Лиза Ангер

Потайная комната

«Как вынырнуть на поверхность за глотком воздуха? Как снова начать дышать?» — я едва осознаю эти мысли, пока раскладываю бумаги на полу в кабинете отца. В комнате душно; я подняла целую тучу пыли, из-за чего теперь постоянно сильно чихаю. Свинцовое небо за окном предвещает снег.

С момента смерти отца, произошедшей всего сутки назад, я перебираю слои его жизни: выцветшие фотографии и некогда важные документы; его награды и свидетельства о праве собственности на купленные и проданные объекты; финансовые отчёты с такими огромными суммами, что они кажутся нереальными; едва разборчивые рукописные записки; стопки блокнотов с преимущественно пустыми страницами; список цитат, тронувших его, на одном помятом листке бумаги…

В этих пластах я ищу своего папу, любую его частичку, но даже после смерти он кажется мне таким же ускользающим, как и при жизни. Я поднимаю ещё один клочок бумаги, найденный в глубине ящика стола. На нём странным, неровным почерком отца нацарапано одно слово: «сейф».

Я понятия не имею, что это значит. Разглаживаю бумагу и кладу её в стопку таких же загадочных записок, которые, скорее всего, отправятся в мусорное ведро. Но не сейчас. Я всё ещё надеюсь, что какой-то смысл в них есть. По роду своей работы я пришла к пониманию, что иногда самая незначительная вещь может значить куда больше, чем кажется на первый взгляд. А иногда — наоборот.

Наконец, когда солнце опускается низко за деревья, я останавливаюсь. Делаю вдох, вырываясь из рутины. У меня затекли ноги, а гул в голове и резь в желудке напоминают, что я не ела с самого утра — с того момента, как, проснувшись на диване, так и не сумев заставить себя спать в кровати отца (хотя в ней уже никто никогда не будет спать), съела лишь ломтик тоста. Я встаю, потягиваюсь и смотрю, как закат окрашивает небо в дерзкий розовый цвет. Затем покидаю кабинет на мансарде, спускаюсь по покрытой ковром лестнице и иду через гостиную на кухню.

Пару месяцев назад отец не дозвонился мне и оставил голосовое сообщение.

«Привет, — проговорил он. — Это твой старик. Перезвони мне. Ладно. Береги себя».

Щелчок.

Я, как обычно, проигнорировала послание. Хотя теперь признаю: его голос звучал как-то по-другому, с непривычной мягкостью. Но тогда я была занята другими делами: собирала Амелию к переезду в общежитие, бегала по делам клиентов, возила кота к ветеринару, — и необычный тон отца не показался мне достаточно важным, чтобы перезвонить.

Моя отчуждённость от отца была банальной и ничем не примечательной. Он был фигурой-силуэтом в моём детстве, человеком, которого характеризовали частые отсутствия и горькая обида моей матери на эти отсутствия. Он был жёстким — в прямом смысле жёстким: одни кости и мышцы. Там не было мягкого места, куда можно было бы прислониться, никаких объятий и нежностей.

Последний раз, когда я виделась с отцом — за коротким, неловким ужином в его любимом старом пабе неподалёку отсюда, — он пожал мне руку, когда мы расставались на улице. Это было быстрое, деловое прощание, и я не возражала. В тот момент любую попытку проявления чувств было бы трудно принять или ответить на неё взаимностью.

Изредка отец присылал мне довольно крупные чеки. «На твоё новое жильё», — мог нацарапать он на листке, вырванном из блокнота с логотипом отеля. Или: «На школу для ребёнка». (Моя дочь Амелия, сейчас уже первокурсница Нью-Йоркского университета, не узнала моего отца, своего деда, на фотографии, которую недавно нашла в старом альбоме.)

Я без проблем принимала присылаемые им деньги, зная, что это всё, что он мог дать мне. Таким образом отец выражал какие-то чувства, которые он, возможно, испытывал к нам. Я принимала деньги с благодарностью, подтверждала получение телефонным звонком, на который он мог и не ответить, или рукописной запиской, которую он мог и не прочитать.

Я не злюсь на своего отца. Возможно, когда-то злилась, но это было давно, и я прошла много сеансов терапии. Построила свою жизнь, создала собственную семью, нашла свой путь. Но я солгу, если скажу, что не ощущала пустоты в том месте, где должна была быть папина любовь. Теперь оно никогда не будет заполнено.

Когда я наконец перезвонила отцу, трубку взял кто-то другой. Незнакомая женщина не сочла нужным представиться. Её речь выдавала едва заметный акцент, похожий на восточноевропейский, но я могла ошибаться. Я до сих пор не уверена, кем она была — медсестрой, помощницей, любовницей? Она сказала, что мой отец в больнице и, если я хочу с ним попрощаться, мне нужно приехать поскорее.

— Что случилось? — спросила я, поначалу скорее из любопытства, чем из-за тревоги. Насколько мне было известно и сколько я себя помню, отец никогда не болел. Даже обычной простудой. — Что с ним?

Повисла странная тишина. Затем женщина ответила:

— Неясно. Кто-то нашёл его без сознания, вызвал скорую. Врачи говорят, что у него серьёзная полиорганная недостаточность¹. Он не выживет.

В том, как она преподнесла эту информацию, было что-то странное. Слова звучали расплывчато, непрофессионально. Кроме того, в её голосе чувствовалась некая холодность и что-то ещё.

— Кто вы? — спросила я, и мои слова эхом отдались в ушах — резкие, испуганные.

Женщина повесила трубку. Я перезвонила.

Вместо ответа — только записанный голос моего отца: «Оставьте сообщение».

В тот же день я собрала сумку и села в машину.

В данный момент у меня есть непривычная свобода.

Этой осенью Амелия поступила в Нью-Йоркский университет на факультет киноискусства. Судя по её ленте в Instagram, постоянным сообщениям, фотографиям и звонкам по FaceTime, она сейчас наслаждается своей студенческой жизнью.

Мой муж Рик — известный фотограф-натуралист, и сейчас он находится в Азии, выслеживает какую-то редкую птицу. Честно говоря, наш брак уже не такой, как раньше. Но он всё ещё жив, если можно так сказать. Длинные телефонные разговоры, когда Рик в отъезде, заменяют время, когда мы делим одно пространство: ужинаем вне дома с друзьями; устраиваем посиделки с нашими креативными приятелями-интеллектуалами — художниками, писателями, фотографами; ходим в театр и на выставки; занимаемся сексом…

Наш совместный лофт в СоХо, купленный в те времена, когда мы ещё могли позволить себе такую роскошь, — это воплощение общей мечты, и никто из нас не вынес бы его потери. Это место, которое наша дочь считает своим домом.

Мы с Риком по-прежнему любим друг друга. Просто между нами произошло некое отдаление, словно наш брак — это лодка, которую ни один из нас не догадался пришвартовать.

Моя работа частным детективом — в основном для страховых компаний и корпораций, а также для немногочисленных частных клиентов — продвигается медленно.

Так что мне ничего не оставалось, кроме как позаботиться о том, чтобы соседка могла покормить нашу старенькую кошку Алиби. Я бы и подумать не посмела просить об этом Амелию, хотя её общежитие находится всего в нескольких кварталах от дома. Она настолько увлечена своей новой жизнью, что её как будто нет на этой планете. И так и должно быть.

К тому моменту, как я добралась до отца, он уже находился не здесь: ещё не умер, но пребывал в каком-то странном пограничном состоянии, измученный болезнью, бормочущий слова, которые никто не мог разобрать. Он казался восковым и хрупким — совсем не таким, каким я его помнила: неусидчивым и неутомимым. Предсмертная неподвижность словно завесой отделила его от меня и от реальности.

Медсестра хосписа вручила мне книгу о стадиях умирания. Я читала её, сидя у постели отца.

Хоспис — место, где вам позволяют остаться и заботятся о вас. Там я не чувствовала осуждения за то, что я — отсутствующая дочь отсутствующего отца. Было что-то святое в тех душах, стоявших на пороге вечности и ухаживающих за умирающими. Они повидали многое.

Я осталась. Позвонила Рику и Амелии, сообщила им новости.

— Нам приехать?

— Нет. Всё в порядке.

Оба засомневались в искренности моего ответа:

— Мам, я могу приехать.

— Рэй, позволь мне вернуться.

— Нет. Всё в порядке, — снова ответила я.

Где-то в глубине души я интуитивно чувствовала: отец не хотел бы, чтобы чужие люди находились здесь в такой сокровенный момент его ухода. При жизни они едва были знакомы. Как я могла допустить, чтобы он остался в их памяти только таким? Думаю, моё присутствие здесь было правильным. Наверное, отцу бы это даже понравилось. Хотя, конечно, он никогда бы меня ни о чём таком не попросил.

Медсестра раздвинула диван, и я осталась на ночь. Конечно, я не спала. Луна была полной, и её свет заливал комнату, окутывая отца жутким серебристым сиянием. Когда он стонал — а стонал он довольно часто, — я повторяла: «Папа, я здесь».

Я гадала, скажет ли отец мне какие-то слова, которые я смогу унести с собой. В лунном свете я говорила с ним, хотя казалось, что он где-то далеко, не здесь — ещё не умер, но уже в каком-то пограничном состоянии. Я призналась ему, что хотела бы, чтобы мы были ближе. Что мне стоило перезвонить ему тогда. Что, как бы то ни было, всё в порядке — между нами всё хорошо. Наши отношения были такими, какими были, и не должны были быть какими-то другими. К утру слова закончились у нас обоих.

Причиной смерти отца указали застойную сердечную недостаточность. Я заметила лёгкий синеватый оттенок на его губах. Ему было семьдесят пять, и, насколько мне было известно, у него не было проблем с сердцем, да и вообще каких-либо проблем со здоровьем. Признаюсь, у меня возникло смутное подозрение. Что-то казалось неправильным, неестественным. Как у следователя, у меня глаз намётан на такие вещи.

Я попросила врача, которая пришла зафиксировать время смерти, дать мне больше информации.

— Хм, — задумалась она, просмотрев карту. — Симптомы соответствуют отравлению. Я должна сообщить об этом. Судмедэксперт назначит вскрытие.

— Отравление? — бессмысленно переспросила я.

— Это мог быть несчастный случай, — предположила врач. — Он что-то съел, случайно подвергся воздействию чего-то…

У меня в голове всё перемешалось. Мой отец умер. Он был… отравлен? Может, случайно. А может, и нет? Обычно мой мозг следователя включился бы на полную мощность, но в тот миг я вдруг ощутила себя маленькой девочкой, которая только что потеряла папу. Глубокая, беспомощная печаль оказалась единственным, что я могла себе позволить.

Пока я сидела, переживая утрату и пытаясь осознать эту странную информацию, медсестра положила руку мне на плечо и протянула листок бумаги с перечнем шагов, которые нужно предпринять дальше.

Я выбрала наугад распорядителя похорон. Несколько часов спустя двое мужчин пришли забрать тело отца. Это был уже не он, а лишь его оболочка. И всё же я плакала по отцу: уродливо, глупо, безудержно, с той страстью, которой я не испытывала к нему при его жизни. Я оплакивала конец чего-то — жизни, надежды, других возможностей.

Этот бизнес, связанный со смертью, работает как часы — очень эффективно. Они знают, что делать с телом, скажу я вам. Однако бумажная волокита просто ошеломляет. Но эти люди, привыкшие успокаивать шокированных родственников и помогать им пройти все этапы, относятся к делу с наработанным терпением.

Я быстро вникала в тему. Выучила терминологию, порядок действий, узнала, что нужно заполнить и как это оформить, а затем отправить по электронной почте или через FedEx². Заказала копии свидетельства о смерти (мне сказали подождать: судмедэксперт должен был утвердить причину смерти).

Именно тогда я вспомнила о женщине, которая ответила на телефон моего отца.

— Был ли с ним кто-то ещё? — спросила я медсестру хосписа Пэтти, румяную и полнотелую, с ямочками на щеках и очаровательной копной вьющихся тёмных волос.

— Была, да, — ответила она. — Рыжеволосая. Молодая. — Она сообщила это как сплетню, потому что, по сути, так оно и было.

— О?

— Она представилась подругой. Пробыла здесь недолго.

— Хм… — Я не припоминала, чтобы у моего отца были настоящие друзья. И уж точно не девушка. Он был по большей части одиночкой. Это было его кредо: «Ад — это другие люди», и всё такое. — Где телефон моего папы?

Мы с Пэтти перебрали сумку, в которой лежали те немногие вещи, с которыми он поступил: его одежда, кошелёк, ключи, те самые часы, которые он носил каждый день всю мою жизнь.

— Странно, — произнесла медсестра, когда стало ясно, что телефона нигде нет. — Я не могу его найти. Вы уверены, что у него был телефон? Я не помню, чтобы он звонил кому-то.

Ещё одно смутное подозрение.

— Я уверена, что он найдётся.

Мои мысли путались: «Кто эта рыжеволосая? Где телефон моего отца? Что вообще здесь происходит?»

Но в палате хосписа ответов не было, и стены будто начали смыкаться вокруг меня. В конце концов я забрала папины вещи и вернулась в его дом — в место, где я выросла, но не была несколько лет, точнее десятилетий.

Оказавшись дома, я позвонила маме.

— Мне жаль, дорогая, — проговорила она таким тоном, будто я рассказала ей о каком-то слегка разочаровывающем повороте событий. — Как ты?

Мама давно бросила папу. Переехала в Калифорнию со своим новым бойфрендом, который вскоре стал её мужем. Она отстранилась от моего отца, как и я. Ведь можно долго пытаться, но не бесконечно, верно?

