чего же она бежит?

Тхюи вздохнула и медленно повернулась к своей машине. Вдалеке она увидела тень. К ней кто-то приближался. Она сощурилась — Энди. Он смотрел на нее так, как смотрят люди с разбитым сердцем.

Энди и Тхюи не разговаривали несколько дней.

Он заперся в их кабинете и не показывался. Нарочно ждал, пока она уйдет на работу, и только тогда выходил сам. На шестой день бойкота, когда Тхюи вернулась домой, Энди сидел на диване, а вокруг стояли сумки с его вещами. Он был растрепанный, глаза покраснели.

— Ты его любишь? — тихо спросил Энди.

— Нет! Не люблю, конечно! — со слезами на глазах воскликнула Тхюи. Она стояла в проходе и не решалась подойти ближе, чтобы не спугнуть его. — Мы просто разговариваем. Ты должен мне верить! Ничего не было, Энди. Раз в неделю мы катаемся на машине. Я так отвлекаюсь, только и всего.

— Раз в неделю?! — Энди разинул рот. — И сколько таких раз уже было? Шла бы на терапию тогда, раз тебе поговорить хочется!

— Не все так просто, Энди.

— А ты представь, что я идиот, и объясни. Я же идиот, по-твоему!

— Ты не идиот!

— Тогда объясни, Тхюи! Зачем ты так со мной? С нами!

— Прости меня, Энди. — Она поняла, что тоже совсем запуталась. — Так получилось. Я не знала, как это остановить.

— Ты на себя не похожа.

Его слова больно задели ее.

— Почему? Потому что я Тхюи Нгуен? Ничем не примечательная азиатка-паинька?

Энди смотрел на нее и не верил своим глазам, как будто перед ним была какая-то незнакомка.

— Нет. Потому что ты не изменщица. Ты не твой отец.

Ответ Энди был как пощечина. Вот она — холодная жестокая правда. Тхюи делала все, что было в ее силах, только бы не стать похожей на мать, а в итоге стала такой, как отец.

Энди стоял перед ней словно контуженный и ерошил волосы на голове.

— Я же просил: впусти меня в свою жизнь, Тхюи. Почему ты не впустила?

— Я боюсь, — прошептала она.

Ей вдруг стало невыносимо грустно оттого, что все, кроме нее, видели: она просто ходячая катастрофа.

— Мы с тобой очень разные, понимаешь? Ты стабильный внутри и снаружи. Я только делаю вид. В главном мы с тобой не совпадаем. Мы по-разному воспитаны. Кое о чем мне трудно говорить.

— И ты решила порвать со мной? Ради какого-то гелем вымазанного смазливого азиата на БМВ, который разъезжает по Кориа-тауну в поддельных «Рэй-Бэнах»? Потому что я совершенно не похож на него? Да мы с ним вообще из разных вселенных!

— Знаю! — закричала Тхюи. Она не могла объяснить Энди, как хочется хотя бы попробовать стать девушкой, которая любит пионы, а не полевые цветы. Если она скажет все это вслух, Энди решит, что она спятила. Просто у любительницы пионов не такая сложная жизнь.

— Я собирался жениться на тебе, Тхюи, — в отчаянии сказал Энди, встал и взялся за сумки. — Я был готов на все, только бы у нас получилось. Я дурак. Ты вся — один сплошной красный флаг. Ты не раз говорила мне, что не хочешь замуж, не хочешь детей, и надо было тебя послушать, но я не слушал, надеялся, что ты передумаешь.

— Прости меня, Энди. — Тхюи заговорила тише. — Я тебя не заслуживаю, я всегда это понимала.

Энди отвел взгляд, и она поняла — он старается не заплакать. Она так хорошо его знает! Энди — открытая книга, которая так и хочет, чтобы ее прочитали.

— Надеюсь, он будет тебя ценить, — наконец сказал он. — И я надеюсь, ты впустишь его или вообще хоть кого-нибудь в свою жизнь. Мать, сестер — кого угодно. Потому что тебе, похоже, чудовищно одиноко.

Тхюи открыла рот, хотела остановить его, но слова не сходили с губ. Она смотрела, как он идет к двери. Он обернулся в последний раз. На его лице застыла грусть, но было в его взгляде и что-то такое, чего Тхюи не видела раньше. На нее смотрел единственный человек, который всегда верил в нее, а теперь перестал.

— В одном ты права. Ты меня не заслуживаешь. Кстати, жениться нам было не обязательно. Я знаю твои слабости. Знаю, как ты росла. Может, я не смогу понять, каково было тебе, но я все знаю. Я хотел состариться с тобой, печь хлеб, быть рядом, что бы ни случилось, просто жить день за днем. Мне хотелось одного: чтобы ты говорила со мной.

Когда Энди вышел за дверь, оставив Тхюи в тишине, ее чувства наконец прорвались наружу — все, что она прятала в подземельях своих чертогов разума, все пунктики и подавленные эмоции, которые копила годами, запихивала в переполненный чемодан в надежде, что он закроется. И тогда Тхюи поняла: некого винить, кроме себя самой.

Она пожалела обо всем сразу. Села на диван и заплакала.

Несколько часов спустя завибрировал телефон. Тхюи посмотрела на экран, надеясь, что это Энди, но нет. К ее большому удивлению, ей написала старшая сестра Присцилла, с которой они не общались около года. В сообщении было сказано, что она едет домой. Есть новости.

Тхао не то чтоб совсем игнорировали. Хуже. Ей сыпали крошки. Она подбирала их одну за другой в надежде, что в следующий раз Джефф обронит крошку побольше. Она шла по еле заметному следу несколько месяцев, пока он был в Сингапуре, и не понимала, что с каждым шагом подходит все ближе к обрыву. Время от времени он писал ей, слал селфи с голым торсом по ночам, как-то раз даже позвонил по фейстайму во время пробежки. В конце концов он пропал, сообщения прекратились. Она заходила на его страничку в Инстаграме раз в час, смотрела сториз, как он тусуется в клубах района Кларк Куэй, каждый раз с новой девчонкой. Все указывало на его равнодушие, но она ждала и ждала, не выпуская телефон из рук, как дама викторианской эпохи ждет у окна возвращения мужа с войны. И надеялась, что рано или поздно Джефф соскучится по ней.

Она знала: можно не надеяться. По ней никто и никогда не скучает, потому что она давно дала всем понять: ей не нужно, чтобы по ней скучали и чтобы ее ждали. С того дня, когда она не села в самолет до Лос-Анджелеса, прошло несколько месяцев. Успей она на тот рейс, она бы побывала на похоронах бабушки, смогла бы поддержать мать в горе, восстановила бы связи со всеми, с кем однажды их разорвала. Сайгон был ее убежищем. Шансом изобрести себя заново. Но теперь он превратился в источник огорчений. Мать оказалась права: в Тхао больше американского, чем вьетнамского. Ее американская часть требовала от нее вести себя эгоистично, когда нужно.

Но, выбрав свою американскую часть, Тхао оказалась не готова к тому, что все двигаются дальше без оглядки на нее. Она ждала, когда Джефф наконец поймет, как он ошибся. Ей отчаянно хотелось, чтобы по ней кто-нибудь скучал.

— Выбрось его из головы, Тхао! Он того не стоит, — сказала Александрия. — Серая, унылая посредственность. Знаешь, сколько их таких? Я намекну: до фига! Думаешь, откуда берется смог? Атмосфера пропиталась этой серостью. Я лучше сдохну, чем буду встречаться с посредственностью. — Она закурила во дворе дома Тхао в Районе 2 и выпустила длинную струйку дыма. Подружки сидели в бикини и расстегнутых рубашках, опустив ноги в мини-бассейн, и пили сок сахарного тростника, разбавленный водкой. Александрия поправила соломенную шляпу и шутливо толкнула Тхао, чтобы расшевелить ее и поднять ей настроение.

Тхао недовольно хмыкнула и плеснула в Александрию водой, допивая свой коктейль — поскорее бы запьянеть! Она поглядела на голубое небо над свисающими виноградными лозами на заднем дворе.

— Я такая дура, Алекс. Думала, он меня любит. Я правда решила, он готов остепениться, жить со мной в Сайгоне. Даже хотела пригласить его к родным на Лунный новый год. А я никого из своих парней с семьей не знакомила.

— Любит? — Александрия чуть не поперхнулась. — У чувака трайбл-тату, и он работает в продвижении соцсетей. Он тебя не любит, просто дома популярностью не пользуется. Это в Азии он топ, а в ЮАР ему и пять баллов из десяти никто не даст. Давай не будем торопиться. Лучше познакомить мать с кем-нибудь нормальным, а не с этим проходимцем.

— Знаешь что? Ты права. Он пустышка. Жвачка на подошве моих туфель, — равнодушно ответила Тхао, не веря своим словам. — Я устала от жизни здесь. Все такие несерьезные.

— Милая, так в этом и прелесть! Здесь надо развлекаться, а серьезной побудешь дома. Только мусор всякий больше не подбирай, ладно?

— Ладно. Больше никакого мусора. — Краем глаза Тхао посмотрела на свой телефон, надеялась на чудо. Вдруг сейчас придет уведомление о новом сообщении от Джеффа, вдруг он напишет, что она для него единственная? Увы, экран все еще черный. Джефф молчит, мать тоже, от сестер ни слова, никто из дома не пишет. Как будто все стерли ее из памяти. Она понимала, что виновата в этом сама. Делала вид, что ей не до них, а теперь по иронии судьбы им не до нее.

— Все, хватит! Ты слишком молода, красива и успешна, чтобы ждать, пока какой-то Джефф тебе перезвонит. Мы идем тусить сегодня же! Хочешь белого парня с трайбл-тату? Не вопрос! Тут каждый второй турист такой!

Тхао вздохнула.

— Лучше я останусь дома. Сто лет не сидела на диване под сериальчик. Разве не здорово?

— Я сказала, мы идем тусить. — Александрия встала и схватила Тхао за плечи, заставив подняться. — Подъем! Пусть дома сидят мертвые и те, кто не умеет наклеивать накладные ресницы.

Одна из девушек подняла палец вверх и показала официанту, чтобы принес еще выпить. Музыка играла как никогда громко — Тхао вообще ничего не слышала. Она равнодушно сидела в углу, потягивала коктейль и разглядывала туристов и экспатов, которые нетвердо стояли на ногах. Когда-то этот бар на крыше заряжал ее, а теперь наводит уныние. Из своего угла Тхао увидела группу парней, глазевших на ее подружек. Не заметить их было невозможно — они напоминали притаившихся львов, которые следят за антилопами на водопое. Еще секунда, и кинутся преследовать добычу, ну точно документалку на «Нэшнл джеографик» смотришь.

— Так и сожрали бы, — скучающим тоном сказала Эвелин, когда девушки заметили парней. Все как одна склонили головы набок, словно оценивая их. — Как думаете, откуда они?

— Проще простого. Британцы. Лондон. Финтех. Хотят инвестировать в какой-нибудь стартап. Давай что-нибудь потруднее, — ответила Сара, постукивая акриловым ноготком по пустому бокалу. Настроение было упадническое, это чувствовали все.

— Ладно, а те?

— Легкотня. Пытаются запустить линию одежды, уличная мода. Разорятся через месяц.

— Британцы ужасные. Кобелины еще те, — сказала Александрия и закурила. — У всех желтая лихорадка. По глазам видно. Ищут, какую бы Чжоу Чанг еще оприходовать.

— Алекс, фу! — сказала Эвелин. — Последи за языком!

— Я говорю правду! Или вы хотите, чтобы я врала? — Она всплеснула руками, случайно обронив пепел на туристов позади нее. Они заверещали, мол, куда смотришь, но она не обратила на них никакого внимания. — Спорим, они даже не в курсе, что Чжоу Чанг не настоящее азиатское имя?

— Это факт, девочки! Британцы обожают азиатские киски, — подтвердила Сара. — Колонизация у них в крови!

Девушки нехотя согласились с этим и выпили. Настроение в группе царило подавленное, не как раньше. Сегодня их любимое место было битком набито туристами, а значит, об этом баре на крыше теперь знают все и придется искать новое тайное местечко, где обслуживают только экспатов.

— У одного вон даже слюни потекли, — брезгливо заметила Тхао, поглубже усаживаясь в кресле. Впервые за год она затосковала по дому. Это чувство было для нее совсем чужое, более чужое, чем сделанный из чего попало город вокруг нее, который она звала домом.

— Вылитый неандерталец, — сказала Эвелин.

Тхао взяла сигарету из пачки Александрии и отошла в сторонку полюбоваться видами. Понадеялась, что толпа внизу и переполненные крыши соседних баров поднимут ей настроение. Она уже собиралась закурить, как рядом возник один из британцев, которые таращились на них с подружками, и протянул ей зажигалку.

— Держи, красавица, — сказал он. Она натужно улыбнулась, поблагодарила и чуть отодвинулась. Как и любой парень под градусом, для которого слово «согласие» — пустой звук, он подошел поближе.

— Ты местная или приезжая? — еще ближе. Изо рта у него пахнет спиртным, глаза так и бегают по телу Тхао. — Я переехал сюда месяц назад. Тут, конечно, все такое безумное! Полный хаос, но мне нравится. Ничего общего с Лондоном. Азиатки охренительно красивые. Потрясающие. Просто потрясающие!

Тхао ничего не ответила. Она пятилась, а он пододвигался ближе. Она выпустила дым ему в лицо — может, так будет понятно? Голос парня куда-то уплыл: перестав его слушать, она разглядывала крышу соседнего бара, искала, на что бы отвлечься. Вдруг она почувствовала на себе чей-то взгляд и вздрогнула. Необычный взгляд, от него по всему телу словно разряд тока пробежал — изнутри и снаружи. Она просканировала толпу и увидела рыбу, плывущую против течения. Он пристально смотрел на нее, как будто, кроме нее, в городе больше никого нет. Он источал спокойствие, хоть и стоял в гуще людей на танцполе. Их притяжение можно было буквально потрогать, особенно в густом воздухе, где желание скользит по коже. Так могло тянуть друг к другу только двух иностранцев далеко от дома душной и влажной весенней ночью в каком-нибудь баре на крыше в Сайгоне. Он выглядел старше, за тридцать пять, но ей было все равно. Какая разница, сколько ему лет, если они вместе всего на одну ночь? Интересно, чем сейчас занят Джефф в Сингапуре? Думает ли он о ней? Конечно, нет. Зато вот парень, который считает ее привлекательной, и он совсем рядом.

Ей надоело ждать, пока по ней заскучают.

Незнакомец на танцполе указал на прилипчивого британца, который не затыкался. Закатил глаза и показал ей, чтобы отшила его. Она от души рассмеялась и указала на свой бокал, мол, нужно больше выпивки, чтобы его вытерпеть. Парень произнес: «Не уходи».

— …слушай, извини! — Ее британец звонко шлепнул себя по лбу. — Тысяча извинений! Все время забываю, что я не в Лондоне! То-то ты не отвечаешь… Нихао?..

Эти слова выбросили Тхао в реальность, она развернулась, потушила сигарету и швырнула бычок ему в лицо, испачкав пеплом его правую щеку.

— Я не из Китая, идиот. — Она сердито посмотрела в его удивленные пустые осоловевшие глаза, а потом оглядела толпу. Куда подевался тот парень с танцпола? Его и след простыл.

— Ты, я вижу, пошла вразнос? — К ней вальяжно подошла Александрия. Бросила взгляд на ухажера Тхао, который так и стоял, разиня рот, и жестом прогнала его. Он поплелся прочь, как контуженный. Может, с другой стайкой азиатских девушек вон в том углу ему повезет больше? Александрия проследила за взглядом Тхао — та искала исчезнувшего парня на соседней крыше.

— Зыринг?

Тхао вздохнула и сдалась:

— Он был такой милый, Алекс. Тут полно симпатичных парней, но никто из них не Джефф. Я до сих пор не могу его забыть.

Александрия взвыла.

— Зачем ты так издеваешься над собой? У тебя свой бизнес. Ты училась в Гарварде. Почему из всех людей на свете ты прицепилась именно к этому Джеффу?

Тхао всплеснула руками:

— Понятия не имею! Не надо меня воспитывать! Я знаю свои сильные стороны. Но… мне одиноко. — Она закурила очередную сигарету. — Вот я и призналась.

Александрия никак не отреагировала, просто согласилась:

— В Нетландии всем одиноко. Даже дикие звери живут по законам природы.

Тхао бросила взгляд на соседнюю крышу. Незнакомец так и не появился. Она была разочарована, но давно научилась ничего не ждать от мимолетных взглядов в Сайгоне. Такое случалось по сто раз на дню. Вокруг полно привлекательных, успешных и одиноких людей в поисках компании на одну ночь.

— Он вернется. А если нет, то будет кто-то другой, — сказала Александрия. — Озабоченные экспаты — они как ЗППП, никогда не переведутся. Тот еще подарочек!

Девушки засмеялись, но тут кто-то сказал:

— Надеюсь, хороший подарок?

Тхао обернулась. Тот парень с соседней крыши стоял позади и с надеждой глядел на нее. Она уловила легкий британский акцент — ничего удивительного. В Азии полно британцев, таких, как тот придурок, в которого она швырнула бычок. Миг, и ее тело, как вода, будто обрело текучесть, подчиняясь моменту. Тот же самый электрический разряд, что и раньше, пульсировал внутри, лишь доказывая ее правоту — кое-что с первого взгляда все же бывает. Александрия присвистнула, одними губами сказала: «Я же говорила» — и ускользнула, подмигнув Тхао в знак одобрения.

— Я люблю подарки. — Она одарила его безупречной игривой улыбкой, потому что в Сайгоне успела научиться флиртовать. — Почему ты так долго? Мог бы и поскорее прийти мне на помощь.

У нее завибрировал телефон. Присцилла прислала сообщение. Обалдеть! Старшая сестра не общалась ни с кем из родственников целый год, с тех пор как они с матерью разругались. Тхао хотела прочитать сообщение, но парень с танцпола оборвал ее мысли:

— Ты простишь меня за задержку? Пока я пробирался к тебе, там на улице кого-то стошнило. — Он подозвал официанта с напитками. — Давно я не видел, чтобы как из брандспойта… Со студенчества! А британцы вообще-то ведут себя прилично, когда выпьют.