— Когда ты разговаривала с ним в последний раз? — спросила я.

— О, — вздохнула мама. — Много лет назад. Кажется, сразу после рождения Амелии. Я позвонила ему, чтобы высказать надежду, что он будет лучшим дедушкой, чем был отцом.

— Правда?

— Разговор был не из приятных.

— Да, — согласилась я. — Иначе и быть не могло.

— Этот человек был как запертая шкатулка, — продолжила она после нескольких секунд молчания, во время которых я слышала, как на заднем фоне звучат телевизионные новости. — Я годами пыталась открыть крышку.

Возможно, там ничего и не было. Может, если бы ей это удалось, мама бы обнаружила там лишь тишину. Она не спросила, как умер мой отец, а я не стала упоминать возможное отравление, рыжеволосую женщину или пропавший телефон — всё это крутилось у меня в голове вместе с другими известными фактами о нём. Я не была уверена, что со всем этим делать.

— Мне жаль, милая, — добавила мама уже с большим сочувствием в голосе. — Я знаю, это тяжело.

Когда мы закончили разговор, меня поглотило жуткое чувство одиночества.

Папин дом (теперь фактически мой, как и всё остальное) — часть большого наследства, согласно завещанию, которое я нашла в запертом шкафу для документов, а ключ — в ящике стола. Дом стоит уединённо, на нескольких акрах земли в горах Адирондак. Мои воспоминания о жизни в этом месте одновременно и яркие, и далёкие: как родители ссорились из-за какой-то непонятной мне ерунды; как автобус забирал меня в конце длинной подъездной аллеи и отвозил в школу; как мы с друзьями смотрели MTV и курили травку в подвале…

У меня было обычное, достойное детство, но недовольство родителей друг другом — как чёрный носок в белой стирке — всё окрашивало в серый цвет.

Они жили вместе, пока я не поступила в колледж. Как только я переехала в общежитие, мама ушла от отца. Судя по всему, у неё уже много лет был роман на стороне. Моё детство закончилось, и мне ничего не оставалось, кроме как смотреть в будущее. У меня появился богатый отчим, которого я прозвала Ричи — довольно приятный мужчина, совсем не похожий на моего папу, — и новый дом с комнатой для меня в Калифорнии. После этого я лишь изредка наведывалась в отцовский дом, и эти визиты зачастую выходили неловкими.

Сейчас, пока я делаю себе бутерброд с арахисовым маслом, за окном кухни шелестят и качаются от сильного ветра высокие деревья. Небо по-прежнему угрюмо-серое, но снег так и не пошёл. Это место — одновременно и родное, и чуждое. Здесь я в другом обличье провела свои юные годы.

В гостиной стоят старинные напольные часы, и их тиканье (неумолимое) и бой (пугающий, несмотря на свою предсказуемость) — единственные звуки в этом доме.

Пока я ем, я вдруг ловлю себя на том, что с недоумением смотрю на часы. Я помню, что их нужно заводить, чтобы они работали, а мой отец умирал в хосписе. Значит, кто-то приходил сюда, чтобы завести их?

Этот вопрос пробуждает моё любопытство.

Рыжеволосая? Его знакомая?

И это заставляет меня задуматься о пропавшем телефоне отца.

Я достаю его ноутбук из чёрного кожаного чехла и включаю.

Методом проб и ошибок я выяснила, что папин пароль почти во всех учётных записях — моё имя и дата моего рождения или какая-то их комбинация с цифрами и «специальными символами», что, на мой взгляд, в каком-то смысле трогательно. Работая следователем, я обнаружила, что большинство людей, даже такие, как мой отец, которые должны были знать лучше, используют что-то знакомое и лёгкое для запоминания. Как только вы разгадаете один из их паролей, то, скорее всего, сможете разгадать и большинство остальных. Поэтому после одной неверной попытки я ввожу комбинацию, которую он часто использует, где буква «э» в моём имени заменена на цифру «3», а в конце добавлены символы: «!», «@», «#». Компьютер оживает.

В доме нет ни одной нашей фотографии, поэтому я с удивлением смотрю на фон рабочего стола. Там я с совсем маленькой Амелией на руках — снимок, который я когда-то отправляла отцу (скорее всего, в тот период, когда ещё пыталась наладить наши отношения). Я застываю на мгновение, поражаясь тому, какой крошечной была дочь и как молодо выгляжу я. Считал ли он нас до сих пор такими? Когда мы перестаём пытаться? Когда отказываемся друг от друга?

Отбросив сентиментальность, я кликаю на приложение «Локатор» и выбираю «Устройства». А вот и мигающая синяя точка, обозначающая телефон отца, который находится в нескольких милях отсюда.

Я кликаю на местоположение, оно появляется на карте. Увеличиваю масштаб дорог и узнаю район, в котором проводила свою безрассудную юность.

Вдали от центра города расположены обширные участки частной собственности, некоторые из которых принадлежат семьям на протяжении многих поколений. Там вы найдёте трейлеры или заброшенные старые постройки, такие как амбары и фермерские дома. Когда я была подростком, этот район, эти участки, были местом, куда мы ходили тусоваться или покупать травку.

Позже я узнала от отца, что там появилось множество подпольных лабораторий по производству метамфетамина. Очевидно, в нашем городе, как и во многих маленьких сельских общинах, была серьёзная проблема с наркотиками.

Я смотрю на мигающую синюю точку, обозначающую папин телефон. Ввожу адрес из карт в Google Earth³, но, насколько я вижу, рядом с тем местом, где находится телефон, нет никаких построек. Там только лес.

Набираю папин номер и представляю, как его телефон звонит где-то на лесной подстилке, а затем испытываю лёгкий шок и грусть от звука его голоса: «Оставьте сообщение».

Вешаю трубку и снова некрасиво плачу за кухонным столом. Ветряные колокольчики на крыльце, до этого молчавшие, теперь звенят как сумасшедшие. Я успокаиваюсь и доедаю бутерброд, глядя на пульсирующую синюю точку.

Думай.

Учитывая мою профессию, я кое-что знаю о сотовых телефонах и о том, как их можно отследить. Во-первых, чтобы подавать сигнал, телефон должен быть заряжен. Что он делает там, в лесу? Почему он до сих пор заряжен? Как он туда попал? Мой отец… Всё окутано тайной, даже после его смерти.

Признаюсь, меня охватывает вспышка гнева.

Думаю, если бы я знала, что умираю, что смерть — это растущая точка на горизонте, я бы написала Амелии письмо. Я бы сказала ей всё, что уже говорила, и, может быть, кое-что, чего не говорила, чтобы у неё было что-то материальное, что она могла бы хранить: мои слова любви и обожания, уважения и восхищения, мой почерк на бумаге. Но от моего отца ничего такого нет. Лишь ещё больше тишины. Ещё больше вопросов.

Доев бутерброд, я некоторое время роюсь в каждом ящике, ища что-нибудь подобное. Всё, что я нахожу, — это стикеры со случайными именами, числами, словами: «гаечный ключ», «переработка», «круассаны».

Тогда я оглядываюсь в поисках каких-нибудь следов рыжеволосой женщины: дополнительную зубную щётку, возможно, кружевное бельё в ящике рядом с его старомодными носками, помаду рядом с бритвой. Но никаких следов нет.

Я снова звоню на папин телефон — никто не отвечает.

Затем я роюсь в кухонных шкафчиках в поисках чего-нибудь ядовитого. Чего именно? Не знаю. Но в шкафах почти ничего нет, только средство для мытья посуды (под раковиной), несколько губок, чистящий спрей, несколько разномастных тарелок, кофейные кружки. В холодильнике стоят контейнеры с едой на вынос, от которых исходит неприятный запах. Китайская кухня. Несколько перезрелых яблок.

Яд?

Случайность?

Самоубийство?

Убийство?

Ни одна из версий не вписывается в общую картину. Так что я возвращаюсь к своей задаче — разобрать беспорядок в папином кабинете, найти то, что заставит всё остальное обрести смысл: «возможно» яд, «таинственную» рыжеволосую женщину, почти пропавший, но находящийся в необъяснимом месте телефон.

Честно говоря, это уже слишком. Я на грани истощения.

Заказываю пиццу и устраиваюсь поудобнее, чтобы посмотреть повтор «Закона и порядка» и отключить свою лобную долю. Амелия звонит мне по видеосвязи как раз в тот момент, когда тощий старшеклассник приносит мою пиццу. Удерживая телефон и пиццу, я изловчаюсь и вручаю парню щедрые чаевые.

В ответ он широко улыбается, с энтузиазмом восклицает:

— Спасибо, мэм! — и бежит к своей машине, которую оставил заведённой.

«Мэм», — усмехаюсь я про себя.

— Мам, — укоризненно произносит Амелия, — ты же знаешь, что тебе нельзя молочные продукты. И глютен.

В какой-то момент моя дочь взяла на себя роль матери, а я превратилась в своего рода подростка, который время от времени ведёт себя безответственно, особенно в вопросах здоровья.

— Мне не нравится, что ты там совсем одна, — продолжает она, когда я в знак согласия мычу что-то нечленораздельное. Пицца, сочная и тягучая, пахнет божественно. — То есть, я смотрю на тебя в LifeWatch⁴, а ты там одна прямо посреди леса.

— Всё в порядке, — заверяю я, хотя сама себе не верю. — Я здесь выросла.

Амелия — дитя Нью-Йорка. Центральный парк — это максимум природы, который она может вынести. По её мнению, дома в лесу — для фильмов ужасов, в которых людей убивают бензопилой.

Дочь замолкает на мгновение. Я наблюдаю, как она ставит телефон и красит губы перед зеркалом в ванной. Амелия — настоящая красавица, с тонкими чертами лица, унаследованными от отца, и моей смуглой кожей.

— Странно, что я его почти не помню? — спрашивает она, подводя глаза чёрным карандашом, и снова смотрит в камеру.

Это забавно: Амелия всё ещё мой малыш, мой ребёнок, хотя для всех остальных она сногсшибательная молодая женщина, собирающаяся куда-то вечером.

Иногда я смотрю на её фигуру — осиную талию, пышную грудь и округлые бёдра — и жалею, что не могу одеть её в монашеское одеяние. Никто, кроме нас с её отцом, не должен любоваться красотой нашей дочери.

— Нет, — отвечаю я. — Это не странно. Его просто не было рядом.

— Почему его не было? — Она опять крутится перед зеркалом. Ей не будет холодно в этом чёрном укороченном топе?

Я заталкиваю в рот кусок пиццы, не в силах больше сопротивляться аромату:

— Некоторые люди просто не могут быть рядом, понимаешь?

Поколение Z очень хорошо разбирается в психологии. Амелия понимающе кивает:

— Может, он хотел быть ближе к нам, но, типа, у него была травма или что-то в этом роде.

Если бы у моего отца была травма, сомневаюсь, что он рассказал бы мне или кому-либо ещё. Его поколение не признавало «травмы», не занималось терапией и даже не признавало своих чувств. Или, может, только он был таким — человеком с секретами.

— Да, — вздыхаю я, — возможно.

Я снова думаю о том, что его могли отравить. Естественно, я ничего не говорю Амелии.

— Как он умер? — интересуется она. Это так удивительно, когда твой ребёнок будто читает твои мысли.

— Застойная сердечная недостаточность, — отвечаю я, ссылаясь на свидетельство о смерти.

— О… Ого, — растерянно произносит Амелия. Так она отвечает, когда не знает, что сказать. — Мам, ты в порядке?

— Да, со мной всё в порядке, — отвечаю я и вдруг слышу: звонит телефон.

Откуда это?

Звонит не мобильный — это старомодный звон стационарного телефона.

— Кажется, я собираюсь порвать с Зандером.

Как же я люблю эту юношескую наивность.

Звонки прекращаются.

— Да?

Амелия из тех, кто «полюбил и бросил», и это меня в ней восхищает. Она не определяется своими отношениями с каким-либо парнем. Она — цельная личность: красота, ум и смелость. Я, честно говоря, в восторге. Я в её возрасте была сущим кошмаром. Не уверена, что вообще знакома с Зандером. Наверняка, какой-то темнокожий парень с дредами и татуировками. Это её типаж: эмо, альтернативный. Иногда она приводит их домой, иногда нет.

— Он такой прилипчивый, — жалуется она.

— Хм.

Я хожу по дому в поисках телефона, который только что звонил. Но ни в спальне, ни в кабинете, ни в гостевой комнате, ни на мансарде — нигде его нет.

— Мам, ты уверена, что не хочешь, чтобы я приехала? У меня завтра нет занятий. Я могу просто сесть на поезд утром.

Это заманчиво; мне хотелось бы, чтобы она была рядом. Я бы показала ей это место. Но я не из тех матерей, которые ищут поддержки у своих детей. Я просто не такая. В этом и есть одно из преимуществ плохого воспитания: ты учишься полагаться только на себя. Рик всегда говорит, что это один из моих главных недостатков.

«Рэй, тебе не обязательно делать всё в одиночку. Иногда, когда просишь о помощи, окружающие чувствуют себя ближе к тебе».

А ещё: яд.

Что, если я дышу им прямо сейчас?

Логика подсказывает, что мне следует вернуться в город.

Но здесь слишком много вопросов, а я из тех, кому нужны ответы.

— Нет, детка. Живи своей жизнью. Весёлого вечера! Я вернусь в город через пару дней. Мы поужинаем на следующей неделе и всё обсудим.

Она неуверенно кивает:

— Хорошо.

Я слышу голоса хохочущих девушек: «Амелия! Пойдём!»

— Иди, — говорю я ей. — Я люблю тебя. Будь умницей. Береги себя.

— Люблю тебя, мам.

Я кладу трубку, и снова слышу этот звон. Где же он? Звучит удалённо, приглушённо. Но это точно телефон, он звонит где-то в этом доме.

Когда я подхожу к двери в подвал, звонок внезапно прекращается. Я замираю у двери на мгновение, прежде чем повернуть ручку и спуститься по ступенькам.

Чёрт возьми! Это настоящий портал в прошлое.

Стены обшиты тёмными панелями, с таким же диваном в клетку из комиссионки и телевизором на кронштейне. Полка с книгами в мягких обложках, потрёпанными и выцветшими от времени. Тусклый, мерцающий свет с потолка. В углу — накренившаяся стопка журналов «Время», рядом ещё одна — «Экономист».

Здесь же — старый бильярдный стол и барная стойка с бутылками алкоголя, которые родители всегда оставляли на виду, будучи уверенными, что мы их не тронем.

Мы никогда его не пили, предпочитая травку, которую доставал Шифт — местный дилер, чей отец и дяди были наркоторговцами. Он сделал татуировку в виде черепа на руке, когда ему было четырнадцать. Не знаю, почему все звали его Шифтом. Конечно, это было его ненастоящее имя, но, честное слово, я не помню, как его звали на самом деле.

Сейчас Шифт снова всплывает в моей памяти: как он обычно торчал на школьной парковке после последнего звонка — высокий и долговязый, дешёвый одеколон, какой-то хихикающий смех — и как мы считали его крутым, хотя он был далёк от этого.

А потом я вспоминаю, что он жил в том районе, где было много заброшенных домов, со своим отцом и дядями, которые то и дело попадали в тюрьму. В то время они контролировали весь наркотрафик в округе, и все мы, подростки, знали об этом.

Но какое отношение всё это имеет сейчас к моему отцу?

— Папа, — говорю я вслух. — Что ты затевал?

На кофейном столике перед диваном стоит пепельница с несколькими окурками. На самом краю, рядом с окурком, с которого свисает пепел, лежит окурок, который, судя по всему, давно был выкурен, а потом забыт. На фильтре — отпечаток ярко-красной помады. Хм. Рыжеволосая?

Я наклоняюсь, чтобы рассмотреть его. Отпечаток губ — ярко-оранжево-красный, кричащий и липкий. Не бордовый и не винный — красный.

В носу щиплет от запаха плесени, застоявшегося сигаретного дыма и травки.

Здесь телефона нет — по крайней мере, я его не вижу, обходя комнату по периметру. Насколько я помню, его здесь никогда и не было.

Снова раздаётся звонок.

Звук всё ещё приглушённый, но я определённо подбираюсь ближе. Я продолжаю ходить по комнате, заглядывая за мебель, пока не подхожу к двери кладовой. Звонок доносится оттуда.

Но когда я открываю дверь, то вижу, что там нет телефона — только метла и совок, ведро с чистящими средствами да ветхий старый пылесос. Звонок резко обрывается.

Я что, схожу с ума? Может, это горе и усталость берут своё?

Пицца наверху остывает. Меня ждёт сериал «Закон и порядок», чтобы смотреть его до полного забытья. Но я не могу так просто сдаться. Включаю фонарик на телефоне и направляю луч в кладовку.

Там, в глубине, за пылесосом, я вижу дверную ручку с кодовым замком. Фурнитура блестящая, новая. Я стою там, не знаю сколько, в недоумении. Эта дверь всегда была здесь? В доме моего отца была потайная комната?! Или я просто была слишком погружена в свои дела и ничего не замечала? Несомненно, мама съязвила бы по этому поводу, сказав, что дверь спрятана за чистящими средствами, к которым я и прикоснуться не смела.

Звонок раздаётся снова, и я, неуклюже задевая метлу, пробираюсь к двери. У меня получается не с первого раза, но в конце концов четырёхзначный код (мой день рождения) срабатывает. Замок щёлкает, я поворачиваю ручку и захожу внутрь.

Осторожно продвигаясь в темноте, я вспоминаю, как тайком прокрадывалась в спальню отца по ночам. К тому времени они с мамой спали в разных комнатах, а я уже достаточно подросла, чтобы замечать такие вещи. На самом деле я не помню, чтобы они когда-либо спали в одной постели, обменивались поцелуями или добрыми словами. В темноте я кралась по длинному коридору и очень тихо забиралась к папе на кровать. Я ложилась рядом с ним как можно ближе и пыталась подстроиться под его дыхание, чтобы мы дышали одним воздухом одновременно. Я разглядывала все его вещи: очки, книгу, которую он читал, его статуэтку Святого Михаила из мыльного камня (хотя он был убеждённым атеистом).

Я понимала, что не стоит пытаться прижаться к отцу, надеясь, что он обнимет меня. Самое большее, что я когда-либо получала от него, — это подставленная щека для поцелуя, твёрдая рука на плече или быстрое костлявое объятие. Вот и всё, что можно было назвать теплом.

Наверное, я всегда его искала. В те ночи, когда мне снился плохой сон или бушевала гроза, у меня было такое чувство — своего рода связанное одиночество, ощущение, что ты находишься в непосредственной близости к кому-то, до кого ты никогда не сможешь дотянуться, кто всегда останется непостижимым.

Я думаю об этом, пока ищу выключатель и наконец нащупываю его.

Глубоко вздыхаю и пытаюсь осмыслить увиденное: застеклённый шкаф с оружием, сейф, картотечный шкаф и… чёрный телефон на столе в дальнем углу комнаты без окон, который снова начинает звонить.

Когда я только начинала работать частным детективом, я лишь смутно осознавала, что именно мной движет: искала то, что не могла найти. Я пришла в эту профессию случайно после того, как окончила Нью-Йоркский университет со степенью в области английской и американской литературы и мечтала стать писателем.

Уже тогда я понимала, что мой талант (если он у меня вообще был) в лучшем случае посредственный, но была полна решимости закончить начатый роман и попробовать его опубликовать. А тем временем мне нужна была работа. Так что я откликнулась на объявление о вакансии в Village Voice: «Частный детектив ищет помощника на постоянной основе. Жильё предоставляется». Я не могла (и не хотела) возвращаться в дом отца.

Моя мама была счастлива в Калифорнии. И хотя она никогда не говорила, что я не могу жить с ней, мне было совершенно ясно, что она отошла от материнства. Мама неплохо справилась со своей задачей, и теперь просто хотела наслаждаться своей жизнью без детей со своим мужем (я упоминала, что он намного моложе её?), богатеньким Ричи, который всегда был добр ко мне, но никогда не пытался стать кем-то вроде отца.

В общем, я позвонила по объявлению, а на следующее утро тащилась в Ист-Виллидж: преодолевая пять лестничных пролётов, поднималась в квартиру-офис Леонарда Колера, бывшего сотрудника полиции Нью-Йорка, ныне частного детектива. Ленни. Он был неотёсанным, саркастичным алкоголиком, который научил меня всему, что я знаю о работе частного детектива.

— О, — удивился Ленни, распахивая выкрашенную в чёрный цвет дверь и разглядывая меня. — Ты девушка?

— Последний раз, когда смотрела в зеркало, — да…

— По телефону твой голос казался мужским. — Правда? — Ты сказала, что тебя зовут Рой.

— Рэй. Я — Рэй.

— Ха. Ну ладно. Заходи.

Я последовала за ним по короткому узкому коридору, заставленному стопками газет, в комнату, большую часть которой занимали стол, скрипучее кресло и на удивление новый компьютер (Правило Ленни № 1: Когда дело касается профессиональных инструментов, не экономьте). Сквозь занавешенные окна пробивался тусклый свет, а в воздухе преобладали два запаха: алкоголя и дыма. На столе лежал револьвер Смит-Виссон тридцать восьмого калибра.

— Ты же не из тех либералов, которые трясутся при виде оружия, верно? — спросил он, видимо, заметив моё удивлённое выражение лица. — Тогда эта работа не для тебя.

— Э-э, нет, — ответила я, хотя и правда была одним из тех либералов, которые «трясутся» при виде оружия. — Мой отец был фотографом в ФБР.

— Хм. — Как я узнала позже, это был дежурный ответ Ленни. Совершенно ничего не значащий звук, означающий, что он обрабатывает информацию, не выражая мнения. Наверное, за все эти годы такой ответ я слышала чаще всего. Его ничто не удивляло. — Выпьем?

Ленни достал бутылку виски «Джек Дэниелс» из ящика стола и жестом указал мне на стул. Я села, но отказалась от его предложения, даже когда он налил себе щедрую порцию в три пальца (в десять тридцать утра?!).

Проще говоря, там царил полный беспорядок: горы посуды и открытые контейнеры из «Макдональдса», стопки книг, папок, бумаг на всех поверхностях, стаканы с разной степенью наполненности какой-то непонятной жидкостью. Всё это покрывал тонкий слой пыли.

Ленни закурил сигарету и с удивительной ловкостью начал стучать по клавиатуре компьютера:

— Так… Твоё резюме. Только что окончила университет. Английская и американская литература. Опыт работы: официантка, продавец в книжном магазине, редактор школьной газеты. Не против, если я спрошу? Что привело тебя сюда? Ты ещё слишком молода для плана Б.

— Плана Б?

— Да, знаешь, когда понимаешь, что ни одно из твоих грандиозных мечтаний не сбывается, а тебе просто нужно оплачивать грёбаную аренду, приходится соглашаться на любую работу, — пояснил он, испытующе глядя на меня.

У Ленни была длинная грива седеющих волос, большое брюшко и слишком тесная рубашка с символикой «Янкиз», на которой трещали пуговицы; он был широкогрудым, мускулистым и высоким. С кожей, покрытой шрамами от акне, и кривым носом, он не был красавцем, но было в нём что-то притягательно мужественное, что-то умное. В то время он казался мне древним стариком, но ему было всего чуть за пятьдесят. Когда его глаза смотрели на меня, я чувствовала, что он видит меня насквозь.

У меня был готов ответ о том, что мне интересно изучать человеческую природу, что я хочу проводить исследования и так далее. Но это была чушь, и я почему-то знала, что Ленни это поймёт.

— В объявлении говорилось, что предоставляется жильё. Я умная. Я могу всё, могу научиться чему угодно. Что мне действительно нужно — это жильё.

Ленни откинулся на спинку кожаного кресла, заскрипевшего под его внушительным весом. Он посмотрел на меня с полуулыбкой.

— А, — проговорил он, кивая. — Прагматик. С таким я могу работать.

По пути в его «кабинет» мы проходили мимо тёмной спальни. И всё, что я увидела внутри этого помещения без окон, — это прикроватная тумбочка, электронные часы и неубранная постель.

— Надеюсь, комната, мимо которой мы прошли, — это не то, что вы имели в виду под «предоставлением жилья».

Тогда Ленни расхохотался — громким, искренним смехом, целиком и полностью пронизанным радостью. Он смеялся над иронией бытия, бесконечно восхищаясь человеческой природой и сочувствуя ей. Несмотря на то, что он повидал всякое (двадцать пять лет на службе, ещё десять — в погоне за неверными мужьями и людьми, пытающимися обмануть работодателей и страховые компании), Ленни никогда не терял чувства юмора.

— Ступай за мной, — велел он, вставая и выходя из комнаты, а затем и из квартиры. Я последовала за ним вниз по лестнице. Он открыл дверь в ярко освещённую меблированную студию с мини-кухней в нише, недавно покрашенными деревянными полами и крошечной ванной. В тот день я думала, что, если получу работу, то пробуду там от силы полгода, пока не заключу свой первый контракт на книгу. Стыдно признаться, сколько я там прожила. Вот вам и «План Б».

— Соответствует ли это вашим ожиданиям, миледи? — спросил Ленни с небольшим поклоном. «Миледи». Он до сих пор меня так называет. Говорит что-то вроде: «Ты украшаешь это место, миледи» или «Я не хочу, чтобы ты пачкала руки, миледи».

— Да, соответствует.

Ленни кивнул. Я последовала за ним обратно наверх. Вернувшись в офис, он сказал:

— Первое правило: если у тебя возникнет желание прибраться, навести порядок, систематизировать документы или разложить их по папкам, как это делал мой предыдущий помощник, — не делай этого. Это повод для увольнения. У меня свои методы. Хаос — мой друг.

— Хорошо. — Я не упомянула, что у меня буквально никогда не возникало желания прибираться, наводить порядок или раскладывать бумаги.

— Второе правило: просто делай, что я говорю, даже если это звучит неправильно. Просто делай.

— Подождите, — ахнула я. — У меня есть работа?

— Впечатляет, — усмехнулся Ленни. — Когда-нибудь ты станешь хорошим частным детективом. — Он протянул мне связку ключей через стол. — Для начала я могу платить двадцать долларов в час плюс квартира. Просто для ясности: предложение на двадцать четыре часа в сутки. Я могу позвонить тебе в час ночи. Мне нужно, чтобы ты ответила и была готова через пятнадцать минут. Если у нас нет клиента, мы можем оставаться без работы пару недель, а то и месяцев, а это значит, что ты не будешь получать зарплату. Но у тебя всё равно будет это место.

Мне потребовалось время, чтобы осознать, что Ленни занимался этой работой не ради денег. У него были деньги, много денег. Он владел зданием, в котором мы жили, и ежемесячно получал кругленькую сумму от других арендаторов. Но тогда я была просто счастлива получить эту странную работу и повод не возвращаться домой ни к одному из родителей.