— Ну, британцы — это европейские американцы, так что на твоем месте я бы не очень гордилась, — невозмутимо сказала Тхао, перекинув волосы на одну сторону, чтобы показать плечи во всей красе. — Что ты делаешь в Сайгоне? Работа? Отпуск? — Она перекинула волосы на другую сторону. Ее тело жило своей жизнью, стремясь привлечь парня. Он засмеялся, и она почувствовала исходящий от него жар. Он хочет ее.

— Изначально я приехал по делам. Несколько месяцев назад был в Китае по работе, но в разгар командировки уволился. В Сиэтле расстался с девушкой, некрасивое было расставание, работа надоела, и я решил взять паузу. Во Вьетнаме я больше месяца. На прошлой неделе был в Ханое. Север невероятный!

Принесли напитки, он протянул ей коктейль, поглядел на танцующую толпу и сделал глоток. Его профиль был залит неоновым светом из соседних баров на крышах, и Тхао напитывалась электрической пульсацией. Только бы у него было что-нибудь еще, кроме смазливого лица! Только бы он оказался не из тех, кто приезжает в Азию на поиски себя!

— Значит, некрасивое расставание? — спросила Тхао. — Ты путешествуешь один?

Он засмеялся.

— Не волнуйся, мы с девушкой расстались полгода назад. Все позади. И да, какое-то время со мной путешествовала коллега. По плану мы должны были приехать из Китая во Вьетнам вместе, но ничего не получилось, и мы разъехались.

— Похоже, девушке не повезло, в отличие от меня. — Тхао оглядела его с головы до ног и подошла поближе, чтобы повнимательнее посмотреть на его лицо. Глубоко посаженные карие глаза, проседь в волосах, но в нем была мягкость, которая казалась ей любопытной.

— Ты впервые в Сайгоне или… Держишься слишком уверенно, как будто не первый раз в Азии. Ты случайно не из тех, кто с ума сходят по Юго-Восточной Азии?

Он чуть не поперхнулся от смеха.

— Конечно нет! Это не про меня! После универа я жил пару лет в Бангкоке — лучшие годы жизни! И во Вьетнаме раньше бывал, это правда.

Тхао вскинула бровь.

— Ясно. И встречаешься только с азиатками??

Он сделал большой глоток.

— Кто — я? Ну нет. Я не специально выбираю азиаток. Так получается, что я всегда оказываюсь с ними рядом. Я работаю в финтехе и часто бываю в Китае по долгу службы; из-за моих командировок я чаще знакомлюсь с азиатками.

— Понятно. — Тхао почти закончила изучать его. Она решила не думать слишком много и посильнее прижалась всем изящным телом к балюстраде. В этот короткий миг он бросил на нее жадный взгляд, и она поняла: сцапала. Подружки улюлюкали и звали: «Кис-кис-кис». Музыка совсем исчезла. Жужжали скутеры. Но Тхао не видела ничего, кроме горячего тела перед ней, и этот парень никуда не убегал.

— Что дальше? — тихо спросил он, ближе наклоняясь к ней.

Тхао посмотрела в его глаза, и чем дольше вглядывалась, тем яснее видела калейдоскоп жизни своей мечты. Не обязательно с ним, с кем угодно. Он просто оказался в нужное время в нужном месте. И сразу после Джеффа. Она представила, как наконец-то приедет домой с парнем и познакомит его с семьей. Она видела себя замужней, в доме с белым штакетником, во главе многочисленной красивой семьи, своей семьи. Чем больше будет у нее семья, тем больше людей будет по ней скучать. И ей не будет одиноко.

В тот самый момент она решила: пора исполнять свои мечты. Этот парень не похож на того, кто избегает серьезных отношений. Кажется, они с ним хотят одного и того же.

— Поехали ко мне. — Она схватила его за воротник рубашки. — Сейчас же.

Тхао узнала новости от старшей сестры. Присцилла — от Тхюи, а та от теток Минь и Хюен. Они позвонили Тхюи по фейстайму, пока она была на работе в клинике на Беверли-Хиллз. Стоило Тхюи ответить на звонок, как на нее посыпались указания и просьбы отвезти их по делам, чтобы подготовить «все необходимое». Потому что они, видите ли, ненавидят ездить по Лос-Анджелесу за рулем. Спросили, что она за дочь, раз не помогает матери в такой-то момент.

Тхюи прошмыгнула в свой кабинет, закрыв дверь перед носом у звездных клиентов, но те успели услышать в телефонной трубке громкие возгласы на смеси вьетнамского и английского. Чаще всего повторялись слова «плохая дочь», а вместе с ними какофония оскорблений, комплиментов ее сияющей коже и вопросов. Главный: Джон Чо сейчас у нее? Если да, то пусть развернет камеру. Тхюи совершенно растерялась, стараясь разобрать, что там приключилось у ее теток, с которыми она не общалась лет десять.

— Син лои, Зи. — Тхюи извинилась перед тетками и села в кресло. — Что вы такое несете?!

— Свадьба, кон! Свадьба! — заверещали они.

— Какая свадьба?! — Тхюи не поверила своим ушам.

— …ты не знаешь, что ли?

— …твоя мать в своем репертуаре. Никому ничего не рассказывает…

— …вечно ей драму подавай…

— …в ее-то годы…

— …откуда вдруг такая жажда жизни?

— …месяц назад только горевала…

— Тихо!!! — закричала Тхюи, стараясь вернуть родственниц к основной теме разговора. Она в отчаянии встряхнула телефон.

— Кон, твоя мать выходит замуж через месяц! — в голос сказали тетки. — Надо помочь ей организовать свадьбу. Надо приехать! Приедут все! На ее свадьбе мы соберемся всей семьей. Впервые за десять лет…

— …даже не верится! Чтобы она встретила любовь…

— …теперь будет думать, что она лучше нас…

— За кого она выходит?!

— Его зовут Ань, — начала тетя Хюен.

— …очень симпатичный… — перебила тетя Минь.

— …при деньгах…

— …она ведь не думает, что теперь она лучше нас?

— …новый дом…

— …новый муж…

Тхюи смотрела на экран телефона и не верила своим глазам: тетки, сами не свои, спорят, где взять цветочные композиции на свадьбу и сможет ли тетя Хюен умыкнуть что-нибудь из фешенебельного ресторана по соседству с ее маникюрным салоном. Там всегда выбрасывают цветы под конец рабочего дня — вот дураки!

— Присцилла и Тхао знают? — спросила она, все еще ошарашенная.

— Кон, ты должна им все рассказать. До них не дозвониться.

— …сама посуди: в прошлом году Присцилла поссорилась с матерью…

— …все помнят, как сильно они поцапались…

— …ужасно упертые обе…

— Почему мама сама ничего нам не сказала? — тихо спросила Тхюи.

Тетя Хюен и тетя Минь переглянулись. Можно было подумать, они переговариваются, но не словами, а взглядами.

— Однажды, кон, ты узнаешь, каково это: потерять мать. Особенно когда у тебя появятся свои дети, — наконец сказала тетя Хюен.

— Дольше всего заживают раны, которые наносят тебе твои же дочери, — поддакнула тетя Минь.

С этими словами они положили трубку. Интересно, подумала Тхюи, она плохая дочь, раз не знала, что мать выходит замуж? Или она плохой человек, раз позволяет собственным страхам диктовать ей, как жить? Тхюи долго сидела одна в кабинете. Почему всю свою взрослую жизнь она бежит, а ее матери хватило сил остаться? Она позволила себе вспомнить об Энди, всего на минутку, хоть до сих пор гнала прочь мысли о нем. Она знала: ему намного лучше без нее, но не могла не задуматься о том, как бы все сложилось, найди она в себе силы остаться.

Сестры Нгуен вдруг оказались в семейном чате. Они не общались год. Хотя лед между ними внезапно раскололся, напряжение чувствовалось все равно; ни одна не хотела эмоционально открываться больше, чем могла себе позволить. Три печально известные сестры постоянно держали дистанцию и ждали, кто первым даст слабину. С годами их соперничество и обычная сестринская раздражительность только росли, не давая им увидеть перед собой не врага, а друга.

Тхао: За кого она выходит?

Тхюи: Хз, я только знаю, что его зовут Ань

Тхюи: Я не звонила ей несколько месяцев

Тхюи: По личным причинам

Тхао: И я

Присцилла: Я тоже

Тхюи: Вы сможете приехать через месяц?

Тхао: Ага, скоро куплю билеты

Присцилла: Я тоже приеду

Тхао: ОК, до встречи в Калифорнии. Мб я приеду с парнем

Присцилла: Да ну? С кем? Ты никогда никого не привозила

Тхао: У нас, похоже, все серьезно. Я еще не пригласила его к нам

Тхюи: Я тоже, наверное, приеду с парнем

Присцилла: С Энди? Он мне всегда нравился

Тхюи: Потом расскажу

Никто не стал задавать наводящих вопросов. Пусть каждой было любопытно, как живется другим сестрам, никто не видел ничего, кроме своих бед; каждую затягивало в водоворот собственных негативных мыслей, страхов и чувств. Три сестры боялись, что их детство в Санта-Ане повторится. Имей они возможность заглянуть в будущее, они бы поняли: они хотят одного, но идут к цели разными путями. А хотят они, чтобы у их поколения, в их времени, их жизни сложились иначе.

Присцилла догадывалась, кто отец. Она не знала наверняка, но статистически все сходилось, не станет же она спорить с цифрами? Когда она узнала, что мать выходит замуж, что-то внутри нее шевельнулось. Она задумалась, а не позвонить ли отцу ребенка? Набраться смелости и признаться ему, что беременна, что ребенка она оставляет и вообще уже поздно. Прикинула несколько возможных сценариев развития событий и в итоге решила: лучше ему не знать.

Когда-нибудь она обо всем ему расскажет, но только не сегодня.

Присцилла зашла в офис забрать кое-какие вещи перед тем, как отправиться в Калифорнию. Решила ехать на машине, организовать себе дорожное приключение, никуда не спешить, насладиться поездкой по Западному побережью. Раньше у нее никогда не хватало на это времени, так что теперь она устроит себе отпуск перед рождением ребенка.

В офисе она поняла: место, которому раньше она посвящала всю себя, где проводила бессонные ночи за работой, собирала презентации, плакала в одиночестве после расставания с Марком, — это место превратилось в четыре бетонные стены и горстку банальных мотивационных постеров в коридорах. Колесо продолжало крутиться даже без нее, и она наконец смогла все отпустить.

Она шла мимо постеров, которые призывали встряхнуть мир, сообщали о машинном обучении для облачных технологий и об инновациях для лучшего будущего. Присцилла глядела в пустой коридор, который вел к ее кабинету, и думала: как ее угораздило так надолго окопаться в этом поверхностном мире? Она погладила себя по выпирающему животу и начала долгий путь к кабинету. Ей больше не хотелось встряхнуть этот мир. Хотелось жить тихую жизнь, которой она когда-нибудь будет гордиться.

— Присцилла? — окликнул ее знакомый голос.

Она обернулась и увидела Лили, двоюродную сестру, с коробкой в руках. Лили ахнула, заметив ее живот, но сдержалась и ничего по этому поводу не сказала.

— Лили! — тепло приветствовала ее Присцилла. Та явно удивилась такому радушию. Присцилла обняла сестру, а Лили поставила коробку на пол и не знала, куда деть руки.

— Что ты здесь делаешь?

— Мне предложили работу после стажировки, и я согласилась. Вот принесла кое-какие вещи себе на рабочий стол, чтобы было поуютнее.

— Летом ты отлично поработала, тебя хвалят, — сказала Присцилла. — Особенно понравилось исследование, которое ты делала в Гонконге. Ты рада выйти на полный день?

Лили едва заметно поколебалась, но ответила, что да, она очень рада вернуться. Присцилла не могла не заметить, как от этого колебания расходятся волны. Давным-давно она точно так же не знала, что делать с собственной жизнью.

— Ты поедешь в Калифорнию через месяц на семейные сборы? — Она сменила тему, чтобы не давить на сестру.

Та странно посмотрела на Присциллу. Потом бегло взглянула на ее живот и снова вежливо подняла глаза.

— Да, я приеду. И как только теткам удалось починить сожженные мосты после стольких лет? Безумие какое-то! Там и увидимся?

Присцилла кивнула, и они разошлись в разные стороны, как их всегда и учили. Но в этот раз что-то заставило Присциллу остановиться.

— Лили!

Та обернулась, вопросительно глядя на сестру.

— Не соглашайся на первое, что тебе предлагают, — сказала Присцилла, протягивая оливковую ветвь родственнице, которую когда-то ей велели избегать. — Сейчас ты можешь этого не видеть, но найдется что-нибудь получше. Так всегда бывает. Нет ничего страшного в том, чтобы пойти в неизвестность на какое-то время, а можно и навсегда.

Когда двоюродная сестра ушла к себе в кабинет, Лили поглядела на коробку. Внутри лежали фотографии в рамках, кружка с надписью «Самый посредственный кодер в мире», наборы бумаг для записей, механическая клавиатура, увлажнитель воздуха и ее любимый зеленый чай. На самом верху рамка с фотографией — Лили возле Большого Будды, — которую она сделала во время поездки в Гонконг. Попросила прохожего сфотографировать ее, потому что больше просить было некого. Ее взгляд задержался на фотографии, она думала о словах Присциллы. Потом она зашагала. Мимо кухни, мимо туалетов и мимо пустого стола, который ей отвели. Она шла туда, куда раньше идти никогда не собиралась.

Дел у Тхао было невпроворот.

Она купила билет до Лос-Анджелеса и не глядя бросила горстку вещей в сторону чемодана в надежде, что он сам как-нибудь соберется. Она пыталась доделать рабочие дела, когда в дверь позвонили, и она кинулась к домофону в чем была — в халате и с тюрбаном из полотенца на голове.

На пороге стояла Александрия с упаковкой из шести банок пива, пол-лица закрывали очки.

— Я пришла помочь.

— Не ври.

— Ладно. Я пришла выпить, пока ты собираешься.

— То-то же. — Тхао открыла дверь пошире, поклонилась и впустила Александрию.

— Где твой мистер Дарси? Где прячется этот негодник? — спросила подружка, глядя поверх очков и изображая британский акцент, что у нее выходило просто ужасно. — Ты точно станешь хозяйкой Пемберли?

Тхао слегка шлепнула ее по затылку.

— Очень смешно. Он уехал утром. Проведет выходные у себя.

— Отрадно, что ты наконец-то вынырнула, хоть подышишь. Надолго ты пропала. Я уже собралась поисково-спасательный отряд вызывать.

Тхао покраснела.

— Я работаю над тем, чтобы у нас все было серьезно. Пока все очень хорошо! Хочу пригласить его в Калифорнию на мамину свадьбу.

Александрия присвистнула.

— Это большой шаг, подруга! Он тебе реально нравится, да?

Тхао поморщилась, потому что Александрия, очевидно, осуждала ее.

— Я впервые познакомилась с парнем, который не боится обязательств. Он даже готов задержаться во Вьетнаме. Ради меня! По-твоему, это не романтично?

— По-моему, он не романтик, а прилипала.

— Может, такой человек мне и нужен! Хватит уже за одними бегать, а от других убегать.

— Может быть. — Александрия открыла шипящую банку пива. — А может, он просто хочет тебя очаровать, а потом подчинить.

— Я повидала достаточно придурков и умею распознавать красные флаги.

Александрия рассмеялась, глотнув пива, и плюхнулась на кровать, прямо на несложенные вещи Тхао.

— Как скажешь, дорогая! Мне всегда больше нравился мистер Бингли.

Тхао молча достала одежду из-под Александрии и начала складывать, изо всех сил стараясь не выдать своего раздражения, вызванного пессимизмом подруги. Она сложила пару джинсов, несколько кардиганов и платье, в котором собиралась пойти на свадьбу. Вдруг она не выдержала и швырнула платье на пол.

— Просто скажи: ты думаешь, мне не стоит приглашать его на свадьбу?

— Это твоя жизнь, Тхао. — Александрия пожала плечами и сняла очки. — Спроси себя, почему ты это делаешь. Ты действительно этого хочешь или просто думаешь, что пора остепениться, выйти замуж и жить как все?

— С чего ты взяла, что я хочу жить как все?

— Почти все одинокие люди этого хотят.

Пару часов спустя, когда Александрия ушла, Тхао почувствовала, что растеряна как никогда. Если ее мать смогла снова найти любовь, неужели Тхао не сможет? Она сунула руку в карман, достала телефон и открыла семейный чат. Захотелось спросить, стоит ли знакомить нового парня с семьей, и Тхао надеялась получить совет, какой могут дать только старшие сестры. Но, перечитав историю переписки, она заметила, что они ведут себя скорее как коллеги или знакомые, и поняла: Александрия на сто процентов права.

Даже если Тхао не ответит себе на вопрос «почему?», она все равно станет на шаг ближе к мечте. Она отправила ему сообщение с вопросом, поедет ли он с ней в Калифорнию.

Тетушки работали день и ночь, чтобы свадьба удалась на славу. Им выпала возможность искупить вину, доказать духу матери, что женщины семьи Зыонг и их дети — все четыре сестры и восемь внучек — могут жить мирно. Им выпала возможность исправить ошибки прошлого.

Тетя Минь пригласила свою дочь Джойс из Нью-Йорка. Тетя Хюен поручила Элейн и Кристин спланировать репетицию свадебного обеда. Тетя Ким велела Лили и Рози вести себя прилично, потому что им, как недавним изгоям, нужно много чего всем доказать и есть что терять.

Маи Зыонг выпал шанс помириться с дочерями.

Времени подготовиться к внезапному нашествию разных поколений семей Зыонг, Нгуен, Фам, Лам и Лыонг было мало.

Присцилла Нгуен не спеша ехала из Сиэтла по побережью и наконец пересекла границу штата Орегон и Северной Калифорнии. Тхао Нгуен только что приземлилась в аэропорту Лос-Анджелеса, куда прилетела из Сайгона. Джойс вылетела из аэропорта Джона Ф. Кеннеди, правда, с неохотой, потому что почти не знала тетю Маи. Приехать ее вынудило зловещее сообщение от матери, в котором та предупредила, что хочет сказать что-то очень важное, и Джойс занервничала. Лили Лыонг прилетела в аэропорт Джона Уэйна, из Сиэтла прямиком в округ Ориндж, где ее встретила Рози.

Состояние у всех было неопределенное, особенно с учетом того, как прошел предыдущий год. Предугадать, что будет дальше, не смог бы никто, даже тетушка Хюа.

Тхюи подъехала к дому покойной бабушки. Всем показалось, будет лучше собраться там. Тхюи десять лет не была дома у бабушки, с тех пор как в семье все разругались. Она повернулась и сжала руку Дэниела. Он сидел на пассажирском, волосы зачесал назад, как обычно, белоснежная отглаженная рубашка была аккуратно заправлена в узкие брюки.

— Спасибо, что поехал со мной. Я тебе очень признательна.

— Нет проблем! Нельзя оставлять тебя один на один с твоим семейством. — Он тоже стиснул ее ладонь и провел рукой по волосам. — Я так понял, встреча будет напряженная. Сколько вы не общались? Десять лет? История как в кино!

— Женщины в моей семье любят драматизировать. — Тхюи нервно засмеялась. Потом прокашлялась. Сейчас она задаст вопрос, который не решалась задать всю дорогу. — Слушай, как мне тебя представить?

Энди съехал от нее месяц назад, и с тех пор Дэниел уходил от этой темы, как только она ее поднимала.

— Скажем так: мы очень хорошие друзья. Я бы не хотел все усложнять, тем более что семейная ситуация у тебя и так непростая.

— Ясно. Разумно. — Тхюи постаралась скрыть растерянность.

Дэниел посмотрелся в зеркало и взял букет пионов с заднего сиденья.

— Готова?

Тхюи слегка кивнула, они вышли из машины и направились к дому, миновав гигантских каменных собак Фу. Тхюи посмотрела на статуи внимательнее. Она готова была поклясться: одна собака оскалилась при виде Дэниела. Когда они вошли в сад, Тхюи заметила Присциллу, которая бродила туда-сюда к ней спиной. Она почувствовала странный прилив нежности, как только поняла, что не видела старшую сестру почти два года.

— Присцилла! — позвала Тхюи. — Почему ты не позвонила мне, когда прилетела?

Присцилла замерла.

Она медленно развернулась, и Тхюи ахнула.

— Пришлось добираться на машине. — Она погладила себя по животу. — С учетом моего положения.

— Надо же! — воскликнула Тхюи и попятилась, как будто беременность — это заразно. Она не знала, бежать ей к сестре или от нее. — Ты беременна? Почему ты ничего не сказала! — Оправившись от удивления, она подошла и положила руку Присцилле на живот. — Кто отец? Марк? — шепотом спросила она. Вдруг их мать где-нибудь поблизости?

По лицу Присциллы градом катился пот. Хотя ей и было за тридцать, ей не доставало смелости показаться на глаза весьма консервативной матери без кольца на пальце, зато с животом.

— Есть проблемка. Я не знаю на сто процентов, кто отец. Догадываюсь, но не хочу ничего говорить ему, основываясь только на догадках. — Она нервно усмехнулась, всплеснула руками, как будто она цирковая артистка, а перед ней равнодушная публика. — Сюрприз получается!

Тхюи оглядела Присциллу с головы до ног и не смогла сдержать смех. Ее старшая сестра влипла. Безупречная Присцилла. Мамина гордость. Идеальная вьетнамская дочь — старшая, две научные степени Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, магистр Уортонской школы бизнеса, единственная, кому удалось заработать свой первый миллион в двадцать пять, генеральный директор в собственной компании. И вот она беременна, а кто отец — не знает. Тхюи согнулась пополам от смеха.

— Если ты сейчас зайдешь в дом, боюсь, мама помрет, как только увидит тебя. — Тхюи вытерла слезы. — Вот, надень мое кольцо, как будто вы с Марком обручились.

— Ну да, ты права. — Присцилла надела кольцо на безымянный палец. Она подняла глаза и тут заметила Дэниела позади сестры. — А ты кто такой? Ты не Энди.

Тхюи почувствовала, как щеки залились краской.

— Мы с Энди расстались. Это Дэниел. Он мой… друг.

Дэниел протянул Присцилле руку, она осторожно пожала ее.

— Ты, похоже, очень близкий друг, — заметила она.

— Можно и так сказать, — ответил Дэниел, одарив ее ослепительной улыбкой, а Присцилла едва не закатила глаза. Таких, как Дэниел, она видела насквозь. И что Тхюи в нем нашла? Ей нравился Энди. Всем нравился Энди. Кроме их матери, но в основном им всем нравился Энди! Почему сестра спуталась с этим сладкоречивым зализанным типом? Вылитый Кевин Нгуен. Еще и в золотых «Ролексах»! Тхюи бы ни за что такого не выбрала.

— Слушай, мне все равно, кто ты. Запомни: держи рот на замке и подыгрывай. — Присцилла ткнула в него пальцем, мгновенно раздражаясь, как нормальная беременная женщина. — Главное для нас, чтобы в следующие несколько дней мать на меня не срывалась.

Дэниел примирительно поднял руки, закрыл рот на невидимый ключик и кивнул.

Позади раздались шаги, приехали сестры Лам. При свете дня ресницы у Элейн и Кристин казались гуще обычного, оделись они в тон к наращенным ногтям, светлые пряди у лица выглядели еще ярче под калифорнийским солнцем. Каблуки стучали по дорожке. У каждой в руках были цветы, фрукты и сумки с домашней вьетнамской едой.

— Глазам не верю, — шепнула Тхюи Присцилле. — Неужели правда вся семья съедется?

— Будь паинькой, — так же шепотом ответила Присцилла. — Родственников не выбирают.

— В отличие от гардероба.

И вот Элейн и Кристин Лам стоят перед сестрами Нгуен, тяжелые пакеты неловко раскачиваются в руках. Напряжение между двумя кланами можно буквально потрогать, а взаимное презрение видно невооруженным глазом.

— Ого! Да это сестры Нгуен! Правда, одной не хватает, — сказала Элейн делано елейным голоском и оглянулась по сторонам, как будто ищет Тхао. — Когда мы собирались вместе в последний раз еще в старом доме, Тхюи полоскало, она отравилась мармеладками. Помните? Мы тогда были совсем дети.

Тхюи открыла рот, чтобы постоять за себя, но тут увидела, как презрение на лице Элейн сменилось непониманием:

— Дэниел? А ты что здесь делаешь?

Элейн, Кристин, Присцилла и Тхюи поглядели в красивое лицо Дэниела, а ему стало явно не по себе. Он запаниковал:

— Вы с Тхюи что, родственницы?

— Двоюродные сестры, — медленно сказала Элейн, выделяя каждое слово, как если бы это был вопрос или она не понимала, как объяснить ему. — Откуда ты ее знаешь?

— Мы вместе, — воинственно заявила Тхюи, вопреки их договоренности, и схватила его за руку.

— Погоди-ка…

— Вместе? — Элейн переводила взгляд с Дэниела на Тхюи и обратно. — Так вот почему ты не перезвонил мне после первого свидания! К чему была вся эта романтика? Зачем было весь вечер торчать в Обсерватории Гриффита?

— Серьезно?! — Тхюи вспыхнула и поглядела на Дэниела. — Ты ее тоже туда водил?

На солнце Присцилла почувствовала прилив гормонов, ноги отекли в десять раз больше обычного, и поясница невыносимо болела. Ей просто хотелось куда-нибудь присесть.

— Не морочь моей сестре голову. Либо у вас все всерьез, либо отвали от нее.

Элейн прыснула и согнулась от смеха. Потом поставила пакеты на землю и закатала рукава.

— Я так и знала! Дэниел Лэ, во всем округе Ориндж нет кобеля хуже тебя! Да ты даже не можешь решить, какие носки тебе нравятся! Где уж тебе выбрать одну девушку?

— Я верила тебе! — Тхюи толкнула Дэниела, и он попятился. Пионы разлетелись во все стороны.

— Пионы?! — завопила Элейн. — ПИОНЫ?! Это мои любимые цветы, и ты об этом знаешь!

Тхюи медленно повернулась к Дэниелу, в голове пронесся вихрь чувств, и она поняла, что никогда не говорила ему, какие цветы любит. Последним чувством было сожаление. Она больше не могла дышать.

Дэниел покрылся испариной, стараясь все увязать в голове.

— Минуточку, подождите. Значит, вы двоюродные сестры и на репетицию свадьбы соберется вся семья Тхюи…

Железная дверь дома открылась, и вышла Тхао, младшая из сестер Нгуен, которую никто не видел год, с тех пор как она переехала в Сайгон.

— Нельзя ли потише? В гостиной слышно, как вы орете. Ничего себе! Прис, да ты… беременна?!

— Если кто-нибудь спросит, это ребенок Марка, ясно? — мрачно сказала Присцилла, направляясь к дому, и поднялась на крыльцо, подальше от всей этой драмы с Дэниелом. — Потом объясню. Сейчас мне нужно сесть, ноги крутит. Я рада тебя видеть, Тхао, хоть ты и считаешь себя лучше нас.

Она зашла в тень и вдруг остановилась как вкопанная.

Дверь позади Тхао открылась, за ней стоял белый мужчина с проседью в волосах.

— Марк? — шепнула Присцилла. Она закрыла живот руками, как будто его можно было спрятать. — А ты как здесь оказался?

— Твой Марк? — Тхюи перевела взгляд на Тхао. — Что он здесь делает?

— В каком смысле «твой» Марк? — медленно спросила Тхао, спускаясь с крыльца и вставая между сестрами.

— Что здесь делает Марк?! Почему он с тобой? — Присцилла начала повышать голос. Тхюи готова была поклясться, что от нее идет пар, и на секунду ей пришлось задуматься, на чью сторону встать — старшей или младшей сестры. Она прикинула и решила, что помощь понадобится Тхао. Хотя бы до тех пор, пока Присцилла не успокоится. Ей достался мамин дурной характер и склонность бросаться предметами. Добавьте к этому буйство гормонов. Средняя сестра посудила, что так и до убийства может дойти, на глазах у всех.

— Марк — мой парень, — в замешательстве ответила Тхао. — Мы познакомились в баре в Сайгоне не так давно. Он приехал в Азию по работе, заехал в Сайгон, и… ну, у нас закрутилось. В итоге он остался там. Ради меня. — Тхао вернулась к двери, взяла Марка за руку и вывела его к остальным. Она вся светилась. — Вы же меня знаете, я никогда не привожу парней домой. Но у нас все серьезно.

Все это время Марк молчал. Его трясло, с бледного лица капали крупные капли пота.

— Прис, — заговорил он, высвободившись из хватки Тхао и дрожащим пальцем указав на живот бывшей девушки. — Он… мой? Ты сказала, что мой.

Чуть поодаль Кристин Лам закурила косячок, поглубже затянулась и передала его своей кузине Рози Лыонг.

— Ну и ну. — Она глядела, как старшие родственницы орут друг на друга посреди двора и уже не могут остановиться.

— Напомни, мы за кого? — Рози тоже затянулась.

— Понятия не имею. — Кристин сощурилась, пытаясь разобрать, кто с кем ругается. — Мы точно против белого британца.

— Это база, не?

Во дворе образовалось две группы — каждая со своей непростой проблемой. В одном углу спорили Дэниел, Элейн и Тхюи. В другом выясняли отношения Присцилла, Марк и Тхао. Никто не заметил, как появились Джойс и Лиам. Увидев, что творится во дворе, Лиам тихонько ретировался, встал рядом с Кристин и Рози и закурил.

— Ничего, если я тут с вами постою? — спросил он. — Не хочется ввязываться во… что бы там ни было.

Рози и Кристин оглядели его с головы до ног, от макушки до пяток.

— Ну постой, — ответила Кристин. — Только дай закурить.

Лиам вскинул бровь:

— А лет вам сколько, девочки?

— Держи свой расизм при себе и дай мне закурить, — сказала Рози.

— Нам. Дай нам закурить, — поправила ее Кристин.

— При чем тут расизм? — начал Лиам, но, глядя в их самоуверенные лица, буркнул что-то о том, как его заколебали азиаты из Южной Калифорнии, и протянул им две сигареты.

— Что вы тут устроили?! — взвыла Джойс, стараясь остановить два скандала сразу, но кому помогать и как — она не знала. Дэниел спрятался от Элейн за Тхюи, как за щитом, а исполнительница роли щита выкрикивала ругательства и обвиняла Дэниела в том, что он сломал ей жизнь. Тем временем Тхао костерила Марка, а он бегал за Присциллой, умоляя ее сказать, кто отец.

На Джойс никто не обратил внимания — это же Джойс!

— Сначала спал с одной сестрой, а теперь с другой? — орала на Марка Присцилла.

— На ней не написано, что она твоя сестра, Прис! Поверь мне! Кто ж знал, что все так будет? Думаешь, я это нарочно подстроил? — оправдывался Марк. — Почему ты не сказала, что беременна? Это мой ребенок?

— Ты ходишь в их кофейни?! Поверить не могу! — кричала Тхюи на Дэниела. — Угораздило же влюбиться в тебя!

— Не смей так говорить о моей кофейне, ты, заносчивая истеричная потаскуха с Беверли-Хиллз! — огрызнулась Элейн. — Ты даже не из Лос-Анджелеса, а из Гарден-Гров!

Лиам, Кристин Лам и Рози Лыонг теперь с любопытством наблюдали за перебранками, раскуривая косячок на троих. Установился такой порядок: они по очереди брали на себя роль комментаторов и пересказывали происходящее, стараясь ничего не упустить. Скандал развивался у них на глазах, как будто они смотрели заключительный эпизод сериала. Лиам поглубже затянулся и решил разобраться, кто есть кто, указывая на участников самокруткой:

— Значит, это Присцилла, да? А этот бледный чувак Марк, с которым они были вместе три года, так? Теперь он встречается с младшей сестрой Присциллы, Тхао. А Присцилла, может быть, ждет от него ребенка?

Он передал косяк Рози. Она сделала затяжку, выдохнула дым, и настала очередь Кристин.

— Ага, типа того.

— Офигеть! — Лиам покачал головой и присвистнул. — Я чуть было не соскочил с этой поездки, а теперь вообще не жалею, что приехал! Ладно, кто остальные? Вон та девчонка Тхюи, да? Она рассталась с парнем, с которым они жили вместе сто лет, ради Дэниела, а Дэниел не хочет серьезных отношений, и еще одна девушка, Элейн, в него не то влюблена, не то они просто сходили на свидание как-то раз, да? При этом Тхюи двоюродная сестра Элейн…

Кристин тоже сделала затяжку.

— Ага, все так. Но это проблемы первого поколения, цветочки, так сказать, ягодки будут впереди, когда узнаешь историю наших матерей. Теперь ты часть этой семьи!

— Не гони лошадей! Я приехал на свадьбу за компанию. Мы только познакомились. — Кивком головы Лиам указал на Джойс, которая беспомощно металась меж двух огней. — Мы просто общаемся. По-моему, я ей нравлюсь только потому, что я кореец.

— Очень может быть, — в один голос ответили Рози и Кристин. — Не расслабляйся.

— Что здесь творится? — Лили Лыонг, подъехавшая к дому, в ужасе глядела на родственников. — Я думала, мы будем готовиться к свадьбе, а не к поединку по смешанным единоборствам.

— Тише! Иди сюда, за тобой ничего не видно! — Кристин помахала Лили, чтобы она встала с ними в уголке. — Сейчас мы тебя просветим.

— Может, Лили, начнешь уже интересоваться окружающим миром, а не кодом в своей голове? — сказала Рози старшей сестре.

Присцилла, Тхюи и Тхао орали на пределе своих возможностей, их слышали все соседи. Китайцы из дома напротив уселись на пороге, прихлебывали чай и молча наблюдали, вытягивая шеи. В приступе адреналина Присцилла схватила горшок с цветком и запустила его в Марка, он пригнулся, а горшок раскололся, ударившись о стену дома.

На звук удара выбежала их мать Маи Зыонг и по-вьетнамски велела им угомониться. К переполоху добавились и другие голоса: тетки Хюен, Минь и Ким что-то кричали по-вьетнамски, высыпав на крыльцо.

Увидев Присциллу с животом, Маи грохнулась на колени, благодаря тетушку Хюа за предсказание.

Присцилла кинулась к матери и стала звать на помощь, потому что подумала, что та упала в обморок.

Тетки Хюен, Минь и Ким закачали головами. Тетя Хюен сказала:

— Криками и ссорами делу не поможешь.

— Что за дикарки? Как из пещеры вчера вылезли! — согласилась тетя Минь.

— Совсем не умеют себя вести, — вставила тетя Ким.

— Какой еще внук? — В сторонке Присцилла спорила с матерью. — Что ты несешь?

— Кто отец?! — прогремела Маи.

Суматоха быстро охватила оба поколения женщин. Матери начали орать на дочерей, чтобы те перестали орать, дочери орали на матерей, сестры орали друг на друга, кузины орали на кузин. В точности как в те времена, когда все жили под одной крышей дома в Санта-Ане, где три вьетнамские семьи и шесть девочек день за днем выживали как могли.

— Может, я не вовремя, но технически у вас был секс друг с дружкой, раз вы спали с одним парнем, — сказал Лиам Присцилле и Тхао. — Получается инцест, вы же сестры! Или эта логика тут не работает? Понимаете, о чем я? А может, у вас шведская семья?

Джойс обернулась и отвесила ему подзатыльник:

— Замолчи, Лиам! Не сейчас!

— Что ты несешь? Кто спит с кем? Мои дочери друг с другом?! — завопила Маи, а потом ткнула пальцем в Марка. — Никто ни с кем не спит, ясно вам? Тем более сегодня! Это мой день! Он должен быть счастливым! — Она застонала, схватилась за перила и скатилась вниз.

Из дома вылетел Ань Лэ и бросился прямиком к ней, чтобы ее успокоить, но было поздно. Живчик на шее уже пульсировал.

— Ты! — бушевала она, все еще тыча пальцем в Марка, а тот вжался в живую изгородь и безуспешно зыркал по сторонам в поисках укрытия. — Может, ты и отец, но тебе здесь не рады!

Решительно все во вселенной почувствовали, как Маи наслала проклятье на Марка.

То, что случилось дальше, навсегда вошло в историю всех грядущих семейных собраний кланов Зыонг, Нгуен, Фам, Лам, Лыонг и их ничего не подозревающих романтических партнеров.

Откуда ни возьмись появился Энди и с воинственным воплем кинулся на Марка, стоявшего к нему спиной. Энди принял его за того, кто разлучил их с Тхюи и разрушил лучшие отношения в его жизни. Он бежал так, будто за ним гонится стадо быков, а вокруг тесные улицы Памплоны, с разбегу набросился на Марка и повалил его на землю, крича, что нельзя уводить чужих девушек.