Позже я спросила его, почему он нанял меня — выпускницу колледжа без опыта, не испытывающую реального интереса к работе частного детектива, хотя, надо признать, квартира того стоила.

— Я руководствуюсь исключительно инстинктом, — ответил он. — Я увидел это в тебе, миледи. Огонь познания. Всему остальному я могу научить, но не этому.

Я так и не закончила свой роман.

Телефон снова начинает звонить, но я не отвечаю. (Правило Ленни № 2: Дважды подумай, прежде чем высовывать голову.)

Ответ на этот звонок ведёт по пути, по которому я, возможно, идти не захочу. Раньше я была более безрассудной — огонь познания горел ярче, чем представлял себе Ленни, или я сама. Моя неосмотрительность раздражала Ленни, но, думаю, он ею также восхищался. В свои двадцать лет я бы без раздумий ответила на звонок. Но с тех пор, как у меня появилась Амелия, я стала осторожнее. То, что я делаю с собой, я делаю и с ней.

«Материнство сделало тебя неженкой», — любил говорить Ленни, полностью игнорируя все нормы приличия. Но это, определённо, было правдой.

Теперь я стою перед шкафом с оружием и вижу в нём своё отражение: растрёпанное, с кругами под глазами, которые кажутся ещё темнее из-за полумрака в комнате. Оружие отполировано и содержится в отличном состоянии. Я кое-что смыслю в оружии: Ленни был внимательным наставником. В этом шкафу — оружие на десятки тысяч долларов, часть из которого редкая, а часть — нелегальная. Штурмовые и снайперские винтовки, пистолеты, револьверы и полуавтоматы — все начищены до блеска и смертельно опасны. Ремингтон, Парабеллум, Беретта, «Пустынный орёл».

Мой отец был фотографом в ФБР, и это не какая-то выдумка, которую я сочинила для Ленни. Но это всё, что я о нём знаю. Всё, что мне позволялось знать. Это не было секретом, но я не должна была распространяться об этом. Мои вопросы, которых было много, по большей части оставались без ответа. Куда уезжал отец, когда пропадал неделями? Какие фотографии делал? Кого снимал? Для чего потом использовались эти снимки?

«Тут особо нечего рассказывать. Я просто иду туда, куда мне говорят. Снимаю то, что нужно. Не задаю вопросов. А после возвращаюсь домой», — отговаривался он.

Слишком много вопросов приводили к тому, что меня отсылали: «Иди поиграй на улице» или «Найди себе друзей, Рэй».

Насколько я знала, отец ушёл на пенсию много лет назад без лишнего шума и почестей. Не было никакой вечеринки по случаю выхода на пенсию, он просто сказал, что закончил работать и будет получать пенсию.

«Чем теперь займёшься?» — спросила я у него тогда.

«Наверное, буду наблюдать за птицами», — ответил отец, и я не была уверена, шутит он или нет. И мне было настолько безразлично, что я не стала уточнять.

Я начинаю думать, что, возможно, он не совсем отошёл от дел.

Пытаюсь ввести код на клавиатуре сейфа. Один раз, второй — без успеха. Стою и смотрю на клавиатуру, пытаясь понять, какие цифры на ней более стёрты. Сложно сказать. Вспоминаю найденный клочок бумаги со словом «сейф». Это ли он имел в виду, если вообще подразумевал что-то?

— Папа, — громко говорю я в пустоту. — Что, чёрт возьми, это за комната?

У меня возникает ощущение, что за мной наблюдают. Я медленно поворачиваюсь и поднимаю глаза. Вот. В дальнем углу комнаты установлена камера. Я смотрю на её мигающий красный огонёк. Кто-то наблюдает за мной через эту камеру?

Телефон снова начинает звонить. Моё сердце начинает биться чаще.

Я выключаю свет и выхожу из комнаты. Вена пульсирует у меня на шее. Убедившись, что дверь заперта, поднимаюсь наверх и звоню Ленни. Потому что его ничем не удивишь.

— Думаю, ты не очень хорошо знала своего отца, — между приступами кашля с мокротой отвечает он после того, как я ему всё рассказала.

— Без шуток, Шерлок! — Это наша с ним любимая фирменная фраза.

Ещё один приступ кашля. Я жду.

— Так что, на мой взгляд, у тебя есть выбор, — продолжает Ленни, отдышавшись. — Разбей камеру, отключи телефон, продай оружие и уничтожь все улики, свидетельствующие о том, что там происходило. Возьми деньги, которые оставил тебе отец, вернись к своей жизни и забудь обо всём, забудь о нём. Отправься в круиз или что-нибудь в этом роде. Пусть он унесёт с собой в могилу все свои секреты и ложь.

Я не отвечаю.

Он снова кашляет.

— Он либо покончил с собой, либо его кто-то убил. Как бы то ни было, там явно творится что-то неладное…

Я хочу возразить, что мой отец вряд ли покончил бы с собой, тем более не стал бы травиться.

— Или… — замолкает Ленни. Я слышу щелчок его зажигалки, затем резкий выдох. Лет пять назад я перестала предлагать ему бросить курить. — В следующий раз, когда зазвонит телефон, ты ответишь.

— Или отслежу его телефон.

— Не в одиночку, — быстро добавляет он. — Это правило номер один: никогда никуда не ходи без подстраховки. Тем более в глушь леса, где никто не услышит твоих криков. — Ленни тоже не фанат природы. — Только идиоты в фильмах и по телевизору так поступают. Поняла, Рэй?

Я смотрю на пульсирующую синюю точку на экране компьютера отца.

— Эй, — с беспокойством в голосе говорит Ленни. — Ты уверена, что находиться там безопасно?

В безопасности ли я в этом уединённом доме с таинственно звонящим телефоном и камерой, наблюдающей за мной в потайной комнате подвала?

Я вооружена. Скажем так, я больше не из тех либералов, которые брезгуют оружием. Вот так вот. Я знаю, как о себе позаботиться.

Пока Ленни всё ещё на линии, я обхожу дом, проверяю, заперты ли все двери и окна, убеждаюсь, что кроме меня здесь никого нет.

— Мой тебе совет, — заявляет он. — Уходи оттуда.

Молодой Ленни уже ехал бы сюда на машине, но из-за ХОБЛ⁵ и проблем с сердцем он живёт в доме престарелых в Ривердейле, куда я наведываюсь как минимум раз в неделю. Он уже много лет не водит машину. Я помогла ему продать здание в Ист-Виллидже. С учётом этого и его пенсии живётся ему вполне комфортно — даже более чем комфортно. Амелия считает его дедушкой; он проводит с нами праздники. Ленни словно мэр «Активных горизонтов»: всегда помогает кому-то, участвует во всех доступных мероприятиях.

— Ты не хуже меня знаешь, что иногда ответов нет. Некоторые люди, некоторые вещи остаются непонятыми. Может быть, нам и не нужно знать всё. Мы усвоили этот урок на горьком опыте, верно?

— Ты прав, — лгу я.

Пауза. Вдох и долгий выдох.

— Так что ты собираешься делать?

— Как ты и сказал. Приберусь. Заберу то, что он мне оставил. Вернусь в город.

Ленни на секунду замолкает: он либо разочарован, либо не верит мне.

— Хорошо, — наконец говорит он. — В пятницу вечером играем в бинго.

— Я буду.

Ещё до того, как повесить трубку, я проверяю «Глок», который держу в специальном потайном кармане сумки, затем перекладываю его в наплечную кобуру, которую надеваю под чёрную пуховую куртку. Джинсы, ботинки Doc Martens. Волосы собраны в тугой хвост, на голове чёрная шерстяная шапка. Мой «боевой» костюм.

Я беру ноутбук отца, прокладываю маршрут к его телефону на своём, выключаю весь свет в доме и сажусь в машину.

Еду на север, в сторону леса.

Работа частного детектива в целом довольно скучная. Приходится много сидеть и ждать, наблюдать. Основа бизнеса — расследование случаев страхового мошенничества. У страховых компаний «глубокие карманы», и им дешевле платить детективам за поимку мошенников, чем выплачивать компенсации по страховым случаям. Также хорошо оплачивается поиск автомобилей для изъятия. Не само изъятие, а поиск машины, что стало проще благодаря технологиям отслеживания. Кроме того, есть ещё одна золотая жила — супружеская неверность. Люди готовы платить большие деньги, чтобы поймать супруга на измене, особенно богатые люди, заключившие брачный договор.

Непредвиденное последствие этой работы заключается в том, что вы часто видите людей в самом худшем их проявлении: в отчаянии, в ярости. Если не быть осторожным, это может исказить ваше восприятие мира. Вы можете забыть, что не все пытаются обмануть систему, украсть или сжульничать.

Ещё одно изречение Ленни: «Гениальных преступников очень мало». Это значит, что большинство людей, совершающих плохие поступки, сломлены, отчаянны, травмированы, зависимы или напуганы. И многие из них умом не блещут — просто к слову. Возможно, это не слишком политкорректно, но, по моему опыту, правда.

Как в случае с парнем, который потребовал компенсацию по страховке от несчастных случаев на производстве из-за травмы спины, полученной на стройплощадке, а сам устроил вечеринку-барбекю на заднем дворе для своей семьи, а я поймала удачный кадр: его победу в конкурсе по лимбо. Или как с той женщиной, которая встретилась со своим любовником в пляжном домике, принадлежащем родителям её мужа. Дом был оснащён камерами видеонаблюдения, которые я легко могу взломать и отследить из своей машины, чтобы предоставить клиенту видео высокого качества. Или с тем парнем, который заявил, что его пикап, за который он просрочил три платежа, угнали, а сам спрятал его в гараже своей бабушки под брезентом. Но парень не знал, что в его автомобиле было установлено устройство слежения, потому что он — заёмщик с высоким уровнем риска.

Когда ты ловишь кого-то на горячем, у него появляется такое выражение лица: что-то вроде грустной, испуганной догадки. Должна сказать, что меня это совсем не радует. Мне жаль людей. Правда жаль. Я сама далека от идеала, так что понимаю их. Мы все ошибаемся. Постоянно. Я думаю об этом уже второй час.

В машине я использую бинокль ночного видения, чтобы наблюдать за домом, которого не было на Google Earth. Возможно, изображение устарело или строение скрывалось за кроной деревьев.

Я нахожусь достаточно далеко, чтобы меня не заметили: припарковалась на обочине, рядом с деревьями, на безымянной просёлочной дороге, резко отходящей от главной магистрали. Это извилистая подъездная дорога к одному из тех элитных модульных домов. Довольно симпатичному, с изящными современными линиями среди деревьев, но, пожалуй, хлипковатому. Кажется, сильный ветер может его унести.

Это не похоже на одно из тех заброшенных мест, где мы раньше устраивали вечеринки, и точно не похоже на лабораторию по производству метамфетамина: здесь нет характерного химического запаха. Но, полагаю, за обычной внешностью вполне может скрываться кухня, где варят яд. Яд…

Синяя точка пульсирует на экране ноутбука отца, который я подключаю через точку доступа. Это базовые технологии — «Локатор» и Google Earth, доступные каждому в наши дни. Но в целом работа частного детектива стала очень высокотехнологичной. И у меня есть все необходимые «игрушки». Было бы весело, если бы результаты не были такими чертовски удручающими.

В доме темно всё то время, пока я здесь сижу. Гаража нет, только сарай на столбах. Не видно припаркованных машин. Уже поздно, больше полуночи. Так что, возможно, та, кто здесь живёт, — рыжеволосая? — спит. Или её вообще здесь нет. Мне ничего неизвестно о ней, даже то, есть ли у неё машина. Если я решусь копать дальше, то, возможно, попробую втереться в доверие к охране больницы и уговорить их показать записи с камер наблюдения за тот день, когда я перезвонила отцу и разговаривала с незнакомкой. Может быть, она была там в тот день, стояла у его постели.

Я использую устройство для сканирования незащищённых сигналов камер внутри дома, но ничего не нахожу. Здесь есть Wi-Fi, но обычные пароли отца к ней не подходят. Я не видела этот дом или участок среди папиных документов. Так чей же это дом? И почему у них телефон моего отца — включённый, заряженный и отслеживаемый?

Возможные причины: невежество, беспечность, глупость. Кто-то в больнице украл телефон моего отца, забыл отключить геолокацию или не знал, что это нужно сделать, чтобы его не отследили? Они используют телефон, пока он не выключится. Это самый вероятный сценарий. Менее вероятный, но тоже возможный: кто-то пытается заманить меня в это место.

Тайная комната моего отца — сейф, оружие. Возможно, тот, у кого сейчас его телефон, убил его и не получил того, за чем пришёл. Я вспоминаю короткий, загадочный телефонный разговор, прокручиваю его в голове. Незнакомка могла не ответить на мой звонок, но ответила. Она убеждала меня приехать к отцу. Может быть, ей что-то нужно от меня, кем бы она ни была. Но что именно?

Ленни — фанат бритв.

Бритва Оккама⁶ гласит: «Самое простое объяснение — наиболее вероятное»; бритва Юнга⁷: «Если не удаётся понять, почему кто-то сделал что-то, посмотрите на последствия — и сделайте вывод о его мотивах». Его особый фаворит — бритва Хэнлона⁸: «Никогда не приписывайте злому умыслу то, что можно адекватно объяснить глупостью или недоразумением».

Что касается меня, я думаю, что жизнь и люди устроены немного сложнее. Это чисто мужская черта — считать, что кратчайший путь — это верный путь к истине. Живописный маршрут — хоть и длиннее, а порой и труднее — таит в себе нюансы, которые могут привести к более глубокому пониманию. Если, конечно, это то, к чему вы стремитесь.