— Держись от Тхюи подальше!

Женщины завизжали, Тхюи бегала вокруг парней, которые катались по земле, боролись и совали руки друг другу в лицо. Она кричала во весь голос, и тут Марк заорал Энди, что понятия не имеет, кто такая Тхюи. Энди совсем растерялся, потому что Кристин, Рози, Присцилла и Тхао подначивали его, чтобы как следует навалял Марку, мол, поделом ему.

— Ты ошибся, братишка, — взмолился Марк, стараясь отпихнуть от себя Энди. — Хватит!

— В морду бей! — кричала Кристин.

— Мы требуем репараций, колонизатор! — поддакивала Рози.

Энди перестал колотить Марка и кувыркнулся на траву. Он привстал на локтях и извинился.

— Прости, со спины ты похож на азиата. Я без очков. Ну, чтобы не пораниться. — Он перевел дыхание, прокашлялся, а потом деланым басом сказал: — Где, блин, этот Дэниел Лэ?

— Ерунда, — простонал Марк, схватившись за живот, и указал на Дэниела, который хотел улизнуть, пока все заняты дракой. — По-моему, это он.

Все перевели взгляды с Марка на Дэниела.

— Я его знаю! — просиял Ань Лэ. — Это он помог мне устроить брак с Маи!

— Неужели? — Маи расплылась в улыбке. — Заходи скорее в дом! Мы так благодарны тебе за то, что свел нас вместе!

— Ме! — Раздражение Тхюи эхом отдалось от стен соседних домов. — Ты же сама меня с ним познакомила!

Маи сощурилась, глядя на Дэниела, а с ней тетки Хюен и Минь. Они поднесли ладони ко лбам, заслоняя глаза от солнца.

— Ах да! Вспомнила! Давно это было. Очень богатый мужчина. — Хюен Лам одобрительно кивнула. — И красивый вдобавок!

Тетушки согласно закивали и загалдели, мол, какой он богатый и красивый и какая у них с Тхюи получилась бы красивая пара.

— Всего не упомнить! — пыхтела Минь Фам.

— …прошлый год был такой насыщенный на события, — поддакивала Ким Лыонг, положив руку на плечо Минь Фам.

— Погодите-ка. — Энди обратился к Маи. — Это вы познакомили Тхюи с ним?! Вы же говорили, что хотите, чтобы я стал вашим зятем! И сюда меня пригласили, чтобы помочь мне вернуть Тхюи!

— Что? — Тхюи переводила взгляд с матери на Энди.

— Энди ведь и правда зарабатывает всего шестьдесят тысяч в год… — шепнула Минь Фам.

— …на эти деньги семью не прокормить, — поддакивала Хюен Лам.

— …тем более в Калифорнии двойное налогообложение, — печально заметила Минь Фам.

— …чой ой, всего шестьдесят тысяч в год? — прошептала Ким Лыонг.

Дэниел провел рукой по волосам и подмигнул тетушкам, а они вдруг зарделись.

Энди посмотрел на Тхюи с мольбой во взгляде. Тхюи глядела на него, чувствуя знакомое притяжение. Больше всего на свете ей хотелось опять видеть на столе полевые цветы с рынка. Она сделала шаг к Энди и собралась уже признаться ему в любви на глазах у трех поколений женщин семейства Зыонг, как вдруг раздался леденящий душу вопль. Рози Лыонг и Кристин Лам оттолкнули Тхюи и начали бросаться в Дэниела и Марка фруктами, которые подобрали с земли. Тхюи отскочила в сторону. Что девчонки вытворяют!

Кристин запустила в Марка грейпфрут.

— Проваливай в Англию, Чарльз!

— Убирайся в Сан-Хосе, Кевин Нгуен! — Рози швыряла в Дэниела лимонами.

Тетушки, все до одной, не могли не возгордиться при виде того, как парни пытаются где-нибудь укрыться от фруктовой атаки.

— Это моя младшая, Рози, — объявила Ким Лыонг. — Своенравная немного, но еще выправится, я знаю.

— Моя Кристин все делает по-своему, — зычно влезла в разговор Хюен Лам. — Творческие люди рождаются редко. Может, когда-нибудь она станет знаменитой.

Среди хаоса, шума и драки Минь Фам почувствовала внутри какое-то тепло. Семья снова вместе, спустя несколько десятилетий ссор, и она счастлива, что дожила до этого дня и может в последний раз на всех поглядеть. Ее родственницы, конечно, не идеальные. С другой стороны, где вы видели идеальных вьетнамок? Иногда они орут и бросаются фруктами, но только потому, что не умеют по-другому выражать любовь друг к другу. Не в силах больше хранить свой секрет, Минь Фам закричала, что умирает, и все сразу перестали драться и ругаться, в саду воцарилась тишина, фрукты посыпались из рук Рози и Кристин.

Минь Фам сидела в стерильно чистой приемной, где каждые пять минут срабатывала громкоговорящая связь. Ее иррациональный страх больниц только креп: по интеркому то и дело вызывали врачей, объявляли о переводе пациентов в другие отделения, оповещали о красном уровне опасности. Она закрыла глаза, постаралась устраниться отсюда и не вспоминать свой последний визит в больницу, когда отец зашел в здание и больше не вышел. Она теребила нефритовый кулон на шее и надеялась, что все скоро кончится.

Джойс до сих пор сердилась. Она села рядом с матерью и молча протянула ей пакет со льдом — приложить к ссадинам на руке. Джойс предложила поехать к врачу сразу же, но мать отказалась, мол, с ней все хорошо. Пришлось силком тащить мать в машину, а та кричала и дралась.

Лиам неловко сидел рядом с Джойс, избегая смотреть в глаза Минь Фам. Он сцепил руки в замок и вращал большими пальцами. Подняв глаза, он увидел, как на него таращится толпа азиаток. Маи Зыонг, Хюен Лам, Ким Лыонг, Присцилла, Тхюи, Тхао, Элейн, Кристин, Лили и Рози — все сидели напротив, скрестив руки на груди. За ними, во втором ряду, устроились слегка помятые Дэниел, Марк и Энди.

— Это худшее второе свидание в моей жизни, — шепнул себе под нос Лиам.

— Ме, зачем ты так? — спросила Джойс, нарушая долгое молчание. — Неужели ты не в состоянии лучше заботиться о себе?

Минь Фам хмыкнула, но ничего не ответила.

— Почему ты всегда строишь из себя жертву? — Джойс повысила голос. — Почему не проверишься у современного врача? Все ходишь к этому вьетнамскому шарлатану-травнику!

Мать не проронила ни слова. Она упрямо смотрела перед собой и ждала, когда дочкина вспышка раздражения утихнет, как это всегда бывало раньше.

— Почему ты не обратишься за нормальной помощью? Чтобы нормальный врач поставил тебе нормальный диагноз! — Чем дольше мать молчала, тем больше сердилась Джойс. — Может, всего этого можно было бы избежать? Что, если уже поздно? Вдруг у тебя рак?!

Лиам кашлянул и попробовал вмешаться:

— Давайте-ка все успокоимся…

Джойс отмахнулась от него:

— Чего ты молчишь?!

Минь Фам пожалела о том, что вообще открыла рот. Лучше бы сойти в могилу тихонечко, чтобы никто не суетился, — как мама.

У Джойс началась настоящая истерика, она изо всех сил старалась не заплакать. Лиам взял ее руку в свои и покрепче сжал. Джойс задышала ровнее — Минь Фам это заметила. Ее брови поползли вверх, как только она увидела, как быстро дочь успокоилась, стоило их рукам соединиться. Как интересно!

— Лиам, чем ты занимаешься? — с любопытством спросила Минь Фам, наконец заговорив. Она поерзала и подалась вперед, чтобы лучше видеть Лиама за дочерью.

— Отлично! Смотрите, кто заговорил! — Джойс повернулась к Лиаму. — Не отвечай!

Лиам переводил взгляд с умирающей пожилой женщины на девушку, с которой только начал встречаться, и не знал, кого слушать.

— Ну, я графический дизайнер.

— Художник, что ли?

— Можно и так сказать.

— Какой у тебя годовой доход?

— Ме, хватит!

— Сегодня графические дизайнеры много зарабатывают, — вмешалась Маи, сидя через проход от них. — Они могут работать в айти. Да, Присцилла?

Присцилла кивнула, поглаживая живот.

— Там неплохо платят, особенно если ты дизайнер приложений.

— Я дизайнер футболок, — медленно пояснил Лиам и скорчился. Сейчас тетушки и девушки из трех кланов первого поколения ка-ак накинутся на него!

— Ясно…

— …чой ой, он что, Коко Шанель?

— …почему любой кореец мнит себя…

— …на этом вообще можно заработать?

— …ну, футболки всем нужны…

— …Джойс не может выйти за бедного…

— …Джойс и сама-то едва сводит концы с концами…

— …это уличная мода типа?

Женщины заспорили, получится у Джойс с Лиамом что-нибудь или нет, и взялись за подсчеты. Присцилла даже достала блокнот и начала строить график.

— Минь Фам? — В приемный покой вышел врач и поглядел в закрепленные на планшете бумаги.

Никто не отозвался. Врач поднял глаза. В помещении стояла гробовая тишина. Джойс чуть было не уронила стакан кофе на колени Лиаму. Приемный покой потрясло землетрясение магнитудой 9,5 баллов, и все женщины единодушно признали: это самый красивый мужчина, которого они когда-либо видели. Доктор словно сошел с киноэкрана — прямиком из корейской дорамы. У него был волевой подбородок, но благодаря очкам в тонкой оправе, как у Кларка Кента, и аккуратно уложенной челке выглядел он очень милым. Мягкий и ранимый, но где-то внутри прячется бунтарь — только и ждет, чтобы любовь прекрасной женщины помогла ему раскрыться. Врач улыбнулся всем, и каждая почувствовала, как по телу пробегает дрожь.

— Черт! — сказал Лиам себе под нос. — Вот это я понимаю — красавчик-кореец!

— Да ладно вам, — буркнул в углу Дэниел, прикладывая лед к щеке. — Не смешите меня! У него часы долларов двадцать стоят!

— Даже я очарован, — признался Марк, убирая от носа окровавленную салфетку и отправляя ее в урну.

Минь Фам просканировала врача с головы до ног и присвистнула.

— Знай я, что тут такие врачи, приехала бы в больницу пораньше.

Все женщины сразу повскакивали со своих мест. Присцилла, Тхюи, Тхао, Элейн, Кристин, Лили, Рози, Маи, Минь, Хюен и Ким загомонили вокруг него.

— Минь Фам — это она! — сказала Тхао, положив руку на спину тете Минь. — Идем, дорогая. Доктор тебя вылечит.

Присцилла смахнула руку сестры.

— Не лезь, я ее провожу! Ты ее почти не знаешь!

— Не обращайте на нее внимания. Она хочет сделать из вас отца своего ребенка, — сказала Элейн, отпихивая Присциллу. Она протянула ему руку. — Я Элейн, Элейн Лам, — и томно поглядела на него, хлопая пышными ресницами.

Маи принялась трогать врача за халат.

— Моя сестра поправится? Такой симпатичный доктор, как вы, должен быть еще и очень, очень талантливым. Вы уже знакомы с моей дочерью Тхюи? Она дерматолог Джона Чо!

За спиной у Маи Энди всплеснул руками:

— Я все еще здесь, миссис Нгуен! Ау! Помните меня?

— Энди, выйдем? — Тхюи воспользовалась моментом и схватила его за руку. Он отпрянул и стряхнул ее ладонь.

— Я… — Энди запнулся. — Всего наилучшего твоей семье.

Он развернулся и пошел прочь, а Тхюи осталась стоять как в воду опущенная.

Корейский врач поднял руки и рассмеялся. Ему удалось утихомирить гвалт женских голосов и чуть отстраниться.

— Тише, дамы! В кабинет вместе с миссис Фам может зайти кто-то один. Не напирайте на нее, пожалуйста. И на меня тоже, раз уж на то пошло. — При этом он подмигнул Элейн, а она подмигнула ему в ответ, уверенная, что заявила свои права на него.

— Идем, ме, — тихо позвала Джойс. — Я пойду с тобой.

Она обняла мать за плечи, направляя ее вслед за врачом в кабинет. Минь Фам хлопотала и беспокоилась о дочери всю жизнь и не подозревала, что Джойс тоже хлопотала и беспокоилась о ней, но иначе.

Два часа медики проводили анализы и полный осмотр пациентки, а потом доктор Хак усадил Джойс с матерью перед собой. Они взялись за руки, как в детстве, когда нужно было перейти дорогу. Мать везде сжимала ладонь дочери, крепко, почти до хруста, потому что боялась — как бы чего не случилось.

Доктор Хак открыл карточку, просмотрел результаты анализов и озадаченно поглядел на обеих женщин.

— Миссис Фам, какой диагноз поставил ваш врач? — потирая подбородок, спросил доктор.

— Он травник. Что бы он мне ни давал, ничего не помогало, — пожаловалась Минь Фам, доставая бумажные платочки из поддельной сумки «Луи Вюиттон», потому что готовилась услышать новости. — В течение дня у меня нет-нет да заболит и не проходит.

Доктор Хак старался сдержать ухмылку.

— Когда начинается приступ боли? После еды?

Минь Фам пораскинула мозгами. Вспомнила ресторан с димсамами, где они были с Маи, мармеладки из личи, которые она съела у магазина деликатесов, где тоже встречалась с сестрами, и множество других приступов.

— Да, после еды, — не колеблясь, ответила она.

— Что это значит, доктор? — прошептала Джойс, крепче сжимая руку матери. — Скажите, мы готовы ко всему.

Доктор Хак больше не мог сдерживать улыбку.

— Мэм, у вас обычная изжога. Рекомендую вам отныне и впредь следить за питанием. Ничего жирного, поменьше паштетов и грудинки, побольше зелени; не налегайте на рыбный и соевый соусы, выбирайте приправу без натрия. На десерты тоже лучше не налегать.

— И все?! — воскликнула Джойс, отпустив руку матери. — Ради всего святого, начни уже ходить к нормальным врачам! Стоит тебе повидать этого шарлатана, как у тебя воображение разыгрывается!

Минь Фам смотрела на доктора Хака. Она перестала понимать его, как только услышала «поменьше паштетов, грудинки и рыбного соуса», и глядела на него так, как будто он сошел с ума. Подумаешь, диплом Калифорнийского университета Лос-Анджелеса? Она презрительно бросила ему в лицо:

— Да я лучше умру, чем перестану все это есть!

Она прижала к груди поддельную сумку «Луи Вюиттон», как будто вместо сумки держала в руках целый азиатский супермаркет со всеми ее любимыми блюдами и продуктами.

Минь Фам возилась на кухне; заварила чай для Джойс и Лиама, поставила три чашки. Когда все разъехались из больницы, а Джойс и Лиам повезли ее домой, в машине висело напряжение. Дома она не могла не подслушивать, прижав ухо к двери, пока делала вид, что хлопочет.

— Наверное, будет лучше, если я улечу в Нью-Йорк первым рейсом, — тихо сказал Лиам. — По-моему, я здесь лишний.

Минь Фам приоткрыла дверь, чтобы подглядеть самую малость. Хуже не будет.

Джойс расхаживала из угла в угол и грызла ногти. Минь Фам знала: дочь нервничает.

— Прости. Все это и правда слишком, — сказала она. — Больше никаких скандалов, честное слово! Справим свадьбу, и сразу назад.

— Дело не в этом, — начал Лиам и умолк.

— А в чем?

— По-моему, нужно быть в более серьезных отношениях, чтобы вместе переживать такое, — наконец сказал он и шлепнулся на диван. — Я не готов окунуться во все это сейчас, еще слишком рано. Я не знаю, буду ли когда-нибудь готов.

Джойс остановилась и посмотрела в окно. Даже из наблюдательного пункта Минь Фам было видно ее разочарованное лицо.

— Что ж, я понимаю. Я не могу держать тебя. И принуждать к чему-то тоже не могу.

Минь Фам тихонько закрыла дверь, грусть застила ей глаза. Она знала: больше всего на свете Джойс хочет найти любовь. Она никогда этого не стеснялась. Минь Фам превратила еду во временное утешение, а Джойс нашла такое же утешение в дорамах, они помогали ей справляться с депрессией. Минь Фам не представляла, как вылечить дочь от депрессии, но кое с чем она, кажется, могла помочь. Она тихонько прошла в угол кухни, взяла поддельную «Луи Вюиттон», достала оттуда флакон, в котором оставалась последняя капля снадобья от травника, и опорожнила его в чашку Лиама.

Маи уговорила своих дочерей встретиться по адресу на другом конце города. Преодолевая сплошные пробки, борясь с жарой, негодуя, откуда мать вообще взяла этот адрес, Присцилла, Тхюи и Тхао отправились туда на закате, хотя напряжение между сестрами и матерью только усугубилось после недавнего злополучного воссоединения.

Первой приехала Тхао. Она припарковала арендованный автомобиль и вышла. Выражение непонимания застыло на ее лице, она сверилась с гугл-картами. Точно ли адрес правильный? Большая выгоревшая на солнце зеленая дверь перед ней так и манила постучать. Из-за дома доносился шум волн, бьющих о берег, заглушая крики чаек в небе. Тхао вдохнула поглубже. Она тысячу лет не была на берегу Тихого океана. Удивительно, как сильно она скучает по Калифорнии. Точнее, по дому. Тхао прошла по дорожке, вымощенной плиткой, и, поколебавшись, постучала в дверь. К ее большому удивлению, открыла мать.

— Добро пожаловать домой! — радостно воскликнула она. Даже слишком радостно. Никогда прежде она такого не говорила. Подозрительно. Тхао осторожно переступила через порог.

— Добро пожаловать… домой? — повторила дочь. Она огляделась. Дом пустой, без мебели. — Ме, зачем мы здесь? Ты сюда вломилась, да? — прошептала она, входя в гостиную. Стук каблуков эхом разносился по комнате.

— Ты обокрала ничего не подозревающих белых? — выпалила Присцилла откуда-то сзади. Старшая сестра вошла, поглаживая живот, в белом платье и огромной шляпе. Присцилла и Тхао поглядели друг на друга и сразу отвели глаза. Ни одна, ни другая не знали, как себя вести, с учетом довольно щекотливых обстоятельств. Присцилла натянула шляпу на брови и сделала вид, что ищет что-то в сумке. Не хотелось признаваться, но слова Лиама о том, что они обе спутались с Марком, пристыдили их до глубины души.

В дверь постучали, и все обернулись. На пороге стояла Тхюи. Волосы собраны в неряшливый пучок, на лице то же выражение непонимания, что и у сестер. Под глазами у нее были темные круги, как будто она не спала несколько недель.

— Почему у меня такое чувство, что мы совершаем преступление, просто находясь тут? По-моему, я никогда раньше не была в этой части города.

— Простите, что здесь пусто, — сказала Маи. — Я не приезжала сюда с бабушкиных похорон. Не знала, что делать с домом, тем более в моем возрасте. Зачем мне большой пустой дом в районе, совершенно не похожем на Маленький Сайгон?

— В смысле — не была здесь с похорон? — спросила Присцилла, настороженно подняв брови. — Чей это дом? Я пошутила про ограбление и теперь боюсь узнать правду.

— Ме, что происходит? — спросила Тхюи. — Свадьба будет в храме, да? Этот дом арендованный?

— Ваша бабушка завещала этот дом мне. — Маи повернулась к дочерям. Она впервые оказалась с ними наедине с тех пор, как почти два года назад они разругались с Присциллой. — Я не знаю, откуда у нее деньги. Это для меня тайна.

— Бабушка купила этот дом? — не поверила Тхао. Ее глаза округлились, оглядывая лепные плинтусы, панорамные окна, уютную кухню, где не хватает как раз вьетнамской хозяйки, которая бы варила фо часами напролет. — Разве такой дом был ей по карману?

— Видимо, десятилетиями откладывала пенсию. — Присцилла тихонько присвистнула.

— …и всякий раз вчетверо увеличивала накопления, — добавила Тхюи.

— Офигеть, — буркнула Тхао. — Я еще себя аферисткой называю.

Маи пригласила их пройти дальше, через гостиную на деревянную веранду с видом на безбрежный океан. Сестры потеряли дар речи и поразевали рты, поняв, что у их маленькой женской семьи теперь есть дом с видом на океан.

Маи позвала дочерей за собой во двор. Оказавшись на улице, они ахнули. Когда стоишь перед стареньким домом, шум волн кажется далеким, но тут, во дворе, открывается вид на океанскую громаду, и отныне этот вид будет с ними каждый день. На деревьях висели красные бумажные фонарики, за верандой, как занавес, свисали гирлянды из лампочек, а на них бумажное сердце, на котором было написано: «Маи и Ань навсегда». На веранде как попало стояли разномастные стулья, которые взяли напрокат на свадьбу.

Четыре женщины глядели по сторонам. Солнце начало заходить за горизонт, по воде побежала золотистая рябь.

— Я наконец-то поняла, что делать с домом, — прошептала Маи, и голос ее впервые в жизни зазвучал уверенно. Тхюи и Тхао, поколебавшись, сели, Присцилла кружила позади них. Маи осталась стоять на фоне скромных свадебных украшений.

— Я умею просить прощения только одним способом, — печально сказала она. — Не словами, а поступками.

Она подошла к Тхюи, робко взяла ее руку в свои, вложила в ее ладонь бархатную черную коробочку и сомкнула пальцы дочери вокруг нее. Тхюи открыла коробочку и увидела два кольца. Одно ржавое золотое, а другое — скромное, с бриллиантом.

— Это ваши с папой обручальные кольца, да? — Тхюи смутилась. — Зачем они мне?

— Они поддельные, — с извиняющейся улыбкой сказала Маи. — Это не бриллиант, а фианит, а это даже не золото. Помнится, мы покрасили кольцо аэрозольной золотой краской. Как же я стыдилась носить поддельные кольца! Ваш отец так и не подарил мне настоящее, золотое, даже когда у нас появились деньги. Я ненавидела бедность. Стыдилась ее, потому что хотела подарить вам целый мир, а у самой ничегошеньки не было.

Тхюи посмотрела на коробочку у себя на ладони, и на глаза у нее навернулись слезы.

— Кон, я годами — годами! — пыталась разлучить вас с Энди. — Маи взяла лицо Тхюи в свои ладони. — Я не хотела, чтобы у вас с ним все кончилось, как у меня с твоим отцом. Я думала, тебе нужен такой человек, как Дэниел, — богатый, на дорогой машине, с хорошими часами. Но с ним ты была сама не своя. Рядом с Энди ты спокойная, ты такая, какая есть, прекрасная. Эти кольца — символ. Пусть у меня не получилось, но у тебя, может быть, получится.

— Ты хочешь, чтобы я вышла за Энди? — прошептала Тхюи.

— Да, кон. Он хороший человек, — сказала Маи. — Лучше многих и тем более лучше меня. С ним ты будешь очень счастлива.

Тхюи отвернулась, чтобы никто не увидел слезы в ее глазах. Она покрепче стиснула коробочку и спрятала в сумку. В сердце был только Энди. Они не виделись с того дня в больнице, когда он не стал с ней разговаривать. Какова вероятность, что он все еще любит ее после того, что она сделала? Тхюи винила себя и только себя.

Маи подошла к Тхао.

— Моя младшая дочь. Независимая, свободная, упрямая и самая одинокая. Как долго ты бежишь! Я знаю, ты хочешь вернуться домой, просто не понимаешь, как. — Маи вложила в руку Тхао связку ключей. — На деньги, которые Ань заплатил мне за свадьбу, я арендовала для тебя офис. Если ты решишь перевезти свой бизнес сюда, он тебе пригодится. Я скучаю по тебе, кон. Возвращайся домой. Ты нужна мне. — Маи поглядела на двух старших дочерей. — Ты нужна нам.

Тхао поглядела на ключи, мысли путались в голове. Случись с ней такое год назад, она бы взбесилась, узнав, что мать подписала договор аренды без ее ведома. Но теперь она выбилась из сил. Мать разглядела ее усталость так, как умеют только матери. Тхао хотела немного отдохнуть и не тусить ночи напролет в Сайгоне, потому что она не становится моложе. Она обхватила ключи пальцами и кивнула, позволив себе заплакать впервые за год. Да, она готова вернуться домой. Она готова к тому, чтобы ее приняли.

— Ме, ты… ты все равно взяла деньги за свадьбу? — спросила Тхао со слезами на глазах. — Хоть и выходишь замуж по любви?

Маи цокнула и в шутку отвесила Тхао подзатыльник.

— Ничему-то эти дети не научились! Брак — это договор! Есть любовь, нет любви, а деньги по договору надо брать!

— Эй! — воскликнула Тхао и тихонечко выругалась.

— А теперь моя самая упрямая дочь. Моя старшая. — Маи повернулась к Присцилле. — Наши с тобой отношения всегда были особенно напряженными. Когда ты родилась, я испугалась, и страх только рос. Скоро ты поймешь, что это за страх. Я слишком давила на тебя, чтобы ты была идеальная, чтобы подавала пример сестрам. Прости меня, Присцилла. Я раньше не говорила тебе эти слова, но говорю сейчас. Прости меня.

Присцилла молчала. С тех пор как она вошла в дом, она сцепила руки на животе, как бы обороняя его. Она не знала, как уступить и принять извинения матери — может, это не всерьез?

Маи печально поглядела на нее.

— Я не хочу понапрасну тратить наше с тобой время, тем более что мой внук… или внучка на подходе. — Она достала какую-то папку, вынула оттуда пачку бумаг и протянула их Присцилле.

Присцилла взяла бумаги и заглянула в них. Чем больше она их изучала, тем шире становились ее глаза. Она покачала головой и протянула бумаги матери.

— Ме, зачем? Я не хочу. Мне не нужно. Это все мне не нужно.

— Я знаю, что тебе это не нужно, кон, но я не хочу ждать смерти, чтобы передать это дальше. Я буду счастлива знать, что ты где-нибудь поблизости, с малышом, в безопасности и тепле.

Присцилла поджала губы. Она смотрела на мать, изучала ее, старалась понять, что за человек перед ней. Старалась увидеть в ней не просто свою мать, а Маи Зыонг. Это очередная уловка? Или на этот раз мать говорит искренне? Она извиняется всерьез? Маи Зыонг никогда ни перед кем не извинялась. Солнце у Присциллы за спиной наконец село, наступили сумерки. Во дворе светилась только гирлянда с лампочками, которую повесили к свадьбе. Присцилла посмотрела на океан, прикрыла глаза и дала словам матери накрыть ее ласковой волной, которая ищет место для отдыха. Плечи у Присциллы обмякли, морщина между бровей разгладилась. Когда Присцилла наконец приготовилась отпустить прошлое, все смотревшие на нее, в земной и загробной жизни, вздохнули с облегчением. Все Зыонги — предки и потомки — могут спокойно жить дальше. Потому что вьетнамские мать и дочь наконец договорились.

— Что там, Прис? — мягко спросила Тхюи.

Присцилла рассмеялась, живот заходил ходуном, и она расцепила руки.

— Она оставила мне дом. Этот дом. Я думала, что никогда больше не вернусь в Калифорнию.

Мать раскрыла руки, Присцилла поколебалась, но все же обняла ее. В семье Нгуен женщины почти не обнимаются — не потому, что не хотят, просто не умеют. Теперь Присцилла смогла расслабиться, подалась чуть вперед и позволила себе открыться матери впервые в жизни. Нефритовый браслет Маи Нгуен коснулся ее шеи, и она почувствовала холодок камня на коже.

Тогда Присцилла поняла, что мать просит прощения взаправду.

На другой день Присцилла, Тхюи и Тхао встретились с Анем — он хотел официально попросить руки их матери. Он пригласил их выпить кофе и бабл-ти, и три сестры пристально разглядывали его кепку, карие глаза и кривоватые зубы, потягивая напитки. Внешне Ань был совсем не похож на их отца, да и характер у него был диаметрально противоположный. Хотя в глубине души сестрам он нравился, они по-прежнему сомневались в мужчинах в принципе, и неудивительно — сколько всего они пережили за прошедший год.

— Почему ты хочешь жениться на нашей матери? — спросила Присцилла, как настоящий генеральный директор на собеседовании.

— Потому что она самоотверженная. Все отдает другим.

— Что тебе больше всего нравится в ней? — спросила Тхао и, как настоящий управленец, прикинула коэффициент рентабельности. Стоит в него вкладываться или нет?

— Ее чувство юмора. — Ань рассмеялся. — Она такая веселая! Постоянно меня смешит, хоть я и знаю, что ненарочно.

— Как ты ухаживаешь за кожей? — спросила Тхюи, потому что была всего лишь дерматологом.

— Ваша мама заставляет меня каждый день наносить солнцезащитный крем.

— Зачем тебе жениться на ней? — с любопытством спросила Присцилла.

В уголках глаз у Аня пролегли морщинки:

— Чтобы она могла отдохнуть, а я буду ее любить. Я буду заботиться о нас до конца.

Тхюи сразу вспомнила об Энди. Милый Энди так похож на Аня! Тхюи не теряла надежду на то, что Энди верит во второй шанс, как верила ее мать. У Тхао на душе было пусто: целый год она гонялась за тенями, а теперь ей не о ком было думать. Перед собой она видела фигуру без лица и ждала, что когда-нибудь это лицо проявится. Присцилла погладила себя по животу. Их мать нашла ту самую любовь, вот и Присцилла тоже.

Когда все сложные вопросы были заданы, сестры поняли, что Ань и Маи и правда влюблены. Они оплатили счет и отвезли своего будущего отчима домой к их матери, как на их месте сделала бы любая вьетнамская дочь.

Официальные приглашения разлетелись в красных конвертах с золотистым тиснением. Неофициальные — в форме слухов. Миссис Дао рассказала Энни Лау, та рассказала своей лучшей подружке, а она рассказала королеве сплетен Маленького Сайгона, Виви Фам. Виви Фам передала слухи дальше на одной из легендарных караоке-вечеринок, где заставляла всех есть свое коронное блюдо — яичные рулеты тёгио и пить банановое вино, которое гнала сама. Дед Ман Тю подавился рулетом, потому что не жевал как следует, пришлось делать ему прием Геймлиха. Когда он пришел в себя, то первым делом спросил: «Где Жаклин Хо?» Жаклин, разумеется, забилась в угол, подальше от его морщинистых лап стервятника.

Как бы то ни было, сплетням не верил никто! Все вскидывали брови и переспрашивали: Маи Зыонг? Не Маи Нгуен, а Маи Зыонг? Из Гарден-Гров, округ Ориндж, да? Женщина шестидесяти пяти лет, старшая из трех сестер, мать трех дочерей, выходит замуж за Аня Лэ шестидесяти пяти лет из Кантхо, вдовца, отца двоих дочерей?

На свадьбу пригласили всех самых влиятельных людей. Церемонию устроили в самом дорогом ресторане в их захолустной части округа Ориндж — там был шведский стол с морепродуктами. Молодые познакомились при довольно подозрительных обстоятельствах, но у вьетнамцев не принято раскрывать свои нелегальные каналы — иначе будут проверки, нагрянет миграционная служба. Распускать сплетни так, чтобы никого не прижучили, они умеют. Все женщины чесали в затылках и перешептывались, прикрываясь ладошками: и чего это Маи вернула девичью фамилию? Почему решила опять выйти замуж — сама же говорила, что нет ничего хуже, чем быть женой вьетнамца?

— Это, поди, один из тех самых браков. Она ведь живет одна и деньги любит, — шепнула миссис Дао в разгар караоке-вечеринки. — Интересно, сколько ей заплатили?

— Брак точно не по любви. Кто вообще выходит замуж по любви? — шепнула в ответ Виви, подливая миссис Дао бананового вина, чтобы вытянуть из нее побольше информации. — Поди тысяч семьдесят получила. Минимум! Наверное, мужчина не самый мерзкий. Поживут в ее доме, пока миграционная их проверяет. Там хоть виды симпатичные. Но всем понятно: брак договорной, никакой любви там нет.

— Даже не знаю, — шепотом ответила миссис Дао. — На днях я видела, как они держатся за руки в парке Майл-Сквер, они там гуляли. Обнимались, улыбались.

Все сплетницы смолкли и задумались: каково это, когда у тебя такая любовь? Когда не надо беспокоиться о том, где достать еды, потому что любви хватит, чтобы утолить голод. Этих женщин так давно никто не обнимал по-настоящему, что впервые они не завидовали Маи Зыонг. В глубине души они радовались за нее.

— Как думаешь, у него есть братья? — с надеждой спросила Энни Лау, глядя на своего унылого мужа, с которым она жила вот уже больше сорока лет. Он прикорнул в уголке, изо рта свисала ниточка яичного рулета.

В день свадьбы Маи Зыонг и Аня Лэ вся семья собралась в «Морском ресторане Ким Су» на углу Больса Эвенью и Уорд-стрит. Вместо формальной чайной церемонии, на которой по традиции жених просит руки невесты у ее родни, обе семьи единодушно решили нарушить обычай и сытно пообедать в том же ресторане, где впервые воссоединились Маи, Минь и Хюен. Из-за возвращения одиозных гостей официанты, несмотря на тридцатиградусную жару, на всякий случай нарядились в сто одежек — мало ли, опять начнется метание разных предметов, так хоть будет не больно.

Жених и невеста решили нарушить обычаи, потому что впервые в жизни делали что-то для себя, не оправдывая ничьих ожиданий. Они наконец-то женились по любви.

В последний раз родственники виделись в больнице, где с тревогой ждали нормальный диагноз Минь Фам. Когда стало известно, что все это время она мучилась от обыкновенной изжоги, организатор свадьбы попросил шеф-повара исключить жирную пищу из меню Минь Фам и приготовить для нее что-нибудь диетическое. Поменьше куриных лапок, побольше кай-лан, невзирая на попытки самой Минь Фам убедить родственников, что она совершенно здорова! Все были глухи к ее просьбам, даже собственная дочь. Джойс так и не простила мать. С тех пор Минь Фам с полным правом считалась самой большой любительницей драматизировать, потеснив с первой позиции бессменную Маи.

Женщины приходили в ресторан одна за другой. Все тетушки надели одинаковые аозаи, а все представительницы первого поколения сочетали в своих нарядах традиционную и современную одежду, в зависимости от настроения, потому что имели право выбирать и определять свою идентичность по-своему. Тхюи приехала одна. Присцилла переваливалась, опираясь на Лили. Тхао тоже была одна. Элейн появилась об руку с доктором Хаком, выставляя его напоказ, как будто он — ее питомец и только что получил награду на выставке Вестминстерского клуба. Вальяжно вошли Кристин и Рози, еще и опоздали, потому что курили травку на парковке. Джойс пришла с Лиамом, а он как будто не понимал, какой сейчас год и почему он до сих пор в округе Ориндж. Где-то наверху, наблюдая за семейством издалека, улыбалась Ли Минь Зыонг: она знала, что скоро многолетняя драма женщин Зыонг кончится.

Маи и Ань сидели во главе стола, рядом с сестрами Ким, Минь и Хюен. Гости расселись, положили горы еды на тарелки, воздух наполнился чавканьем, разговоры стихли — значит, блюда пришлись им по вкусу. Все наслаждались обедом, кроме Минь Фам: ей пришлось есть одни овощи, потому что вьетнамцы не понимают, как устроены диеты.

Маи оглядела зал, не веря своим глазам: женщины из семей Нгуен, Фам, Лам, Зыонг и Лыонг мирно сидят за одним столом. Она стиснула ладонь Аня и подумала о своей прапрапрабабке, которая сбежала в Камбоджу с любимым мужчиной; Маи поняла, что поступила бы точно так же, потому что они с прапрапрабабкой сделаны из одного теста, как и все женщины в этом переполненном ресторане.

Маи Зыонг вышла из дома в длинном красном аозае и белых шелковых брюках, а на голове у нее был традиционный головной убор кхан, по кругу отделанный золотом, словно гало. Благодаря виду на большую воду церемония получилась довольно пышной, особенно для горстки пожилых вьетнамцев, которые много лет не видели океана. Маи нервно поправила букет, нефритовый браслет скользнул по запястью, прохладные бусины успокоили ее. Она пошла по усыпанной лепестками дорожке, которая привела ее на веранду, шлейф рекой струился за ней, наряд подчеркивал изгибы тела. Гости ахнули — до чего она похожа на мать, покойную Ли Минь Зыонг. А еще они вспомнили, что когда-то Маи Зыонг была в первую очередь женщиной.

Минь, Хюен и Ким стояли в конце дорожки с букетами в руках, а рядом — Ань, на глаза у него навернулись слезы. Две его дочери стояли возле него.