Я жду ещё какое-то время и решаю не обходить дом по периметру в поисках лёгкого способа проникнуть внутрь. Раньше, в начале своей карьеры, я бы припарковалась в полумиле от дома и пошла пешком через лес, чтобы подобраться поближе, заглянула в окна, подёргала дверные ручки, проверила, есть ли сигнализация. Если бы я была посмелее, то могла бы даже позвонить на телефон и послушать, не звенит ли он внутри.

Но, как я уже сказала, я уже не такая смелая (и не такая молодая), как раньше. Я мать. У меня больное правое колено — последствие особенно безрассудного поступка двадцатичетырёхлетней меня, о котором Ленни до сих пор вспоминает, когда мы пьём. Я тогда бросилась на убегающего неплательщика алиментов. Скажем так, мои детские травмы взяли верх надо мной в той ситуации.

Я жду уже несколько часов. Никто не приходит и не уходит, ничего не происходит.

Наконец я медленно выезжаю с подъездной дорожки задним ходом, выключив фары. Хруст гравия под колёсами кажется слишком громким. Небо затянуто тучами, луны нет. Прежде чем свернуть с подъездной дороги на шоссе, я кое-что замечаю: тусклое оранжевое свечение в окне. Оно загорается, затем снова гаснет. Я останавливаюсь, задержав дыхание.

Кто-то наблюдает за мной, пока я думаю, что наблюдаю за ними?

Я представляю рыжеволосую женщину с ярко-красной помадой, которая курит сигарету у окна и наблюдает за тем, как я сижу в машине.

Что, чёрт возьми, здесь происходит?

Следующим логичным шагом было бы найти документы на собственность и выяснить, кому принадлежит это место. Это должно указать мне на человека, который взял телефон моего отца, — если не на владельца недвижимости, то того, кто с ним связан. Не факт, что это будет рыжеволосая, но я бы сказала, что это разумное предположение.

Обычно я веду себя как собака, у которой отняли кость, и не могу успокоиться, пока не узнаю ответ, но сейчас чувствую странное сопротивление, какое-то смутное беспокойство. Что бы я ни нашла в конце этой цепочки подсказок, мне это не понравится. Я ввязываюсь во что-то опасное.

Мне следовало догадаться, что моему отцу мало просто наблюдать за птицами.

Может, Ленни и прав. Мне просто стоит вернуться домой.

Я возвращаюсь к дому отца по извилистым просёлочным дорогам, ведя машину медленнее обычного — здесь часто выходят на дорогу олени, — и то и дело поглядываю в зеркало заднего вида. Уже почти рассветает.

Живыми красками всплывают воспоминания о всех тех ночах, когда мы с друзьями ездили по этим дорогам из какого-нибудь укромного старого места, где чувствовали себя такими свободными и необузданными. Мы были глупыми, безрассудными, гнали слишком быстро. Но нам было весело. Я больше ни с кем из школы не общаюсь; всё, что мне известно о взрослой жизни моих бывших одноклассников, я почерпнула из немногочисленных постов в соцсетях.

Марион была самой безбашенной из нас, чаще всех доставала травку у Шифта; сейчас она — врач. Кажется, её дочь недавно вышла замуж. Стив был первым парнем, с которым я переспала — неловкая возня в подвале родительского дома. Он только что завершил карьеру в финансовой сфере и вышел на пенсию. Сэнди, ныне довольно известная поэтесса, чаще всех теряла самообладание после того, как выпивала слишком много чего бы то ни было, что нам удавалось раздобыть в тот вечер, и начинала рыдать до рвоты в моей машине или на обочине. Пока я еду, я почти слышу, как они смеются, кричат, подначивают друг друга, поют песни The Cure или The Smiths.

Мои родители были довольно спокойными людьми, особенно отец. Они редко знали, где я нахожусь; как только я начала водить машину, они почти никогда не спрашивали, куда я еду и что собираюсь делать. Не помню, чтобы у меня был комендантский час, как у Сэнди. И всё же, возвращаясь домой, я часто обнаруживала, что отец ждёт меня, хотя мне казалось, что они оба крепко спят.

— Будь осторожнее на этих дорогах, — пробормотал он однажды ночью. — Олени. Копы. Не испорти себе жизнь, детка. Это слишком легко сделать. Стоит только на секунду потерять бдительность, и случится самое худшее.

— Со мной всё в порядке, — ответила я ему. — Я осторожна.

Я не была осторожна. Совсем нет. Мне просто везло. Хотя я всегда остерегалась оленей на той тёмной дороге.

Когда я подъезжаю к дому отца, на подъездной дорожке меня поджидает тёмный внедорожник. В горле внезапно пересыхает.

«Это ещё кто?»

Автомобиль стоит на холостых оборотах, выхлопные газы клубятся на фоне красного света задних фар. Датчик движения над гаражом сработал и теперь заливает всё вокруг ярким белым светом. Возможно, стоит позвонить в 911, но, бросив быстрый взгляд на телефон, я вижу, что у меня нет связи. Поэтому, остановившись и выйдя из машины, я засовываю руку под пальто и кладу её на пистолет в кобуре. Стоя за открытой дверью машины, я жду.

Один удар сердца. Два.

Я могла бы просто сесть в машину и уехать. Вспомнилась ещё одна любимая поговорка Ленни: «Любопытство кошку сгубило».

Через мгновение из внедорожника выходит коренастый, слегка неопрятный мужчина. Пока обстановка не накалилась до предела, он склоняет голову, поднимает ладонь и произносит:

— Полиция, — сверкая значком, и мне видно даже отсюда, что он настоящий: золото потускнело, кожаный чехол выцвел и поизносился от слишком долгого пребывания в кармане.

— Понятно.

Я расслабляюсь и выдыхаю, даже не заметив, что задерживала дыхание. За всю карьеру мне приходилось доставать пистолет всего три раза, а стрелять — лишь однажды. Я до сих пор вижу этот момент во сне. Амелия тогда была маленькой, и я действительно увидела, как вся моя жизнь промелькнула перед глазами, когда стояла лицом к лицу с отчаявшимся человеком. В ту ночь я лишила кого-то жизни и сделала бы это снова, если бы ценой была ещё одна минута рядом с моим ребёнком.

— Детектив Грейди Кроу, Полицейское управление Литтл-Вэлли, — представляется мужчина.

— Вы не похожи на полицейского из маленького городка.

Он и правда не похож: кожаная куртка, мешковатые джинсы, чёрная футболка. У него ещё и манера поведения такая — нью-йоркская, вроде «я всё это уже видел».

— Вы меня раскусили, — кивает он.

В его глазах видна какая-то усталость — та самая, что возникает только в большом мегаполисе, где люди и ситуации постоянно сталкиваются друг с другом в непредсказуемом хаосе. А ты не можешь предугадать, кто что сделает, какие несчастные случаи произойдут и сколько в мире ненависти, любви, глупости, страсти и героизма.

— Перевёлся сюда в прошлом году из полиции Нью-Йорка. Девятый участок. Ист-Виллидж.

Это большая перемена — из оживлённого мегаполиса в крошечный городок в глуши. Может, выгорание? На пальце — обручальное кольцо, блестящее и новое на вид. Любовь? Родительство?

— Чем могу помочь? — спрашиваю я в духе Ленни.

Это не «Что вам нужно?» — что, по мнению Ленни, звучит враждебно — и не «Чем могу вам помочь?» — что может показаться подобострастным или даже саркастичным.

— Вы Рэй Донован?

— Да, это я.

— Ваш отец недавно умер, — произносит он, глядя в свои записи. — Поступил в больницу в прошлый понедельник, скончался в пятницу.

Я прочищаю горло:

— Верно.

— Соболезную вашей утрате, — потирает чисто выбритый подбородок детектив. — Пришёл токсикологический отчёт. Судмедэксперт считает, что ваш отец, похоже, был отравлен. Точнее, отказ органов, скорее всего, произошёл из-за отравления.

— Мне это уже говорили. Сказали, что это могло быть случайно.

— Могло быть, — кивает он. — Не возражаете, если мы зайдём внутрь и поговорим?

Копы — как вампиры. Если вы их впустите, то рано или поздно они вцепятся вам в глотку. Ленни сказал бы: «Ни за что на свете. Приходите с ордером. Я позвоню своему адвокату». Потому что, по правде говоря, никогда не знаешь, чего они хотят, какую версию они уже запустили, какие у них квоты или личные счёты. Кто знает, как это может быть связано с чем-то ещё, над чем он работает, или почему он уже решил вписать меня в свою картину.

Но я не спала всю ночь, я устала, и что-то в нём напоминает мне Ленни. И, честно говоря, я чувствую себя немного потерянной и одинокой, в голове туман, как бывает в период менопаузы, не говоря уже о том, что я барахтаюсь в трясине горя, которого не ожидала испытать. Поэтому в момент постыдной слабости я соглашаюсь, и детектив следует за мной в дом.

Я предлагаю ему мятный чай — единственное, что нашла в шкафу. Он соглашается, и я ставлю чайник. Затем мы садимся за кухонный стол. Я не снимаю пальто, потому что при мне оружие. Не хочу вдаваться во все эти объяснения. Надеюсь, у меня не будет прилива жара — из-за пальто, стресса и чая это, наверное, неизбежно.

— Мои данные о вас говорят, что вы лицензированный частный детектив в штате Нью-Йорк. У вас есть разрешение на ношение оружия, — детектив Кроу смотрит в свой блокнот, который лежит открытым на кухонном столе. Его каракули заполняют страницы от края до края — совершенно неразборчиво, как я догадываюсь, для кого угодно, кроме него самого. — У вас есть «Глок». И дробовик.

Ладно, значит, будем вдаваться в подробности.

— Это верно.

— В данный момент вы вооружены?

— Да.

— Не возражаете? — кивает он, и я с облегчением встаю, снимаю пальто, достаю пистолет из кобуры, извлекаю магазин, вынимаю патрон из патронника, а затем кладу всё это на столешницу у раковины.

— А дробовик?

— В запертом потайном отсеке в багажнике моей машины.

Детектив снова кивает. Думаю, Ленни он бы понравился. Умный, спокойный, внимательный. Я возвращаюсь на своё место за столом.

— Итак, у вашего отца были враги?

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Мы были в отчуждённых отношениях.

Я пока не готова рассказать детективу о комнате внизу или о рыжеволосой. Да и вообще ни о чём. На самом деле меня интересует только, что известно ему.

— Документы указывают, что ваш отец был агентом ФБР в отставке? — Утверждение, замаскированное под вопрос.

— Да. Он был фотографом в ФБР.

Скрип ручки, затем взгляд на меня:

— То есть он просто вышел на пенсию двадцать лет назад и больше ничем не занимался?

Хороший вопрос. Некоторые профессии не позволяют уйти на пенсию. Например, кем я стану, если решу бросить работу частного детектива? Ленни уже за восемьдесят, а он всё ещё расследует дела в доме престарелых: то о пропавшем коте, то об украденном страховом чеке. Я всегда задавалась вопросом, чем занимался мой отец, живя здесь один в лесу. Теперь мне ясно, что у него было довольно много дел.

— Он говорил, что собирается заняться наблюдением за птицами. Похоже, он занимался дейтрейдингом⁹, — отвечаю я, и это правда. Таким образом мой отец заработал много денег, насколько я поняла. Ушёл на пенсию с приличной суммой, а потом инвестировал, рискуя в сфере технологий, что, похоже, окупилось. Во всяком случае, я верила, что он зарабатывал так. Я не копалась в банковских записях и тому подобном. Думаю, судебно-бухгалтерская проверка выявила бы несколько сюрпризов.

— Ясно, — произносит детектив, растягивая первый слог. — И это всё?

Я пожимаю плечами:

— Как я уже сказала, мы были чужими друг другу.

Медленный кивок, взгляд скользит по кухне. Смотреть особо не на что. Единственное личное украшение — магнитный блокнот с пустыми страницами на холодильнике.

— Итак, — и ещё раз примите мои соболезнования, — смерть вашего отца соответствует воздействию аматоксина. К тому времени, когда проявляются самые тяжёлые последствия, его часто трудно обнаружить в крови, но его воздействие на органы узнаваемо. Этот токсин получают из бледной поганки, которая смертельно опасна даже в очень малых количествах. Несчастных случаев, связанных с ней, больше, чем вы можете себе представить, особенно среди тех, кто собирает грибы в лесу.

Молчание часто — лучший ответ. В этом молчании я пытаюсь представить своего отца, ищущего грибы в лесу. Нет. Максимум, на что мог пойти мой отец в плане «добывания еды», — это подъехать к окошку выдачи в «Макдональдсе». В доме не было ни одного фрукта или овоща. Зато в морозилке стояла бутылка водки, а в холодильнике — легион контейнеров из-под еды на вынос и пакетов от фастфуда.

Когда я ничего не отвечаю, детектив продолжает:

— Это уже третий случай отравления в городе за месяц, что является статистической аномалией. Ещё одна аномалия — двое других жертв также были бывшими сотрудниками правоохранительных органов.

Вот это уже интересно. Шестерёнки в голове начинают вращаться. Но я снова молчу, стараясь сохранить непроницаемое лицо.

— Похоже, другие жертвы были знакомы с вашим отцом. Судя по всему, эти трое встречались еженедельно.

Что-то в этом звучит знакомо. Отец как-то упоминал, что встречается с парой старых приятелей с работы, они рассказывают друг другу байки, обсуждают политику, новости, свои теории о нераскрытых делах. Эти мужчины, кем бы они ни были, вероятно, были самыми близкими друзьями моего отца. Я пытаюсь вспомнить их имена, но ничего не всплывает.