— Это мамин золотой кхан, да? — шепнула Хюен Минь. — Как он у нее оказался?

— По-моему, она нашла его на чердаке у мамы дома, — так же шепотом ответила Ким.

— Она же не оставит его себе? — чуть громче шепнула Хюен. Маи шла по проходу, а за ней три ее дочери. — Его нужно передать дальше. Вдруг Элейн соберется замуж? Или Кристин? Она не может просто оставить его себе!

— Не может, — согласилась Ким. — Вдруг Рози, а может, Лили захотят надеть его на свою свадьбу?

— Хватит, — зашипела Минь, поймав сердитый взгляд Маи. — Всем и так ясно, что следующая замуж выйдет Джойс. Вон как Лиам смотрит на нее!

Ким и Хюен подавили смешки.

— Разуй глаза! Парень дни считает, так хочет поскорее в Нью-Йорк, подальше от нас! Впервые вижу, чтобы человек так усердно молился об избавлении в форме какой-нибудь природной катастрофы.

— Я бы не была в этом так уверена, — ответила Минь с дьявольским блеском в глазах. — Он же остался на свадьбу.

— Мы делали ставки, как долго он продержится, — тоном, полным любопытства, сказала Ким. — Я очень удивлена, что он остался.

— Что ты сделала? Приковала его наручниками к батарее? — подозрительно спросила Хюен.

— Он сам, по собственной воле, решил остаться на свадьбу. Никто его не заставлял. — Голос Минь звучал тоньше обычного. — Полагаю, он задержится с нами на какое-то время. Может, даже навсегда.

— Да кому какое дело? Вы посмотрите, как доктор Хак смотрит на Элейн! Следующей замуж выйдет она, зуб даю! — гордо объявила Хюен.

Сестры неохотно согласились с тем, что доктор Хак влюблен в Элейн. Все матери завидовали: Элейн отхватила себе врача, да еще и такого красавца!

— Медик в семье! Наконец-то!

— Ты молодец, всех нас уделала. Выдаешь дочь за врача!

Хюен сияла.

— Как тут устоять, когда Элейн такая красавица? Вся в мать! У нее мои гены!

— Вообще-то, доктор Хак сначала положил глаз на Джойс, но вы же понимаете, сердце у нее уже занято, — сказала Минь.

— Ой, все! Только не надо врать в такой день! Не порть праздник.

Когда Маи наконец пришла к алтарю, она повернулась к Минь, чтобы отдать букет, и, хотя на ее губах играла улыбка, глаза метали кинжалы, и она любезно и тихо, чуть слышно, велела сестрам заткнуться. Потом повернулась к Аню и снова стала само очарование, вся засветилась. Она ведь влюбленная женщина, она выше всех этих дрязг. Хотя бы временно, пока жених рядом.

Когда взгляды Маи и Аня встретились, даже главные сплетницы Маленького Сайгона, приглашенные на свадьбу, не могли больше отрицать: эти двое любят друг друга. Ничего более настоящего они не видели за всю свою жизнь.

Когда монах спросил, кто представляет Маи Зыонг, Присцилла, Тхюи и Тхао одновременно поклонились, стоя позади матери. Потому что, несмотря на непростые отношения внутри семьи — между матерью и дочерями, между сестрами, — их связывали невидимые нити — нити вселенской пуповины, что соединяет между собой звезды Млечного пути.

Свадьба была шумная, как любят вьетнамцы из Южной Калифорнии: горланили песни в караоке, дешевый алкоголь тек рекой, блюд подали целых семь курсов, включая суп из плавника акулы (правда, кое-кто из гостей засомневался, а настоящий ли это плавник акулы, потому что Маи та еще скряга). Чей-то пьяный дядюшка скрипел что-то в микрофон, Маи с Анем, взявшись за руки, переходили от столика к столику, собирали красные конверты с деньгами им на новую совместную жизнь и лично благодарили гостей.

Все пьяные тетушки, мамаши и королевы Маленького Сайгона сидели в темном уголке и сплетничали о женщинах Зыонг, их дочерях, сестрах, кузинах, дочкиных кавалерах и, конечно, о невесте. Их не видел никто, зато они видели всех.

— Свадьба такая пафосная! Маи выделывается, сил нет.

— Она что, арендовала дом у воды? Только на свадьбу?

— Гляньте на Тхао, ее младшую. Даже аозай не надела!

— Неужели ей настолько противно все вьетнамское?

— Разве она не в Сайгоне живет?

— Да хоть в Сайгоне. Этим платьем делу не поможешь.

— Гляньте, дед Ман Тю тортом подавился. Может, по спине ему постучать?

— Брось ты эту затею. Ему давно пора в следующую жизнь.

— Гляньте на Тхюи Нгуен. Где ее нищий задохлик?

— Энди-то? Говорят, они расстались. Она изменила ему с кем-то побогаче.

— Вот и правильно. Деньги — главное.

— Не может быть! Это что, сам Джон Чо?

— Дайте помаду! Скорее!

— Почему Маи заказала так мало вьетнамской еды? Почему так много всего американского?

— А чего удивляться-то? Поглядите на ее дочерей. Они насквозь американки. Может, на обед чизбургеры едят, а на завтрак хот-доги.

— Почему Джойс Фам встречается с курильщиком?

— Он того и гляди концы отдаст. Я прошла мимо него и чуть не задохнулась — хоть топор вешай!

— Он еще и кореец! Ай-яй-яй.

— По-моему, спутник Элейн Лам тоже кореец.

— Это ничего, он-то врач.

— А Присциллу видели? Она не замужем и на сносях, представляете?

— Маи, наверное, чуть со стыда не сгорела. Интересно, кто отец?

— Говорят, британец какой-то.

— Ну конечно, белого ей подавай.

В другом углу двора представительницы первого поколения сидели плечом к плечу и подозрительно поглядывали на главных сплетниц Маленького Сайгона — тех, кто обсуждал их все эти годы с самого их рождения на американской земле. Эти женщины вечно лезли в их жизнь, лукаво спрашивали, с кем они встречаются, куда собираются поступать, сколько баллов получили на вступительных экзаменах и много ли зарабатывают за год.

— Думаете, они нас обсуждают? — с легкой тревогой в голосе спросила Лили.

— Кого ж еще? — ответила Кристин. — Ушла в свои цифры и коды с головой, ничего дальше собственного носа не видишь.

— Не наезжай на Лили, она одна из моих лучших стажерок, — вступилась Присцилла, поглаживая живот, лодыжки ныли под огромным весом.

— Ты вообще помалкивай, — фыркнула Тхао. — Сразу видно, что вы родственники, из одного теста сделаны.

Присцилла метнула на нее злобный взгляд.

— Технически, я ушла с головой в облака, потому что работаю с облачными системами, мы поставляем…

Все застонали, не дав ей договорить:

— Только не это, не нуди!

— Это что, Джон Чо? — шепнула Кристин.

— Дайте помаду! Скорее! — сказала Рози.

— Он для тебя слишком старый, — ответила Элейн.

— Я могу заполучить, кого захочу. — Кристин накрасила губы. — Смотри и учись!

— Ты меня не так поняла. Я говорю, он для тебя слишком хорош, — сказала Элейн.

— Заткнись!

— Я что, умру в одиночестве? — перекрикивая другие голоса, спросила Тхао и подалась вперед на стуле, глядя, как танцуют новобрачные.

— Не вешай нос. Марк никуда не денется, — ухмыльнулась Присцилла.

— Если бы я знала, что это твой бывший, я бы к нему и на метр не подошла.

— И все же привезла его к нам домой из Вьетнама, как ручную кладь.

— Я хотя бы не ложилась под каждого встречного-поперечного после расставания и не залетела, в отличие от некоторых.

— Да заткн… — Тут Присцилла как закричит, как схватится за живот. Ее вдруг пронзила острая боль. — Черт, схватки начались! Еще не время! Блин!

Девушки повскакивали со своих мест. Последний раз они так быстро сориентировались, когда снаряжали Минь Фам в больницу. Действовать было в их природе, сразу послышались инструкции, а мужчины растерянно стояли в сторонке, как неприкаянные.

Услышав крики, Маи отодвинула новоиспеченного мужа и бросилась к старшей дочери. Хюен и Минь тоже подскочили к ней, крича: «Началось!» Все помолились Будде и поблагодарили тетушку Хюа за предсказания, потому что два из трех уже воплотились. Они долго молили богов, чтобы этот день настал, чтобы именно это предсказание сбылось, потому что оно может снять проклятие с их рода. Рождение внука значило, что удача наконец улыбнется им.

Все засуетились, уступая дорогу Присцилле. Маи в подвенечном аозае сносила всех на своем пути, как шар для боулинга сбивает кегли. Она вырвалась вперед и заорала водителю, чтобы открыл дверь машины, потом заорала доктору Хаку, чтобы ехал с ними — вдруг Присцилла родит по пути.

«Быстрее!» — наседала Маи на бедного водителя-вьетнамца, а Присцилла кричала от боли. Тхюи орала на мать, чтобы та перестала орать, а доктор Хак старался всех успокоить — Присцилле нельзя слишком волноваться, но на него наорали вообще все.

К больнице подъехала целая процессия, похожая на траурный кортеж; машины остановились одна за другой, а в них несколько поколений семей Зыонг, Нгуен, Фам, Лам и Лыонг. Все тетки сгорали от нетерпения: сбудется ли последнее предсказание тетушки Хюа? Ребенок Присциллы всем докажет, что прорицательница не шарлатанка. У этой чудаковатой миниатюрной женщины, живущей на четвертом крупнейшем острове Гавайев, есть способности, она видит азиатские души и помогает направлять их здесь, на Земле, и там, после смерти.

Хуже всех себя чувствовала Маи Зыонг. Она ходила по приемному покою из угла в угол. Муж старался успокоить ее, но она отмахнулась от него, как от надоедливой мухи, и отослала в угол. Он вздохнул, взял газету и приготовился ночевать в больнице. Он понял: семейная жизнь началась, льготного периода не будет. Почувствовал, что жену лучше не злить. Тем временем Минь Фам обмахивалась бамбуковым веером, чтобы отогнать тревогу. Она второй раз за короткое время оказалась в больнице, и от больничного запаха ее мутило. Как же его перебить? Она встала и пошла в кафетерий чем-нибудь заесть волнение подальше от дочкиных глаз. Чем угодно! Ради всего святого — хоть булочкой, хоть свежим багетом, хоть тостом с нежным паштетом… Она так разволновалась, что без углеводов ни за что бы не совладала с собой.

Хюен Лам ушла искать тихий уголок для молитвы. Она молилась о том, чтобы Присцилла родила здорового мальчика. Как же бесит, что сын будет у Присциллы! Ну почему внук родится у Маи, а не у нее? Первый мальчик в роду должен родиться у Элейн. Все всегда достается Маи! Хюен постаралась отогнать эти мысли и не проклинать дух Оани Зыонг. Главным образом Хюен Лам молилась о том, чтобы роды прошли хорошо, но заодно она попросила, чтобы Элейн забеременела от доктора Хака и чтобы у нее родились близнецы, мальчики. Хоть тут перещеголять Маи.

Тхао, Кристин, Рози и Лили ждали в приемном покое. Они безмятежно уткнулись в телефоны, открыли «Тиндер» и машинально смахивали экраны то вправо, то влево. Время от времени приходило уведомление о новой паре, и девушки обсуждали потенциального партнера. Джойс и Лиам тихонько спорили в углу, можно было услышать фрагменты их разговора. Лиам никак не мог понять, почему больше не контролирует свои мысли и движения тела, а Джойс читала ему нотации о вреде курения.

Все были чем-то заняты, и Тхюи вышла на парковку одна, подышать. Она слала Энди сообщения весь день, особенно во время церемонии. Писала ему целые простыни о том, как скучает, хочет поговорить и просит прощения. Час назад написала, что они в больнице — Присцилла вот-вот родит. Следом беззастенчиво напомнила о том, как они выбирали имена для будущих детей, хотя Энди так и не ответил ни на одно предыдущее сообщение.

Ни на одно. Со дня семейного воссоединения, когда они повезли тетю Фам в больницу, а потом он быстро ушел. Его молчание было настоящей пыткой.

Тхюи увидела скамейку возле больницы и села. У нее не осталось сил. Кареты скорой помощи приезжали и уезжали, врачи курили, спрятавшись за колонны, медсестры стояли группками, отдыхали между сменами. Ночной покой на контрасте с суматохой в больнице опустошил Тхюи. Вот бы испечь банановый хлеб вместе с Энди, свернуться калачиком у него в объятиях и смотреть сериалы.

— Здесь занято?

Она сразу узнала тонкий, но требовательный голос и подняла голову. Энди. Взлохмаченные черные волосы падают на глаза. Тхюи сразу поняла, как сильно он волнуется. Одну руку он держал в кармане пиджака, другой теребил ремень сумки. Выглядел он так, как будто не спал несколько дней подряд. Милый Энди.

Тхюи почувствовала, как слезы наворачиваются у нее на глаза при виде любимого лица; она сразу же встала, прижимая ладони к щекам, и окинула его с головы до ног удивленным взглядом. Счастье переполняло ее.

— Ты пришел!

— Потому что я идиот. Я бы все равно пришел — у вас такое событие.

— Ты не идиот.

— Идиот, конечно, когда дело касается тебя.

Тхюи сделала шаг к нему, он не отодвинулся, и она подошла еще на шаг ближе.

— Значит, для нас есть надежда?

Энди молчал. Он поглядел в небо и вздохнул. Неловко провел рукой по волосам, заправил выбившиеся пряди за ухо. Тхюи знала, что это значит. Он готов уйти. Когда он вот так поправлял волосы на вечеринках, куда они ходили вместе, это значило, что он собирается домой.

Тхюи быстро сориентировалась, достала из кармана полевой цветок и протянула Энди.

— Увидела на прошлой неделе, когда гуляла. Подумала о тебе. Положила в книжку, чтобы сохранить. Я… часто вспоминаю, как ты покупал мне букетики полевых цветов на рынке по воскресеньям, а я не ценила. Вот, возьми. Это пустяк.

Энди взял голубой цветочек, и их пальцы соприкоснулись. Оба отвели глаза, хоть и почувствовали кое-что. Крохотный электрический заряд в доказательство, что между ними еще не все кончено. Внутри у Тхюи крепла надежда.

Они поглядели на цветок. Непритязательный, скромный и простой. Так похожий на них самих.

— Как Присцилла? — Энди решил сменить тему, неловко держа цветок в руке.

— Энди, я должна кое-что тебе сказать, — дрожащим голосом заговорила Тхюи.

— Не надо. Слова ни к чему. Я не хочу ничего слышать. Давай не будем портить момент.

Тхюи похолодела. Бархатная коробочка с обручальными кольцами тяжелым грузом лежала в сумке. Она носила кольца с собой с тех пор, как получила от матери, и напредставляла себе миллионов десять способов попросить Энди стать ее мужем. Но в каждой из ее фантазий Энди отказывал ей.

Нужно просто взять и сделать.

— Энди, — увереннее проговорила она, смакуя каждый слог любимого имени. Вдруг ей больше никогда не доведется его произнести? На глазах у всех врачей, медсестер и пациентов больницы «Фаунтин-Вэлли» Тхюи, как была — в безупречном нарядном аозае, — совершила самый смелый поступок в жизни.

Она опустилась на одно колено.

— Однажды ты сказал, что тебе нужен всего лишь шанс. Я зарубила на корню столько шансов, и мне очень жаль, Энди. Я сожалею о том, что связалась с Дэниелом, о ссорах с матерью, но больше всего о том, что воспринимала тебя как должное, не видела тебя. Мне не хватило сил не дать прошлому определять мое будущее. Я знаю, это не оправдание, но я боялась. — Тхюи открыла бархатную коробочку, откуда на Энди смотрели кольца ее родителей. Зеваки ахнули и стали подбадривать их. — Я больше не боюсь.

Ответа не было. Энди просто стоял, ошарашенный, как обычно немного встрепанный, словно спросонья. Но для Тхюи он был само совершенство.

— Можешь не соглашаться. Просто дай мне шанс, — прошептала она. — Обещаю, я больше не упущу тебя. Обещаю каждый раз делать прыжок веры вместе. Обещаю, что испорчу еще много наших моментов, если мне повезет разделить их с тобой. Энди Дин Тран, ты станешь моим мужем?

Энди выдохнул и неловко помялся. Тишина тянулась подозрительно долго. У Тхюи затряслась коленка — слишком долго стояла на асфальте, — и она поняла, что все напрасно.

— Тхюи. — Энди наконец заговорил.

Она так и думала. Главное — сохранить лицо. Она знала, что Энди не сможет ее простить. Она потупилась, чтобы не смотреть ему в глаза.

— Прости, я такая дура, — сквозь слезы сказала она. — Я не хотела вот так на тебя набрасываться. Я…

Тхюи подняла взгляд и увидела, что Энди тоже опустился на одно колено и открыл собственную бархатную коробочку. Оттуда на нее смотрело вычурное помолвочное кольцо с бриллиантом, которое могла выбрать только Маи Зыонг, собственноручно.

Они поглядели друг на друга и рассмеялись. У Энди плечи ходили ходуном от смеха, и он смотрел на нее так же, как раньше.

— Моя мать выбирала? — с улыбкой спросила Тхюи.

— Твоя.

Откуда-то сверху на них смотрела Ли Минь Зыонг, ждала и улыбалась. И ее мать ждала, и мать ее матери. И даже Оань Зыонг, та самая прапрапрабабка, которая, по легенде, навлекла проклятье на весь род. И вот, проклятье наконец рассеялось. Потому что женщина из рода Нгуен не просто выйдет замуж за хорошего человека. Ее муж наконец пригласит их домой, на алтарь предков.

Тхюи и Энди вернулись в приемный покой, держась за руки, а там их ждала полная неразбериха. Все Зыонги, Нгуены, Фамы, Ламы и Лыонги толпились и орали.

— Теперь-то что стряслось?! — горько воскликнула Тхюи. Ее счастливый момент испорчен. — Почему женщины в нашей семье всегда ругаются? Меня не было всего ничего!

Все ткнули в одну сторону, и она увидела Марка — он стоял с виноватым видом, держа в одной руке букет цветов, а в другой — мягкую игрушку.

— Кто-то забыл вынести мусор, — сказала Кристин.

— Он так воняет, что люди мрут, — подхватила Рози.

— Он что, не успел на самолет в Англию?