— Даг Джонсон, ушедший в отставку из ЦРУ, умер на прошлой неделе, — сообщает детектив. — А Брайан «Бастер» Чаппелл, чья роль в правительстве засекречена, остаётся в коме. Врачи осторожно оптимистичны.

По какой-то причине я не могу перестать думать о том окурке в подвале, о той ярко-красной помаде.

Детектив Кроу достаёт из папки фотографию и протягивает мне. На ней мой отец с двумя мужчинами, но я ни одного из них не узнаю. Они в каком-то спортивном баре, отец посередине, обнимает их за плечи, с редкой улыбкой на лице и в своей вечной фланелевой рубашке в клетку. У всех троих одинаковый вид: старые госслужащие, повидавшие слишком много плохого и разучившиеся видеть хорошее — прищуренные глаза, обведённые фиолетовыми кругами усталости, и глубокие морщины на вечно нахмуренных лбах. Оба мужчины лысоватые, с большими животами, в рубашках на пуговицах: один чернокожий, аккуратно подстриженный; другой — бледный, с водянистыми голубыми глазами и снежно-белыми седыми клочками волос.

Я смотрю на снимок чуть дольше, чем следовало бы в присутствии детектива, — это может выдать знание или чрезмерное любопытство. К тому же образ моего отца, улыбающегося, — таким счастливым я его ещё не видела, — немного ранит моё сердце. Я представляю, как он проводит время с этими людьми, смеётся, обменивается историями. Я завидую им, завидую тому времени, которого у меня не было.

«Папа, что ты затевал с этими парнями?»

Наконец я возвращаю фото:

— Я никогда не видела этих двоих.

Детектив кивает, не сводя с меня глаз:

— Медсестра из хосписа, Пэтти, сказала, что с вашим отцом был кто-то ещё. Женщина.

— Она упоминала об этом.

— Есть идеи, кто бы это мог быть? Подруга, любовница?

Я качаю головой. Сколько раз я ещё должна сказать этому парню, что ничего не знала о жизни своего отца и что мы были чужими? И, боже, как бы мне хотелось, чтобы всё было по-другому. Но это не так. Может, это была папина вина, а может, моя, но кто теперь знает? Кто виноват и в чём, и что из этого — просто результат несовместимости характеров?

Детектив Кроу кивает, словно я проговорила всё это вслух, и я понимаю: он, вероятно, хорош в своей работе — один из тех копов, кто слышит то, о чём вы не говорите.

Есть ещё фотографии:

— Я получил ордер на записи с камер наблюдения в больнице за дни после того, как вашего отца госпитализировали.

Вот в чём преимущество быть полицейским: не нужно уговаривать дать нужную информацию. Достаточно предъявить бумагу — и вам обязаны её предоставить.

Детектив раскладывает четыре снимка.

Женщина, стройная и высокая, выходит из чёрного пикапа. На ней обтягивающие кожаные брюки, джинсовая куртка и остроносые сапоги; рыжие волосы туго собраны в длинный хвост, спадающий по спине. Она сногсшибательна. Все взгляды обращены в её сторону.

На следующем фото она входит в вестибюль больницы. Лицо бесстрастное, кожа безупречная, алебастровая. Она выглядит вне возраста. Не так молода, как намекала медсестра из хосписа, но определённо в хорошей форме. Её скулы, если говорить словами Амелии, эпические. Глаза шокирующе голубые. Губы — как валентинка, шея изящная и белая, как у лебедя.

В лифте, с полуприкрытыми веками, она выглядит почти скучающей. Но есть в ней и что-то ещё. Гнев? Злоба? Возможно, это самая красивая женщина, которую я когда-либо видела, излучающая некое хладнокровие, силу. Она кажется мне знакомой… Я её знаю?

Последний кадр сделан со спины. Я узнаю коридор возле палаты моего отца в хосписе. Что она там делала? Что могло быть общего у такой женщины с моим отцом — неуклюжим пожилым агентом ФБР в отставке? Да, у него были деньги. Но вряд ли они трахались. Я пытаюсь выбросить из головы все возникающие от этой мысли образы.

— Она вам знакома? — спрашивает детектив Кроу.

Правильный ответ: «Нет, я никогда её раньше не видела. Кто она?»

Вместо этого я говорю:

— Не знаю.

Мой мозг средних лет напрягается. Я снова переношусь в прошлое, в свои безумные школьные годы. В те вечеринки в сельской местности. К Шифту и его семье наркоторговцев, его криминальным дядям. Там, у шоссе, находился стриптиз-клуб. Иногда на тех вечеринках в лесу появлялись танцовщицы: они тусовались с Шифтом и его дядями, со всеми нами. Эти женщины — накрашенные, в откровенных нарядах, на высоких каблуках — казались невероятно крутыми моему подростковому «я». Красивые, отстранённые и контролирующие свою жизнь. Конечно, будучи взрослой, я понимаю, что они были далеки от контроля. Но для юной меня они обладали чем-то, чего не было у меня, — мирской искушённостью, знанием. И, возможно, это было правдой: они знали, что мир совсем не такой, каким я его тогда себе представляла.

Была ли она одной из них? Одной из подружек дяди Шифта? Сколько ей было лет, если сейчас ей чуть за тридцать? Математика получается некрасивой. Она должна была быть ребёнком, младше, чем я тогда.

— Кто она? — спрашиваю я.

Ещё фотографии. Снимок из полицейского досье: здесь она выглядит не такой собранной, со следами от туши и откровенно враждебным взглядом в камеру. Другие фотографии похожи на скрины с камер наблюдения: рыжеволосая ходит по продуктовому магазину, разговаривает с какими-то грубоватыми на вид парнями на парковке у здания, похожего на заброшенный склад, входит в тот самый стриптиз-клуб у шоссе. Я помню неоновую вывеску: «Голубая комната». Да, точно. Грязная и обшарпанная придорожная забегаловка, низкая бетонная площадка, которая днём выглядела заброшенной, а ночью оживала: стоянка заполнялась машинами, пульсировала музыка, мигала синяя вывеска.

«Посмотри на это! Мерзость! — неизменно повторяла мама, когда мы проезжали мимо. — Как они вообще получили разрешение на это?»

«Успокойся, Ева», — мог вставить отец, не понимая, что эта фраза не работает. От таких слов ни одна женщина ещё не успокоилась.

Последнее фото — рыжеволосая стоит перед модульным домом, который я только что посетила.

Она стоит с мужчиной, который возвышается над ней. Её руки обвивают его шею; его ладони нежно покоятся на её узких бёдрах. Она смотрит на него с таким откровенным обожанием, что становится почти неловко и трудно понять почему, ведь, несмотря на то, что мужчина явно хорошо сложен — широкие плечи, мощные руки, — он ей не ровня по внешности. Его длинные светлые волосы собраны в пучок. Я почти не узнаю его: теперь у него одна из тех бород, что носят персонажи в «Игре престолов», и он набрал как минимум килограммов двадцать с нашей юности — не то чтобы я осуждала. Но это, несомненно, Шифт. Весь такой взрослый. Как же его настоящее имя?

Я смотрю на детектива, всё ещё ожидая его ответа.

— Её зовут Роксана Шевченко, — сообщает тот. — Они с мужем, Борисом, владеют «Голубой комнатой».

Борис Шевченко.

Шифт.

— Они что, украинцы?

— Верно, — отвечает детектив. — Если вы выросли здесь, то, возможно, знаете, что Борис и его семья имеют долгую историю криминальной деятельности в этом городе.

Я киваю.

— Наркотики, проституция, сексуальная эксплуатация, — продолжает он.

Разрозненные фрагменты путаются в моём измученном скорбью и усталостью мозгу. Как всё это связано? Я бы отдала что угодно, чтобы Ленни сидел рядом со мной. Для него всё всегда яснее; он всегда быстрее всех собирает пазл воедино.

Перебираю фотографии: мой отец и его старые приятели (двое мертвы, один в коме), сногсшибательная женщина, которую я, кажется, знаю, откуда-то из далёкого прошлого; наркоторговец из моей юности.

— Кажется, я не понимаю, как они связаны с моим отцом.

— Я тоже, — вздыхает детектив, пока мы передаём фотографии друг другу. Мы оба тщательно рассматриваем их, как следователи, надеясь заметить то, что не увидели с первого взгляда. — Но в прошлом месяце кто-то убил Бориса Шевченко. Это был организованный заказ, чистый и быстрый: никаких улик, никаких зацепок. Его застрелили в машине возле «Голубой комнаты».

Теперь — фотографии с места преступления. Но я не обращаю внимания на тело, сгорбившееся в большом внедорожнике, на кровь на лобовом окне, на осколки стекла на земле. Я смотрю на Роксанну, рыдающую в объятиях пожилого мужчины, который тоже плачет. Её лицо — маска ужаса. Я чувствую её боль — глубоко внутри, как личную. Да, вот что я увидела на снимке из лифта: некое яростное горе. У тебя отобрали нечто важное, и ты не можешь это вернуть, как бы громко ни кричала. Так зачем утруждать себя криками? Возможно, вы увидели бы такое же выражение на моём лице, если бы присмотрелись внимательнее, — там, под слоями натренированного спокойствия.

Наконец я отвожу взгляд. Усталость тяжёлым плащом ложится мне на плечи. Я могла бы завернуться в него и спать дни напролёт.

— Так какая у вас версия? — спрашиваю я.

Детектив делает на удивление изящный глоток чая, вздыхает:

— Честно говоря, у меня её нет. Убийство было чистым и точным. Естественно, на стоянке у «Голубой комнаты» нет камер видеонаблюдения, да и место это изолированное. У Бориса Шевченко не было недостатка во врагах. На самом деле, его мог убить кто угодно — как из его организации, так и извне.

Я вытаскиваю фото моего отца с друзьями:

— А что насчёт них? Что связывало Роксанну с моим отцом?

— Вы мне скажите.

— Хотела бы я знать.

Есть вещи, которыми я могла бы поделиться с детективом.

У меня есть улики, которые могли бы ему помочь: окурок с помадой, телефон моего отца, посылающий сигнал из дома в лесу — того самого, что изображён на фото с Роксанной и Борисом у входа. Есть потайная комната с оружейным шкафом, картотекой и сейфом. Полагаю, что бы ни связывало моего отца с Роксанной Шевченко, это находится там.

Но я пока не готова делиться.

По правде говоря, мне следовало бы просто передать всё этому парню, забрать деньги и уехать, как предлагал Ленни. Вернуться домой — заняться своим браком, следить за дочерью через LifeWatch по ночам, убедиться, что она возвращается в общежитие. Может, даже попытаться сбросить десять килограммов.

Ах, но я не могу. Жажда знать, понимать, горит белым пламенем. Это почти физическая боль. Возможно, это единственный шанс узнать больше о своём отце — теперь, когда его уже нет.

— Жаль, что я не могу быть вам более полезной, — честно говорю я. Ну, почти честно.

Детектив Кроу пристально смотрит на меня, и я понимаю: он знает, что я что-то скрываю.

— Где вы были сегодня вечером?

— Каталась. Стены здесь, кажется, начинают смыкаться вокруг меня. Знаете, как говорят — нельзя вернуться домой.

— Куда ездили?

— Просто каталась. Без цели.

— Половину ночи?

Я пожимаю плечами и получаю ещё один кивок, лёгкую улыбку. Детектив встаёт, ставит чашку в раковину, включает воду, ополаскивает её. Тактичен.

— У вас есть какие-то теории насчёт вашего отца? — спрашивает он.

Мой отец явно что-то затевал. Дела, которые вёл в потайной комнате в подвале. Может, он зарабатывал все эти деньги не дейтрейдингом. Там была женщина. Его друзей отравили — один мёртв, другой в коме. Если бы мне пришлось гадать, я бы предположила, что мой отец стал фрилансером — правда, не обязательно как фотограф.

— Нет, — отвечаю я. — Как я уже упоминала, мы были в отчуждённых отношениях.

— И что, не любопытно?

О, мне очень любопытно. Мы с детективом обмениваемся взглядами, и между нами возникает понимание.

— Я не могу вам помочь, детектив. Простите.

Он возвращается к столу и кладёт свою визитку:

— Позвоните, когда будете готовы поговорить. А пока — оставайтесь поблизости?

Я не отвечаю. Он не может заставить меня «остаться», и мы оба это знаем. Но я никуда не собираюсь, и, возможно, позвоню ему.

После его ухода я звоню Ленни. Меня не волнует время: Ленни никогда не спит. Я рассказываю ему всё.

— Моя первоначальная оценка остаётся в силе. Ты не знала своего отца. Тебе следует забрать деньги и уехать, чего ты, очевидно, делать не собираешься, — ворчит он, а я молчу. — Потому что когда ты в последний раз прислушивалась к хорошему совету?

Я копаюсь в памяти и не могу вспомнить ни одного случая.

— Так что думай, — продолжает Ленни. — Бориса Шевченко убили. Заказное убийство. У твоего отца в подвале оружейный шкаф, куча денег, которые он не заработал как фотограф ФБР или как наблюдатель за птицами. Не заставляй меня доставать одну из бритв.

— Мой отец был… киллером?

Молчание со стороны Ленни.

— Нет, — говорю я.

— Почему нет?

— Потому. Просто нет.

— Хорошая новость в том, что это тебя не касается. Кем он был — чем он был. Теперь всё кончено. И ты можешь уйти.