— Может, его предали анафеме в Англии?

Марк нервно прокашлялся.

— Слушайте, я не хочу неприятностей. Я пришел, потому что так правильно.

— Откуда тебе знать, что такое «правильно»? — Тхао ткнула его пальцем в грудь. Она выхватила медвежонка у него из рук и стала размахивать им. — Может, ты и отец ребенка моей сестры, только, когда тебе надо, ты предпочитаешь умалчивать о некоторых подробностях своей личной жизни. Что из этого всего правильно?

— Если это мой ребенок, то я готов быть отцом.

Все женщины аж взвыли от смеха. Они еще не успели сменить праздничные наряды и хохотали, сложившись пополам. Марк будет хорошим отцом — вот умора!

— Я не шучу! — Голос Марка зазвучал глубже. — Я буду помогать воспитывать ребенка. Вы, конечно, не поверите, но, когда я узнал, что это может быть мой ребенок, я пересмотрел свою жизнь. Особенно…

— Держи свои откровения при себе, Уильям, — простонала Кристин. — Иди лучше страну какую-нибудь завоюй.

— Хотите, я опять его побью? — спросил Энди.

— Почему я все еще здесь? — сказал себе под нос Лиам, разглядывая свои руки. — Я так странно себя чувствую. Я хочу домой. Пожалуйста, отпустите меня домой.

И тут сквозь двери в хирургическом халате и с улыбкой на лице к ним вылетел доктор Хак. Элейн вскочила со стула, Хюен Лам, ее мать, быстренько подбежала к ней и расстегнула верхнюю пуговицу на блузке, чтобы дочкины формы было лучше видно.

— Хватит, ме! — запротестовала Элейн, отталкивая руки матери.

— Не молчите, доктор! — Маи подошла к нему все в том же свадебном платье. — Ребенок здоров?

— Чарли Нгуен. Совершенно здоровый, прекрасный младенец. Десять пальчиков на руках, десять на ногах. Мама чувствует себя хорошо, она восстанавливается. Скоро вы сможете зайти и проведать их.

Маи вскрикнула:

— Чарли? Вы сказали, Чарли?! Малыш Чарли? — Она захлопала в ладоши, ее переполняла радость. — Мальчик! Внук! У нас мальчик!

Она поглядела на сестер. Они обнимались и скакали от радости. Всем хотелось, чтобы их мать была жива и тоже увидела этот день.

Они не знали, что мать была там, с ними, глядела свысока и качала головой.

— Чарли? — ахнул Марк. Он медленно произнес имя еще раз, гордость переполняла его. — Чарли! У меня родился сын!

Он начал вопить и размахивать кулаками в приемном покое.

— Почему белые парни всегда машут кулаками? — шепнула Кристин Рози.

— Ого! По-моему, я только что нашла Марка в «Тиндере», — сказала Рози. Она прыснула и подняла над головой телефон с фотографией Марка на экране: он сидит на скутере где-то во Вьетнаме и показывает знак «мир». — По-вашему, он только за азиатками охотится?

Доктор Хак ничего не понимал и переводил взгляд с Маи на тетушек:

— Это не…

Хлопок — открыли шампанское, заглушив его реплику. Тетушки сбились в кучу, разливали игристое в пластиковые красные стаканчики, пили за здоровье прорицательницы. Зато дочери услышали доктора.

— Благослови Будда ее душу! — закричала Маи, румяная от возбуждения.

— Дай мне ее телефон, — горланила Хюен. — Я уволю свою гадалку и буду ездить к твоей. На каком острове, говоришь, она живет?

— Маль-чик! Маль-чик! — громко скандировала Минь Фам, размахивая кулаками, как Марк. — Наконец-то! Мы спасены!

Четыре сестры прослезились — пришел конец страшному проклятью, которое преследовало женщин рода Зыонг до конца их земной жизни и после смерти. Из угла приемного покоя их дочери смотрели, как матери и Марк обнимаются и пляшут в кругу, радуясь появлению Чарли в семье Нгуен.

Доктор Хак подошел к дочерям и ошеломленно спросил:

— Мы ничего им не скажем? — Между его идеальными бровями пролегла складка. — По-моему, они меня не услышали.

— Давайте не будем лопать их пузырь вот так сразу, — коварно попросила Тхюи. — Хочу посмотреть, как они отреагируют, когда сообразят.

— Обожаю видеть разочарование на их лицах. — Кристин сверлила ликующих взглядом. — Давненько я ничего такого не выделывала.

— Со вчерашнего дня, — ответила сестре Элейн.

Глядя, как лица матерей преобразила эйфория, какой они не испытывали никогда в жизни, семь девушек договорились помалкивать. В конце концов, они всего лишь вьетнамские дочери.

Чарли Нгуен. Роскошный хохолок блестящих темных волос, которые со временем станут иссиня-черными, густыми и упругими. Как только Присцилла увидела хохолок, она все поняла. Такие волосы всегда узнаешь в толпе. Не только волосы у Чарли были вьетнамские. На правой щеке родинка, подозрительно похожая на ту, что была у Ли Минь Зыонг.

Чарли Нгуен. Кроха, всего два с небольшим килограмма. Когда младенца положили Присцилле на живот, она почувствовала, как все земные неприятности, сводившие ее с ума, отступили. Она совершила переход в какой-то другой мир. Если жизнь — это пазл, то детальки ее пазла вдруг оказались не те, что были раньше, и теперь придется собирать все заново. Хотя бы рамка уже готова — благодаря Чарли.

На этот раз в этом поколении все будет по-другому.

— Ты готова пригласить родных? — ласково спросил доктор Хак. — По-моему, там целая толпа желающих посмотреть на Чарли. У одной азиатской матери даже будет инфаркт.

Присцилла нашла в себе силы отвести взгляд от ребенка и рассмеялась, шмыгнув носом:

— Пусть зайдут.

Стоило доктору Хаку открыть шлюз, как первыми в палату ворвались Маи с Марком. Увидев ребенка у Присциллы на руках, Марк уронил букет и упал на колени возле нее.

— Марк! Какого черта?..

— Выходи за меня, Присцилла Нгуен. — Он достал коробочку с кольцом и поднял, чтобы все видели. Все тетушки ахнули — какой огромный бриллиант и как сверкает! Нехотя они признали, что кольцо не такое уж и плохое. Карат много.

— Обещаю тебе быть хорошим мужем и лучшим отцом.

— Марк, слушай…

— Мне очень стыдно за то, как я вел себя раньше…

— Марк!

— Обещаю до конца дней быть тебе верным.

— Марк! — заорали все вокруг него, и тогда он поднял глаза.

— Чего?

— Это не твой ребенок! — на разные голоса сказали все.

Он чуть не выронил кольцо и оперся на руки.

— Откуда вы знаете? Мы же не делали ДНК-тест.

Присцилла рассмеялась и осторожно подняла головку младенца.

— Никакой тест не нужен. У нее на голове стопроцентно вьетнамские волосы.

— Это ничего не доказывает…

Позади Марка ахнули тетушки. Маи ринулась вперед, чуть было не отдавила Марку ноги своими каблуками и ударила его поддельной сумкой «Луи Вюиттон».

— У нее? Ты сказала, у нее?

— Чой ой. — Минь Фам схватилась за изножье койки. Тот последний кусок тирамису был лишний. — Почему же ты назвала ее Чарли?

Присцилла растерянно посмотрела на тетю:

— Хотела дать ей гендерно-нейтральное имя.

Марк так и сидел на полу, ему было очень грустно.

— Значит, отец не я? — плаксиво спросил он.

И тут у него тихонечко звякнуло уведомление о новой паре на «Тиндере». Рози подавила смешок, показав Кристин, что недавно Марк смахнул ее вправо.

Маи схватилась за сердце и жестом подозвала к себе Аня, он поспешил на помощь жене. Доктор Хак велел принести воды и стул, все расступились, чтобы Маи Зыонг было чем дышать.

— Ме! — вскрикнула Присцилла с малышкой Чарли на руках. — Что с тобой? Откройте окно, кто-нибудь!

Все засуетились, кто-то достал бамбуковый веер и начал яростно размахивать им у лица Маи. Доктор Хак принес холодное полотенце, чтобы сделать ей компресс, и померил пульс. Маи рухнула на стул, поняв, как жестоко над ней подшутила судьба. В полубреду она громко запричитала о проклятии и о тетушке Хюа.

— Нет уж, я к этой гадалке не поеду, — шепнула Хюен Лам своей сестре Минь Фам. — Только деньги зря тратить.

— Та, к которой езжу я, хорошая, — заверила Минь Фам. — Живет в Фаунтин-Вэлли. Это намного ближе. На Гавайи летать каждый год — денег не напасешься.

— Какие предсказания она делала тебе на этот год?

— Сказала, в этом году сбудется все, чего мы хотим.

— Думаешь, сбылось?

Минь Фам оглядела палату: половина членов семьи окружили Маи, другая половина — Присциллу с дочерью.

— А как же, — с довольным видом ответила она, несмотря на очередной приступ изжоги в наказание за срыв диеты.

Маи понемногу пришла в себя и медленно встала, хотя все уговаривали ее посидеть еще.

— Дайте посмотреть на внучку, — требовала она все громче и громче, пока ей не уступили.

Ань и доктор Хак поддерживали Маи под руки, и она шаг за шагом подошла к Присцилле. Взглянув на первую внучку, она поняла, что дух матери где-то рядом. Повыше щечки у девочки была родинка, такая же, как у матери. Маи посмотрела на Присциллу и увидела, как та смотрит на свою малютку. Точно так же Маи смотрела на Присциллу, впервые взяв ее на руки тридцать четыре года назад. С той же полной надежды любовью, какая обретает корни, когда смотришь в глаза собственной дочери. У этой надежды достаточно сил, чтобы снять любое проклятье, даже если ты родилась в мире, не созданном для вьетнамок.

Несколько месяцев спустя Кристин листала ленту в телефоне. Шла обычная смена в мамином маникюрном салоне. Заглянула ее школьная подружка Лиза и спросила, можно ли сделать ноготочки бесплатно. Кристин пожала плечами, сказала, почему бы и нет, и села рядом с подружкой посплетничать обо всех на свете и сделать парный маникюр. Маникюрши из салона Хюен Лам внимательно слушали, потому что им всегда было интересно, что затевает младшая дочь хозяйки. Они наблюдали, как день за днем она без цели слоняется по салону, не поднимая глаз от телефона, и всегда немножко витает в облаках.

Они ни за что не признаются, что им ее жалко. У всех, кроме Кристин, жизнь наладилась.

Положив одну руку перед маникюршей, свободной рукой Кристин листала ленту Инстаграма. Набрела на профиль девушки, с которой училась в старших классах. А, примерная девочка Ребекка. Образцово-показательная азиатка.

Кристин пролистала весь профиль Ребекки с самых первых постов. Вот она поступила в медицинский, отпраздновала помолвку, обосновалась где-то в области Залива Сан-Франциско и работает в фонде Чан — Цукерберга.

— Лиза, помнишь Ребекку? Училась с нами в старших классах. Смотри, примеряет свадебное платье. — Кристин показала фотографию. Лиза тем временем настраивала массажное кресло так, чтобы оно работало с нужной скоростью. Кристин было немножко завидно, ведь Ребекке удалось не стать такой же, как другие азиатки из Южной Калифорнии.

— Она в итоге с каким-то белым чуваком встречается, да? — спросила Лиза, едва взглянув на фотографию, и подула на ногти, чтобы поскорее высохли.

— Нет, с индийцем. Он врач. Кажется, они познакомились в универе.

Лиза фыркнула:

— Фу, идеальная азиатская дочка. Кому захочется жить, как она? Она даже не красивая.

— Ага, — ответила Кристин, листая ленту, где все друзья и родственники Ребекки лайкали ее посты, комментировали и всячески показывали, что во всем и всегда поддерживают ее. Кристин уткнулась в телефон и думала о том, что у нее самой нет ни одной мечты и ни одной цели в жизни.

Солнце садилось на берегу реки Санта-Ана, Кристин и Рози докурили последний косячок на двоих, и Кристин бросила окурок в воду. Рози время от времени кашляла, выдыхая дым из легких.

— У тебя есть какая-нибудь мечта? — ни с того ни с сего спросила Кристин.

Рози пожала плечами.

— Что угодно, только не пятидневка с девяти до шести. Было бы круто стать инфлюенсером.

— Серьезно?

— А что такого? Это быстрые деньги. Я могу целыми днями втюхивать людям всякое, я же вьетнамка.

Девушки откинулись назад, опершись на руки, голова приятно кружилась. На другом берегу дети рисовали что-то на стене туннеля краской из баллончика.

Рози бросила в кузину пустой стаканчик из-под чая.

— А у тебя?

— Ты и так знаешь. Я бы не задумываясь уехала из округа Ориндж, — ответила Кристин с плохо скрываемым раздражением.

— Куда?

— Понятия не имею. В Нью-Йорк? В Шанхай? В Лондон? Да какая разница? Главное, не в Коста-Месу, Санта-Ану, Ирвайн, Анахайм, Лонг-Бич, Фаунтин-Вэлли…

— То есть ты не хочешь иметь ничего общего с безупречными азиатами округа Ориндж и их безупречными азиатскими семьями?

Девушки переглянулись и закричали: «Ага, эти БЕЗУПРЕЧНЫЕ АЗИАТЫ!» — а потом стали в шутку драться, и их визг с эхом разлетелся над пустой плотиной. Подростки косо поглядели на них с того берега. Они обкурились так, что почти парили над землей, выше всех ожиданий и надежд собственных матерей, а солнце уже село за горизонт. Быстро стемнело. Они рисовали очертания созвездий пальцами, и время замедлялось.

— Как мы с тобой стали белыми воронами в собственных семьях? — Кристин нарушила долгое молчание.

— Вообще по фигу. Мне нравится быть белой вороной. По крайней мере я себя знаю. — Рози достала сигарету. — Все бессмысленно. Все фальшивое. Накопительные пенсионные счета, ресницы, контуринг, фанаты кроссовок, парни из Кориа-тауна в районе Пасифик Палисадес, университетские дипломы, шестизначные зарплаты, браки — все напоказ.

Кристин легла на бетон и поглядела в ночное небо — единственное ночное небо, какое она видела в жизни. Она разглядывала знакомые звезды, а они разглядывали ее, и она рассмеялась.

— Помнишь, как мы с тобой собирались переехать в Лос-Анджелес? Давай договоримся когда-нибудь точно переехать. По-моему, это будет в миллион раз проще, чем в Шанхай.

— Давай, да. Все равно ничего лучше я не придумаю.

Они скрепили обещание тайным рукопожатием и молча лежали под звездами, а их предсказуемые жизни проходили мимо. Они глядели в небо и смирялись с тем, что они две простые азиатки из Южной Калифорнии.

Кристин поняла, что давно не общалась с Лизой и другими подружками, но совсем по ним не скучала. Она вернула натуральный цвет волос, сняла наращенные ногти, перестала наносить плотный тональный крем и начала искать подработку в Лос-Анджелесе, чтобы поступить на курсы в Калифорнийский университет. Может, и правда пора покинуть пузырь округа Ориндж, начать с малого. Мать заметила ее преображение и сразу заподозрила неладное.

Как-то раз Хюен Лам влетела в комнату к дочери и спросила:

— С кем ты встречаешься?

— Ни с кем, ме. Захотелось сменить имидж.

— Это правильно. Ты не молодеешь. Найди себе кого-нибудь. Сестра твоя вон с врачом встречается. Бери с нее пример.

Кристин огрызнулась:

— Уж лучше сдохну в одиночестве, чем буду страдать замужем, как все женщины в нашей семье.

Мать ничего не ответила ей на это. Только посмотрела на младшую дочь и подумала, какая муха ее укусила?

— Ладно, главное — ешь побольше. У тебя болезненный вид. В холодильнике нарезанные фрукты. — И она закрыла дверь, ошарашенная такой переменой.

На другой день Кристин отправила Рози сообщение: «Помнишь, тогда у речки мы договорились уехать в ЛА? Ты в деле?»

Рози писала и удаляла, опять писала и наконец, целую вечность спустя, ответила: «Когда едем?»

«Заеду за тобой в 5».

Оань Зыонг всегда была женщиной твердых убеждений. Она редко сомневалась в себе. Без сожалений оставила первого мужа и уехала за Анем, любовью своей жизни, в Камбоджу. Когда она рожала третью дочь, никаких сожалений у нее не было и в помине. Повитуха вложила девочку ей в руки, и Оань заплакала от счастья при виде здоровых черных волосиков. Она зарылась лицом в сладкий аромат малютки и вдохнула его полной грудью. Какое счастье!

Оань не могла налюбоваться на новорожденную дочь, а повитуха — та же, что принимала ее первого ребенка, — жалела роженицу. Надо же, три дочери! Повитухе пришлось рассказать ей о проклятии, которое наложили на все ее потомство, и предупредить, какое тяжкое бремя их ждет. Не в этой жизни, а в жизни ее дочерей и их дочерей тоже.

— Бесконечный круг. Ни одна женщина из рода Зыонг не родит сына.

Повитуха уговорила Оань отыскать колдунью, что живет у подножия горного хребта Хоангльеншон. Сказала, Оань должна обратить проклятье. Нужно договориться с колдуньей, предложить за ее услуги самое ценное, что есть у Оань. Иначе все будущие поколения их рода будут расплачиваться за ее грехи.

— Мне нечего ей предложить, у меня нет денег, — ответила Оань. Как страшно прийти к колдунье с пустыми руками! — Я ведь из простых.

— Придумай что-нибудь, — сказала повитуха. — Вспомни, что у тебя есть самого дорогого, то и отдай ей в обмен на будущее твоих потомков. Не все можно потрогать руками. Есть вещи не из этого мира. Ты как мать должна принести эту жертву.

Тогда Оань все поняла.

Она опустила взгляд на новорожденную дочку, тихонько спящую у нее на руках, и поняла, чтó должна сделать, хоть это и разобьет ей сердце навсегда.

— Как мне отыскать эту ведьму? — спросила она у повитухи, смиряясь перед непосильной задачей.

— Ищи женщину неопределенного возраста, она живет в белоснежном домишке неподалеку от округа Шапа. Чтобы добраться туда, придется нанять проводника. Сначала за несколько дней ты увидишь смену всех времен года, а как почувствуешь снег под ногами, знай — ты на месте. Колдунья живет в конце дороги под старым баньяном.