— А как же Роксана? Мне кажется, я знала её когда-то. Когда мы были детьми.

— Разъярённая вдова. Та, что ответила на телефон твоего отца и заманила тебя на свою территорию. Поверь мне. Ничего хорошего из твоих попыток сблизиться с ней не выйдет. Она чего-то хочет от тебя. Возможно, пока и сама не знает, чего именно.

Тишина между нами разрастается.

Ленни кашляет — звук похож на лай, — затем говорит:

— Уходи, Рэй.

— Да, пожалуй, — лгу я.

— А пока… не ешь грибной суп.

Завершив разговор с Ленни, я распечатываю запотевшую ледяную бутылку водки. Я переворачиваю дом вверх дном: роюсь в ящиках и папках, старых фотоальбомах, стаскиваю коробки с верхней полки в шкафу. И всё это время пью. Я ищу код от сейфа, какие-нибудь каракули с цифрами. Перелистываю книги на полках, заглядываю под кровать, обыскиваю все шкафчики в ванной и на кухне.

Ничего. Как может быть так много «ничего»?

Спускаюсь в подвальное помещение. Мигающий красный огонёк камеры погас. Что это значит?

Я думаю о Роксане, о тех вечерах у костра, о вечеринках в лесу. Была ли она там? Кем она была тогда? Кем стала теперь? Её маска скорби. Её всепоглощающая ярость.

Был ли мой отец киллером?

Прошу прощения, может, я и не знала его так хорошо, как следовало бы, но я знаю точно: он не был наёмным убийцей.

Шкаф с документами наглухо заперт. Если я снова попробую ввести код от сейфа, боюсь, меня заблокируют окончательно. Так что я отказываюсь от обеих попыток, хотя, вероятно, все ответы находятся именно там.

Некоторое время я разглядываю оружие в стеклянном шкафу. Отличная коллекция — каждый экземпляр тщательно очищен и отполирован. В конце концов, я возвращаюсь наверх. Когда я уеду отсюда, я точно заберу с собой часть этих стволов.

Разочарованная и обессиленная, я ложусь на диван в темноте, попеременно следя за тем, как телефон отца мигает на экране ноутбука, и за тем, как Амелия снуёт по Нью-Йорку, прежде чем, наконец, возвращается в общежитие. Я продолжаю пить. Телевизор включён, но звук выключен. Сериал «Закон и порядок».

Мне снится отец: он тонет, и я не могу его спасти. Снится Роксана: она смеётся надо мной в лесу, говорит, что я избалованная маленькая девочка, ничего не знающая о реальной жизни.

Я резко просыпаюсь в слезах. Требуется секунда, пока я лежу в мерцающем свете телевизора, но я почти сразу понимаю: в доме кто-то есть.

Затем — тот самый предательский скрип на лестнице, ведущей в подвал, который всегда предупреждал нас о приближении родителей.

Я лежу неподвижно, вспоминая, что мой пистолет разобран и лежит на столешнице. Голова раскалывается, сердце бешено колотится. Я тихо сажусь, выглядываю из-за спинки дивана. Меня слегка подташнивает. На самом деле я довольно плохо переношу алкоголь в последнее время. Сейчас я почти не пью.

Дверь в подвал открыта; на полу виден прямоугольник света, похожий на масло. Ступени скрипят ещё раз, затем наступает тишина. Через мгновение раздаётся сигнал — бип-бип-бип — от кодовой двери. Я действую быстро: хватаю и собираю своё оружие, а затем спускаюсь вниз, стараясь избегать скрипучих мест на ступенях.

Свет зажжён, дверь потайной комнаты распахнута. Не похоже, что кто-то старается остаться незамеченным.

Я осторожно заглядываю в открытый дверной проём.

На секунду мне кажется, что это отец. Шокирующая копна седых волос, морщинистая бледная кожа, больничный халат под плащом… Что?! Сердце сжимается от облегчения, от нежности, о существовании которой я даже не подозревала.

Но потом приходит осознание: это, конечно же, не он. Передо мной мужчина с фотографии; я пытаюсь вспомнить его имя… Бастер. Он сидит на корточках перед сейфом.

Я решительно вхожу в дверной проход, держа пистолет наготове, и жду, пока приятель отца сориентируется. Предполагаю, что он безоружен, судя по его нелепому наряду, но осторожность никогда не бывает излишней. Я пристально слежу за его руками.

Дверца сейфа распахивается. В этот момент Бастер замирает, видимо, почувствовав моё присутствие или заметив меня боковым зрением, и говорит:

— Ты, должно быть, Рэй. Я много о тебе слышал.

— Чем могу помочь?

— Можете опустить пистолет.

— Вы вторглись в чужое жилище.

Мужчина встаёт, поднимает руки, слегка пошатываясь. Затем опускается в кресло за столом моего отца. Выглядит он действительно ужасно — бледный, весь в поту, — и я думаю, что, пожалуй, мне стоит вызвать скорую. Даже отсюда я чувствую исходящий от него запах какого-то антисептика.

— Я думала, вы в коме.

Бастер кивает, подпирая голову рукой:

— Был, всего несколько часов назад. Видимо, меня трудно убить.

Большинство этих старых пердунов такие. Они действительно цепляются за жизнь, за свои устаревшие взгляды, за свои привычки.

— Что было настолько важным, что вы пришли сюда посреди ночи, в больничном халате, едва очнувшись от комы?

Он кивает в сторону сейфа. Замешкавшись на мгновение, я вновь оцениваю уровень угрозы в его стороны. Ничего опасного не замечаю. Не опуская пистолет, я подхожу ближе, чтобы взглянуть, что внутри. Сейф забит наличными. Аккуратные пачки заполняют каждую полку. Я даже не могу предположить, сколько там денег. Очень много.

Старик обильно потеет, лицо приобретает ужасный серый оттенок. Он всё сильнее сутулится, дышит с хрипами.

— Эй, Бастер, — протягивая руку, говорю я, — давайте вернёмся в больницу, ладно?

— Нет, — отрезает он. — Я оставлю тебе долю твоего отца, и мы разделим долю Дага. Но мне нужно забрать свои деньги и убраться отсюда. Когда она поймёт, что я не мёртв, то придёт за мной.

— Кто? — спрашиваю я, хотя, кажется, уже знаю ответ.

— Та сука, которая убила вашего отца и Дага.

Независимо от обстоятельств, мне не нравится это слово. Множество причин могут заставить мужчину назвать женщину «сукой». Обычно всё сводится к тому, что ему не нравятся её высказывания, взгляды, или то, что она не позволяет собой манипулировать.

— Роксана Шевченко? — уточняю я.

Бастер поднимает свои белоснежные брови:

— Ты хорошо подготовилась. Она… э-э… думает, что мы убили её мужа.

— Вы убили?

Он пожимает плечами:

— Мы решили проблему клиента. — Он, должно быть, замечает моё осуждение и поднимает ладонь. — Поверь мне, её муж не был хорошим парнем. Он это заслужил.

— Понятно.

Полное имя старика всплывает в моей памяти: Брайан «Бастер» Чаппелл. По словам детектива Кроу, сведения о его должности в государственных структурах засекречены. Бастер выглядит как один из тех парней — старых шпионов, которые за свою карьеру успели провернуть кучу сомнительных дел, не задавая лишних вопросов. Он открывает ящик стола моего отца, роется в нём, достаёт помятую пачку сигарет и зажигалку и обращается ко мне:

— Опустишь пистолет?

— Вы вооружены? — спрашиваю я в ответ.

Бастер хмуро смотрит на меня и кашляет влажным кашлем:

— Я похож на вооружённого? Я даже не смог найти свои трусы.

— Расстегните пальто.

Он подчиняется, закатывая глаза. Я вижу больше, чем кто-либо хотел бы увидеть, и засовываю пистолет за пояс штанов — кстати, худшее место для него: опасно и неосторожно, — но я не готова положить его на какую-либо из ближайших поверхностей. Сложно предугадать, что случится в следующее мгновение.

Старик зажигает сигарету, что, на мой взгляд, действительно кажется плохой идеей. Но когда он предлагает мне одну, я беру. Нервные окончания покалывают, когда я наклоняюсь за огнём.

— Я бы предложил тебе сесть, — усмехается Бастер, — но не думаю, что смогу встать.

— Всё в порядке, спасибо. — Я затягиваюсь, тут же чувствую тошноту, бросаю сигарету на бетонный пол и тушу её.

— Это была пицца, — сообщает старик. — Мы встретились во вторник и заказали пиццу — с грибами и колбасой. Так она нас и подловила. Мы съели пиццу, посмотрели игру, разошлись по домам. Я съел меньше всех. — Он похлопывает себя по большому животу. — Стараюсь следить за своей девичьей фигурой. Думаю, именно поэтому я всё ещё жив.

— Роксана считает, что вы убили её мужа! — возражаю я. — Она жаждала мести. Поэтому она отравила вашу пиццу?

Бастер достаёт из кармана телефон, пару раз касается экрана и придвигает его ко мне. Там ещё одно зернистое фото Роксаны, входящей в бар. Знает ли эта женщина, что её постоянно фотографируют?

— Роксана Шевченко. Бывшая танцовщица и проститутка, теперь управляет стриптиз-клубом у шоссе — «Голубой комнатой». Её муж был местным наркоторговцем, крупной рыбой в мелком пруду. Они распространяли в клубе какую-то дрянь, которую называли «Нирваной». Партия оказалась бракованной, люди умерли, поднялась шумиха. Босса Бориса подобный исход не устраивал, как и целый ряд проколов, судя по всему. Это стало последней каплей.

Разочарование и гнев неприятно смешиваются внутри меня.

— Так… что? Пенсия не покрывала ваши расходы на жизнь, и вы решили стать киллерами?

— Не суди так строго, детка, — слегка пожимает плечами Бастер. — Мы предпочитаем называть себя «исправителями». Мы — команда по зачистке, те, к которым обращаются, когда всё идёт наперекосяк. По крайней мере, были такими.

— И вам хватало работы здесь, в этом захолустном городке?

— Иногда мы ездили в другие места. К тому же это было скорее подработкой. Как ты и сказала, мы на пенсии.

— Мой отец…

Он поднимает ладони:

— Честно. Твой отец не пачкал руки подобным образом. Он отказался от определённых видов работы. Занимался исключительно наблюдением и разведкой. У нас с Дагом была другая история. Мы не так щепетильно относились к тому, что делали или не делали.

Как мне на это реагировать? Признаюсь, я испытываю некоторое облегчение, что оказалась права насчёт своего отца и того, что он согласился бы сделать за деньги.

— Он обычно говорил: «Я не собираюсь делать ничего такого, за что моя дочь возненавидит меня ещё сильнее, чем сейчас», — добавляет Бастер.

— Я не ненавидела его, — выпаливаю я.

— Знаю, — отвечает он. Мы смотрим друг другу в глаза. — Он тоже это знал. Мужчины вроде нас… скажем так, не самые лучшие отцы. Издержка профессии. У нас не было ни малейшего представления, что нужно делать.

Мы отклоняемся от темы.

— То есть, вы говорите, что устранили Бориса Шевченко по заказу? А его жена, Роксана, отомстила?

— Яд — оружие женщины. А Роксана контролирует всё в этом городе. По крайней мере, это моя рабочая версия. Она ведь с Украины, знаешь ли, — продолжает старик, явно любящий поболтать. — Ходят слухи, что в подростковом возрасте она стала жертвой торговли людьми, но оказалась умной и пробилась наверх, став управляющей стриптиз-клуба. Настоящая железная леди. Борис влюбился в неё, они поженились. И жили долго и счастливо, верно? Прямо как в старой сказке — «Стриптизёрша и наркоторговец».

Когда кусочки складываются воедино, это происходит мгновенно.

Роксана забрала телефон моего отца из палаты хосписа. С помощью какого-то приложения, установленного на нём, она следила за потайной комнатой. Она вела наблюдение за этим местом.

Возможно, Роксана знала о деньгах и ждала, когда кто-то придёт за ними. Или она надеялась, что я вернусь домой, полагая, что у меня есть код.

И если это правда — что она следит за нами, — то, скорее всего, уже направляется сюда.

И тут я слышу скрип ступеней.

Бастер тоже его слышит. Мы встречаемся взглядами.

Стоя у двери, я резко протягиваю руку и жму на выключатель, погружая комнату во тьму. Бастер замирает на месте. Полагаю, упасть на пол — не вариант. Я отступаю в сторону от дверного проёма, сердце бешено колотится. Из этой подвальной комнаты нет другого выхода.

Тишина сгущается, пока я делаю медленный глубокий вдох, как учил Ленни. «С помощью дыхания можно замедлить течение времени». Когда он впервые это сказал, это прозвучало безумно, но со временем я убедилась, что он прав.

Я достаю пистолет из-за пояса.

Ещё один вдох.

В дверном проёме появляется безошибочно узнаваемая женская фигура с большим чёрным пистолетом в руке.

Время замедляется до черепашьей скорости.

— Ты думал, что тебе это сойдёт с рук? — спрашивает она хриплым голосом. — Что ты можешь просто убить его и уйти, как ни в чём не бывало?

Бастер смеётся:

— Никому из нас это не сходит с рук, Роксана. Ты же знаешь.

Между ними чувствуется какая-то история, что-то известное только им двоим.

— Давайте воздержимся от поспешных действий, — прошу я, стараясь говорить тихо.

В полумраке взгляд Роксаны останавливается на мне:

— Я тебя помню, — заявляет она с лёгким, приятным акцентом.