В день, когда Оань отправилась на север, она запомнила лица своих прекрасных дочерей и расцеловала их одну за другой в макушки, пока они крепко спали. У всех трех ее девочек на правой щеке было по родинке. Знак, что именно Оань носила их под сердцем. Она поглядела на Аня. В глазах у него стояли слезы. Они нежно обнялись, и она почувствовала, как ему страшно.

— Зачем ты идешь туда? — Ань упрашивал ее остаться. — Добраться в Шапу не так уж просто. Если с тобой что-нибудь приключится, я не знаю, как буду жить.

— Я должна сделать это ради дочерей.

— Позволь мне пойти. Оставайся дома.

— Нет. Она говорит только с матерями. Я должна пойти. — Она поглядела на спящих малюток. — Позаботься о них. Если со мной что-нибудь случится, мой дух продолжится в них.

Отвернувшись от Аня и дочерей, Оань тихо простилась с самым дорогим, что у нее было. Той ночью она отправилась в путь с проводником. Она заплатила ему сколько смогла, распродав те немногие украшения, что у нее оставались. Один предмет она приберегла — вдруг ведьма захочет больше? Следующие несколько месяцев Оань шла за ветром, как за компасом: он хлестал ее по щекам то так, то эдак, и она понимала, что они продвигаются все дальше на север.

Когда в конце дороги показался беленький домишко, проводник простился с Оань, и последнюю часть пути ей пришлось пройти одной, сердце в груди колотилось все быстрее и быстрее. Вот она уже разглядела плющ, обвивающий колонны на фасаде, как вдруг дверь скрипнула и на порог вышла неприметная с виду женщина. Оань не могла разобрать, сколько ей лет, но удивилась, до чего колдунья миниатюрная. Легенда о ней была больше ее самой!

— Входи, — приветливо сказала ведьма. — Ты, наверное, устала. Заходи, дай ногам отдохнуть.

Поразительно, как ласково она говорит. Не такой Оань представляла ее себе по рассказам повитухи и по слухам. Даже молодой проводник не знал, как ее описать. Он предпочитал не вмешиваться в дела вселенной — он-то всего лишь мужчина. Его отец тоже был проводником; это он научил сына ничего не спрашивать у женщин, которые обращались к ним за помощью.

Оань вошла в дом вслед за колдуньей, та указала ей на круглый деревянный стол. Оань сразу же села, хотела отогреться у огня. Штора из бусин позади колдуньи раздвинулась, и появился маленький мужчина, по комплекции похожий на хозяйку, с подносом в руках, а на подносе — чайные принадлежности. На голове у него была шерстяная шляпа, а таких добрых глаз Оань не видела давно.

— Я заварил тебе особый травяной сбор. Он поможет быстрее согреться после борьбы с холодом. — Он протянул ей теплую чашку. — Горы в это время года особенно суровые.

Она поблагодарила его и жадно отпила из чашки, чай был как ласковое солнце, которое летним днем заливает улицы в деревне. Ей сразу же стало жарко от макушки до кончиков пальцев. Ведьма представила мужчину как своего мужа и велела Оань пить и не робеть.

— Он травник, лечит невидимые раны. Хотя, по-моему, он шарлатан.

Муж поворчал и поглядел на нее с раздражением.

Оань поскорее допила чай и поблагодарила хозяев за гостеприимство. Почувствовав, как тело расслабляется, она собрала волю в кулак и решилась завести речь о том, ради чего проделала такой долгий путь.

— Я пришла попросить тебя об услуге, — заговорила она, от волнения голос ее звучал тонко. — Я пришла попросить тебя снять проклятье, которое ты наслала на мой род. Моя бывшая свекровь, Лан Хоанг, была у тебя давным-давно, когда я ушла от ее сына к другому человеку.

Ведьма не сводила глаз с Оань и машинально потирала подбородок.

— Помню-помню. Ну и характер у нее! Лицо перекошенное. Изо рта смрад. Я даже небольшой спектакль ей устроила. — Припомнив тот визит, колдунья рассмеялась и поглядела на мужа. — Сказала ей, что ты толчешь змею, чтобы достать ее сердце. Ловко придумала?

Муж сложился пополам от хохота:

— Ну и видок у нее был!

— Что ты дашь мне взамен? — спросила колдунья у Оань, отсмеявшись.

Гостья сняла кулон в форме Будды, что носила на шее, и передала его хозяйке. Это был необычный кулон, светло-сиреневый, но под определенным углом сиреневый переходил в темно-зеленый.

— Это все, что у меня есть. — Она придвинула кулон к ведьме. — Все самое дорогое осталось дома. Моя семья. Муж и три дочери. Прошу, не навреди им. Я готова отдать жизнь, чтобы проклятье не коснулось моих дочерей.

Ведьма поднесла кулон на свет и внимательно осмотрела. Потом пристально поглядела на Оань. Родинка на правой щеке, густые черные волосы, глаза как у ее дочерей. И ведьма засмеялась. Она смеялась и смеялась, позволяя времени течь сквозь нее, и видела будущие поколения.

— Не драматизируй, дорогуша, — наконец сказала она, возвращая кулон Оань. — Передай его старшей дочери, а когда она повзрослеет, он поможет ей выносить детей, каких она пожелает. Она передаст кулон дальше, через поколения, и он всегда будет показывать, о каких детях твои потомки мечтают на самом деле.

Ведьма наклонилась ближе.

— В своем сердце ты знаешь, что всегда хотела иметь дочерей, не так ли?

Оань выглядела ошарашенной. Она вдруг тоже засмеялась, и слезы счастья покатились по щекам сквозь смех.

— Хотела. Больше всего на свете хотела иметь дочерей. Просто не позволяла себе пожелать этого вслух. Но первым у меня родился сын, он умер, выкидыш. Это было твоих рук дело?

— Ти, я не вмешиваюсь. Я лишь помогаю вселенной воплощаться в точности так, как было задумано.

— Как мой сынок? Он счастлив в другой жизни?

Ведьма взяла ладонь Оань в свои и легонько похлопала.

— Он ждет тебя, когда ты будешь готова. Но еще не время. Оно придет нескоро. Ты поймешь, что пора, когда небо станет красным и ты услышишь, как приближается твоя третья внучка, ждет, чтобы ты освободила ей место. Она вырастет и родит еще одну девочку. Та тоже вырастет и родит трех дочерей, а они — еще трех. Ты встретишься с сыном после смерти. Не тревожься.

Оань расплакалась, вспомнив первого сына, который так и не родился.

— Но как же я попаду на алтарь предков, ко? Только сыновья могут приглашать духов домой. Тут же одни дочери!

— Тебе придется долго ждать, — с сожалением ответила ведьма. — Все твои дочери и их дочери окажутся разбросаны за пределами этой страны и той, где они поселятся потом. Вырастет несколько поколений, но однажды все снова образуется. Когда каждая из них найдет обратный путь, тогда и ты сможешь вернуться домой. Но тебе придется набраться терпения и наблюдать за ними свысока. Это и есть настоящее проклятье.

— Кам он а, — поблагодарила ее Оань и улыбнулась сквозь слезы. Робея, она забрала кулон и повесила на шею, потом снова горячо поблагодарила колдунью и поклонилась ей. — Как тебя зовут, ко?

Ведьма улыбнулась. Такой странной улыбки Оань не видела никогда в жизни.

— Линь Хюа. Но ты зови меня тетушка Хюа.

Хюен Лам знала: этот день однажды наступит. Она сделала все, что было в ее силах, только бы удержать дочерей возле себя. Цеплялась за них мертвой хваткой с тех пор, как врачи перерезали пуповину. Но пришел день, когда она вынуждена была признать: пора отпустить их.

— Знаешь, Хюен, тебе стоило сделать это гораздо раньше, — сказала Маи, пока они паковали одежду в коробки и готовились к переезду Кристин в Лос-Анджелес, а Элейн — к доктору Хаку.

— Ну и стали бы они такие же избалованные, как твои. Твоих-то раскидало по белу свету, они тебе даже не позвонили ни разу за несколько лет! — огрызнулась Хюен, медленно раскладывая вещи. На сердце у нее было тяжело.

— Твоя жизнь не должна вращаться только вокруг дочерей. — Маи села на краешек кровати и похлопала сестру по руке. — Поживи для себя. Ты не думала заняться медитацией?

Хюен фыркнула:

— Только не надо делать вид, что ты теперь вся такая мудрая. Сама же десять лет ходила к одной и той же гадалке, тряслась над своими дочерями, пыталась предопределить каждый их следующий шаг.

— И посмотри, какие они стали! У них и деньги, и признание, и здоровые отношения! — Маи отмахнулась от сестры. — Ради всего святого, одна из них дерматолог у самого Джона Чо!

— Чой ой! — Минь Фам зашла в комнату и жестом указала на Маи. — У нее амнезия! Напрочь забыла все, что было в прошлом году. Думает, она сама мудрость, потому что влюбилась, растит внучку и помирилась с дочерями.

— Внуки меняют жизнь, знаешь ли, — хмыкнула Маи. — Сейчас я более расслабленная. Могу веселиться и радоваться жизни как бабушка, а не как мать.

У Хюен Лам задрожали руки, она как попало бросила блузку в коробку, не сложив, и отвернулась, чтобы спрятать слезы от сестер. Сестры вскочили и кинулись к ней — она редко плакала.

— Что такое? — спросила Минь Фам. — Чой ой! Кристин ведь не в Индию едет, а в Лос-Анджелес, отсюда всего час езды. Вызовешь «Убер» — молодежь сейчас так делает. Потратишься, конечно, зато доедешь с комфортом.

— Пятая магистраль ужасно загруженная на всем северном направлении, — заметила Маи. — Повезло, что Ань просто обожает водить. Мне можно преспокойненько ехать на пассажирском.

Минь Фам закатила глаза:

— Да-да, у тебя замечательный муж, мы в курсе.

Хюен Лам не удержалась. Она дала волю слезам.

— Ну-ну, — вкрадчиво сказала Минь Фам, поглаживая Хюен по спине. — Все хорошо! Дома станет тихо, никто не будет мешать — наслаждайся! И потом, кто знает — может, доктор Хак сделает Элейн предложение в этом году? Тогда и ты скоро станешь бабушкой!

Хюен Лам ревела и ревела. Минь и Маи озабоченно глядели друг на друга и не знали, как успокоить ее — сестра всегда была непробиваемой и никогда не просила о помощи. Она ведь младшая: остра на язык, идет напролом, как танк.

— Что такое, Хюен? — ласково спросила Маи.

Хюен Лам икнула и наконец взяла себя в руки.

— Кристин больше не будет работать у меня бесплатно, — выдавила из себя она. — Мне придется кого-нибудь нанять и платить налоги!

Минь и Маи сочувственно закивали и зацокали — сестре теперь будет несладко. Налоговое управление даже хуже, чем миграционная служба и Агентство транспортной безопасности вместе взятые. Они хлопали Хюен по спине, старались утешить сестру и заставить ее увидеть в этом что-то хорошее.

— Глупая девчонка, — буркнула Хюен Лам, взяв свитер Кристин, на котором были вышиты слова sugar baby, и погладила его рукой. — Никогда меня не слушалась. Упертая.

— Вся в мать, — ответила Минь.

— Я знаю, кто поможет нам решить вопрос с налогами, — уверенно ответила Маи.

Хюен и Минь поглядели на старшую сестру, их передернуло.

— Едва ли кто-то из нас обратится к твоим контактам.

— Лучше воспользуемся своими связями.

Все в Маленьком Сайгоне знали, что женщины клана Зыонг экспрессивные, эмоциональные, громогласные, в них всегда кто-нибудь влюблен или еще чего. Однако об их драме в городе будут говорить не один десяток лет. Соседям даже показалось, что они вернулись во Вьетнам, где все вечно суют носы в дела друг друга, а слухам можно доверять больше, чем газетам.

Маи Зыонг вошла в кофейню в новых туфлях на крохотном каблучке с поддельной сумкой «Луи Вюиттон» в руке. В другой она держала руку мужа, Аня Лэ. Они были женаты год. Прошел год после смерти ее матери и год с рождения внучки. Одна свадьба, одни похороны и одна беременность. Из сумки выглядывал краешек упаковки дезинфицирующих салфеток, она достала одну и начала протирать столы в кофейне Элейн, где сейчас шел ремонт. Это была не та самая кофейня, а другая, с кофе по-вьетнамски. Маи с отвращением поглядела на тусклый свет, на металлический шест прямо посередине зала — как он вообще оказался в кофейне? — и на отходящие от стен обои прямиком из семидесятых. Маи Зыонг не была дурой, она знала, зачем нужен этот шест. Она видела фотографии и фильмы про такое.

— Странноватое место для первого дня рождения малышки. — Она поморщилась, уловив слабый запах латекса и плесени на потолке, который покрасили, чтобы ее спрятать. Она шлепнула Аня по руке, чтобы не опирался на стол. — Ничего не трогай. Тут, поди, сперма везде. Еще рак подхватишь.

Ань пожал плечами:

— Не накручивай. Смотри, зато тут рады старикам.

— Ты о чем?

Муж указал на шест:

— Идешь себе, устал — вот, можешь опереться. — Маи Зыонг открыла было рот, чтобы поправить мужа, но тут же медленно его закрыла. Не надо делать из него завсегдатая злачных мест Маленького Сайгона навроде деда Ман Тю и его дружков.

Кстати, о дедах. Позади них кто-то закашлялся, она обернулась — дед Ман Тю поперхнулся чаем в углу.

— Да, тут точно везде сперма, — буркнула себе под нос Маи, и ее передернуло. Мимо деда Ман Тю прошла Жаклин Хо, и он закашлялся еще сильнее, стал умолять ее обнять его, избавить от застрявшего в горле шарика тапиоки. Она лишь закатила глаза и оставила его одного, чуть слышно пожелав ему скорейшей смерти.

— Чой ой, не придирайся. — Хюен Лам зашла в зал и начала расставлять тарелки с едой. — Тебе повезло, что это кофейня Элейн и она согласилась устроить праздник для твоей внучки. Бесплатно!

— Да-да, моей внучке очень повезло, — прошептала Маи Зыонг, глядя как бариста в облегающих платьях, из декольте которых вот-вот вывалятся их груди, разносят гостям бабл-ти в мини-стаканчиках. Стоит им наклониться пониже, и покажутся сестрички жемчужных шариков тапиоки. — Ну точно «Хутерс» по-вьетнамски.

— Это специально, тетя, — ответила Элейн, обняла Маи и развернула ее в центр зала. — Я подумываю о франшизе. Что скажешь? Станешь моим инвестором? Войдешь в долю?

Маи Зыонг вскинула брови. Она не из тех, кто откажется от делового предложения. Мадам она, конечно, не будет — непорядочное это занятие. И как Хюен только удается вот так, день и ночь, работать безо всяких принципов? Что ее ждет в следующей жизни? Беспощадное кармическое возмездие! Зато Маи вполне может стать сторонним инвестором, молчаливым помощником, а не сутенершей. Это ей по нраву.

— Позвони мне в понедельник, — шепнула она племяннице, взяла стаканчик чая у проходящей мимо официантки и присоединилась к сестрам в уголке.

— Поздравляю тебя, Маи. — Ким подвинулась. — Я слышала, Энди и Тхюи поженились. — Все поглядели в другой угол, где Тхюи и Энди танцевали, обнявшись и глядя друг на друга влюбленными глазами.

— Рано радоваться. Теперь я связана законом с бедным зятем, — простонала Маи. — У него вся семья нищая. Горстка благотворителей, которые работают сплошь в НКО.

Четыре сестры поцокали языками, сочувствуя Маи, — ведь ей достался бедный зять, и все забыли, как год назад она сама приняла Энди с распростертыми объятиями.

Год выдался насыщенный.

Они решили насладиться моментом. Все уселись поудобнее и окинули взглядом кофейню. Они и представить себе не могли, что такое возможно. Семейные трещины заделаны, они снова вместе. Сами того не осознавая, четыре сестры — Ким, Маи, Минь и Хюен — теребили свои нефритовые украшения, пальцами ощущая прохладу камня. Все задумались о матери, а потом и об Оань Зыонг, навлекшей на них родовое проклятье. Они были благодарны этому проклятью, хотя ни одна не призналась бы в этом. Все-таки иметь вьетнамских дочерей, оказывается, спасение.

Присцилла качала Чарли, усадив ее себе на бедро. Тхао смеялась с каким-то таинственным незнакомцем, с которым пришла на день рождения. Энди обнимал Тхюи со спины. Элейн решила покрасоваться перед доктором Хаком на шесте: обвила его ногами и приготовилась сделать полный оборот. Рози и Кристин, как всегда, скучали в углу. Джойс и Лиам болтали с Лили и ее парнем Джеймсом, он был инженер-строитель, они познакомились в путешествии. Все эти женщины вьетнамской диаспоры Маленького Сайгона, конечно, шли каждая своим путем в последние десять лет, но они все-таки сумели найти путь домой.

Вскоре подали торт, все запели «С днем рождения, Чарли», глаза малышки заблестели, она попыталась задуть единственную свечку, а все захлопали ей. Загалдели, мол, какая она умненькая, тетушки стали выкрикивать названия институтов, куда она будет поступать, и специальностей, на которые будет учиться. Присцилла пожурила их и сказала, что Чарли будет заниматься тем, чем сама захочет. Все закатили глаза и назвали ее «американской мамашей». Женщины опять заспорили…

Малютка Чарли перепачканной тортом ручкой схватилась за прабабушкину подвеску-Будду у себя на шее. На девочке кулон смотрелся комично огромным.

Ли Минь Зыонг написала четвертое и последнее письмо своей правнучке и подарила ей нефритового Будду, семейную реликвию. Потому что Ли Минь Зыонг ходила к нормальной гадалке, которая нагадала пол ребенка правильно.

Малютка Чарли теребила кулон. Маи увидела в этом знак. Да, она всего лишь вьетнамская дочь, и все же она тихонько помолилась — попросила дух матери снизойти и отпраздновать с ними. Пусть все поверья и суеверья твердят, что только сыновья вправе приглашать духи предков, думала Маи, но сегодня Вселенная может сделать исключение. В кофейне собралось столько матерей, дочерей и сестер, что их энергии хватит, чтобы сломать старый порядок.

Маи готова была поклясться, что стоило ей помолиться, как ее нефритовый браслет на секунду стал горячим. Она схватилась за него снова — может, показалось? И тут она поняла: все взаправду. Все, что она видит перед собой.