Я тоже её помню. Она немолода, но моложе меня. Однако в глазах её — древняя печаль, как у человека, который многое пережил, многое потерял и страдал без меры. Мне жилось легко, я была ребёнком из относительно благополучной семьи, меня достаточно любили, и большую часть жизни я чувствовала себя в безопасности. Сложно представить, какой была её жизнь; наши пути привели нас сюда, к этому мрачному моменту.

— К тебе претензий нет, — обращается ко мне Роксана и кивает в сторону двери. — Уходи отсюда.

Когда я в последний раз прислушивалась к хорошему совету?

— Я не могу позволить тебе убить его, Роксана.

Её взгляд — пустой и холодный — перемещается к Бастеру, затем обратно ко мне:

— С какой стати тебя это заботит?

— Пожалуйста.

Мы все зашли слишком далеко. Теперь нет простого выхода из этой ситуации.

Роксана дёргает плечом, выдавая намерение стрелять.

Я стреляю первой, но она успевает сделать два выстрела, прежде чем её тень оседает на пол — глухой стук упавшего тела и шелест одежды.

Я жду. Один удар сердца. Второй. Боли нет, но иногда она приходит не сразу. Ранена ли я? Я думаю об Амелии, моей милой, умной, весёлой девочке. «Прости, малышка. Какая катастрофа».

Бастер стонет. Раздаётся ужасный булькающий звук.

Я тянусь к выключателю, щёлкаю им и осматриваюсь. Со мной всё в порядке. Если Роксана целилась в меня, то промахнулась. Но не думаю, что её целью была я. Если бы это было так, она пришла бы раньше.

Ссутулившись в дверном проёме, Роксана устремляет на меня свой пронзительно-синий взгляд. На её лице я вижу упрёк и что-то ещё. Возможно, уважение. Я — меткий стрелок. Я не промахиваюсь. Под Роксаной растекается лужа крови. На ней пара блестящих туфель на платформе. Я впечатлена. Я бы надела кроссовки.

— Мне жаль, — шепчу я. И это правда. Её веки опускаются.

Я подхожу к Бастеру. В центре его груди расцветает ужасная чёрная роза. Отличный выстрел при тусклом освещении. Это лишь подтверждает, что Роксана следила за нами через камеру и чётко представляла наши позиции в комнате.

Вдалеке слышны сирены (видимо, детектив следил за домом), но я всё равно набираю 911, просто чтобы зафиксировать.

— В мой дом проник посторонний, — сообщаю я. — Я застрелила её. Она мертва. Ещё один мужчина ранен. — Я называю свой адрес и соглашаюсь оставаться на линии.

Бастер кивает в сторону сейфа, и я закрываю его. Он царапает комбинацию на обёртке от сигаретной пачки. Я прячу её в карман.

— Держитесь, Бастер, — умоляю я, опускаясь на колени рядом с ним и беря его за руку. — Помощь уже в пути.

Он чужой человек, но в каком-то смысле — нет. От него ужасно пахнет, но хватка на моей ладони сильная. В этот момент мы близки как никогда.

— Не уходи, — прошу я и понимаю, что плачу. Я обращаюсь не к нему — я говорю с отцом. «У меня так много вопросов. Пожалуйста, не уходи».

— Он хотел бы, чтобы я сказал… — хрипит Бастер, но не заканчивает. Он судорожно вздыхает — и покидает этот мир.

Всё в порядке. Я могу закончить за него: «Он хотел бы, чтобы я сказал… что он любил тебя. Старался изо всех сил. Что он не привык извиняться, но с годами прозрел, вот только язык не повернулся сказать это раньше, а теперь было уже слишком поздно».

Момент затягивается, и я слышу топот шагов наверху.

— Полиция! — кричит кто-то, а когда они спускаются вниз: — Руки туда, где я их вижу!

Я отодвигаюсь от Бастера, поднимаю руки к голове.

Детектив Кроу замирает в дверном проёме, его глаза широко раскрыты от страха, лицо красное. Затем он видит меня на коленях и Бастера, сгорбившегося рядом. Он опускает пистолет, обводя взглядом всё вокруг.

— Вы ранены? — спрашивает он.

Я качаю головой:

— Нет. Я в порядке.

И я говорю правду.

Мне требуется секунда, чтобы осознать: Роксана исчезла.

Позже в участке я рассказываю детективу Кроу то, что узнала от Бастера. Мы долго разговариваем, а он всё пишет и пишет в своём блокноте.

— Роксана Шевченко — крутая штучка, — с восхищением произносит детектив.

— Я думала, она мертва.

— Мы её найдём, — обещает он, но сомневаюсь, что у них получится.

Как она, такая раненая, смогла уйти? Где она сейчас?

Тут висит доска с фотографиями Роксаны и Бориса. На одной из них они курят возле стриптиз-клуба; на другой — явно ссорятся у мусорного бака; на третьей — смеются. Она смотрит на него с таким выражением — сразу видно, что их связывает взаимная, всепоглощающая страсть. Вот она на сцене: гибкая и ослепительная в блёстках, в тех самых блестящих туфлях на платформе.

— В прошлом году Шифт ей изменил, и мы почти уговорили её стать информатором. Но они помирились. И на этом всё.

Настоящая любовь. «Стриптизёрша и наркоторговец».

Я размышляю над словами Бастера — как Роксану продали в рабство в подростковом возрасте, а она пробилась наверх и стала управляющей стриптиз-клуба, — и поражаюсь тому, какой запас смелости, уличной хватки и силы воли нужно иметь для этого. Я ловлю себя на мысли, что хотела бы узнать о ней больше, и жалею, что у меня не было другого выбора, кроме как открыть по ней огонь. Но, как я уже сказала, у меня есть ребёнок. Я готова убить кого угодно, лишь бы вернуться к Амелии.

В глубине души я рада, что Роксана всё ещё на свободе. Какое-то время я буду настороже, хотя и не думаю, что у неё есть претензии ко мне. Хотя она может затаить обиду из-за перестрелки — если выживет.

— Вы знали, чем занимался ваш отец? — спрашивает детектив ближе к концу нашего разговора.

— Даже не догадываюсь.

И тогда, и сейчас. Таково было его желание: чтобы об этом никто никогда не узнал. Это очевидно.

Когда я выхожу из участка в сером предрассветном сумраке, который всё ещё обещает снег, но так и не приносит его, — я с удивлением вижу своего мужа, дочь и Ленни, ждущих меня в нашем большом внедорожнике, которым мы редко пользуемся. Детектив Кроу во второй раз просит меня оставаться на связи и в зоне доступа. Мы оба знаем, что я не обязана этого делать.

Амелия выходит из машины и бежит ко мне, как делала с самого детства, и я крепко её обнимаю. От неё восхитительно пахнет лаком для волос и клубникой. Я снова некрасиво плачу, но мне не стыдно. В нашей маленькой семье, которую я создала, мы хорошо умеем выражать глубину и широту наших чувств. Это лучшее, что мы можем сделать друг для друга: быть рядом и показывать себя без масок. И почему-то мы все это знаем.

— Мам, всё хорошо, — шепчет Амелия, сжимая меня в объятиях. — Мы здесь.

Рик подходит, чтобы обнять нас обеих, а Ленни неловко мнётся, опираясь на трость.

— Иди сюда, старик, — зову я его. И он подходит. Не знаю, сколько мы так стоим, но наконец начинает падать мелкий снег.

Мы возвращаемся к дому отца, который превратился в место преступления, кишащее полицейскими. Когда мы подъезжаем, отъезжает фургон судмедэксперта, а за ним — молчаливая карета скорой помощи. Тяжело смотреть, как они уезжают. Снег идёт сильнее.

Я оглядываю лес в поисках красного пятна, фигуры, прячущейся среди деревьев. Но ничего нет. Если Роксана и выжила после побега, то она в плохом состоянии, где-то прячется, зализывая раны.

— Что тебе там нужно? — спрашивает Рик, хмурясь. — Давай просто уедем отсюда.

Я пропустила его сообщение: «Только что приземлился в Ньюарке. Еду к тебе». Я рада. Иначе я бы просто велела ему не приезжать. Я ещё никогда в жизни не была так счастлива видеть этих трёх человек.

— Моя сумка, — отвечаю я. — Мой компьютер. Некоторые документы моего отца.

— Я пойду с тобой, — предлагает муж.

— Я пойду, — твёрдо заявляет Ленни.

Рик кивает; ему не очень нравится моя работа, и он всё подталкивает меня к отставке. Может, я и подумаю об этом. В конце концов, у меня есть тот незаконченный роман.

Амелия в телефоне, расплывается в улыбке от того, что там видит. Она поднимает взгляд на меня, потом на дом, хмурится — точная копия своего отца.

— Я просто подожду здесь с папой.

Умная девочка. Правильный выбор.

Я говорю полицейскому, охраняющему место преступления, что детектив Кроу разрешил мне забрать свои вещи. На самом деле он этого не делал. Но полицейский — молодой, явно перегруженный работой — не звонит, чтобы проверить, а просто машет нам, пропуская внутрь. Его, наверное, уволят. Но это не моя проблема.

Внутри суетятся криминалисты в бахилах и защитных костюмах. Кто-то тихо посмеивается из-под маски, но я не могу понять, над чем именно. По дороге сюда я всё выложила, так что Ленни полностью в курсе событий.

Я собираю свои вещи, а также документы, которые понадобятся для урегулирования дел моего отца. Ленни, как обычно, бродит вокруг: разглядывает фотографии, открывает шкафы и ящики.

— Неплохое местечко, — бормочет он почти про себя, ни к селу ни к городу.

В гараже я нахожу чёрную спортивную сумку — пыльную, с запахом плесени. Сойдёт.

Ленни поднимается по лестнице, опираясь на трость. Прихрамывает, но на удивление уверенно держится на ногах. В подвале пусто; я проскальзываю под лентой, ограждающей место преступления, осторожно обходя кровь на полу. Кровь есть на столе, на стуле, на том месте, где умер Бастер, держа меня за руку.

Я протягиваю руку и срываю камеру с крепления. Не знаю, кто сейчас за нами наблюдает (если вообще кто-то наблюдает). Телефон моего отца перестал подавать сигнал. Но это не значит, что в какой-то момент у кого-то не появится доступ к записанному материалу. Мой отец, Бастер и Даг — все мертвы, так что нет смысла искать телефон ради их защиты.

Я разбиваю камеру ботинком и складываю осколки в сумку.

Ленни стоит на страже.

Я ввожу код, нацарапанный на сигаретной пачке, и дверца сейфа открывается. Быстро набиваю сумку, прислушиваясь к характерному скрипу на лестнице. Простите, но я не оставлю все эти деньги полиции, чтобы они пролежали в хранилище улик неизвестно сколько. Если они вообще там останутся. Мошенничество и коррупция — это реальность.

В итоге я решаю не забирать всё. Оставляю достаточно, чтобы казалось, будто столько и было в сейфе. Этого хватит для прикрытия. Остальное я пожертвую какой-нибудь достойной организации, которая борется с торговлей людьми. Мне нравится поэзия этого решения.

Я уже собираюсь закрыть дверцу, когда что-то привлекает моё внимание.

Вот оно. Один лист бумаги, сложенный пополам и приклеенный скотчем к задней стенке сейфа. На нём небрежным почерком нацарапано моё имя: «Рэй». Я вырываю его, разворачиваю, сердцебиение глухо отдаётся в ушах:

Notes

[

←1

]

Полиорганная недостаточность — это тяжёлое патологическое состояние, при котором происходит одновременное или последовательное нарушение функций двух и более органов или систем организма.

[

←2

]

FedEx (FedEx Corporation) — американская компания, предоставляющая почтовые, курьерские и логистические услуги по всему миру. Экспресс-доставка за 1–3 дня.

[

←3

]

Google Earth — проект компании Google, который предоставляет возможность изучать Землю с помощью спутниковых и аэрофотоснимков, трёхмерных моделей рельефа и зданий, а также других геопространственных данных.

[

←4

]

LifeWatch — мобильное приложение для обмена данными о местоположении близких и их вещей на карте Life360, обмена сообщениями и доступа к функциям безопасности, с помощью смарт-часов.

[

←5

]

Хроническая обструктивная болезнь лёгких (ХОБЛ) — прогрессирующее заболевание лёгких, которое характеризуется стойким ограничением воздушного потока, воспалением дыхательных путей и прогрессирующим нарушением вентиляции.

[

←6

]

Бритва Оккама (иногда «лезвие Оккама») — методологический принцип, названный в честь английского монаха-францисканца и философа Уильяма Оккама (около 1285–1347 годов), который утверждает, что при выборе между несколькими объяснениями явления следует предпочитать самое простое, если оно одинаково хорошо объясняет наблюдаемые данные. Принцип также называют законом экономии (бережливости) или принципом редукционизма.

[

←7

]

Бритва Юнга — философский принцип, который приписывают швейцарскому психиатру Карлу Юнгу. Юнг считал, что для интерпретации действий человека важно анализировать результаты его поступков — это может помочь выявить скрытые мотивы, которые сам человек мог не осознавать или не желать раскрывать.

[

←8

]

Бритва Хэнлона — презумпция, согласно которой при поисках причин неприятных событий должны прежде всего предполагаться человеческие ошибки, и лишь во вторую очередь — чьи-то сознательные злонамеренные действия. Этот принцип помогает избегать поспешных выводов и излишней подозрительности в сложных ситуациях.

[

←9

]

Дейтрейдинг — спекулятивная торговля на бирже в течение торгового дня без переноса открытых позиций на следующий день. Длительность владения ценными бумагами обычно составляет от пары минут до нескольких часов.